Фрейзер Джордж Макдональд

Записки Флэшмена

Джордж Макдоналд Фрейзер

ЗАПИСКИ ФЛЭШМЕНА

Записки Флэшмена

Флэшмен

(1839–1842: Англия, Индия, Афганистан)

Флэш по-королевски

(1842–1843, 1847–1848: Англия, Германия)

Флэш без козырей

(1848–1849: Англия, Западная Африка, США)

Флэшмен на острие удара

(1854–1855: Англия, Россия, Средняя Азия)

Флэшмен в Большой игре

(1856–1858: Шотландия, Индия)

Флэшмен под каблуком

(1842–1845: Англия, Борнео, Мадагаскар)

Флэшмен и краснокожие

(1849–1850, 1875–1876: США)

Флэшмен и Дракон

(1860: Китай)

Флэшмен и Гора Света

(1845–1846: Индийский Пенджаб)

Флэшмен и Ангел Господень

(1858–1859: Индия, Южная Африка, США)

Флэшмен и Тигр

(1878–1894: Англия, Австро-Венгрия, Южная Африка)

Флэшмен на марше

(1867–1868: Абиссиния)

«Эх, если бы все романы были такими умными и такими же смешными!»

DAILY MAIL

«Восхитительная книга, насыщенная интригами, звоном клинков и приключениями в старинном духе. С возвращением, Флэшмен!»

NEW YORK TIMES

«Дж. М. Фрейзер – великий рассказчик. Вряд ли за всю нашу жизнь доведется найти еще одного такого…»

THE BOSTON GLOBE

«Выходящая раз в год новая книга про Флэшмена сделалась одним из самых интригующих вопросов повестки дня, и залежи еще очень богаты…»

OBSERVER

«Если и было время, когда я чувствовал себя как „астроном, в чей взор вплывает новое светило“, так это было тогда, когда я читал о Флэшмене».

П.Г. ВУДХАУЗ, создатель Дживса и Вустера

«Если вам не приходилось читать про Флэшмена… Что ж, даже не знаю, стоит мне жалеть вас или завидовать, поскольку впереди вас ждет по-настоящему отличное чтение».

ДЖОРДЖ Р.Р. МАРТИН, автор бестселлера «Игра престолов»

«Я прочту все, что напишет Джордж Макдоналд Фрейзер. Он великолепен!»

БЕРНАРД КОРНУЭЛЛ, автор книг о стрелке Шарпе

ФЛЭШМЕН

(Из «Записок Флэшмена» (1839–1842))

Посвящается Кейт.

Пояснительная записка

Огромный массив рукописных документов, известных как «Записки Флэшмена», был обнаружен во время распродажи домашней обстановки в городе Эшби, Лестершир в 1965 году. Впоследствии бумаги были переданы мистеру Пэджету Моррисону, проживающему в Южной Африке, в городе Дурбане, и являющемуся ближайшим, среди всех известных на данный момент, родственником автора.

С точки зрения литературоведения «Записки» позволили неопровержимо установить факт, что Флэшмен — отъявленный хулиган из книги Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна» и носивший то же имя прославленный военный деятель Викторианской эпохи — одно лицо. «Записки» являются, по существу, личными мемуарами Гарри Флэшмена, охватывающими период от момента его исключения из школы в конце тридцатых годов XIX века до первых лет нашего столетия.[1] По всей видимости, они были написаны между 1900 и 1905 годами, когда автору было уже за восемьдесят. Не исключено, что он продиктовал их.

До своего явления на аукционе в Эшби бумаги, бережно завернутые в промасленную ткань, оставались нетронутыми в течение более полувека, лежа в коробке из-под чая. Из переписки, найденной в первом пакете, можно сделать вывод, что мемуары были обнаружены родственниками великого солдата в 1915-м, уже после его смерти, и эта находка повергла их в ужас. Все единодушно высказались против публикации автобиографии члена их семьи по причинам, которые станут понятны любому, кто пожелает ознакомиться с текстом этих мемуаров. Удивление вызывает лишь тот факт, что рукопись не была уничтожена.

К счастью, она сохранилась, и ниже следует содержимое первого пакета, охватывающего ранние приключения Флэшмена. У меня нет причин сомневаться, что это совершенно правдивый рассказ: там, где Флэшмен касается исторических фактов, он почти всегда исключительно точен, а насчет более личных моментов читатель сам вправе судить, верить ему или нет.

Мистер Пэджет Моррисон, будучи поставлен в известность о моем интересе к этой и последующим частям мемуаров, попросил меня отредактировать их. Впрочем, за исключением ряда мелких орфографических ошибок, «Записки» не требовали какой-либо особой редакции. Флэшмен в гораздо большей степени, чем я, был наделен даром рассказчика, и моя роль свелась лишь к добавлению нескольких исторических примечаний и комментариев.

Цитата из книги «Школьные годы Тома Брауна», наклеенная на верхнюю страницу пакета, была, очевидно, вырезана из первого издания, вышедшего в 1856 году.

Дж. М. Ф.

ФЛЭШМЕН, Гарри Пэджет, бригадный генерал. Крест Виктории, кавалер ордена Бани, кавалер ордена Индийской империи, орден Почетного легиона, медаль Почета США, орден Чистоты и Правды Сан-Серафино IV степени.

Д. р. 5 мая 1822 г. Сын Г. Бакли Флэшмена, эсквайра из Эшби и достопочт. Алисии Пэджет. Образ.: Рагбискул. Жен. на Элспет Ренни Моррисон, дочери лорда Пэйсли; имеет сына и дочь.

Служил в Афганистане в 1841–1842 гг. (медали, благодарность Парламента); Крымская кампания (штаб); Сипайский мятеж (Лакноу и т. д., Крест Виктории); Китай, Восстание тайпинов. Служба в армии США: майор (юнионисты), 1862 г.; полковник штаба (конфедераты), 1863 г.

Сменил множество военных и гражданских профессий, в т. ч.: адъют. Его Величества Максимилиана, императора Мексики; воен. советн. Е. В. королевы Мадагаскара Ранавалуны; начштаба раджи Саравака; помощник шерифа (США). През. общества с ограниченной ответственностью «Флэшмен и Боттомли» (Батавия); директор Британской Опиумной Торговой компании; член попечительского совета Рагби-скул; почетный председатель Миссии по поддержке угнетенных женщин. Труды и публикации: «Дни и странствия солдата», «Между казаками и пушками», «Трактат против реформы армии».

Клубы: «Уайтс», «Юнайтед Сервис», «Блэкджек» (Батавия). Увлечения: восточные языки, рыбная ловля. Проживает: Гандамак-лодж, Эшби, Лестершир.

«Who's Who», ed. 1909

Как-то погожим летним вечером Флэшмен угощался джиновым пуншем в Браунсовере. Изрядно нагрузившись, он в приподнятом настроении отправился домой. По пути ему встретились двое приятелей, возвращавшихся из купальни. Флэшмен предложил им выпить по кружечке пива. Те согласились. Погода стояла жаркая, пить друзья хотели страшно, и вовсе не догадывались о количестве спиртного, уже принятого на борт Флэшменом. Неизбежным результатом встречи стало то, что Флэши нализался как свинья. Собутыльники попытались вести его, взявши под руки, но не тут-то было, тогда они наняли двух человек, чтобы нести Флэшмена на куске плетня. Внезапно на дороге показался один из школьных наставников, и приятели, естественно, дали деру. Бегство пробудило в ученом муже подозрения, а добрый ангел фагов надоумил его проверить, что же такое несли эти сорванцы; проверив, возмущенный профессор лично сопроводил носилки в школьный корпус, и директор, давно точивший зуб на Флэшмена, на следующее утро исключил разгильдяя.

Томас Хьюз «Школьные годы Тома Брауна»

I

Хьюз допустил неточность в одной существенной детали. Как вы могли прочитать в «Томе Брауне», меня выгнали из Рагби за пьянство, и это в принципе верно, но когда Хьюз полагает, что это стало следствием моего неосторожного употребления пива поверх пунша с джином, здесь он заблуждается. Даже в свои семнадцать я отлично знал, как смешивать напитки.

Я говорю это не чтобы оправдаться, а лишь в интересах восстановления истины. Рассказанная ниже история является исключительно правдивой, тут я изменил присущей мне в течение восьмидесяти лет привычке. Почему я так поступил? Когда человек достигает такого возраста, как я сейчас, и понимает, что его ждет, ему уже все равно. Я, как видите, не испытываю стыда, и никогда его не испытывал. У меня в избытке есть все то, что Общество считает достойным для нанесения на надгробной плите: рыцарское звание, Крест Виктории, высокий титул, даже слава. И вот, глядя на стоящий на моем столе портрет молодого офицера гусарского полка Кардигана — высокого, представительного и чертовски привлекательного, каким я был в те годы (даже Хьюз соглашается, что я был сильным, стройным и умел располагать к себе людей), — я говорю, что это портрет подлеца, лжеца, мошенника, вора и труса… ах, да, еще и подхалима. Обо всех этих качествах Хьюз так или иначе упоминал, и его описание совершенно правдиво, за исключением мелких деталей, подобных той, на которую я указал выше. Но автор больше стремился читать мораль, нежели сообщать факты.

Меня же интересуют именно факты. И хотя многие из них говорят не в мою пользу, они, смею вас уверить, точны.

Так что Хьюз ошибался, говоря, что якобы я ратовал за пиво. Это Спидикат заказал пиво, а я попросту влил его в глотку (поверх всех ранее принятых порций пунша с джином) прежде, чем сообразил, что делаю. Это и доконало меня. Я окончательно захмелел — «нализался как свинья», говорит Хьюз, и он совершенно прав, и когда приятели вывели меня из «Виноградной лозы», я уже едва держался на ногах. Друзья погрузили меня в импровизированный портшез, и тут вдруг появился преподаватель, и Спидикат, оправдывая свое имя, испарился.[2] Я остался лежать, развалившись на сиденье, и подошедший учитель, естественно, заметил меня. Им оказался старый Рафтон, один из заведующих пансионом у Арнольда.

— Боже милосердный! — вскричал он. — Это же один из наших мальчиков, и он пьян!

Я еще способен был различить его вытаращенные, круглые, как ягоды крыжовника, глаза и седые бакенбарды. Он попытался поднять меня, но с таким же успехом мог попытаться оживить труп. Я только лежал и хихикал. В конце концов он вышел из терпения, замолотил по сиденью тростью и закричал:

— Эй, носильщики! Берите-ка его, да несите в школу! Он предстанет за это перед директором!

И вот процессия, в которую входили старый Томас, носильщики и Рафтон, идущий последним и изрыгающий нравоучения по поводу греха неумеренности, доставила меня в лазарет, где я был переложен на койку для протрезвления. Это не заняло много времени, скажу вам, и, как только мои мысли немного прояснились, я стал размышлять о предстоящих событиях. Если вы читали Хьюза, то имеете представление о нашем директоре — докторе Арнольде. Он даже в лучшие времена не питал ко мне добрых чувств. Самое меньшее, на что я мог рассчитывать — порка перед всей школой. Уже одна эта мысль повергла меня в ужас, но сам Арнольд страшил меня еще больше.

Меня продержали в больнице пару часов, а потом пришел старый Томас и сказал, что директор хочет видеть меня. Я последовал за Томасом вниз по лестнице и через двор школьного корпуса, а фаги[3] выглядывали из-за углов и перешептывались между собой, что, мол, скотина Флэши таки попался. Томас постучал в дверь кабинета доктора, и возглас «Войдите!» прозвучал для меня, как скрип адских врат.

Доктор стоял перед камином, сложив руки за спиной, из-за чего фалды его фрака некрасиво оттопырились, и глядел на меня как турок на христианина. Глаза директора сверкали, что острия сабель, лицо было бледным, и на нем застыло то выражение омерзения, каковое он приберегал как раз для подобных случаев. Даже под воздействием не выветрившихся до конца паров спиртного я почувствовал в это мгновение такой страх, какого не испытывал никогда в жизни — а если вам приходилось скакать под артиллерийским огнем русских пушек под Балаклавой или дожидаться пыток в афганской темнице, как это было со мной, — то вы можете представить, что такое страх. Даже сейчас, когда этот человек вот уже лет шестьдесят как умер, я все еще чувствую себя неуютно, вспоминая о докторе Арнольде.

Но тогда он был жив. Да еще как. Директор помолчал с минуту, чтобы дать мне дозреть. А потом и говорит:

— Флэшмен, в жизни школьного учителя нередко бывают моменты, когда он должен принять решение, а после ему приходится спрашивать себя, правильно ли он поступил или совершил ошибку. Я сейчас принял решение, и впервые не сомневаюсь, что прав. Я наблюдал за тобой уже в течение нескольких лет, и чем дальше, тем более пристально. Ты оказываешь дурное влияние на школу. То, что ты — задира, я знал; то, что ты — лжец, давно подозревал; то, что ты — подлец и хам, боялся; но я не мог себе даже представить, что ты падешь так низко, сделавшись еще и пьяницей! Я искал в тебе хоть малейшие признаки исправления, хоть какие-то проблески благородства, хотя бы слабенькие лучики надежды на то, что мои старания в отношении тебя не прошли даром. И ничего не нашел. И вот — бесславный финал. Тебе есть, что сказать?

К этому моменту он довел меня до слез. Я пробормотал что-то насчет того, что весьма сожалею о случившемся.

— Если бы хоть на минуту, — сказал он, — я поверил бы, что ты действительно сожалеешь, если бы увидел в тебе признаки истинного раскаяния, то, может быть, поколебался, стоит ли предпринимать мне тот шаг, который я готов совершить, или нет. Но я слишком хорошо знаю тебя, Флэшмен. Ты покинешь Рагби завтра же.

Будь я способен трезво поразмыслить, то, наверное, пришел бы к выводу, что это не такая уж и плохая новость, но так как Арнольд напугал меня, я совсем потерял голову.

— Но сэр, — рыдая, залепетал я, — это же разобьет сердце моей матери!

Доктор побледнел, как привидение, заставив меня отпрянуть. Казалось, он был готов ударить меня.

— Бессовестная скотина! — заорал он (директор был мастак произносить подобные фразы). — Твоя мать умерла много лет назад, и ты смеешь марать ее имя, — имя, которое должно быть свято для тебя, — стараясь прикрыть им собственные грехи? Ты убил во мне последнюю искру жалости к тебе, Флэшмен!

— Мой отец…

— Твой отец, — оборвал Арнольд, — сам сообразит, как обойтись с тобой. И я сильно сомневаюсь, — добавляет он, бросив на меня выразительный взгляд, — что его сердце будет разбито.

Как вы можете догадаться, он знал кое-что о моем папаше и наверняка полагал, что мы с отцом два сапога — пара.

С минуту директор постоял, крутя пальцами сцепленных рук, а потом сказал уже совершенно другим тоном:

— Ты — жалкое создание, Флэшмен. Я разочаровался в тебе. Но даже тебе я могу сказать, что еще не все потеряно. Ты не можешь остаться здесь, но ты молод, Флэшмен, и у тебя все впереди. Хотя грехи твои черны, как смоль, они еще могут стать белыми, как снег. Ты пал очень низко, но еще можешь подняться…

У меня не слишком хорошая память на проповеди, а доктор всё продолжал бубнить в том же духе, как и положено старому набожному ханже, каковым он, в сущности, и являлся. Мне кажется, он был таким же ханжой, как и почти все его поколение. Или просто казался глупее, чем можно было подумать, когда растрачивал свое благочестие на меня. Как бы то ни было, сам Арнольд так этого никогда и не понял.

В завершение он напутствовал меня последним благонравным поучением насчет спасения через покаяние. В это, кстати, я никогда не верил. В свое время мне частенько приходилось каяться, и по серьезным причинам, вот только я никогда не был настолько глуп, чтобы придавать этому хоть какое-нибудь значение. Но я накрепко усвоил науку: никогда не плыви против течения, и поэтому не мешал ему читать проповедь, а когда он закончил, то я вышел из его кабинета гораздо более счастливым, чем вошел. Главное, что удалось избежать порки. Исключение же из Рагби меня не волновало. Мне там никогда не нравилось, и при мысли об изгнании я совершенно не испытывал должного как будто бы стыда. (Несколько лет назад меня пригласили в Рагби на вручение наград, и никто не вспомнил тогда о моем исключении. Это доказывает, что и сейчас все там такие же лицемеры, какими были во времена Арнольда. Я даже толкнул речь о храбрости и т. п.)

Я покинул школу на следующее утро: уехал в двуколке, уложив наверх свои вещи. Подозреваю, что картина моего отъезда доставила многим немалую радость. Уж фагам-то точно. В свое время я им устроил веселую жизнь. И представляете, кто ждал меня у ворот? Не кто иной, как этот крепыш Скороход Ист.[4] Сначала я решил, что тот пришел поиздеваться, но все обернулось по-другому. Он даже протянул мне руку.

— Сожалею, Флэшмен, — заявляет он.

Я спросил, о чем это он сожалеет, проклиная про себя его наглость.

— Сожалею, что тебя исключили, — отвечает Ист.

— Врешь ты все! — говорю я. — А сожаление свое засунь, куда подальше.

Он посмотрел на меня, развернулся на каблуках и ушел. Теперь-то я знаю, что был несправедлив к нему тогда. Бог знает почему, но его сожаление было искренним. У него не было причин любить меня, и на его месте я бы подбрасывал в воздух кепку и кричал «ура». Но он был добряком — одним из этих убежденных идиотов Арнольда, мужественным маленьким человечком, преисполненным, разумеется, всякой там добродетели, которую так обожают школьные учителя. Как он был дураком тогда, так и остался им двадцать лет спустя, когда умирал в пыли Канпура, с торчащим из спины сипайским штыком. Доблестный Скороход Ист! Вот и все, что получил он за свое благородство и хваленую добродетель.

II

Я решил не мешкать по дороге домой. Зная, что отец в Лондоне, мне хотелось как можно быстрее покончить с неприятной обязанностью и поставить его в известность о моем изгнании из Рагби. Поэтому, не дожидаясь багажа, я отправился в город верхом, наняв по случаю лошадь в «Джордже». Я принадлежу к людям, которые садятся в седло раньше, чем научатся ходить. Воистину, искусство наездника и способность с налету схватывать иностранные языки можно было назвать единственными дарами, доставшимися мне от рождения, и очень часто они оказывали мне хорошую службу.

Итак, я направился в город, ломая голову над тем, как отец воспримет «добрые» вести. Он был тот еще фрукт, «сатрап», как я его прозвал, и мы всегда подозрительно относились друг к другу. Папаша, понимаете ли, был внуком набоба. Старый Джек Флэшмен, сделав в Америке состояние на роме и рабах (не удивлюсь также, если он промышлял и пиратством), обзавелся имением в Лестершире, где мы с тех пор и обитаем. Но, несмотря на свои денежные мешки, Флэшмены так и не вышли в свет. «Поколения сменяли поколения, но дерюга по-прежнему просвечивалась под фраком, словно навоз под розовым кустом», как сказал Гревилль.[5] Иными словами, пока другие семьи набобов стремились перевести количество в качество, наша здесь ничего не достигла, потому что оказалась неспособна. Мой отец первым сделал выгодную партию, поскольку матушка моя была из Пэджетов, сидящих, как всем известно, одесную от Господа. Поэтому он приглядывал за тем, как я проявлю себя. До смерти матери мы виделись нечасто, поскольку отец проводил время в клубах или охотничьем домике — иногда лисы, но по большей части — женщины, — но после того как он овдовел в нем проснулся интерес к своему наследнику, и чем больше мы узнавали друг друга, тем сильнее становилось взаимное недоверие.

Полагаю, на свой манер он был неплохим малым, крепко сложенным и с огненным темпераментом, что не слишком скверно для сельского сквайра, имеющего достаточно денег, чтобы получить доступ в Вест-Энд. В молодые годы он даже заработал некую славу, выстояв несколько раундов против Крибба, хотя мне сдается, что Чемпион Том[6] дрался не в полную силу, за что получил наличными. Полгода отец проводил в городе, полгода в деревне, содержал дорогой дом, но отошел от политики, оказавшись на ее задворках после Реформы.[7] Что его занимало, так это бренди и зеленое сукно, да еще охота — как того, так и другого вида.

Так что я не с легким сердцем поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Освальд, дворецкий, поднял крик, увидев, кто стоит перед ним, и это привлекло прочих слуг — без сомнения, они чуяли скандал.

— Мой отец дома? — спросил я, подавая Освальду сюртук и развязывая шейный платок.

— Ваш батюшка? А как же, мистер Гарри! — вскричал Освальд, расплываясь в улыбке. — Он сейчас в салоне! — Он распахнул дверь и гаркнул:

— Мистер Гарри вернулся, сэр!

Отец, развалившись, лежал на канапе, но, увидев меня, вскочил. В руке он держал стакан, а лицо его полыхало краской, но и то и другое было столь привычным, что трудно было сказать, пьян он или нет. Поглядев на меня некоторое время, он таки поприветствовал своего отпрыска:

— И какого черта ты тут делаешь?

В любой другой день я был бы обескуражен таким приемом, но не сегодня. В комнате была женщина, и она привлекла мое внимание. Стройная, красивая, пикантная штучка, каштановые волосы собраны на затылке, а взгляд будто говорил: «подойди и возьми меня». «Это новенькая», — подумал я, вспомнив о череде его «мадмуазелей», которые менялись чаще, чем часовые у Сент-Джеймского дворца.

Она глядела с ленивой, полунасмешливой улыбкой, заставившей меня вздрогнуть и одновременно устыдиться моего школьного костюма. Но я взял себя в руки и не промедлил с ответом на вопрос.

— Меня исключили, — сказал я, настолько спокойно, насколько мог.

— Исключили? Ты хочешь сказать, выгнали? И за что же, черт вас побери, сэр?

— По преимуществу за пьянство.

— По преимуществу? Боже милосердный!

Он сделался пунцовым и стал переводить глаза то на меня, то на женщину и обратно, словно пытаясь осознать нечто. Ее, похоже, это забавляло, но видя, что старый пень вот-вот вспыхнет, я поспешил познакомить его с подробностями случившегося. Рассказ был достаточно правдивым, разве что про разговор с Арнольдом я малость загнул: послушав меня, вы бы пришли к выводу, что я молодец хоть куда. Видя, что дама с интересом смотрит на меня, я вдохновенно импровизировал, что было, конечно, весьма рискованно, имея дело с нашим сатрапом, особенно в его теперешнем настроении. Но, к моему удивлению, все сошло гладко. Да и понятно: Арнольд ему тоже никогда не нравился.

— Ну, хорошо, черт побери! — заявил он, когда я закончил, и налил себе еще. Он не улыбался, но чело его разгладилось. — Эх, ты, щенок! Хорошенькое положеньице, право слово. Изгнан с позором, клянусь богом! Тебя не выпороли? Нет? Я бы располосовал тебе спину. Впрочем, может, я так и сделаю, проклятье!

Но он уже улыбался, хотя и криво.

— Что ты об этом скажешь, Джуди? — обратился он к женщине.

— Как я понимаю, это родственник? — сказала она, указывая на меня веером. Голос у нее был глубокий, хрипловатый, и я снова затрепетал.

— Родственник? Кто? А, черт, да это же мой сын Гарри, девочка! Гарри, это Джуди… хм… Мисс Парсонс.

Она улыбнулась мне, сопроводив улыбку все тем же полунасмешливым взглядом, и я приосанился — не забывайте, мне тогда было только семнадцать, — и прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, пока отец опрокидывал очередной стакан, проклиная Арнольда и всех этих пуританских святош. Она была из тех, о ком говорят «сложена, как античная богиня» — широка в кости и полногруда, а в те времена это встречалось гораздо реже, чем в наши дни, и еще мне показалось, что ей доставляет удовольствие лицезреть Гарри Флэшмена.

— Ну хорошо, — сказал отец, закончив извергать проклятия по адресу тех, кто доверяет таким педантам и буквоедам управление общественными школами. — Так что же нам теперь с тобой делать, а? Как прикажете поступать с вами, сэр? Теперь, когда вы запятнали наш дом бесчестьем?

Я размышлял над таким оборотом событий по дороге домой и сразу высказал намерение поступить в армию.

— В армию? — буркнул отец. — Надо полагать, ты имеешь в виду, чтобы я купил тебе эполеты, позволив жить королем и превратить меня в нищего оплатой по твоим векселям из Гвардейского клуба?

— Речь не о Гвардии, — заявил я, — у меня был на примете Одиннадцатый легкий драгунский полк.

— Так ты уже и полк выбрал? — он удивленно уставился на меня. — Проклятье, вот это хватка!

Мне было известно, что Одиннадцатый расквартирован в Кентербери. Он долго нес службу в Индии, и потому вероятность его отправки куда-нибудь за границу было невелика. У меня всегда имелось свое понятие о службе в армии. Но сатрап был пока слишком ошарашен: он начал распространяться о дороговизне армейской жизни, перескочил на мое изгнание и мой характер в целом, потом опять вернулся к армии. Я видел, что портвейн оказывает на него горячительное воздействие, и почел за лучшее не давить.

— Драгуны, черт побери?! — грохотал он. — А ты знаешь, сколько стоит патент корнета? Без понятия? Никогда не слышал об этом? Конечно, не так ли, Джуди?

Мисс Джуди выразила мнение, что из меня может получиться весьма бравый драгун.

— Да? — сказал отец, бросив на нее удивленный взгляд. — Что ж, может, и получится. Поглядим. — Он мрачно посмотрел на меня.

— Отправляйся-ка пока спать, — сказал он. — Мы поговорим об этом утром. Ты пока еще в немилости.

Но выйдя из комнаты, услышал, как он вновь принялся склонять Арнольда почем зря, так что я укладывался спать в прекрасном настроении и не сомневался в благополучном для себя решении вопроса. Конечно, папаша был тот еще фрукт, и никто не мог угадать, какое коленце он выкинет в следующую минуту.

Как бы то ни было, утром, когда я присоединился к отцу за завтраком, речь об армии даже не заходила. Он был слишком занят метанием молний в адрес Бругама, — который, насколько я мог понять, предпринял отчаянную атаку на Королеву в парламенте[8][9] — и обсасыванием скандала вокруг леди Флоры Гастингс,[10] о чем писала «Пост», и не обращал на меня особого внимания, а потом отправился в свой клуб. Такой расклад меня пока вполне устраивал, поскольку мой принцип — не заниматься несколькими вещами сразу, а сейчас мои мысли занимала только мисс Джуди Парсонс.

Раз уж зашел разговор, скажу, что в моей жизни было несколько сотен женщин, и я не из тех, кто хвастает своими победами. Да, немало я дел натворил в свое время, и, не сомневаюсь, немалое количество среднего возраста лиц обоего пола могли бы отозваться на имя «Флэшмен», если бы знали его. Но это к слову. Если только вы не из тех, кто склонен влюбляться — меня-то к этой категории не отнесешь, — то неизбежно впадете во грех, когда представится такая возможность, и чем чаще, тем лучше. Но Джуди была самым началом моей истории.

Я не был совершенно неопытен по части женщин: были у меня служанки и пара деревенских простушек, но Джуди была светской женщиной, а на таких я не замахивался. Не то, чтобы стеснялся, вовсе нет. Я был достаточно красив и строен, чтобы привлечь любую юбку, но она являлась любовницей моего отца и могла посчитать слишком рискованным строить шашни с его сыном. Но как оказалось, ее не пугал ни сатрап, ни кто-либо еще.

Она жила в нашем доме. Юная королева Виктория только взошла на престол, и люди еще не отвыкли от обычаев, свойственных двору принца-регента и короля Билли,[11] не то что в последующие времена, когда любовниц уже стало не принято выставлять не всеобщее обозрение. Поутру я поднялся в комнату мисс Парсонс, чтобы разведать местность, и обнаружил ее еще в кровати, читающую газеты. Мое появление обрадовало Джуди, и мы затеяли разговор. По временам она дарила мне взгляды и улыбки и позволяла касаться своей руки, так что мне стало ясно: остальное — дело времени. Тут появилась служанка, а не то я осуществил бы свое намерение здесь и сейчас.

Как бы то ни было, отец, похоже, собирался допоздна оставаться в клубе, засидевшись за игрой, что с ним частенько случалось, так что я принял ее предложение зайти вечерком и составить партию в экарте. Мы оба прекрасно понимали, что играть будем отнюдь не в карты. Стоит ли удивляться, что, придя к ней, я обнаружил Джуди прихорашивающейся, сидя перед зеркалом и в ночной сорочке размерами с мой шейный платок. Подкравшись сзади, я стиснул ладонями ее груди, сдержал поцелуем возглас, готовый сорваться с уст и повалил на кровать. Желание Джуди не уступало моему, и мы сопряглись в не совсем обычном стиле: то один сверху, то кто-то другой. Из того, что осталось в памяти, когда все кончилось, вспоминается вот что: она сидит, отстранившись, нагая и прекрасная, и откидывает назад прядь, упавшую на глаза, а потом смеется, весело, во весь голос. Так смеются над хорошей шуткой. Тогда я был уверен, что она смеялась от радости, и воображал себя героем-любовником, но теперь понимаю, что предметом веселья Джуди был я. Мне ведь было, напомню, всего семнадцать, и, без сомнения, ей смешно было видеть, как самодовольство так и прет из меня.

Потом мы для проформы сыграли в карты, и она выиграла, а потом мне пришлось убираться, потому что отец рано вернулся домой. На следующий день я сделал еще одну попытку, но на этот раз, к моему удивлению, она сбросила мои руки и сказала:

— Нет-нет, мой мальчик. Один разок для развлечения, да, но не более. Я занимаю здесь определенное положение и должна его сохранить.

Она имеет в виду отца и риск, что прислуга все разнюхает, подумал я. Такой оборот огорчил и обозлил меня, но она снова рассмеялась. Не выдержав, я попытался шантажировать ее угрозой рассказать отцу о событиях прошлой ночи, но Джуди только скривила губы.

— Ты не посмеешь, — сказала она. — А если и так, то мне все равно.

— Да неужто? А если он укажет тебе на дверь, потаскуха?

— Ах, мой маленький герой, я ошиблась в вас. На первый взгляд ты показался мне всего лишь еще одним грубым скотом, таким же, как твой отец, но теперь я вижу, что в тебе есть еще и серьезные задатки подлеца. Твой батюшка, если хочешь знать, вдвойне мужчина по сравнению с тобой. И он остается таковым, даже покидая кровать.

— Я достаточно хорош для тебя, дрянь, — отвечаю я.

— На разок, — парировала Джуди, отвесив мне шутовской поклон. — Этого достаточно. А теперь иди, и довольствуйся горничными.

Ослепнув от ярости, я захлопнул за собой дверь и провел следующий час разгуливая по парку и мечтая, как отплачу ей, если представится случай. Спустя некоторое время злость прошла, и я просто задвинул мисс Джуди на задний план в памяти до поры, пока не придет время свести счеты.

Как ни странно, это происшествие сыграло мне на руку. То ли до ушей отца дошел какой-то слушок о случившемся той ночью, то ли он почуял нечто недоброе, не знаю. Но склоняюсь ко второму. Тот еще проныра, папаша обладал звериным чутьем, которое есть и у меня. Так или иначе, его обращение со мной резко изменилось: перестав поминать то и дело о моем исключении, он мрачно молчал. Несколько раз я ловил на себе его странный взгляд, который он пытался скрыть, словно замышлял что-то недоброе.

И вот, спустя четыре дня по моем возвращении домой, отец вдруг заявляет, что поразмыслил над моей идеей вступить в армию и решил купить мне офицерский патент. Мне предстоит направиться в Конную гвардию, чтобы повидать дядю Биндли, брата моей матери, который и устроит все дела. Видя, что папаша хочет как можно скорее услать меня из дома, я решил ковать железо, пока горячо, имея в виду вопрос содержания. Я запросил пятьсот фунтов в год, и, к моему изумлению, он согласился без возражений. Я выругал себя за то, что не попросил семьсот пятьдесят, но и пять сотен было вдвое больше первоначального расчета, и этого вполне хватало, так что я был весьма доволен и отправился в Конную гвардию в прекрасном расположении духа.

О продаже офицерских патентов ходит много толков: дескать, богатые и неспособные продвигаются быстрее хороших людей, а бедных и умных, мол, всегда обходят чинами. Судя по своему опыту, могу заявить, что большая часть этих разговоров — чепуха. Даже без продажи чинов богатые будут продвигаться по службе быстрее бедных, а отсутствие способностей характерно, как правило, для тех и других в равной степени. На мою долю выпало послужить за десятерых (хоть и не по своей воле), и могу заявить, что большинство офицеров плохи, и чем выше они забираются по служебной лестнице, тем хуже становятся, я сам тому пример. Принято считать, что причиной наших бед в Крыму,[12] — когда торговля чинами была в самом разгаре — являлась некомпетентность, но недавняя мясорубка в Южной Африке[13] показала, что дела обстоят ничуть не лучше, а ведь патенты больше не продают.

Ну да ладно, в то время я мечтал не более чем о скромном звании корнета и о поступлении в престижный полк: вот одна из причин, почему я остановил свой выбор на Одиннадцатом драгунском. К тому же он размещался недалеко от столицы. Дяде Биндли я об этом ничего не сказал, напротив, мудро делал вид, что сгораю от желания заработать рыцарские шпоры в боях с маратхами или сикхами. Он хмыкнул и, удостоив меня брошенного мимо носа (весьма длинного и острого) взгляда, высказал мнение, что никогда не предполагал во мне стремления к военным подвигам.

— Как бы то ни было, красивые ноги в панталонах и склонность к причудам — это все, что пользуется спросом сейчас, — заявил он. — Надеюсь, ты умеешь ездить верхом?

— Как кентавр, дядюшка, — ответил я.

— Что ж, это уже лучше. Насколько мне известно, у тебя проблемы с горячительными напитками. Думаю, ты не станешь возражать, что эпизод, когда тебя, едва стоящего на ногах, выволокли из кабака в Рагби, не лучшая рекомендация для офицерского общества?

Я поспешил уверить его, что эти рассказы сильно преувеличены.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Вопрос в том, как ты себя ведешь во хмелю: буйно или тихо? Буйного пьяницу терпеть никто не станет, тихого еще туда-сюда. А если у него еще и деньги есть… Похоже, в наши дни в армии наличие денег может извинить любой грех.

Это был его конек да и, осмелюсь сказать, всей моей родни по линии матери: принадлежа к знатному роду, они не имели избытка средств. Впрочем, эти мысли я оставил при себе.

— Так вот, — продолжал он. — Не сомневаюсь, что назначенного содержания вполне достаточно, чтобы позволить тебе покончить с собой за короткий промежуток времени. В этом отношении ты не лучше и не хуже большинства младших офицеров. Впрочем, постой-ка. Ты выбрал Одиннадцатый драгунский, не так ли?

— Да, дядя, именно.

— И ты твердо решил?

— Ну да, — немного удивленно ответил я.

— В таком случае у тебя есть некоторое отличие от основной массы, — с многозначительной улыбкой произнес дядя. — Тебе приходилось слышать о графе Кардигане?[14]

— Нет, — ответил я, и это показывает, насколько далеки были мои интересы от военных дел.

— Невероятно. Насколько тебе известно, он — командир Одиннадцатого. Кардиган унаследовал свой титул не далее чем год или два назад, когда был с полком в Индии. Любопытнейший экземпляр. Как я понимаю, он не делает секрета из своего намерения превратить Одиннадцатый в лучший кавалерийский полк армии.

— Похоже, это тот самый человек, который мне нужен, — заявил я, сверкая глазами.

— Верно. Ну хорошо, не можем же мы лишать его возможности заполучить такого ретивого субалтерна, не правда ли? Разумеется, дело о приобретении тебе звания должно быть решено без промедления. Я одобряю твой выбор, мальчик мой. Уверен, что служба под началом лорда Кардигана окажется для тебя — о, да, — как полезной, так и увлекательной. Еще мне сдается, что вы с его светлостью будете прекрасно дополнять друг друга.

Я был слишком поглощен старанием угодить этому старому идиоту, чтобы слушать, о чем он говорит, иначе мне наверняка пришла бы в голову мысль: не являются ли радующие его обстоятельства далеко не столь благоприятными для меня? Дядя всегда гордился, что его род знатнее нашего, представителей коего он не без известных оснований считал деревенщинами, и никогда не высказывал особых симпатий лично ко мне. Помочь племяннику получить эполеты было делом иным, тут его обязывало кровное родство, но делал он это без энтузиазма. Но мне все равно приходилось стелиться лисой перед ним, изображая признательность.

Это не прошло даром, так как мундир Одиннадцатого я получил с удивительной быстротой. Я отнес это на счет дяди, не имея понятия, что за последние несколько месяцев из полка шел устойчивый отток офицеров: кого перевели, кого перепродали, кого назначили в другое место, — и все по причине того самого лорда Кардигана, о котором говорил дядя. Будь я постарше и вращайся в правильных кругах, то наверняка услышал бы о нем, но те несколько недель, пока я дожидался патента, отец услал меня в Лестершир, а за время пребывания в столице я был предоставлен сам себе или бывал в гостях у сумевших меня перехватить родственников. Сестры моей матери, хотя и всей душой не любили меня, считали своим долгом приглядеть за несчастным осиротевшим мальчиком. Так они говорили. На самом деле их беспокоило, что, будучи предоставлен сам себе, я мог попасть в плохую компанию. И они были правы.

Как бы то ни было, вскоре мне предстояло многое узнать о лорде Кардигане.

В последние дни перед отправкой, я, хотя и был занят приобретением мундира вкупе с жутким количеством различных мелких принадлежностей, которые офицеру полагалась иметь в те годы — не то, что сейчас, — покупкой пары лошадей и упорядочением вопросов моего содержания, а все же находил время для мыслей о мисс Джуди. Тот случай, как я обнаружил, только разжег мой аппетит к ней. Я пытался удовлетворить его с одной селяночкой в Лестершире и с молоденькой шлюшкой в Ковент-Гардене, но первая воняла, а вторая успела обчистить мои карманы, и ни одна из них не могла послужить достойной заменой. Я хотел Джуди так же сильно, как и злился на нее, но с момента нашей ссоры она избегала меня и при встречах в доме делала вид, что не замечает Гарри Флэшмена.

Наконец это мне надоело, и вечером накануне отъезда я снова пришел в ее комнату, убедившись, что сатрапа нет дома. Она читала и выглядела чертовски обольстительно в своем светло-зеленом пеньюаре. Я был слегка навеселе, и при виде ее белоснежных плеч и алых губ по спине у меня пробежала знакомая волна возбуждения.

— Что вам угодно? — ледяным тоном спросила она. Я ожидал подобного приема и заготовил речь.

— Я пришел извиниться, — ответил я с видом побитой собаки. — Завтра я уезжаю, и прежде чем это случится, мне хотелось бы попросить у вас прощения за сказанные мной слова. Я сожалею, Джуди, искренне сожалею. Я вел себя как хам… как подлец… и… готов сделать что угодно, чтобы загладить свою вину. Это все.

Она отложила книгу и развернулась на стуле лицом ко мне. Взгляд ее по-прежнему был холоден, и она не проронила ни слова. Я помялся, как застенчивый школяр, — мне хорошо было видно собственное отражение в зеркале, висящем у нее за спиной, позволявшем наблюдать за ходом спектакля, — и снова выразил свое сожаление.

— Ну ладно, — сказала она наконец. — Вы сожалеете. И есть о чем.

Я хранил молчание, отведя глаза в сторону.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Доброй ночи.

— Пожалуйста, Джуди, — отчаянно взмолился я. — Вы так жестоки. Если я вел себя как мужлан…

— Именно так.

— … Это потому что я был вне себя от боли и ярости, и не понимал, почему… почему вы не позволяете мне… — оставив мысль недосказанной, я принялся разглагольствовать о том, что никогда прежде не встречал такой женщины, и что влюблен в нее, и пришел молить о прощении, поскольку не могу смириться с мыслью о том, что она ненавидит меня, и городил прочую чепуху в том же ключе. Достаточно примитивно, скажете вы? Но я ведь еще только учился. Все же зеркало говорило мне, что все идет хорошо. Закончив, я выпрямился, принял торжественный вид и заявил:

— Вот почему я хотел снова увидеть вас… и сказать вам. И попросить у вас прощения.

Коротко поклонившись, я направился к двери, прикидывая, как я остановлюсь и повернусь к ней, если она сама меня не остановит. Но она приняла все за чистую монету.

— Гарри, — сказала она, едва я коснулся ручки.

Я повернулся. На губах ее играла легкая улыбка, взгляд был печален. Потом она встряхнула головой и улыбнулась по-настоящему.

— Хорошо, Гарри, если тебе нужно мое прощение за случившееся, я даю тебе его. Мы не станем говорить…

— Джуди! — я одним скачком оказался рядом с ней, сияя, как спасенный грешник. — О, Джуди! Спасибо! — И решительным движением протянул ей руку.

Она встала и взяла мою руку, продолжая улыбаться, но в ее глазах не было и намека на прежнее необузданное желание. Джуди выглядела величественной и снисходительной, как строгая тетя, разговаривающая с легкомысленным племянником. Племянником, склонным к инцесту, как ей прекрасно было известно.

— Джуди, — обратился я к ней, не выпуская ее ладонь. — Мы расстаемся друзьями?

— Если хочешь, — сказала она, пытаясь высвободить руку. — До свидания, Гарри, и удачи.

Я шагнул вперед и поцеловал ей руку. Она, казалось, не возражала. Сдуру я решил, что дело в шляпе.

— Джуди! — начал я опять. — Вы прекрасны. Я люблю вас, Джуди. Если бы вы только знали, что вы олицетворяете в себе все, что я ценю в женщинах. О, Джуди, в вас все прекрасно: и зад, и животик, и бюст. Я люблю вас.

И я притянул ее к себе. Она вырвалась и отпрянула от меня.

— Нет! — в голосе ее звенела сталь.

— Какого черта! Почему нет? — вскричал я.

— Убирайся! — заявила она, побледнев и вонзая в меня, острый, как кинжал, взор. — Спокойной ночи!

— К черту спокойную ночь, — ответил я. — Полагал, мы расстаемся друзьями? Что-то это все не очень по-дружески, разве нет?

Джуди не отрывала от меня глаз. Ее грудь, как написали бы авторы дамских романов, «вздымалась», но если бы им довелось увидеть, как она вздымалась в неглиже Джуди, им пришлось бы задуматься, подыскивая новый эпитет, способный описать волнение женщины.

— Я была столь глупа, что на минуту поверила тебе, — говорит она. — Убирайся прочь из моей комнаты тотчас же!

— Всему свое время, — отвечаю я и молниеносным движением обхватываю ее за талию.

Джуди стала отбиваться, но я не сдавался, и мы вместе повалились на кровать. Я ощущал ее близость, и это сводило меня с ума. Перехватив ее кисть, когда Джуди, как дикая тигрица, еще раз попыталась ударить меня, я попытался поцеловать строптивицу, но та изо всех сил укусила меня за губу.

Я закричал и отпрянул, держась за рот, а она, тяжело дыша от ярости, схватила китайскую тарелку и запустила ею в меня. Тарелка пролетела мимо, но в результате я совершенно вышел из себя.

— Ах ты дрянь! — взревел я и со всей силы ударил Джуди по лицу. Она пошатнулась, и я ударил еще раз. Джуди упала, перекатилась через кровать и рухнула на пол с другой ее стороны. Я завертел головой, ища трость или хлыст, поскольку был в бешенстве и готов был разорвать эту фурию на части. Но под рукой ничего не оказалось, и в тот момент, когда я обогнул кровать, в голове у меня мелькнула мысль, что в доме полно слуг и сведение окончательных счетов с мисс Джуди лучше отложить на более удобное время.

Я стоял над ней, метая громы и молнии. Она поднялась, цепляясь за кресло и держась за лицо. Ей изрядно досталось.

— Ты трус, — только и повторяла она. — Ты трус!

— Разве это трусость — преподать урок нахальной шлюхе? — говорю я. — Может, еще добавить?

Она плакала, — без рыданий, только слезы текли по щекам. Она с трудом дошла до стула у зеркала, села и посмотрела на свое отражение. Я продолжал изрыгать проклятия, обзывая ее всеми именами, какие только мог приплести, но Джуди, не обращая на меня внимания, взяла заячью лапку и принялась припудривать страшный кровоподтек на лице. Она не проронила ни слова.

— Ну и ладно, будь ты проклята! — отрезал я и захлопнул за собой дверь комнаты. Меня трясло от ярости и боли в губе, которая сильно кровоточила, напоминая, что Джуди сторицей отплатила мне за удар. Но и ей кое-что перепало в свой черед, если уж на то пошло: не скоро забудет Гарри Флэшмена.

III

Одиннадцатый легкий драгунский к этому времени только-только вернулся из Индии, где нес службу со времен, когда меня еще на свете не было. Это был боевой полк и наверняка являлся, — я говорю это не из чувства полковой гордости, которой я никогда не имел, а только ради констатации факта — самой лучшей конной частью Англии, если не всего мира. И все же офицеры растекались из него, словно вода сквозь пальцы. Причиной был Джеймс Браднелл, граф Кардиган.

Вы, разумеется, наслышаны о нем. Скандалы в полку, атака Легкой бригады, тщеславие, тупость и чудачества этого человека вошли в историю. Как большая часть вошедших в историю фактов, они основываются на истине. Но я знал Кардигана, наверное, как никто другой из офицеров, и считал его веселым, пугающим, мстительным, очаровательным и невероятно опасным человеком. Нет сомнений, что он был дураком от Бога, но не стоит винить его в поражении при Балаклаве — в нем повинны Раглан и Эйри. А еще он был заносчив, как никто другой, и безгранично уверен в своей непогрешимости, даже когда его пустоголовость стала очевидной для всех. Такой у него был пунктик, ключ к его характеру: ни при каких обстоятельствах он не может оказаться неправ.

Говорят, что Кардиган был хотя бы отважен. Ерунда. Он был просто глуп, так глуп, что не способен был бояться. Страх — это эмоция, а все его эмоции умещались между животом и коленями, не достигая рассудка, и ему этого вполне хватало.

При этом всем его ни в коем случае нельзя назвать плохим солдатом. Кое-что из того, что считается недостатком для обычного человека, для военного является достоинством: например, тупость, самоуверенность, узколобость. Все три эти черты пышно расцветали в Кардигане, дополняясь мелочностью и аккуратностью. Он был перфекционистом, и кавалерийский устав заменял ему Библию. Все, что заключалось под обложкой этой книжицы, он исполнял или стремился исполнить с невероятным старанием, и помоги Господь тому, кто осмелится встать у него на пути к этой цели. Из Кардигана вышел бы первоклассный строевой сержант — только человек, способный погрузиться в такие непостижимые глубины глупости, мог повести шесть полков в долину Балаклавы.

То, что я уделил здесь определенное место этому человеку, происходит по причине того, что ему довелось сыграть немалую роль в карьере Гарри Флэшмена, и впредь главной моей целью будет показать, как Флэшмен из книги «Школьные годы Тома Брауна» превратился в прославленного Флэшмена, которому отведены четыре дюйма в справочнике «Кто есть кто?», и с годами становился значительно большей сволочью, чем в начале. Должен сказать, что он стал мне хорошим другом, хотя никогда не понимал меня, что, конечно, неудивительно. Я предпринимал все меры, чтобы этого не случилось.

К моменту встречи с ним в Кентербери я немало времени посвятил размышлениям над тем, как мне вести себя в армии. Укоренившееся во мне стремление к приятным и не всегда безобидным развлечениям, мои современники, — вознося хвалу Господу по воскресеньям и строя козни своим братьям во Христе в остальные дни недели, — благочестиво называли не иначе, как греховным. Но я всегда знал, как вести себя с начальством и сиять в его глазах, — эту мою черту еще Хьюз подметил, черт его побери. Так что и здесь я оказался на высоте, и хоть к тому времени мало знал о Кардигане, сумел сообразить, что внешний лоск он ценит превыше всего, поэтому сразу по прибытии в Кентербери принял соответствующие меры.

В штаб полка я прикатил в открытой коляске, сияя новеньким мундиром. За мной следовали мои лошади и повозка с имуществом. К несчастью, Кардиган не увидел моего въезда, но, по всей видимости, ему все передали, так что когда я предстал перед ним в его канцелярии, он пребывал в прекрасном расположении духа.

— Ну-ну, — произнес он, пожав мне руку. — Вот и мистер Фвэшмен. Рад видеть, сэр. Добро пожавовать в повк. Недурная выправка, а, Джонс? — обратился он к стоящему рядом офицеру. — Истинное удововьствие вицезреть справного офицера. Какой у вас рост, мистер Фвэшмен?

— Шесть футов, сэр, — ответил я, что было достаточно точно.

— Ну-ну. И сковько вы весите, сэр?

Точно я не знал, но высказал предположение, что где-то двенадцать с половиной стоунов.

— Тяжевоват двя вёгкого драгуна, — заявил он, качая головой. — Но это не так страшно. У вас отвичная фигура, мистер Фвэшмен, да и выправка прекрасная. Несите свужбу хорошо, и мы отвично сработаемся. В каких краях вы охотивись?

— В Лестершире, милорд.

— Вучше и быть не может, — воскликнул он. — А, Джонс? Очень хорошо, мистер Фвэшмен, буду рад снова видеть вас. Ну-ну.

Могу сказать, что за всю мою жизнь никто не был так чертовски обходителен со мной, за исключением подхалимов вроде Синдиката, которые не в счет. Лорд произвел на меня прекрасное впечатление, правда, я не догадывался, что видел его в добрый час. В таком настроении Кардиган выглядел и вел себя довольно обворожительно. Выше меня, прямой, как пика, он был очень худым, непропорционально даже своим рукам. Хотя ему едва перевалило за сорок, у него уже появилась большая лысина, зато сохранились густая шевелюра за ушами и роскошные бакенбарды. У него был крючковатый нос, а синие глаза, выпуклые и немигающие, смотрели на окружающий мир с безмятежностью, свойственной знати, гордящейся, что даже самый далекий из их предков, и тот родился аристократом. Это был взгляд, за который любой выскочка готов отдать полжизни, взор избалованного дитя фортуны, беспрекословно уверенного в своей правоте и в том, что этот мир создан исключительно для его удовольствия. Взгляд, который в баранью дугу сворачивает подчиненных и служит поводом для революций. Этот его взгляд я увидел тогда, и он оставался неизменным все время нашего знакомства, даже во время переклички на Кадык-Койских высотах, когда гробовое молчание в ответ на названные имена засвидетельствовало потерю более чем пятисот из его подчиненных.[15] «Тут нет моей вины», — заявил Кардиган тогда, и он не просто верил, что это так, а твердо знал.

Не успел закончиться день, как мне пришлось увидеть его в ином расположении духа, но, по счастью, не я стал объектом его гнева, даже скорее наоборот.

Дежурный офицер, молоденький капитан по имени Рейнольдс, с дочерна загорелым из-за службы в Индии лицом, провел меня по лагерю.[16]  С профессиональной точки зрения он был хорошим солдатом, только слишком флегматичным. Я держался с ним бесцеремонно, даже дерзко, но он никак на это не отреагировал, ограничившись рассказом о том, что есть что, и подыскал мне денщика. Закончился обход в конюшне, где разместили мою кобылу, ее я, кстати, окрестил Джуди, и моего строевого жеребца.

Грумы постарались на славу, наводя лоск на Джуди. В Лондоне нельзя было найти лучшей верховой лошади. Рейнольдс не преминул восхититься ею. И надо было случиться так, что тут появляется наш милорд, да еще злой, как черт. Натянув поводья прямо перед нами, он трясущейся от злости рукой указал на приближающееся ко двору конюшни подразделение во главе с сержантом.

— Капитан Рейновьдс! — рявкнул полковник, с алым от ярости лицом. — Это ваше подразделение?

Рейнольдс сказал, что да.

— И вы видите их чепраки? — ревел Кардиган. — Вы видите их, сэр? Какого они цвета, хотев бы я знать? Вы не скажете мне, сэр?

— Белые, милорд.

— Бевые? Да неужто? Вы что, идиот, сэр? Или вы давьтоник? Они не бевые, они жёвтые — от неряшвивости, неопрятности и небрежности. Они грязные, скажу я вам!

Рейнольдс молчал, и Кардиган просто взбесился от ярости.

— Без сомнения, это отвично сошло бы двя Индии, где вам, скорее всего, пришвось изучать свои обязанности. Но при мне это не пройдет, вы поняви, сэр?

Взгляд полковника пробежался по конюшне и остановился на Джуди.

— Чья эта вошадь?

Я ответил, и он с торжеством посмотрел на Рейнольдса.

— Видите, сэр! Офицер товько что прибыв в повк, а уже может показать вам и вашим хвавёным парням из Индии, как надо исповнять свой довг. Чепрак у мистера Фвэшмена бевый, сэр, такой, какой ваш довжен быть — мог быть, если бы имеви хотя бы понятие о дисципвине и порядке. Но он у вас не такой, скажу я вам, сэр!

— Чепрак мистера Флэшмена новый, сэр, — заметил Рейнольдс, что было совершенно справедливо. — Наши выцвели от времени.

— Конечно, теперь вы будете искать оправдания! — отрезал Кардиган. — Скажу вам, сэр: есви бы вы знави свое дево, они быви бы вычищены, а если это не помогает — заменены. Но вы, ясное дево, не имеете об этом ни мавейшего понятия. Ну-ну. Двя Индии ваша неряшвивость, как я повагаю, быва терпима. Но здесь это не пройдет, имейте в виду! Завтра чепраки довжны быть чистыми, вы свышави, сэр? Чистыми, или вы за это ответите, капитан Рейновьдс!

С этими словами он ускакал прочь, гордо задрав вверх голову, и до меня донеслось его «Ну-ну», когда он заговорил с кем-то за оградой конюшни.

Я был страшно обрадован тем, что меня отметили, точнее, даже похвалили, и имел глупость поделиться этим с Рейнольдсом. Тот смерил меня взглядом, будто в первый раз увидел, и голосом, звучащим немного гортанно, как у валлийца (это приобретается за годы службы в Индии), сказал:

— Ага, должен заметить, дела у вас идут на лад, мистер Флэшмен. Лорд «Ну-ну» недолюбливает нас, индийских офицеров, зато любит плунжеров, а вы, похоже, чистой воды плунжер.

Я спросил, что он имеет в виду под словом «плунжер».

— О, — ответил он, — плунжер, если хотите знать, — это парень, у которого есть богатый выезд, который оставляет свои карточки в лучших домах, которого мамочки стараются подцепить для своих дочек, который в изрядном подпитии разгуливает по парку, и вообще это щеголь до мозга костей. Ну да, иногда ему приходится немного побыть солдатом — когда он не слишком занят своими светскими делами. Всего доброго, мистер Флэшмен.

Конечно, сказал я себе, Рейнольдс завидует, и в глубине души испытал немалое удовлетворение. Впрочем, его оценка была в целом верной: полк действительно делился на «индийских» офицеров (еще не покинувших его после возвращения на родину) и «плунжеров», к которым, разумеется, примкнул и я. Они приняли меня как своего, даже самые знатные, а уж я-то умел располагать к себе людей. В то время я еще не был так боек на язык, как стал после, однако уже вскоре они увидели во мне товарища: умелого в обращении с лошадью, бутылкой (хотя поначалу я малость осторожничал) и готового на всякие проказы. Для пущего блага я использовал подхалимаж — не в открытую, разумеется, но от того не менее удачно — есть такой способ подхалимажа, который намного превосходит обычное лизоблюдство, и состоит он в искусстве сочетать ложь с правдой и чувствовать, вплоть до дюйма, насколько далеко можно зайти. Кроме прочего, у меня были деньги, и я этого не скрывал.

«Индийские» офицеры переживали тяжелые времена. Кардиган ненавидел их. Главными объектами его ненависти были Рейнольдс и Форрест, которым он постоянно давал понять, что им лучше покинуть полк, уступив место истинным, в понимании полковника, джентльменам. Почему он так напустился на тех, кто служил в Индии, я так толком и не понял. Говорили, это из-за того, что они не принадлежали к высшему обществу или не имели хороших связей, и это трудно отрицать. Кардиган был конченый сноб, но мне сдается, что причины его ненависти к «индийцам» крылись глубже. Что ни говори, они были настоящими солдатами и имели боевой опыт, тогда как Кардигану за двадцать лет службы ни разу не доводилось слышать свист пуль.[17]

Как бы то ни было, он делал все, чтобы их жизнь стала невыносимой, и за полгода с моего поступления в полк я был свидетелем нескольких вынужденных уходов в отставку. Даже нам, плунжерам, приходилось нелегко, поскольку он был сущим дьяволом во всем, что касалось дисциплины, а плунжеры далеко не все являлись дельными офицерами. Смекнув, куда дует ветер, я с гораздо большим усердием, чем в Рагби, принялся за учебу: совершенствовался в строевой подготовке (что было не слишком трудно), и назубок выучил правила походной жизни. Мне попался отменный денщик — дубиноголовый детина по имени Бассет. Он знал все, что полагается знать солдату, и ничего более, а кроме того, был настоящим гением по части полировки обуви. Я задал ему хорошую трепку при самом нашем знакомстве, и у него, похоже, с тех пор сложилось обо мне хорошее мнение, так что он смотрел на меня, как пес на хозяина. По счастью, моя внешность идеально подходила для парадов и смотров, а это прежде всего и ценил Кардиган. Думаю, только старший сержант полка и один или два строевых сержанта могли сравниться со мной во владении конем, и его светлость несколько раз отмечал меня за выездку.

— Ну-ну! — говаривал он. — Флэшмен сидит хорошо, скажу я вам. Быть ему адъютантом.

И я соглашался с ним: Флэшмен сидел очень хорошо.

В офицерском обществе для меня все тоже складывалось достаточно неплохо. Народ там собрался легкомысленный, деньги текли рекой, и даже если оставить игру под крупные ставки, от чего Кардиган призывал нас воздерживаться, азартные игры были в большом ходу. Такая расточительность больно била по «индийцам», что забавляло Кардигана, постоянно поддевавшего их: раз не можете держаться наравне с джентльменами, отправляйтесь-ка по своим фермам и торговым лавкам, «продавать башмаки, горшки и кастрюли», скажет, бывало, тот и от души засмеется, будто веселей этой картины ничего представить нельзя.

Довольно странно, а может, и наоборот, но его предубеждение по отношению к офицерам-индийцам не распространялось на рядовых. Это были сплошь крепкие ребята и отличные солдаты, насколько я мог судить. Кардиган тиранил их, и не проходило недели без трибунала за невыполнение обязанностей, дезертирство или пьянство. Последнее преступление встречалось часто и наказывалось не слишком сурово, зато за первые два полковник карал безжалостно. Порка у коновязи рядом с манежем была частым явлением, и от нас требовали присутствовать при этом. Некоторые из офицеров постарше особенно «индийцы» изрядно роптали и делали вид, что шокированы, но мне думается, ни за что не пропустили бы такое зрелище. Что до меня, то я всегда испытывал удовольствие от хорошей порки, и мы с Брайантом, моим закадычным приятелем, завели обычай биться об заклад, закричит ли наказуемый до десятого удара или когда он вырубится. На мой взгляд, это самый азартный вид спорта из всех.

Брайант был маленьким дьяволенком, уцепившимся за меня в начале моей карьеры и присосавшимся, как пиявка. Он был конченым подхалимом, не имеющим собственных денег, зато наделенным даром угождать и всегда оказываться под рукой. Парень он был шустрый и старался изображать из себя приличного человека, хоть и без особого успеха, а кроме того, был в курсе всех слухов, знал все обо всех и был остер на язык. Брайант блистал на вечеринках, которые мы устраивали для местного общества из Кентербери, проявляя себя во всей красе. Ему удавалось первому разузнавать все сплетни и преподнести их так, что это забавляло Кардигана, впрочем, последнее было не так уж трудно. Я находил паренька полезным, и потому терпел, отводя при случае роль придворного шута (каковая тоже была ему по нраву). Как говаривал Форрест, пни Брайанта под зад, и он склонится перед тобой еще более раболепно.

У него наличествовал недюжинный талант по части досаждения «индийцам», что также располагало к нему Кардигана, — о, мы с ним такие дела творили, скажу я вам! — за что «индийцы» терпеть его и не могли. Большинство из них ненавидели также и меня, впрочем, как и других плунжеров, но и мы по разным причинам платили им тем же, так что были квиты. Но только к одному офицеру я испытывал острую неприязнь, как оказалось, недаром, — и полагаю, он ненавидел меня в еще большей степени. Его звали Бернье — высокого роста вояка с крупным носом, черными бакенбардами и близко посаженными глазами. Он был лучшим фехтовальщиком и стрелком в полку, а до моего прибытия — и лучшим наездником. Его это, думаю, задело, но наша настоящая вражда началась с того вечера, когда он завел разговор про неродовитые семьи набобов, и, как мне показалось, поглядывал при этом на меня. Я был в изрядном подпитии, иначе не стал бы раскрывать рот, поскольку вид у него был как у людей, которых американцы называют «джентльмены-убийцы». И вправду, он имел сильное сходство с одним американцем, с которым мне пришлось познакомиться позже — прославленным Джеймсом Хикоком,[18] тоже отличным стрелком. Но будучи во хмелю, я заявил, что лучше уж быть британским набобом и иметь шанс основать свою династию, чем иностранцем-полукровкой. Брайант заржал, как всегда, над моей шуткой и закричал: «Браво, Флэш! Да здравствует добрая старая Англия!». Все засмеялись, поскольку отчасти справедливо, но по преимуществу обманом, я снискал репутацию адепта Джона Буля. Бернье не совсем разобрал мои слова, поскольку я говорил тихо, и меня слышали только сидевшие рядом, но, видимо, кто-то потом передал ему, так что с тех пор он не разговаривал со мной, и только бросал ледяные взгляды. Тема имени была болезненной для него — и это неудивительно, ведь он был французский еврей, если уж говорить всю правду.

Однако лишь несколько месяцев после этого инцидента произошло наше серьезное столкновение с Бернье и начала создаваться моя репутация — репутация, которая сохранилась за мной и по сей день. Я опущу большую часть событий первого года моей службы — например, ссору Кардигана с «Морнинг Пост»,[19] вызвавшую большой шум в полку, да и во всем обществе, но в которой я не принимал участия, — и перейду сразу к знаменитой дуэли Бернье-Флэшмен, молва о которой жива до сих пор. Я вспоминаю о ней с гордостью и удовольствием, даже теперь. Всю правду об этом деле знали только два человека, и я — один из них.

Как-то раз, спустя примерно год со дня моего отъезда из Рагби, я отправился прогуляться в Кентербери, в парк, и по пути нанести визит тому или иному мамочкиному дому. Я был при полном параде и чувствовал немалое удовлетворение собой, когда вдруг заметил офицера, прогуливающегося среди деревьев под ручку с дамой. Это был Бернье, и мне стало любопытно, что за телочку он пасет. Та оказалась отнюдь не коровенкой, а очень даже хорошенькой штучкой: этакая жгучая брюнетка со вздернутым носиком и озорной улыбкой. Я смотрел на нее, и в моем мозгу зародилась превосходная идея.

В Кентербери у меня было две-три метрессы, с которыми я встречался время от времени, но ничего особенно важного. У большинства молодых офицеров здесь или в столице были постоянные возлюбленные, но я до такого никогда не опускался. Я пришел к выводу, что это нынешняя подружка Бернье. Надо же, чем больше я смотрел на нее, тем больше она меня интересовала! Девушка производила впечатление пушистой киски, знающей толк в постельных утехах, а факт, что она принадлежит Бернье (воображавшего себя неотразимым в женских глазах) делал приманку еще слаще.

Не теряя времени, я произвел необходимые изыскания, выбирая время, пока Бернье был занят на службе, и нанес леди визит. Она обитала в уютном маленьком гнездышке, обставленном со вкусом, но без роскоши: кошелек Бернье уступал в толщине моему, и это было важное преимущество. Им я и воспользовался. Как оказалось, девица была француженкой, так что с ней я мог не церемонничать, как с какой-нибудь английской цыпочкой. Я напрямую заявил, что она нравится мне, и предложил сделаться друзьями, очень близкими друзьями. Намекнул, что у меня есть деньги — как ни крути, она была всего лишь шлюхой, несмотря на свой напускной лоск.

Она поначалу принялась ломаться, разглагольствовать, но стоило мне сделать вид, что я ухожу, как пташка запела по-иному. Помимо денег, думаю, я ей понравился: играя веером, она то и дело бросала поверх него взгляд своих больших, с миндалевидным разрезом, глаз в мою сторону, явно кокетничая.

— Значит, у вас сложиться плохой мнений о французских девушках? — спросила она.

— Только не у меня, — опять залебезил я. — О вас, у меня, например, самое прекрасное мнение. Как вас зовут?

— Жозетта, — мило прощебетала она.

— Отлично, Жозетта, давайте выпьем за наше будущее знакомство. За мой счет, — и я уронил на стол кошелек. Ее глаза расширились: кошелек выглядел весьма внушительно.

Вы сочтете меня грубым. Так и есть. Но я сэкономил время, а возможно, и деньги тоже, — деньги, которые дураки растрачивают на обещания, а не на удовольствия. У нее дома нашлось вино, мы выпили и болтали добрых минут пять, прежде чем я стал пытаться раздеть ее. Она подхватила игру, дуя губки и бросая на меня соблазнительные взгляды, но едва избавившись от одежды, девчонка тут же обратилась в пламень, и, не стерпев, я взял ее прямо не сходя со стула.

Не могу сказать, почему я нашел ее такой желанной: по причине ли ее связи с Бернье или из-за французских штучек, но я стал частенько навещать ее, и хотя побаивался Бернье, но все же утратил бдительность. И вот вечером, с неделю спустя, когда мы были крепко заняты, на лестнице раздались шаги, и дверь распахнулась. За ней стоял он. Несколько секунд Бернье смотрел, как Жозетта с визгом пытается нырнуть под одеяло, а я, путаясь в подоле сорочки, пытаюсь залезть под кровать — вид соперника поверг меня в ужас. Но он ничего не сказал. Дверь хлопнула, я тотчас вылез и стал натягивать бриджи. В эту секунду мне хотелось одного: оказаться как можно дальше отсюда, поэтому я одевался с некоторой поспешностью.

Жозетта принялась хохотать, и я спросил, что ее так чертовски развеселило.

— Это так смешить, — не унималась она. — Ты… ты наполовину торчать из-под кровати, а Шарль с такой гнев смотреть на твой зад. — И она опять залилась смехом.

Я посоветовал ей придержать язык, она перестала смеяться и попыталась затащить меня обратно в постель, говоря, что Бернье наверняка ушел. Она села и принялась трясти передо мной грудями. Я разрывался между страхом и желанием, пока она не заперла дверь, после чего я решил доделать дело, раз уж начал, и снова разделся. Впрочем, должен признать, что испытал не самое сильное удовольствие, несмотря на то, что Жозетта была в ударе (подозреваю, недавняя ситуация возбудила ее).

Меня терзало сомнение, идти ли мне после этого к ужину, поскольку я был уверен, что Бернье вызовет меня. Но к моему удивлению, когда я собрался с духом и вошел в столовую, он не обратил на меня ни малейшего внимания. Я терялся в догадках, но когда ни на следующий день, ни послезавтра ничего не произошло, я воспрял духом, и даже нанес новый визит Жозетте. Он не заглядывал к ней, и я пришел к выводу, что соперник решил ничего не предпринимать. Значит, Бернье в итоге оказался слабаком, думал я, и уступил свою любовницу мне — не из страха передо мной, безусловно, а из нежелания мараться о ту дрянь, которая обманула его. На самом деле правда заключалась в том, что Бернье не мог вызвать меня, не раскрывая повода и выставляя себя в неприглядном свете, поэтому, лучше меня знакомый с порядками в полку, он избегал возбуждать дело чести из-за женщины. Хотя сам едва сдерживался.

Ничего не подозревая, я расслабился и выболтал секрет Брайанту. Подхалим просиял, и вскоре все плунжеры были в курсе. Теперь катастрофа стала только делом времени, и мне стоило бы догадываться об этом.

Это произошло как-то вечером, после обеда. Мы играли в карты, а Бернье и еще несколько офицеров из «индийцев» вели беседу неподалеку. Играли в «двадцать одно», и случилось так, что во время партии я пошутил насчет бубновой дамы, которую почитал своей счастливой картой. Форрест держал банк, и, когда он перебил мои пять карт тузом и бубновой дамой, Брайант, тупоголовый осел, проверещал:

— Вот это да! Он отбил у тебя даму, Флэши! Какое жуткое огорчение, клянусь Богом!

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил Форрест, сгребая деньги и карты.

— У Флэши, как известно, бывает наоборот, — заявил Брайант. — Обычно это он отбивает чужих дам.

— А-а, — протянул, ухмыляясь, Форрест. — Но ведь бубновая дама — добрая англичанка, не так ли, Флэш? Ты же, как я слышал, предпочитаешь объезжать французских кобылок.

Все разразились смехом, бросая взгляды в сторону Бернье. Мне стоило бы сохранить спокойствие, но я оказался достаточно глуп, чтобы присоединиться.

— Французские кобылки хороши, — говорю я, — когда на них английский наездник. Француз, конечно, тоже неплох, но не выдерживает долгой скачки.

Острота, без сомнения, вышла довольно плоской, даже если учесть, что мы были навеселе, но и этой искры хватило, чтобы поджечь солому. Следующее, что я помню, это как стул ушел из-под меня, я лежу на полу, а надо мной стоит Бернье с перекошенным от ярости лицом и трясущимися губами.

— Какого дьявола, — начал Форрест, когда я начал подниматься на ноги, и другие тоже повскакали с мест.

Я наполовину встал, когда Бернье ударил меня. Я не удержался и упал опять.

— Бога ради, Бернье! — воскликнул Форрест. — Ты с ума сошел?

И они бросились оттаскивать его, иначе, кажется, он просто растерзал бы меня. Видя, что Бернье держат, я с проклятием поднялся и кинулся на него, но Брайант обхватил меня, крича: «Нет, Флэш! Остынь, Флэши!». Все обступили меня.

Сказать по правде, я был чуть живой от страха, поскольку в воздухе запахло убийством. Лучший стрелок полка ударил меня, и к этому был повод, — будучи напуган или нет, я всегда отличался умением быстро и ясно мыслить в моменты кризиса, — понимая, что нет никакой возможности избежать дуэли. Если, конечно, я не хочу снести удар, что будет означать конец моей карьеры как в армии, так и в свете. Но драться с ним было все равно, что шагнуть в могилу.

Это была ужасная дилемма, и в момент, когда нас растащили, я понял: мне нужно время, чтобы подумать, выработать план, найти выход. Я стряхнул держащие меня руки и, не говоря ни слова, вышел из столовой с видом человека, который предпочитает уйти, чтобы не натворить глупостей.

Мне потребовалось пять минут напряженной работы ума, а потом я вернулся в столовую. Мое сердце стучало как молот, и вид у меня был довольно яростный, так что даже если бы я задрожал, они бы приняли это за проявление гнева.

Когда я вошел, разговоры смолкли. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, я чувствую эту тишину и вижу элегантные фигуры в синих мундирах, и блеск серебряных монет на столе, и Бернье, очень бледного, стоящего в одиночестве у камина. Я направился прямо к нему. Речь у меня уже была приготовлена.

— Капитан Бернье, — начал я, — вы нанесли мне удар рукой. Это было неосторожно, поскольку я, если захочу, могу попросту разорвать вас на куски своими руками. — Конечно, это был полный блеф, как же еще мог говорить настоящий англичанин Флэшмен. — Но я предпочитаю драться как джентльмен, даже если вам это не свойственно. — Я повернулся на каблуках. — Лейтенант Форрест? Можете вы быть моим секундантом?

Форрест выпалил свое «да», а Брайант выглядел удивленным. Он ждал, что я назову его имя, но для него в этой пьесе была припасена другая роль.

— Кто будет вашим секундантом? — хладнокровно спросил я у Бернье.

Он назвал Трейси, одного из «индийцев», и я, отвесив Трейси поклон, подошел к карточному столу, будто ничего не случилось.

— Мистер Форрест уладит детали, — обратился я к остальным. — А нам не раскинуть ли пока партеечку?

Они изумленно уставились на меня.

— Черт возьми, Флэш, ну ты силен! — вскричал Брайант.

Я пожал плечами, и мы вернулись к игре. Все были сильно возбуждены — слишком сильно, чтобы заметить, что мои мысли витают далеко от карточного стола. К счастью, игра в «двадцать одно» не требует большой концентрации.

Через минуту Форрест, обсудивший все с Трейси, подошел ко мне и сказал, что с разрешения лорда Кардигана, в получении которого он не сомневался, мы встретимся в шесть утра за манежем. Подразумевалось, что я выберу пистолеты: как у оскорбленной стороны, выбор оружия был за мной.[20] Я рассеянно кивнул и попросил Брайанта поторопиться с раздачей. Сыграв еще несколько конов, я заявил, что иду спать, прикурил чируту и вышел, пожелав остающимся спокойной ночи с таким видом, будто мысль о ждущих меня на заре пистолетах заботила меня не больше, чем завтрак. При любом раскладе в тот вечер я существенно вырос в их глазах.

Я остановился под деревьями на пути домой и спустя минуту, как и ожидал, увидел бросившегося вдогонку за мной Брайанта, буквально сгорающего от возбуждения и любопытства. Он принялся бубнить о том, какой я чертовски лихой парень и что за вояка Бернье — настоящий янычар, но я его оборвал.

— Томми, — говорю, — ты ведь не богатый человек.

— А? — растерялся он. — Что…

— Томми, — продолжаю я. — Ты хочешь получить десять тысяч фунтов?

— Бог ты мой, — восклицает Брайант. — За что?

— За то, чтобы Бернье вышел завтра на дуэль с незаряженным пистолетом, — без обиняков заявляю я. О, да! Я хорошо знал малыша Томми.

Он вытаращился на меня и снова принялся бубнить:

— Господи, Флэш, ты с ума сошел? Незаряженным… Как…

— Да или нет, — не отступаю я. — Десять тысяч фунтов.

— Но это же убийство! — взвизгнул он. — Нас повесят за это!

Как видите, ни намека на честь или прочую чепуху в этом роде.

— Никого не повесят, — заявляю я. — И тише ты, понял? Теперь подумай, Томми: ты сообразительный человек и мастак по части шулерских трюков — я наблюдал за тобой. Да тебе это раз плюнуть. За десять-то тысяч, ну?

— Бог мой, Флэш, — пищит он. — Я боюсь.

И опять начинает бубнить, только теперь уже шепотом.

Я не стал его прерывать, понимая, что он никуда не денется. Брайант был маленький жадный ублюдок, и мысль о десяти тысячах была дня него как пещера Аладдина. Я объяснил, как легко и безопасно все будет сделано — план у меня уже был готов с того момента, когда я первый раз выходил из столовой.

— Во-первых, ступай и попроси у Рейнольдса дуэльные пистолеты. Отнеси их к Форресту и Трейси и предложи свои услуги в качестве заряжающего — ты всюду лезешь, так что они с удовольствием примут твои услуги, и у них не зародится никакого сомнения.

— Неужели? — воскликнул он. — Они же знают, что я твой закадычный друг, Флэши.

— Ты же офицер и джентльмен, — напомнил я ему. — Могут ли они хоть на минуту представить, что ты затеваешь такую подлую штуку, а? Нет-нет, Томми, не бери в голову. А поутру, в присутствии хирурга и секундантов ты зарядишь их. Очень аккуратно. Только не говори мне, что ты не сумеешь спрятать в ладони пистолетную пулю.

— О, да, — кивает он. — С легкостью. Но…

— Десять тысяч фунтов, — говорю я.

Он облизнул губы.

— Боже правый, — говорит он наконец. — Десять тысяч. Уф! Честное слово, Флэш?

— Честное слово, — отвечаю я, закуривая новую чируту.

— Я сделаю это. Господи! Флэш, да ты сам дьявол! Но ты же не станешь убивать его? Я не хочу принимать участия в убийстве.

— С моей стороны капитану Бернье грозит не большая опасность, чем мне с его, — уверил я Тома. — А теперь, ноги в руки, и к Рейнольдсу.

Повторять не потребовалось. Это был деятельный сукин сын, скажу я вам. Встряв во что-то, он делал это с душой.

Я вернулся к себе, избавился от поджидавшего меня Бассета и плюхнулся на койку. При мысли о том, что я натворил, у меня пересохло в горле, а руки покрылись потом. Вопреки браваде, разыгранной перед Брайантом, я крепко влип. А если что-то пойдет не так, и Брайант не справится? Во время таких приступов паники я с легкостью рисовал себе то, что произойдет — страх, должно быть, стимулирует воображение, но это были не четкие видения, поскольку в такие моменты человек видит то что, крутится у него в голове, и зацикливается на этом. Я представлял, как Брайанта раскрывают, или начинают подозревать, и как Бернье стоит передо мной, незыблемый, как скала, с заряженным пистолетом в руке, и как дуло направляется прямо мне в грудь, как пуля попадает в меня, и я с криком валюсь мертвым на землю.

При мысли об этом я едва не кричал от ужаса и лежал, рыдая, в темной комнате. Мне хотелось встать и бежать, но ноги отказывались служить. Тогда я стал молиться, чего не делал, должен сознаться, с тех пор, когда мне было лет восемь от роду. Но в мыслях у меня постоянно крутились Арнольд и ад, — и это, без сомнения, говорит о многом, — в конце концов я не нашел ничего лучше, чем бренди, но и оно для меня было как вода.

В ту ночь я не сомкнул глаз, только лежал и слушал, как часы отбивают четверти, пока не наступил рассвет и не пришел Бассет. У меня сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы не предстать перед ним трясущимся и с воспаленными глазами, так что я притворился спящим, храпя, как орган, и услышал, как он сказал:

— Невероятно! Послушай-ка, сопит, как младенец. Ну чем не бойцовский петух?

Другой голос, видимо, еще чьего-то денщика, произнес:

— Толку-то, дурачина. Вот посмотрим, как он будет сопеть завтра утром, после того, что Бернье с ним сделает. Небось сон его станет покрепче этого.

Ну хорошо, дружок, подумал я. Кто бы ты там ни был, если только выберусь из этой заварухи, я буду не я, коль не взгляну, какого цвета твои кости, когда кузнец-сержант привяжет тебя к коновязи и начнет спускать шкуру плетью. Посмотрим, как ты сам засопишь после этого. Тут я почувствовал, что этот приступ ярости почти совсем вытеснил страх, — Брайант заметит это, слава Богу, — и когда они вошли, я вполне взял себя в руки, разве что не смеялся.

Когда мне страшно, я в отличие от большинства людей не бледнею, а краснею, и это не раз и не два выручало меня, так как мой страх принимали за ярость. Брайант рассказывал потом, что я появился у манежа красный, как индюк; по его словам, все пребывали в уверенности, что это от моего гнева на Бернье. И все-таки они не считали, что у меня есть хотя бы шанс, и притихли, едва мы прошли плац и горнист протрубил зорю.

Кардигану, конечно, рассказали о ссоре, и кое-кто полагал, что он может вмешаться и запретить дуэль. Но, услышав об оплеухе, он только спросил:

— И когда же они стревяются?

И снова отправился спать, приказав разбудить его в пять. Не то что бы он одобрял дуэли, — хотя сам принимал участие в нескольких знаменитых поединках, — но понимал, что при таких обстоятельствах дело, спущенное на тормозах, губительно отразится на репутации полка.

Бернье и Трейси были уже там, как и хирург. Легкий туман висел под деревьями. Когда мы подходили к ним, под ногами чавкала трава, еще влажная от ночной росы. Форрест шел рядом со мной, а Брайант с пистолетным ящиком под мышкой топал вместе с остальными. Ярдах в пятидесяти, у деревьев, растущих рядом с оградой, стояла небольшая группа офицеров, и я заметил плешь Кардигана, выступающую над его накидкой с капюшоном. Полковник курил сигару.

Брайант и доктор подозвали меня и Бернье и спросили, не желаем ли мы уладить ссору. Никто из нас не сказал ни слова. Бернье был бледен и сосредоточенно глядел в какую-то точку за моим плечом. В этот миг я был так близок к тому, чтобы повернуться и бежать без оглядки, как никогда в своей жизни. Я чувствовал, что мои колени вот-вот подогнутся, а руки под плащом ходили ходуном.

— Ну, хорошо, — сказал Брайант и пошел вместе с хирургом к маленькому столику, который они установили неподалеку. Том вынул пистолеты, и краем глаза я наблюдал, как он проверяет кремни, засыпает в ствол порох и забивает шомполом пули. Подойти ближе я не отваживался, к тому же подошел Форрест и отвел меня на мою позицию. Когда я обернулся, хирург наклонился за упавшей пороховой фляжкой, а Брайант загонял в один из пистолетов пыж.

Они с минуту посовещались, потом Брайант подошел к Бернье и протянул ему пистолет, затем принес мне другой. Позади никто не стоял, и когда моя рука коснулась рукояти, Брайант едва заметно мне подмигнул. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, и я не берусь описать, какое облегчение разлилось по моему телу, отдаваясь в каждом члене. Я возвращался к жизни.

— Джентльмены, вы твердо убеждены продолжать дуэль? — Брайант по очереди посмотрел на каждого из нас.

— Да, — ясно и четко сказал Бернье. Я кивнул.

Брайант отступил назад, чтобы уйти с линии огня, секунданты и доктор заняли места рядом с ним, оставив меня и Бернье, стоящих друг напротив друга на расстоянии примерно двадцати ярдов. Он стоял вполоборота ко мне, опустив пистолет и смотрел прямо мне в лицо, будто выбирая точку прицеливания — с такого расстояния он легко попадал в туза.

— Пистолеты стреляют с первого нажатия, — объявил Брайант. — Когда я брошу платок, можете поднимать оружие и стрелять. Я отпущу его через несколько секунд.

И поднял руку с платком.

Я услышал щелчок — это Бернье взвел курок. Он смотрел мне прямо в глаза. Расслабься, Бернье, подумал я, твои старания бессмысленны.

Платок упал.

Правая рука Бернье поднялась, словно лапа железнодорожного семафора, и не успел я взвести курок, как уже глядел в дуло его пистолета. Краткий миг, и меня окутало облако дыма, а следом за выстрелом что-то чиркнуло меня по щеке, оставив грязный след. Пыж. Я отступил на шаг. Бернье изумленно глядел на меня, видимо, удивляясь, что я еще стою. Кто-то закричал: «Господи, промахнулся!». Другой голос строго призвал к тишине.

Пришла моя очередь, и на мгновение меня обуял соблазн подстрелить эту свинью здесь и сейчас. Но Брайан мог потерять голову, а это не входило в мои планы. Зато я знал, как заслужить славу, способную за неделю обежать всю армию: старина Флэши, который увел у другого девчонку и получил от него удар, оказался столь благороден, что пощадил противника на дуэли.

Все застыли как статуи, не сводя глаз с Бернье, в ожидании момента, когда я сражу его выстрелом. Я взвел пистолет, пристально глядя на противника.

— Ну давай же, черт тебя побери! — не выдержал он. На лице его читались страх и ярость.

Я выждал еще секунду, потом вскинул пистолет до уровня бедра, направив ствол заметно в сторону от цели. Все это я проделал почти небрежно, буквально за секунду, давая каждому понять, что стреляю без прицела. И спустил курок.

Этот выстрел вошел в историю полка. Я предполагал, что пуля ударит в землю, но оказалось, что именно в этом месте, ярдах в тридцати, хирург оставил свою сумку и бутылку со спиртом. По чистой случайности пуля аккуратно срезала горлышко от бутылки.

— Бог мой, он потратил выстрел! — взревел Форрест. — Потратил!

Крича, они побежали вперед. Доктор чертыхался, глядя на разбитую бутылку. Брайант хлопал меня по спине, Форрест жал руку, Трейси застыл в изумлении: им показалось, как, впрочем, и остальным, что я пощадил Бернье и одновременно дал доказательство своей поразительной меткости. Что до Бернье, то он был едва жив, как чувствовал бы себя любой на его месте. Я подошел к нему, протянув руку, и он вынужден был принять ее. Его обуревало желание запустить мне в лицо пистолет, и когда я сказал: «Больше никаких обид, приятель?» — он буркнул что-то, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Это не осталось незамеченным со стороны Кардигана, и в разгар шумного завтрака — плунжеры праздновали событие в привычном стиле, то и дело вспоминая, как я стоял против него, а потом потратил выстрел, — меня вызвали в штаб. Кроме Кардигана там присутствовали адъютант, Джонс и Бернье, черный, как туча.

— Говорю вам, я этого не допущу! — говорил Кардиган. — А, вот и Фвэшмен! Ну-ну. А теперь пожмите друг другу руки, вам говорю, капитан Бернье! Я хочу свышать, что дево уважено и честь удовветворена.

— Что до меня, — заявил я, — то я воистину сожалею о случившемся. Но удар был за капитаном Бернье, не за мной. Однако вот еще раз моя рука.

— Почему вы потратили выстрел? — резко спросил Бернье. — Хотели сделать из меня посмешище? Почему не выстрели, как должно поступать мужчине?

— Дорогой сэр, — ответил я. — Я не указывал вам, куда направить ваш выстрел; так не указывайте мне, куда направлять мой.

Эта реплика, должен вам заявить, попала во все словари крылатых выражений. Не прошло и недели, как она прозвучала в «Таймс», и мне рассказывали, что, услышав ее, герцог Веллингтон заметил:

— Чертовски хорошо сказано. И чертовски верно. Вот так этим утром родилось имя Гарри Флэшмена — имя, немедленно доставившее мне такую известность, которой я не добился бы, даже в одиночку атаковав батарею. Такова слава, особенно в мирное время. История стремительно распространялась, и однажды я обнаружил, что на меня показывают пальцем на улицах; один священник из Бирмингема написал мне, что, проявив милосердие, я сам заслужил его, а Паркин, оружейник с Оксфорд-стрит, прислал пару пистолетов с серебряными ложами и моими инициалами на них. Недурной ход для торговли, надо полагать. А еще в парламенте как-то подняли вопрос о порочной практике дуэлей, и Маколей[21] заявил в ответ, что с тех пор, как один из дуэлянтов выказал в недавнем деле недюжинное благородство и человечность, правительство, хоть и продолжая осуждать поединки, надеется, что это послужит добрым примером. («Правильно! Правильно!» и аплодисменты.) Как передавали, дядя Биндли обронил, что не ожидал такого от своего племянника, и даже Бассет выпячивал грудь колесом, гордясь, что служит у такого лихого рубаки.

Единственным человеком, критически настроенным ко мне, оказался отец. В одном из немногих своих писем он советовал мне: «В другой раз не будь таким безмозглым идиотом. На дуэли дерутся не ради того, чтобы палить в молоко, а чтобы убивать своих противников».

Итак, получив Жозетту по праву завоевания, — могу сказать, она испытывала нечто вроде благоговения по отношению ко мне, — и, составив себе репутацию храбреца, меткого стрелка и обладателя прекрасных манер, я чувствовал себя просто великолепно. Единственной занозой был Брайант, но я легко уладил этот вопрос.

Устав восхвалять меня в день дуэли, он пришел спросить насчет своих десяти тысяч. Ему было известно, что у меня, или, правильнее сказать, у моего отца — есть значительное состояние, но я прекрасно понимал, что никогда не сумею выпросить десять тысяч у сатрапа. Так я и заявил Брайанту, и вид у него стал такой, будто я со всех сил пнул его ногой в живот.

— Но ты же обещал мне десять тысяч, — принялся клянчить он.

— Это было нелепое обещание, ты сам поймешь, если хорошенько поразмыслишь, — ответил я. — Десять тысяч золотых! Я хочу сказать: кто заплатит такую уйму денег?

— Лживая свинья! — взревел он, чуть не плача от ярости. — Ты же поклялся заплатить!

— Еще одна глупость, в которую ты поверил, — отмахнулся я.

— О да, клянусь Богом! — буркнул Том. — Стоило догадаться об этом! Ты не обманешь меня, Флэшмен, иначе я…

— Иначе ты что? Расскажешь об этом всем? Признаешься, что отправил человека к барьеру с незаряженным пистолетом? Интереснейшая получится история. Тебе придется признаться в тяжком проступке — это ты понимаешь? Не знаю, поверят ли тебе, но то, что выкинут со службы за недостойное поведение — это уж наверняка. Не так ли?

Теперь он видел, как обстоят дела, и ничего не мог с этим поделать. Брайант принялся топать ногами и рвать на себе волосы, потом стал упрашивать меня, но я только посмеялся над ним. Под конец стал угрожать.

— Ты пожалеешь об этом! — кричал он. — Богом клянусь, я еще доберусь до тебя!

— На это у тебя не больше шансов, чем заполучить десять тысяч, — заявил я, и ему ничего не оставалось, как уйти.

Брайант не страшил меня, в том, что я ему сказал, не было ни капли лжи. Он не посмеет и слова проронить в интересах своей же собственной безопасности. Бесспорно, будь у него хоть чуть-чуть мозгов, он бы сразу учуял тухлый запашок от байки про десять тысяч. Но жадность сгубила его, а я достаточно долго прожил на свете, чтобы усвоить истину: нет такой глупости, какой не смог бы совершить мужчина, когда на кону большие деньги или женщина.

В любом случае, я мог поздравить себя с тем, какой оборот приняла эта история. Оглядываясь назад, должен сказать, что это было одно из самых важных и полезных событий в моей жизни. Однако впереди меня поджидали проблемы, вызвавшие весьма неприятные последствия. Случилось это спустя несколько недель и закончилось тем, что мне на время пришлось оставить полк.

Описанные выше события произошли незадолго до того, как нашему полку «выпала честь» (как это называли) служить почетным эскортом на пути в Лондон прибывшему в страну будущему супругу королевы, принцу Альберту. Его сделали шефом полка, и среди прочего нам пожаловали мундир нового образца, а Одиннадцатый легкий драгунский сменил название на Одиннадцатый гусарский. Ну это так, к слову. Что важно: принц почувствовал к нам живейший интерес, а сплетни про дуэль наделали столько шума, что он не мог оставить их без внимания и, будучи лицемерным немецким педантом, нашел повод сунуть свой нос в это дело.

Тут-то я и влип. Как это так?! — в его дорогом новом полку есть, оказывается, офицеры, путающиеся с французскими шлюхами, и даже дерущиеся из-за них на дуэли! Принц пришел в неистовство, и в результате Кардиган вызвал меня и посоветовал исчезнуть на время, ради моего же блага.

— От меня потребовави, — сказал он, — чтобы вы оставиви полк. Мне дано официавьное распоряжение, которое надо понимать как постоянное, но я намерен трактовать его как временное. У меня нет жевания вишаться усвуг такого многообещающего офицера, это также и в интересах Его Коровевского Вевичества, смею вас уверить. Вы, конечно, можете подать в отставку, но я думаю, двя вас будет вучше, если вас куда-нибудь откомандируют. Я отправвю вас, Фвэшмен, в другую часть, пока вся эта кутерьма не увяжется.

Мне эта идея не слишком импонировала, а когда выяснилось, что для меня избрали полк, расквартированный в Шотландии, я почти взбунтовался. Но вскоре понял, что это только на несколько месяцев, а кроме того, важно было сохранить на своей стороне Кардигана: случись, например, что на моем месте оказался бы Рейнольдс, дело приняло бы совсем другой оборот, а вот я числился у Кардигана среди любимчиков. А любой подтвердит, что если вы числитесь в любимчиках у лорда Ну-Ну, то он будет горой стоять за вас, все равно, виноваты вы или нет. Старый дурак.

IV

Мне пришлось служить во стольких странах и иметь дело со столькими людьми, что грехом для меня было бы пытаться развесить на них ярлыки. Я рассказываю вам, что видел, а уж строить умозаключения — это ваше дело. Шотландия и шотландцы мне не понравились: местность я нашел сырой, а людей — грубыми. Они наделены превосходными качествами, жутко утомляющими меня: бережливостью, прилежанием и постнолицым благочестием, а девушки их по большей части милые, но могучие создания, весьма, без сомнения, привлекательные в постели для тех, кто является любителем такого сорта женщин. Один мой знакомый, спознавшийся с дочерью шотландского священника, описывал, что их любовные утехи скорее напоминали борцовский спарринг с драгунским сержантом. Жителей Шотландии я нашел чванными, враждебными и жадными, они же нашли меня наглым, самоуверенным и хитрым. Но это по преимуществу; были и исключения, как вам предстоит убедиться. Лучшее, что я обнаружил здесь, были портвейн и кларет, в которых шотландцы знают толк, а вот их пристрастия к виски я никогда не разделял.

Местечко, куда меня направили, называлось Пэйсли — это недалеко от Глазго, и когда я услышал об этом, едва не тронулся умом. Но сказал себе, что через несколько месяцев снова вернусь в Одиннадцатый, и это средство необходимое, хотя и сулит разлуку со всем тем, что я называю настоящей жизнью. Опасения мои подтвердились, и даже более чем, ну а насчет того, чего особенно опасался — что там, дескать, умереть можно со скуки, — я просчитался. И еще как.

В ту пору во всех промышленных районах Британии наблюдались большие волнения. Это мало что значило для меня: мне всегда было недосуг интересоваться такими вопросами. Рабочий люд лихорадило, ходили слухи о бунтах в фабричных городах, о ткачах, разбивающих станки, об арестах чартистов,[22] но нам, молодежи, было на это наплевать.[23] Если вы взросли в своем поместье или в Лондоне, для вас такие вещи ничего не значат. Я понял лишь, что работяги учиняют мятежи, желая меньше работать и больше получать, а владельцы предприятий готовы хоть лопнуть, но не пойти им навстречу. Может, там крылось и еще нечто, но я сомневаюсь, и никто меня не убедит, что там было что-то глубже, чем борьба между этими двумя силами. Так было всегда, и так всегда будет, пока один человек заставляет другого делать то, чего тот не хочет, и пусть дьявол утащит в ад неудачника.

Добычей дьявола, судя по всему, должны были стать рабочие, и в этом ему помогало правительство, а солдаты служили орудием правительства. Войска были направлены на поимку агитаторов, зачтен Акт о бунтах, и то тут, то там происходили стычки; несколько человек погибло. Сейчас, положив свои денежки в банк, я совершенно нейтрален, но тогда, слыша, как все кругом проклинают рабочих, кричат, что их надо вешать, пороть и отправлять на каторгу, я был всей душой за это, как сказал бы герцог Веллингтон. Теперь, в наши дни, вы даже представить себе не можете, как далеко все зашло: работный люд воспринимался как враг, словно какие-нибудь французы или афганцы. Врага необходимо было уничтожить, и призваны это сделать мы, солдаты.

Как видите, у меня были весьма туманные представления о происходящем, но в некотором отношении я видел дальше, чем другие, и вот что меня беспокоило: одно дело вести английских солдат против иностранцев, но станут ли они воевать против собственного народа? Большинство рядовых Одиннадцатого, например, вышло из рабочих или мастеровых, и мне сложно было представить, как они смогут поднять оружие на своих собратьев. Я так и сказал, но в ответ услышал только, что дисциплина сделает свое дело. Ладно, говорил я себе, случится это или нет, но оказаться зажатым с одной стороны толпой, а с другой стороны шеренгой «красных курток» — не слишком устраивает старину Флэши.

Когда я прибыл в Пэйсли, там было спокойно, хотя власти с подозрением относились к этому району, считая его рассадником заразы. Тут как раз начались сборы горожан-ополченцев, и меня привлекли к этому делу. Можете представить себе эту картину: офицер элитного кавалерийского полка служит инструктором для иррегулярной пехоты! К счастью, они оказались весьма недурным материалом: многие из старших по возрасту прошли войну на Полуострове,[24] а сержант сражался в составе Сорок второго полка при Ватерлоо. Так что поначалу хлопот у меня было немного.

Меня разместили у одного из крупнейших заводчиков округи, типичного денежного мешка старой закалки, с длинным носом и колючим взглядом, обитавшего в довольно приличном доме в Ренфрью. Он приветствовал меня на свой манер.

— Мы вообще-то не очень высокого мнения о военных, сэр, — заявил он, — и могли вполне без них обойтись. Но с тех пор, как благодаря мягкотелости правительства и этой чертовой Реформе мы оказались в такой жуткой переделке, нам приходится терпеть среди нас солдат. Кошмар! Вы видели погром, который они учинили на моей фабрике, сэр? Моя б воля, половину из них тотчас отправили бы в Австралию! А другую половину — под замок, пусть посидят на хлебе и воде недельку-другую — небось отучатся завывать.

— Вам нечего боятся, сэр, — заверил я его. — Мы защитим вас.

— Бояться? — вскинулся он. — Я не боюсь, сэр. Никогда Джон Моррисон не будет трепетать перед своими рабочими, позвольте вам заявить. А что до защиты — посмотрим.

Он поглядел на меня и презрительно хмыкнул.

Мне предстояло жить с его семьей, да и как могло быть иначе, учитывая обстоятельства, которые меня сюда привели. Мы вышли из кабинета и, пройдя через мрачный холл, вошли в гостиную. Весь дом был темным и холодным, в нем так и пахло правильностью и долгом, но, едва перешагнув порог гостиной, я позабыл обо всем, что меня окружало.

— Мистер Флэшмен, — произнес хозяин. — Это миссис Моррисон и четыре мои дочери. — И он представил их, произнося имена словно скороговорку, — Агнес, Мэри, Элспет и Гризель.

Я щелкнул каблуками и отвесил элегантный поклон. На мне был мундир. А расшитый золотом синий доломан и вишневые панталоны Одиннадцатого гусарского были уже знамениты и прекрасно смотрелись на мне. В ответ кивнули четыре головы и один подбородок — это миссис Моррисон, высокая тетка с клювовидным носом, делавшим ее похожей на уже начавшую терять перья хищную птицу. Я бегло исследовал дочек: Агнес, пышная и довольно симпатичная, — подойдет. Мэри, пышная и без фигуры — отпадает. Гризель, тощая, робкая и еще почти ребенок — нет. А вот Элспет оказалась совсем не похожа на других. Красивая, светловолосая, с голубыми глазами и розовыми щечками, она одна из всех одарила меня открытой улыбкой, улыбкой, которой наделены только истинные тупицы. Я тут же сделал в уме зарубку и переключил все внимание на миссис Моррисон.

Это была нелегкая работа, должен вам признаться, поскольку у нее были замашки тирана, и она смотрела на меня как на любого, кто имел несчастье быть солдатом, англичанином, да еще и человеком моложе пятидесяти лет — то есть как на легкомысленное, безбожное, бесполезное существо. Ее муж, похоже, разделял эти ее убеждения, а дочери не проронили ни слова за целый вечер. Я бы с удовольствием послал всех их к черту (за исключением Элспет), но взамен того вынужден был выказывать обходительность, скромность, даже кротость — в отношении пожилой леди, — и когда мы отправились к ужину — великолепно сервированному — та даже расщедрилась на пару кислых улыбок.

Что ж, подумал я, это уже кое-что, и поднялся еще выше в ее глазах, громко сказав «аминь» после того, как Моррисон закончил читать молитву перед вкушением пищи. Решив ковать железо, пока горячо, я тут же поинтересовался (а дело было в субботу), во сколько часов состоится воскресное богослужение. После этого Моррисон зашел так далеко, что даже сказал мне пару любезных слов, но все равно я почувствовал облегчение, удалившись в свою комнату, хоть ту можно было сравнить скорее со склепом, чем с жилым помещением.

Вас, возможно, удивляет, почему я терпел такие мучения, стараясь угодить этим пуританским остолопам? Ответ кроется в том, что я всегда стараюсь создать о себе наилучшее впечатление у людей, которые могут быть мне полезны. А поскольку я положил глаз на мисс Элспет, без благорасположения ее матери у меня не было никаких шансов.

Так что я возносил вместе с семьей молитвы, сопровождал их в церковь, слушал пение мисс Агнес по вечерам, помогал мисс Гризель с уроками, старался поддерживать беседу с миссис Моррисон — оная сводилась к сплетням и злопыхательству по отношению к ее знакомым из Пэйсли, — был посвящен мисс Мэри в таинства разведения садовых цветов и терпел брюзжание старого мистера Моррисона по поводу состояния дел в торговле и некомпетентности правительства. Среди этих «бурных» радостей солдатской жизни мне иногда удавалось перекинуться словечком с мисс Элспет, и я обнаружил, что ее умственные способности не поддаются никакому описанию. Но она была так желанна, и при всей набожности и страхе перед адским пламенем, с детства вколачиваемых в нее, в улыбке и очертаниях нижней губы мисс Элспет мне почудились какие-то проблески игривости, и уже через неделю я был уверен, что она влюблена в меня по уши. И неудивительно: такие головокружительные и статные молодые офицеры — большая редкость в Пэйсли, а кроме того, я был само очарование.

Как бы то ни было, «присесть — не значит прыгнуть», как говорят в кавалерии, а моя проблема заключалась в том, чтобы встретиться с мисс Элспет в подходящее время в подходящем месте. Весь день я проводил в напряженных занятиях с ополченцами, а вечером родители сидели над ней, как приклеенные. Хуже всего, думал я, что они, похоже, уже достаточно доверяли мне к тому времени, и от этого мое нетерпение только усиливалось, а желание становилось почти неудержимым. Случай распорядился так, что ее отец самолично помог привести дело к благополучному разрешению, — и изменил тем самым всю мою жизнь, да и ее тоже. И все это потому, что Джон Моррисон, похвалявшийся своим бесстрашием, сделался вдруг кротким, как ягненок.

Это произошло в понедельник, девять дней спустя после моего прибытия. На одной из фабрик началась свара: молодому рабочему оторвало станком руку, его товарищи подняли большой шум, митингующие выплеснулись через фабричные ворота на улицы города. Этим бы все и закончилось, если бы какой-то придурок из муниципалитета не потерял голову и не затребовал вызвать войска «для подавления очага бунта». Я отправил присланного им гонца восвояси: во-первых, потому что не видел опасности от митингующих — хоть там было в избытке потрясаний кулаком и обещаний оторвать головы; во-вторых, потому что не в моем обычае наживать самому себе головную боль.

Митинг, как и следовало ожидать, разошелся, но не ранее, как тот самый чиновник устроил панику, распорядившись запереть все лавки и закрыть окна ставнями и натворив еще бог знает сколько глупостей. Я прямо в глаза заявил ему, что он идиот, отдал сержанту приказ распустить милицию по домам (но быть готовыми прибыть по первому зову) и поскакал в Ренфрью.

Там я обнаружил Моррисона в состоянии крайнего отчаяния. Он поглядел на меня из-за двери, бледный, как мел, и спросил:

— Именем Господа, скажите, они идут? Почему вы не во главе своих войск, сэр? Неужели нас всех убьют из-за вашей халатности?

Я ясно дал ему понять, что никакой опасности нет, а если даже и есть, то его место — на фабрике, а обязанность — поддерживать порядок среди своих рабочих. При этих словах он истерически засмеялся. Будучи сам недюжинным трусом, я никогда не видел такого испуганного человека, могу заявить со всей ответственностью.

— Мое место здесь, — заныл он. — Я должен защищать мой дом и близких!

— Мне казалось, они сегодня в Глазго, — сказал я, входя в холл.

— Моя крошка Элспет осталась здесь, — простонал он. — Если толпа ворвется сюда…

— О, Боже, — вскричал я, выведенный из терпения идиотами типа того чиновника и Моррисона. — Да нет никакой толпы. Все разошлись по домам.

— И вы думаете, они там останутся? — завопил Моррисон. — О, они ненавидят меня, мистер Флэшмен, будь они прокляты! Что будет, если они придут сюда? Что будет со мной и моей бедной крошкой Элспет?

Бедная крошка Элспет сидела у окна, любуясь на свое отражение в стекле и не обращая внимания на шум. При взгляде на нее мне пришла в голову превосходная идея.

— Если вы так волнуетесь за нее, почему бы вам не отослать ее в Глазго, к остальным? — спросил я, стараясь не подать виду.

— Да вы с ума сошли, сэр? Одна, на дороге, как же так?

Я выразил готовность в целости и сохранности доставить мисс к ее матушке.

— И бросить меня здесь? — возопил он. Тогда я предложил ему тоже поехать. Но старик отказался: позже я догадался, что у него в доме, по всей видимости, был тайник с деньгами.

Он еще довольно долго бурчал и охал, но в итоге страх за дочь — совершенно безосновательный в части толпы, — взял верх. И вот мы уселись в двуколку, я был за кучера. Мисс Элспет весело улыбалась при мысли о прогулке, а ее преданный папаша провожал нас последними наставлениями и испуганными воплями.

— Позаботьтесь о моей бедной крошке, мистер Флэшмен, — причитал он.

— Позабочусь, сэр, — отвечал я. И сдержал свое обещание.

В то время берега Клайда выглядели очень красиво, не то что в наши дни, когда их покрывают эти трущобы. Как мне помнится, стояла легкая вечерняя дымка, а теплое солнце клонилось к закату. Проехав милю или две, я высказал предложение остановиться и погулять среди зарослей на берегу. Мисс Элспет была не против, и, оставив пони пастись на травке, мы направились к небольшой рощице. Я предложил присесть, и мисс Элспет снова была не против, о чем мне сообщила ее благостная улыбка. Помнится, я прошептал ей на ушко пару комплиментов, поиграл с завитками волос, потом поцеловал. Мисс Элспет по-прежнему была не против. Затем я перешел собственно к делу, и непротивление мисс Элспет просто не имело границ. Даже через две недели на спине у меня виднелись отметины от ее ногтей.

Когда все кончилось, она лежала в траве, разморенная, словно приглаженный котенок, и некоторое время спустя спросила:

— Это и есть то, что наш проповедник называет «внебрачная связь»?

Я оторопел, но сказал, что да.

— Хм-м, — произнесла Элспет. — И почему он так против нее ополчился?

Смысл произошедшего дошел до меня, лишь когда мы стали собираться ехать дальше. Мне приходилось встречать недалеких женщин, и я понимал, что мисс Элспет занимает в их списке одно из почетных мест, но не допускал мысли, что у нее нет даже элементарных понятий об отношениях между людьми (хотя в свое время судьба сведет меня с несколькими замужними дамами, не имевшими понятиями о связи между играми в постели и появлением детей). Элспет просто-напросто не понимала, что между нами произошло. Ей это наверняка понравилось, но у нее не возникало даже мысли о последствиях этого события, о чувстве вины, о необходимости держать все в тайне. В ее случае невежество и глупость образовывали непробиваемый щит, отделяющий ее от мира, причем она была сама наивность.

Признаюсь, это испугало меня. Я уже представлял, как она счастливо щебечет: «Мама, ты ни за что не угадаешь, чем мы занимались с мистером Флэшменом сегодня вечером…» Не то чтобы это сильно заботило меня, поскольку после всего мне было наплевать на мнение Моррисонов обо мне, и если они не уследили за своей дочкой, тем хуже для них. Но чем меньше проблем, тем лучше: поэтому ради своего же блага ей стоит держать рот на замке.

Я проводил Элспет обратно к двуколке и помог залезть внутрь. Какая прелестная простушка, подумал я, и вдруг почувствовал некую привязанность к ней, чего не испытывал никогда по отношению к другим женщинам, хотя многие из них умели доставлять гораздо больше удовольствий, чем она. Мое чувство не основывалось на недавних упражнениях в траве: глядя на золотистые локоны, рассыпавшиеся по ее щекам, видя эту счастливую улыбку в ее глазах, я ощутил огромное желание быть рядом с ней не только в кровати, но и везде. Мне хотелось видеть ее лицо, тот жест, которым она поправляет волосы, и этот твердый, безмятежный взор, устремленный на меня. «Эгей, Флэши, — сказал я себе, — будь осторожен, сынок». Но это чувство, такое глупое и никчемное, не исчезло, и когда я окидываю мысленным взглядом прожитые годы, не нахожу воспоминания ярче, чем тот теплый вечер на берегу Клайда и лицо Элспет, улыбающееся мне среди деревьев.

Почти таким же ярким, но далеко не столь приятным, воспоминанием является для меня лицо Моррисона, когда несколько дней спустя он тряс перед моим носом кулаком и яростно орал:

— Ах ты мерзавец! Подлый соблазнитель! Господь свидетель, тебя надо повесить за это! Моя дочь! Прямо в моем собственном доме! Господи Боже! Пробрался сюда, словно подлая гадюка…

И еще много чего в том же духе. Я уже было решил, что его вот-вот хватит апоплексический удар. Мисс Элспет почти оправдала мои ожидания — за единственным исключением: она рассказала обо всем не матери, а Агнес. Но результат, разумеется, был абсолютно тот же, и весь дом встал на уши. Единственным человеком, не потерявшим спокойствия, была сама Элспет. Я, естественно, отрицал все обвинения, но когда Моррисон поставил передо мной «жертву бесчестья», как он это называл, она подтвердила, что это было и случилось на берегу реки по дороге в Глазго. Было ли это по простоте душевной? Вот вопрос, на который я так никогда и не нашел ответа.

При таком раскладе не было смысла отпираться далее. Тогда я сменил тактику и рубанул Моррисону прямо в глаза: чего, дескать, он хотел, оставляя красивую девушку наедине с мужчиной? Мы в армии ведь не монахи, заявил я, на что он зарычал от ярости и запустил в меня чернильницей, но, к счастью, промахнулся. В этот момент на сцене появились остальные. Дочери пылали гневом, — за исключением Элспет, — а миссис Моррисон накинулась на меня с таким зверским выражением лица, что я поджал хвост и обратился в бегство, спасая свою шкуру.

Мне пришлось покинуть дом, даже не собрав пожитки, — их, кстати, мне так и не выслали. Обосноваться я решил в Глазго. В Пэйсли явно становилось жарковато, и я планировал поговорить с местным командиром и объяснить, как джентльмен джентльмену, что будет лучше, если меня направят куда-нибудь в другое место. Меня беспокоило, что он тоже может оказаться одним из этих проклятых пресвитериан, так что я отложил поход к нему на пару дней. В результате этот визит так и не состоялся. Вместо этого мне пришлось самому принимать визитера.

Им оказался крепко сложенный, подвижный тип лет пятидесяти, с военной выправкой, загорелым лицом и колючими серыми глазами. В нем было нечто, выдававшее спортсмена, но, войдя в комнату, он принял деловой вид.

— Мистер Флэшмен, полагаю? — спрашивает он. — Меня зовут Эберкромби.

— Тогда желаю вам удачи, мистер Эберкромби, — отвечаю я. — Я сегодня не намерен ничего покупать, так что закройте дверь и уходите.

Он пристально посмотрел на меня, слегка склонив голову набок.

— Ну, хорошо, — говорит. — Это облегчает дело. Я полагал, что вы можете оказаться из породы слизняков, но вижу, что вы из тех, кого называют плунжеры.

Я поинтересовался, какого черта он имеет в виду.

— Все очень просто, — отвечает он, преспокойнейшим образом усаживаясь в кресло. — У нас есть общие знакомые. Миссис Моррисон из Ренфрью — моя сестра. А Элспет Моррисон — моя племянница.

Это была не самая приятная новость, поскольку вид гостя не доставлял мне удовольствия. Слишком уж самоуверенным он выглядел. Пересилив себя, я посмотрел ему прямо в глаза и заявил, что у него чертовски хорошенькая племянница.

— Не сомневался, что вы держитесь такого мнения, — заявил он. — Обидно было бы узнать, что гусары не разбираются в таких вещах. — Эберкромби не спускал с меня глаз, так что я повернулся и отошел в другой конец комнаты. — Дело в том, — продолжал он, — что мы готовимся к свадьбе. Вам не стоит терять времени.

Я взял было бутылку и стакан, но, услышав это заявление, едва не выронил их. У меня перехватило дыхание.

— Что, черт возьми, вы хотите сказать? — говорю я. Потом расхохотался. — Вы действительно думаете, что я женюсь на ней? Ей богу, да вы с луны свалились!

— Это почему?

— Потому что я не настолько глуп, — говорю я. Вдруг я почувствовал огромную злость по отношению к этому человеку и его манере говорить со мной. — Если бы каждая девчонка, которой взбрела в голову мысль покувыркаться в кровати, выходила замуж, откуда взялось бы столько старых дев, а? И неужели вы думаете, что из-за такого пустяка я стану жениться?

— А честь моей племянницы?

— Честь вашей племянницы! Честь дочери какого-то фабриканта! О, я разгадал вашу игру! Хорошенькая возможность устроить свои дела, не так ли? Шанс выдать племянницу за джентльмена? Почуяли запах добычи, дружок? Тогда позвольте заявить вам…

— Что до хорошей возможности, — прервал он меня, — то я скорее предпочел бы выдать ее за какую-нибудь темнокожую обезьяну, чем за вас. Должен понимать так, что вы отказываетесь от чести предложить руку моей племяннице?

— Черт вас побери, идиот! Вы понимаете правильно. А теперь убирайтесь!

— Превосходно, — заявляет он, сверкнув глазами. — Этого я и ожидал. — Он поднялся и расправил сюртук.

— Что вы имеете в виду, проклятье?

Он улыбнулся.

— Я пришлю к вам своего друга. Он уладит все дела. Мне не по душе дуэли, но в данном случае мне доставит огромное удовольствие вогнать в вас пулю или клинок, — он нахлобучил на голову шляпу. — Осмелюсь предположить, знаете ли, что дуэлей в Глазго не было лет уже пятьдесят или больше. Эта станет настоящей сенсацией.

Я растерялся, но быстро пришел в себя.

— Бог мой, — говорю я с ухмылкой, — уж не думаете ли вы, что я стану с вами драться?

— А почему нет?

— Джентльмен может драться с джентльменом, — говорю я и бросаю на него уничижительный взгляд. — Но не с лавочником.

— И снова вы заблуждаетесь, — с улыбкой говорит он. — Я адвокат.

— Так и читайте свои законы. С адвокатами мы тоже не деремся.

— Готов согласиться, если вам угодно. Но вы не можете отказать своему собрату-офицеру, мистер Флэшмен. Хотя, как вы видите, я и не служу в данный момент, ранее мне выпала честь состоять в чине капитана в Девяносто третьем пехотном сазерлендском. Вам приходилось слышать о нем? Мне даже довелось принять участие в боях. — Его улыбка стала почти радушной. — Если вы сомневаетесь в моей bona fides,[25] ее может подтвердить мой бывший командир, полковник Колин Кэмпбелл.[26] Всего доброго, мистер Флэшмен.

Он почти подошел к двери, когда я наконец снова обрел голос.

— К дьяволу вас, да и его тоже! Я не стану драться!

Он повернулся.

— В таком случае, я буду иметь удовольствие отстегать вас хлыстом прямо на улице. И я это сделаю. Ваш командир — лорд Кардиган, если не ошибаюсь? — будет счастлив прочитать об этом случае в «Таймс», можете не сомневаться.

Он вцепился в меня мертвой хваткой, это я понял сразу. Это будет концом моей карьеры — получить удар от этого чертова пехотинца-деревенщины, да еще и отставного. Я стоял, обуреваемый яростью и страхом, и проклинал тот день, когда положил глаз не его проклятую племянницу. Мой мозг напряженно искал выход. Я решил сменить тактику.

— Возможно, вы не отдаете себе отчета, с кем имеете дело, — заявил я и поинтересовался, не приходилось ли ему слышать о деле Бернье: я был уверен, что отзвуки его докатились и до такой глуши, как Глазго, поэтому решил про него напомнить.

— Кажется, припоминаю некую статейку, — говорит он. — Мистер Флэшмен, вы намекаете, что я должен испугаться? Отступить? Да я только вернее стану наводить пистолет, не сомневайтесь!

— Черт побери, — вскричал я. — Постойте.

Эберкромби остановился, внимательно глядя на меня.

— Ну ладно, чтоб вам пусто было, — говорю я. — Сколько вы хотите?

— Я предполагал, что до этого дойдет, — заявляет он. — Когда таких крыс, как вы, загоняют в угол, они хватаются за свой кошелек. Вы напрасно теряете время, Флэшмен. Я возьму у вас только обещание жениться на Элспет или вашу жизнь.

И мне не удалось поколебать его. Я просил, молил, клянчил о любой возможности откупиться от свадьбы. Я почти расплакался, но с таким же успехом мог пытаться разжалобить скалу. Женись или умри, стоял он на своем, и у меня почему-то сложилось убеждение, что старик чертовски ловко умеет обращаться с пистолетами. Делать было нечего: в конце концов я пошел на попятный и согласился жениться.

— А вы точно не хотите драться? — с огорчением спросил он. — Как жаль. Опасаюсь, что тем самым я связываю жизнь Элспет с гнилым человеком, но ничего не поделаешь.

И мы перешли к обсуждению вопросов, связанных со свадьбой: здесь он был знатоком.

Избавившись наконец от посетителя, я прибег к помощи бренди, и положение дел показалось мне уже не таким скверным. По крайней мере мне теперь не приходилось ломать голову, на ком жениться, и если у вас есть деньги, то жена — не такая уж страшная обуза. Вскоре нам предстоит уехать из Шотландии, и я никогда больше не увижу ее проклятую родню. Оставалась только одна проблема, зато большая — что я скажу отцу? Ни за что в жизни я не мог предугадать, как сатрап воспримет это событие. Конечно, вряд ли он отречется от меня, но скорее всего, устроит мне горячую встречу.

Я не стал ничего ему сообщать, пока дело не сделано. Произошло это в аббатстве Пэйсли. Здание было мрачным, а вид постных физиономий моих новых родственников со стороны невесты вызвал бы у вас тошноту. Моррисоны опять стали разговаривать со мной и держались на публике очень учтиво: все должно было выглядеть как любовь с первого взгляда, наповал сразившая красавца гусара и очаровательную провинциалочку, так что со мной обращались, как с образцовым зятем. Однако эта скотина Эберкромби держался поблизости, приглядывая, не собираюсь ли я дать деру, и в целом мероприятие оставило у меня крайне неприятный осадок.

Когда все было кончено, и гости, по старинному шотландскому обычаю, принялись напиваться в стельку, родители проводили меня и Элспет к экипажу. Нализавшийся папаша Моррисон устроил целый спектакль.

— Моя крошка! — гундосил он. — Бедная моя крошка!

Его бедная крошка, должен сказать, выглядела совершенно очаровательно, и нервничала не более, чем если бы ей предстояло выбрать пару перчаток, а не выйти замуж. Все происходящее она воспринимала без малейшего волнения, не выказывая ни огорчения, ни радости, и это, надо сказать, слегка задевало меня.

Папаша продолжал причитать, но, повернувшись ко мне, смог только издать тяжкий вздох и уступил место жене. Тут я хлестнул лошадей, и мы покатили прочь.

Ни за что в жизни мне не вспомнить, где мы провели медовый месяц: в каком-то съемном коттедже на побережье, но где именно — пробел. Элспет ни во что не вникала, и единственное, что выводило ее из состояния летаргии — наличие в ее кровати мужчины. Она оказалась более чем охоча до постельных игр: я научил ее нескольким трюкам Жозетты, которые ей очень понравились, и ко времени возвращения в Пэйсли был вымотан напрочь.

А там меня ждал удар, да такой, какого, полагаю, мне не приходилось переживать никогда в жизни. Вскрыв письмо и прочитав его, я в первый момент лишился дара речи. Чтобы вникнуть в его смысл, мне пришлось перечитать письмо еще раз.

«Лорду Кардигану (значилось там) стало известно о браке, заключенном недавно между офицером его полка мистером Флэшменом и мисс Моррисон из Глазго. Это событие его светлость намерен понимать так, что указанный мистер Флэшмен не желает продолжать службу в Одиннадцатом гусарском (Принца Альберта полку), но хочет либо подать в отставку, либо перевестись в другой полк».

И это все. Подписано было Джонсом — подхалимом Кардигана.

Видимо, я что-то произнес, поскольку Элспет подошла ко мне. Обняв меня, она поинтересовалась, в чем дело.

— Дела скверные, — ответил я. — Мне нужно немедленно отправляться в Лондон.

При этих словах она завизжала от восторга и принялась возбужденно щебетать о больших перспективах, о выходе в свет, о жительстве в столице, о встрече с моим отцом (спаси, Господи) и тому подобной чепухе. Я чувствовал себя слишком разбитым, чтобы обращать на нее внимание, и просто сидел среди коробок и чемоданов, перенесенных в нашу спальню из экипажа. Помнится, я разок обругал ее дурой и посоветовал придержать язык, что заставило ее замолчать, но не более чем на минуту; потом она снова принялась за свое, горячо обсуждая вопрос, стоит ли ей нанять французскую горничную или обойтись английской.

Все время по пути на юг я пребывал в ярости и сгорал от нетерпения увидеться с Кардиганом. Я догадывался, что произошло: чертов дурак прочитал объявление о свадьбе и счел Элспет «недостойной партией» для одного из своих офицеров. Для вас это, наверное, звучит дико, но в те дни такое было принято в полках, подобных Одиннадцатому. Дочери людей из общества считались подходящими, но отпрыски торговцев или представителей средних классов были анафемой для его высоковознесшейся светлости лорда Кардигана. Но я не позволю ему задирать передо мной нос, если ему вздумается. Так я убеждал себя, будучи совсем молодым и зеленым.

Для начала я отвез Элспет домой. Во время медового месяца я отписал отцу, и он прислал мне ответ: «И кто же, Бога ради, эта несчастная? Понимает ли она, во что вляпалась?» Так что на этом фронте все было в порядке. И первым человеком, которого мы встретили, прибыв в дом, оказалась Джуди, облаченная в костюм для верховой езды. Увидев Элспет, она удостоила меня ироничной улыбки: хитрая бестия, видимо, догадывалась, что явилось причиной свадьбы. Но я не остался в долгу.

— Элспет, — говорю я. — Это Джуди, содержанка моего отца.

При этих словах щеки ее вспыхнули, и я оставил женщин продолжать знакомство, а сам отправился искать сатрапа. Его, по обычаю, не оказалось дома, так что я направился прямиком к Кардигану, которого нашел в его городском доме. Поначалу, получив мою карточку, он отказался принять меня, но я отшвырнул лакея в сторону и ворвался внутрь.

Разговор обещал быть жарким, на высоких тонах, но этого не случилось. Едва взглянув на него, одетого в утренний халат и выглядящего так, словно он только что присутствовал на разводе у самого Господа Бога, я ощутил, как боевой дух выходит из меня. Когда лорд поинтересовался, что послужило причиной моего вторжения, я еле-еле сумел выдавить вопрос: по какой причине он выгоняет меня из полка?

— Из-за вашей женитьбы, Фвэшмен, — отвечает он. — Вам сведоваво представвять себе посведствия этого шага. Это недопустимо, вы же знаете. Веди, без всякого сомнения, яввяется достойной моводой женщиной, но по происхождению она — никто. При таких обстоятевьствах ваша отставка — дево решенное.

— Но она из хорошей семьи, милорд, — говорю я. — Уверяю, ее родители — уважаемые люди. Отец…

— Ввадевец фабрики, — оборвал он меня. — Ну-ну. Так не пойдет. Дорогой сэр, неужеви вы не думаете о своем повожении? О своем повке? Что я довжен ответить, есви меня спросят: «А кто жена мистера Фвэшмена? Да ее отец ткач из Гвазго, разве вы не знаете?» — Так что ви?

— Но это убьет меня! — я готов был зарыдать, натолкнувшись на снобизм этого тупоголового субъекта. — Куда я направлюсь? В какой полк меня возьмут после того, как выгонят из Одиннадцатого?

— Вас не выгоняют, Фвэшмен, — весьма любезно заметил он. — Вы уходите в отставку. Это разные вещи. Ну-ну. Вас переведут. Это не свожно. Вы нравитесь мне, Фвэшмен, я возвагав бовьшие надежды на вас, но вы разрушили их своей гвупостью. Не скрою, я быв невероятно взбешен. Но я помогу вам: у меня есть связи в Конной гвардии, смею вас уверить.

— Куда же меня направят? — тоскливо спросил я.

— Я подумав об этом, позвовьте вам заявить. Было бы неправивьно переводиться в другой повк здесь, в Ангвии. Повагаю, двя вас вучше будет отправиться в ковонии. В Индию. Да…

— В Индию? — я в ужасе уставился на него.

— Да, именно. Там и деваются карьеры, разве вы не знави? Посвужите там несковько лет, и история с вашей отставкой забудется. И по возвращении домой можете рассчитывать на новое назначение.

Он был так мягок, так убедителен, что у меня не нашлось возражений. Теперь я понимаю, что он думал обо мне тогда: в его глазах я выглядел ничуть не лучше, чем те «индийские» офицеры, которых он так презирал. О, да, на свой лад Кардиган был добр со мной: в Индии действительно можно было «одевать карьеру» — для того, кому не оставалось иного шанса и кому удастся выжить среди лихорадки, жары, чумы и враждебных туземцев. В тот момент мои акции оказались на самой низшей точке: я почти не видел его бледной аристократической физиономии, не слышал этого мягкого голоса. Все, что я чувствовал — это глухую ярость, и глубоко укоренившееся убеждение — куда бы я ни поехал — это будет не Индия, и даже тысяча Кардиганов не заставит меня.

— Значит, ты едешь? — сказал отец, когда я рассказал ему все.

— Да будь я проклят, если поеду, — ответил я.

— Ты будешь проклят, если не поедешь, — весело хмыкнул он. — А что тебе еще остается делать?

— Уйду со службы.

— Ничего подобного, — отрезал папаша. — Я купил тебе эполеты, и ты будешь носить их.

— Ты не сможешь меня заставить.

— Верно. Но с того дня, как ты их снимешь, ты не будешь получать от меня ни единого пенни. Как ты тогда станешь жить, а? Да еще содержать жену? Нет-нет, Гарри, раз заказал волынку, плати волынщику.

— Ты считаешь, что я должен ехать?

— Именно так. Послушай-ка, сын мой и, возможно, мой наследник. Я объясню тебе, что к чему. Ты мот и мошенник, — должен признать, что в этом есть и моя вина, но это к слову. Мой отец тоже был мошенником, но я стал, в некотором роде, человеком. Такой шанс есть и у тебя. Но только в том случае, если тебя не будет здесь. Тебе необходимо загладить последствия своего безрассудства — и это означает путь в Индию. Ты меня понимаешь?

— Но как же Элспет? Ты знаешь, что там не место для женщин.

— Тогда оставь ее здесь. Хотя бы на первое время, пока немного не обустроишься. А она лакомый кусочек, эта девочка. И не смотрите на меня такими жалобными глазами, сэр: как-нибудь обойдетесь без нее до поры. В любом случае в Индии тоже есть женщины, и ты можешь творить все, что заблагорассудится.

— Но это нечестно! — вскричал я.

— Нечестно? Значит так: запомни раз и навсегда: в этом мире все нечестно, юный остолоп. И перестань бубнить, что не можешь уехать и оставить ее — здесь ей ничего не грозит.

— С тобой и Джуди, должен я понимать?

— Со мной и Джуди, — спокойно ответил он. — И я не уверен, что в компании распутника и шлюхи ей будет хуже, чем в твоей.

Вот так я и отправился в Индию; вот что лежало в начале моей головокружительной военной карьеры. Я чувствовал, что со мной обошлись гнусно, и если бы у меня хватило храбрости, послал бы папашу ко всем чертям. Но я был в его власти, и он это знал. Даже если бы разговор шел не только о деньгах, я не смог бы устоять перед ним, как не смог устоять перед Кардиганом. Из-за этого они оба были мне ненавистны. Со временем я несколько переменил мнение о Кардигане, поскольку на свой надменный, снобистский лад он пытался быть добрым со мной, но отца я не простил никогда. Он подложил мне свинью, и знал это, и развлекался за мой счет. Но что меня злило больше всего, так это его неверие в мои добрые чувства по отношению к Элспет.

V

Возможно, есть страны более подходящие для несения службы, чем Индия, но я их не видел. Может, вам приходилось слышать болтовню молокососов о жаре, мухах, дерьме, туземцах и болезнях? К первым трем вещам можно привыкнуть. Пятой легко избежать, имея хоть немного здравого смысла. Что до туземцев, то где еще можно найти такое количество послушных и неприхотливых рабов? Мне они больше по душе, чем, например, шотландцы: их язык легче для восприятия.

Но если отбросить все это, откроется другая сторона. В Индии есть власть — власть белого человека над черным; а власть — это весьма славная штука. Там все проще, есть много времени для занятий любым делом, всегда найдется хорошая компания, и нет никаких рамок, сковывающих нас дома. Вы можете жить в свое удовольствие, царствуя среди ниггеров, а если у вас есть деньги и связи — как у меня, скажем, ваша жизнь будет проходить среди лучшего общества, окружающего генерал-губернатора. Кроме того, к вашим услугам столько женщин, сколько вам заблагорассудится.

Там также можно сделать деньги, если вам повезет участвовать в военных кампаниях и вы сумеете правильно определить более выгодную. За все годы своей службы я не получил в виде жалованья даже половины той суммы, которую захватил в Индии в качестве добычи. Но это уже совсем другая история.

Но обо всем этом я даже не догадывался, когда бросил якорь в Хугли, близ Калькутты. Я смотрел на красные берега реки, обливаясь потом от жары, вдыхая вонь и мечтая оказаться хоть в аду, но только не здесь. Позади у меня было чертовски утомительное четырехмесячное путешествие на борту раскаленного пакетбота, где не было никаких развлечений, и я ожидал, что и в Индии будет ничуть не лучше.

Предполагалось, что я должен буду поступить в один из сипайских уланских полков Ост-Индской компании в округе Бенарес, но этого так и не случилось.[27] Неповоротливость армейской машины позволила мне застрять в Калькутте на несколько месяцев, пока не прибыли соответствующие бумаги, и я поспешил ухватить фортуну под уздцы.

На первое время я устроился в Форте, вместе с артиллерийскими офицерами сипайских частей, которые оказались неважной компанией и от обедов с которыми я едва не дал дуба. Начнем с того, что еда оказалась скверной. Когда черные повара подавали на стол свое варево, создавалось стойкое впечатление, что на него даже шакал не польстится.

Так я и заявил во время первого обеда, чем вызвал бурю протестов со стороны этих джентльменов, державших меня за Джонни-новобранца.

— Недостаточно хорошо для плунжеров, не так ли, — говорит один. — Простите, у нас нет всяких там фуа-гра для вашей светлости, и мы должны извиниться за отсутствие серебряных тарелок.

— И вы всегда это едите? — поинтересовался я. — Что это?

— Что за блюдо у вашего сиятельства? — продолжал он издеваться. — Это называется карри, да будет вам известно. Отбивает вкус тухлого мяса.

— Если это единственное, что оно отбивает, я буду очень удивлен, — буркнул я с отвращением. — Человеку не под силу проглотить такое дерьмо.

— Но мы-то глотаем, — говорит другой. — Значит, мы не люди?

— Вам, конечно, виднее, — говорю я. — Но если хотите, могу дать добрый совет: повесьте своего повара.

С этими словами я удалился, предоставив им ворчать мне вслед, сколько вздумается. Как я узнал, их стол оказался не хуже многих других в Индии, а то и лучше. То, чем люди здесь питаются, совершенно невыносимо, и меня до сих пор удивляет, как они выживают в этом кошмарном климате с такой ужасной едой. Правильный ответ кроется, наверное, в том, что многие как раз и не выживают.

Как бы то ни было, для меня стал очевиден факт, что лучше будет самому позаботиться о собственном обустройстве. Поэтому я позвал Бассета, которого привез с собой из Англии (маленький ублюдок, не знаю почему, едва не разревелся, узнав, что должен будет расстаться со мной при моем уходе из Одиннадцатого), вручил ему горсть монет и дал приказ найти повара, дворецкого, грума и еще полдюжины слуг. Такой штат можно было нанять здесь за совершенно смешные деньги. Потом я отправился в караулку, разыскал туземца, сносно говорящего на английском, и занялся поисками подходящего дом.[28]

Таковой нашелся неподалеку от форта: отличное местечко с маленьким садиком из кустарников и огражденной верандой. Мой ниггер нашел хозяина, оказавшегося жирным мерзавцем в красном тюрбане. Мы поторговались среди толпы галдящих темнокожих, и, вручив ему половину от запрошенной вначале суммы, я стал устраиваться в доме. Первым делом я призвал повара и сказал ему через моего ниггера-переводчика:

— Ты будешь готовить, и должен делать это чисто. Смотри, мой руки, и не покупай ничего, кроме самого лучшего мяса и овощей. Если сделаешь что-то не так, я вот этой самой плетью так исполосую тебе спину, что ни одного живого клочка не останется.

Он бормотал что-то, кивая и кланяясь, а я ухватил его за загривок, повалил на пол и стал обхаживать плетью, пока тот, стеная, не выкатился на веранду.

— Скажи ему, что если еда окажется несъедобной, такое ждет его с утра до ночи, — сказал я ниггеру. — И пусть остальным это послужит уроком.

Все они завывали от страха, но работали на совесть, особенно повар. Я каждый день находил повод выпороть кого-нибудь, ради их блага и собственного развлечения и в результате этой предосторожности за все время своего пребывания в Индии мучился только от приступов лихорадки, но этого уж никто не в силах избежать. Повар, как выяснилось, оказался хорошим, а с остальными Бассет управлялся горлом и сапогом, так что мы довольно недурно устроились.

Мой ниггер, которого звали Тимбу-и-как-то-там-еще, поначалу оказался очень полезен, так как говорил по-английски, но через несколько недель я его выгнал. Мне уже приходилось говорить, что у меня есть талант к языкам, но только прибыв в Индию, я сумел раскрыть его. С греческим и латынью в школе у меня была беда, поскольку я ими совершенно не занимался, но язык, на котором говорят вокруг тебя, — совершенно иное дело. Каждый язык для меня воспринимается как ритмический ряд, и мое ухо способно буквально захватывать его звуки: даже не понимая слов, я могу уловить смысл сказанного, а мой язык с легкостью приспосабливался к любому акценту. Так или иначе, послушав Тимбу пару недель и позадавав ему вопросы, я научился довольно сносно объясняться на хинди и рассчитал парня. Кроме того, у меня появился более интересный учитель.

Ее звали Фетнаб, я купил ее (неофициально, конечно, но разницы никакой) у одного торговца, ремеслом которого была поставка наложниц британским офицерам и гражданским чиновникам из Калькутты. Она обошлась мне в пятьсот рупий, это около пятидесяти гиней, и при этом сделка была грабительской. Девчонке, по моему разумению, было лет шестнадцать, у нее было весьма смазливое личико с раскосыми карими глазками и золотым колечком, продетым в ноздри. Как у большинства индийских танцовщиц, ее фигура напоминала песочные часы: талия в обхват из ладоней, полные, похожие на дыни, груди и пышный зад.

Она, возможно, была немного толстовата, зато знала девяносто семь способов заниматься любовью, что, по мнению индусов, еще не много. Впрочем, скажу вам, все это ерунда, поскольку на деле семьдесят четвертая позиция оказывается той же семьдесят третьей, только со скрещенными пальцами. Но она познакомила меня со всеми, так как очень ответственно подходила к своей работе, и часы напролет умащивала себя благовонными маслами и делала специальные индийские упражнения, позволяющие поддерживать себя в форме для ночных забав. Уже через пару дней с ней я все реже стал вспоминать про Элспет, и даже Жозетта меркла в сравнении с Фетнаб.

Помимо этого она оказалась мне полезной и в ином деле. В промежутках между раундами мы болтали. Она оказалась изрядной трещоткой, и я почерпнул от нее больше познаний в хинди, чем от любого мунши.[29] Вот вам мой добрый совет: хотите по-настоящему изучить иностранный язык — занимайтесь им в постели с местной девчонкой. За час упражнений со шлюхой-гречанкой я бы намного сильнее продвинулся в греческом, чем за четыре года за партой у Арнольда.

Вот так я проводил время в Калькутте: ночи с Фетнаб, вечера — в каком-нибудь салоне или в гостях, днем совершал прогулки верхами, стрелял или охотился, а иногда просто бродил по городу. Среди ниггеров я стал почти легендарной фигурой, поскольку умел разговаривать на их языке в отличие от большинства офицеров того времени, даже тех, кто много лет прожил в Индии — им было или недосуг изучать хинди, или они считали себя выше этого.

Учитывая новый род кавалерии, в котором мне предстояло служить, я освоил новое искусство — обращения с пикой. Будучи гусаром, я неплохо проявил себя в упражнениях с саблей, но пика являлась для меня чем-то новеньким. Любой дурак сможет держать ее и скакать по прямой, но если вы хотите извлечь из нее хоть какую-нибудь пользу, нужно уметь так управляться со всеми ее девятью футами, чтобы быть способным поднять острием с земли игральную карту или подколоть бегущего кролика. Мне хотелось блеснуть перед людьми из Компании, поэтому я нанял в качестве учителя риссалдара[30] из Бенгальской кавалерии. У меня не было иных намерений, кроме как научиться поражать своим искусством простофиль или охотиться на диких свиней, и мысль использовать пику против вражеской конницы никогда не вдохновляла меня. Однако эти уроки как минимум однажды спасли мне жизнь, так что деньги оказались потрачены не зря. Они также оказали влияние на ближайшее мое будущее, хотя и несколько странным образом.

Как-то утром на майдане[31] я занимался с моим риссалдаром, крупным, худым, угловатым парнем из пограничного племени патанов по имени Мухаммед Икбал. Он был прекрасным наездником и превосходно управлялся с пикой, и под его руководством я быстро продвигался в этой науке. Тем утром мы тренировались на деревянных кольях, и мне удалось подколоть их столько, что мой учитель, ухмыляясь, заметил, что ему уже в пору самому брать у меня уроки.

Мы уже уезжали с майдана, почти пустого тем утром, если не считать паланкина, сопровождаемого двумя офицерами (что слегка пробудило мое любопытство), когда Икбал вдруг закричал: «Смотри, хузур,[32] вот мишень получше маленьких колышков!» — и показал на дворняжку, вынюхивающую что-то ярдах в пятидесяти от нас.

Икбал выставил пику и поскакал на собачку, но та увернулась и бросилась наутек. Я издал охотничий крик «Таллиху!» и ринулся за ней. Икбал был по-прежнему впереди, я отставал от него не более чем на пару корпусов, когда парень сделал еще одну попытку подколоть дворнягу, с визгом мчащуюся вперед. Он снова промахнулся и крепко выругался, а собака внезапно вертанулась прямо под копытами его лошади и прыгнула на ногу риссалдара. Я опустил пику и ловко проткнул псину насквозь.

С торжествующим воплем поднял я ее над собой, еще трепыхающуюся и визжащую, и сбросил за спину.

— Шабаш![33] — воскликнул Икбал, а я принялся потешаться над ним, как вдруг раздался чей-то голос.

— Эй, вы! Да, вы, сэр! Можно вас на минутку? Подойдите, пожалуйста!

Голос доносился из паланкина, к которому нас привела погоня. Занавески были откинуты. Окликнувший меня оказался дородным, сурового вида мужчиной в сюртуке, с сильно загорелым лицом и совершенно лысой головой. Шляпу он снял и непрерывно обмахивался ею, следя за моим приближением.

— Доброе утро, — очень вежливо говорит он. — Могу я поинтересоваться, как вас зовут?

Не требовалось даже присутствия рядом с паланкином двух верховых щеголей, чтобы понять, что это высокопоставленный чиновник. Теряясь в догадках, я представился.

— Мои поздравления, мистер Флэшмен, — продолжает он. — За целый год мне не приходилось видеть лучшею примера обращения с пикой: будь у нас целый полк из таких, как вы, нам нечего было бы бояться сикхов и афганцев, не так ли, Беннет?

— Конечно, сэр, — согласился один из франтоватых адъютантов, глядя на меня. — Мистер Флэшмен? Я, кажется, слышал это имя. Вы не служили до отъезда из Англии в Одиннадцатом гусарском?

— Что вы говорите? — воскликнул его шеф, буравя меня глазами. — Черт возьми, так и есть: взгляните на его вишневые панталоны. — На мне по-прежнему были красные гусарские лосины, которые, если быть честным, я не имел права носить, но уж очень хорошо они на мне сидели. — Так и есть, Беннет. Флэшмен! Проклятье, ну конечно, прошлогодняя история! Это вы потратили выстрел! Будь я проклят! И как же, Бога ради, вы очутились здесь?

Я рассказал, стараясь дать понять, но не утверждая буквально, что мое прибытие в Индию явилось прямым следствием дуэли с Бернье (что в принципе было почти правдой), и мой собеседник присвистнул от удивления. Полагаю, моя персона пробудила в нем интерес, и он подробно расспросил обо всем. Я отвечал довольно правдиво и полюбопытствовал, в свою очередь, с кем имею дело. Оказалось, что это генерал Кроуфорд из штаба генерал-губернатора, человек весьма важный и влиятельный в военных кругах.

— Черт побери, вам не повезло, Флэшмен, — говорит он. — Быть изгнанным из рядов вишневоштанников! Каково, а? Будь я проклят, но у этих полковых выскочек типа Кардигана совсем нет мозгов. Не так ли, Беннет? И вы теперь на службе в Компании? М-да, деньги хорошие, но чертовски унизительно. Растратить жизнь, обучая соваров[34] конному строю! Чертовски грязная работа. Так-так, Флэшмен, позвольте пожелать вам удачи. Всего доброго, сэр.

И удача улыбнулась мне, хотя и по чистой случайности. Я по-прежнему держал в руке пику, на шесть футов возвышающуюся над моей головой, и несколько капель собачьей крови стекли мне на руку. Выругавшись, я повернулся к Икбалу, молча ждавшему позади, и произнес:

— Хабадар, риссалдар! Ларнсе сарф каро, джулди! — что означает: «Сюда, старший сержант. Возьми пику и вычисти ее немедленно». И протянул ему пику. Тот ее принял, и я повернулся, чтобы попрощаться с Кроуфордом. Рука генерала, хотевшая было задернуть занавеску, замерла.

— Однако, Флэшмен, — говорит Кроуфорд. — Как давно вы в Индии? Три недели, говорите? Но вы же знаете их язык, будь я проклят!

— Буквально пару слов, сэр.

— Не заговаривайте мне зубы, сэр: пару слов я уже слышал. Это больше, чем я выучил за тридцать лет. Не так ли, Беннет? Слишком много всяких «хрум-брум» для меня. Но это чертовски удивительно, юноша. И как вам это удалось?

Я рассказывал ему о моих способностях к языкам, а он качал лысой головой и приговаривал, что никогда не слышал ничего подобного.

— Прирожденный лингвист и прирожденный копейщик, черт побери! Редкое сочетание. Слишком хорошо для кавалеристов Компании, которые и на лошади-то сидят, как мешок с мукой. Знаете что, юный Флэшмен, по утрам я не могу думать. Приходите ко мне сегодня вечером, и мы продолжим наш разговор. Слышите? А, Беннет?

И он ушел, но вечером я был у него, облаченный в свои великолепные вишневые лосины. Генерал посмотрел на меня и воскликнул:

— Бог мой, Эмили Иден не должна это пропустить! Она мне никогда не простит!

К моему удивлению, тем самым он хотел сказать, что я должен отправиться с ним во дворец к генерал-губернатору, куда его пригласили на обед. Я, разумеется, пошел с ним, и имел удовольствие попить лимонаду с их превосходительствами на просторной мраморной веранде. Там собралось блестящее общество, настоящий маленький двор, и за три секунды я увидел больше великолепия, чем за три недели в Калькутте. Все было замечательно, вот только Кроуфорд едва не испортил все, рассказывая лорду Окленду про мою дуэль с Бернье, в ходе чего лорд и леди Эмили, его сестра, едва не впали в ступор — они представляли собой весьма ханжескую пару, надо полагать, — но тут я прямиком заявил Кроуфорду, что моим искренним желанием было избежать дуэли, но я был вынужден участвовать в ней. При этих словах Окленд одобрительно кивнул, а когда выяснилось, что мне пришлось учиться в школе Рагби у Арнольда, старый ублюдок сделался чрезвычайно внимателен ко мне. Леди Эмили зашла даже еще дальше (благослови Господь вишневые панталоны) — узнав, что мне только девятнадцать, она горестно покачала головой и забормотала что-то о здоровых молодых побегах на древе империи.

Она поинтересовалась моей семьей и, услышав, что у меня осталась в Англии жена, заявила:

— Они слишком молоды, чтобы их разлучать. Как жестока служба.

На это ее братец сухо заметил, что ничто не мешает офицеру брать жену с собой в Индию, я же в оправдание залепетал что-то о желании заработать рыцарские шпоры и тому подобную чушь, весьма порадовавшую леди Э. Лорд заявил, что огромное количество молодых офицеров ухитряются как-то обходится без общества своих жен. Кроуфорд при этом громко фыркнул, но леди Э. уже твердо была на моей стороне. Отвернувшись от них, она поинтересовалась, где я разместился.

Я рассказал ей, и поскольку у меня создалось ощущение, что грамотно разыграв партию, получу с ее помощью возможность устроиться более уютно — в уме у меня уже брезжила должность адъютанта генерал-губернатора — дал понять, что служба Компании меня не слишком прельщает.

— Не стоит осуждать его за это, — сказал Кроуфорд. — Парень сущий поляк в седле, не так ли, Флэшмен? Да еще говорит на хинди. Только послушайте.

— Неужели? — восклицает Окленд. — Это свидетельствует о вашем большом прилежании, мистер Флэшмен. Но не исключено, что за это следует поблагодарить доктора Арнольда.

— Ну почему вы стараетесь принизить заслуги мистера Флэшмена? — вступает леди Э. — Я это нахожу весьма необычным. Полагаю, он заслуживает того, чтобы его талант использовался более рационально. Разве вы не согласны, генерал?

— Держусь такой же точки зрения, мадам, — говорит Кроуфорд. — Вы бы только его послушали. «Эй, риссалдар, — сказал он, — ума-тири-тилди-о-каро» — и парень понял каждое слово!

Теперь вы можете себе представить, какой судьбоносный был для меня этот день: еще утром я был простым младшим офицером, а сейчас выслушивал комплименты в свой адрес от генерал-губернатора, генерала и первой леди Индии (пусть даже глупой старой карги). Ты сорвал банк, Флэши, подумал я, и вот награда для тебя. Следующие слова Окленда подтверждали, судя по всему, обоснованность моих чаяний.

— Почему бы в таком случае не подыскать для него что-нибудь более подходящее, — спрашивает он у Кроуфорда. — Буквально вчера генерал Эльфинстон сетовал, как не хватает ему хотя бы нескольких хороших посыльных.

Что ж, это не предел мечтаний, но стать посыльным генерала — для начала уже не плохо.

— Проклятье, — отвечает Кроуфорд, — вы чертовски правы. Что скажете, Флэшмен? Курьер командующего армией, а? Получше, чем болтаться тут в Компании на задворках, разве не так?

Я, естественно, заявил, что почту за честь, и принялся благодарить, но он оборвал меня.

— Вы будете еще более благодарны, когда узнаете, куда вас заведет служба у Эльфинстона, — ухмыляясь, говорит Кроуфорд. — Богом клянусь, хотел бы я быть вашего возраста и оказаться сейчас на вашем месте. Это, конечно, армия Компании, и чертовски хорошая при том, но любому молодому офицеру, и вам в том числе, потребовалось бы несколько лет службы, что бы попасть в ее ряды.

Я был весь нетерпение, а леди Э. и улыбалась и вздыхала одновременно.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Ну не томите же его.

— Ну хорошо, тем более что завтра все и так станет известно, — продолжает Кроуфорд. — Вы, Флэшмен, естественно, не встречались с Эльфинстоном — командиром Бенаресской дивизии, по крайней мере пока. Скоро ему предстоит увести свою армию за Инд. И можете себе представить, куда?

Звучало заманчиво, и я крякнул от избытка энтузиазма.

— Ах вы, счастливец, — весь светясь, говорит Кроуфорд. — Сколько отчаянных рубак отдали бы правую ногу за право служить у него? В том самом месте, где бравому улану легче всего заработать рыцарские шпоры, клянусь Богом!

Мерзкий холодок плохого предчувствия пробежал у меня по спине, и я поинтересовался, где же находится такое место.

— Это Кабул, разумеется, — отвечает он. — Где же еще, как не в Афганистане?

Старый идиот был уверен, что меня должна обрадовать эта новость, и я, конечно, делал вид, что так и есть. Думаю, любой офицер в Индии запрыгал бы от радости, изо всех сил стараясь выглядеть счастливым и исполненным благодарности, но я на самом деле был так зол, что будь моя воля, прибил бы этого дурака прямо на месте. Я был уверен, что все идет хорошо, что мое неожиданное знакомство позволит мне обеспечить свое положение, а вместо этого оказался в самой горячей и опасной точке мира, если верить тому, что о ней говорят. В то время в Калькутте только и было разговоров, что про Афганистан и кабульскую экспедицию, и большая часть этой болтовни посвящалась варварству туземцев и негостеприимному климату страны. Может, все еще обойдется, говорил я себе, и меня оставят в Бенаресе; но нет, и, склонившись перед леди Эмили, я чувствовал, как в горле у меня застыл ком.

Немного подумав, я снова радостно улыбнулся и выразил мнение, что у генерала Эльфинстона наверняка есть собственные соображения по выбору адъютанта, может, у него на примете имеются более достойные кандидатуры…

Кроуфорд только отмахнулся: он-де уверен, что Эльфинстон будет счастлив заполучить парня, знающего язык и управляющегося с пикой как казак, а леди Эмили не сомневалась, что генерал найдет место для меня. Так что выхода не оставалось: мне приходилось принять предложение и изображать при этом радость.

Той ночью я задал Фетнаб самую большую трепку за всю ее мармеладную жизнь и разбил горшок о голову уборщика.

У меня даже не было времени нормально подготовиться. Генерал Эльфинстон (или Эльфи-бей, как его прозвали остряки) вызвал меня к себе уже на следующий день. Это был представительный старик с загорелым морщинистым лицом и пышными седыми бакенбардами. На свой лад он был неплохим человеком, хотя менее подходящую кандидатуру на роль командующего армией вы с трудом могли бы себе представить: ему было под шестьдесят, да и крепким здоровьем генерал не отличался.

— Это большая честь для меня, — говорил он, имея в виду свою новую должность, — но полагаю, что такой груз стоило возложить на более молодые плечи, да-да, именно так.

При этом он качал головой с весьма печальным видом, и меня не покидала мысль: да уж, хорош полководец!

Как бы то ни было, генерал выразил удовольствие от моего прибытия в его штаб (чтоб ему пусто было) и сказал, что это весьма кстати — для меня есть срочное поручение. Своих прежних адъютантов он рассчитывал оставить при себе, и использовать для подготовки к путешествию, а меня намеревался послать в Кабул, с целью, как я понимал, стать вестником его прибытия и проверить, все ли готово для размещения командующего. Так что мне предстояло собирать свои пожитки, нанимать верблюдов и мулов, что подразумевало, понятное дело, большую суету и траты. Мои слуги в эти дни буквально валились с ног, скажу я вам, а Фетнаб выплакала все глаза. Я приказал ей заткнуться, если не хочет, чтобы я отдал ее афганцам в Кабуле, и она настолько испугалась, что и впрямь затихла.

Так или иначе, после первого расстройства, я пришел к выводу, что нет смысла плакать над убежавшим молоком, и решил посмотреть на это дело с хорошей стороны. По крайней мере я стал адъютантом генерала, что может оказаться небесполезным в последующие годы. В Афганистане пока все было спокойно, а командование Эльфи-бея, принимая во внимание его возраст, не могло продлиться долго. Я взял с собой Фетнаб и всю прислугу, включая Бассета, а при помощи Эльфи-бея мог заполучить в свою команду еще и Мухаммеда Икбала. Тот, естественно, знал пушту — язык афганцев, и мог научить меня по дороге. Кроме того, такого парня хорошо иметь рядом, он будет прекрасным товарищем и проводником.

Прежде чем отправиться, я постарался собрать всю возможную информацию об афганских делах. На мой взгляд, они выглядели не лучшим образом, — и еще немало людей в Калькутте (за исключением старого осла Окленда) разделяли эту точку зрения. Причиной, по которой мы отправляли экспедицию в Кабул — в самое сердце самой худшей страны в мире, был страх перед Россией. Афганистан, если хотите, служил буфером между Индией и Туркестаном, на территорию которого Россия распространила свое влияние, и русские постоянно вмешивались в афганские дела в надежде расширить свои владения дальше на юг, включая, вероятно, даже Индию. Так что Афганистан имел большое значение для нас, и благодаря стараниям этого напыщенного шотландского шута Бернса[35] британское правительство приняло решение о вторжении в страну и замене заподозренного в симпатиях к русским шаха Дост-Шохаммеда на нашего марионеточного правителя, шаха Суджу. Полагаю, прорусские симпатии у прежнего шаха возникли по вине нашей недальновидной политики, но так или иначе, кабульская экспедиция увенчалась успехом: Суджа сел на трон, а старину Доста сослали в Индию. И все бы хорошо, но афганцам совсем не нравился Суджа, и нам пришлось оставить в Кабуле армию, чтобы удерживать его на троне. Командовать этой армией и был назначен Эльфи-бей. Армия была довольно хорошей и состояла частью из королевских, частью из сипайских частей, и ее задача состояла в том, чтобы держать в узде все племена, поскольку помимо сторонников Доста существовало еще великое множество мелких князьков и тиранов, которые ни за что не упустили бы возможности половить рыбку в мутной воде, а столь любимые афганцами обычаи кровной мести, грабежи и убийства ради забавы расцветали пышным цветом. Наша армия не давала разразиться крупному восстанию (по крайней мере пока), она вынуждена была патрулировать местность и держать гарнизоны в маленьких фортах, а также усмирять или подкупать вожаков разбойничьих банд. Все задавались вопросом: сколько так может продолжаться? Самые умные утверждали, что что-то такое-этакое уже назревает и может вот-вот рвануть. Когда мы выехали из Калькутты, в моей голове засела единственная мысль: кто бы ни взлетел на воздух, это не должен быть я. Но таково уж было мое счастье, я направлялся прямиком в самое пекло.

VI

Путешествие, как мне сдается, — самая утомительная вещь в жизни, так что я не стану докучать вам отчетом о поездке из Калькутты в Кабул. Она получилась долгой, мучительной и сопровождалась страшной жарой: если бы мы с Бассетом не последовали совету Мухаммеда Икбала и не сменили мундиры на восточный наряд, сомневаюсь, удалось бы нам вообще выжить. В пустыне, на поросшей кустарником равнине, среди скал, в лесу, в маленьких грязных деревушках и городках — везде жара является ужасной и нескончаемой: ваша кожа сжимается, в глазах жжение, вы чувствуете, как все ваше тело превращается в сухой мешок с костями. Однако в просторных рубахах и шароварах чувствуешь себя немного легче. Так сказать, постепенно поджариваешься, но не подгораешь.

Бассет, Икбал и я ехали верхом, а слуги и Фетнаб тряслись позади в паланкинах. Продвижение наше так из-за этого замедлялось, что через неделю мы избавились от всех них за исключением повара. Слуг я разогнал, не взирая на их слезные жалобы, а Фетнаб продал артиллерийскому майору, через лагерь которого нам довелось проезжать. Мне было очень жаль, поскольку я привык к ней, но во время путешествия она постоянно капризничала, а мне, уставшему и измотанному, было не до ночных развлечений. И все-таки не могу припомнить шлюхи, которая доставила бы мне больше радости.

После этого мы двинулись быстрее. Сначала наш путь вел на запад, потом на северо-запад, через равнины и полноводные реки Пенджаба, через страну сикхов, и далее к Пешавару, где кончается Индия. Здесь ничто уже не напоминало Калькутту: жара была сухой, солнце слепящим, такими же были и люди: худые, страшные, похожие на евреев создания, всегда при оружии и готовые перерезать вам глотку за любой косой взгляд. Но самым страшным уродом и головорезом оказался здешний губернатор — здоровенный, как бык, человек с седой бородой в засаленном старом мундире, мешковатых брюках и отделанной золотыми галунами фуражке. Представляете себе, он оказался итальянцем — с нафабренными усами, которые носят сейчас учителя игры на органе, и говорил по-английски с сильным латино-американским акцентом. Звали его Авитабиле, и сикхи и афганцы боялись его больше самого дьявола.[36]  Он прибыл в Индию как наемник, солдат удачи, командовал армией шаха Суджи, а теперь на него была возложена обязанность удерживать открытыми для нас перевалы, ведущие в Кабул.

Ему это прекрасно удавалось, поскольку единственными способами внушить этим скотам чего от них хотят, были страх и сила. На арке ворот, которые мы проезжали, раскачивались трупы пятерых повешенных афганцев. Это зрелище и впечатляло, и нервировало одновременно. Никто не придавал им значения большего, чем прихлопнутым мухам, и в первую очередь сам Авитабиле, который их и повесил.

— Черт побери, парень, — заявил он, — и как вы думаете, смогу я поддерживать порядок, если не буду убивать этих ублюдков? Это гильзаи,[37] не приходилось слышать? Теперь это хорошие гильзаи, как я говорю. Плохие гильзаи по-прежнему в горах, между нами и Кабулом. Они следят за перевалами, облизываются и мечтают. Но пока им только и остается, что мечтать — и все благодаря Авитабиле. Конечно, мы откупаемся от них, но неужели вы думаете, что это их остановит? Нет, сэр. Страх перед Авитабиле, — при этих словах он ткнул себе в грудь большим пальцем, — страх — вот что сдерживает их. Но если я перестану то и дело вешать их, они перестанут бояться. Понимаете?

Он пригласил меня отобедать вечером, и мы отведали превосходного тушеного цыпленка с фруктами, сидя на террасе и глядя на грязные крыши пешаварских домов, а звуки и запахи восточного базара волнами наплывали на нас. Авитабиле оказался радушным хозяином, и всю ночь болтал про Неаполь, выпивку и женщин. Похоже, я понравился ему, и мы изрядно напились. Он оказался из разряда шумных пьяниц, и мы, припоминается, вовсю горланили какие-то песни. Но на рассвете, когда мы, качаясь, собрались идти спать, итальянец остановился на пороге моей комнаты, положил грязную руку мне на плечо, поглядел прямо в глаза и сказал совершенно трезвым, спокойным голосом:

— Парень, сдается мне, что в душе ты такой же, как я — кондотьер и шельмец. Быть может, у тебя чуть меньше чести и отваги, не знаю. Но послушай меня. Ты сейчас отправляешься за Хайбер, и скоро придет день, когда гильзаи и другие перестанут бояться. Когда этот день наступит, бери самую быструю лошадь и нескольких афганцев, которым можно доверять — такие есть, например, среди кызылбашей,[38] — и если этот день придет, не дожидайся почетной смерти на поле боя. — Все это он сказал без малейшей иронии. — Герои идут по такой же цене, что и прочие, парень. Доброй ночи.

Кивнув, он затопал по коридору, его позолоченная фуражка по-прежнему твердо сидела у него на голове. Будучи пьян, я не придал тогда значения его словам, их смысл дошел до меня позже.

Поутру мы отправились на север, войдя в одно из самых ужасных мест на земле — великий перевал Хайбер, где тропа вьется между опаленными солнцем утесами, а горные пики словно готовятся напасть на путника из засады. На дороге было кое-какое движение: мы обогнали обоз с провиантом, следующий в Кабул, но большинство встречавшихся нам оказывались афганскими горцами — суровыми воинами в бараньих шапках или тюрбанах, в длинных накидках, с не менее длинными винтовками, именуемыми джезайлями, на плече и хайберскими ножами (напоминающими заостренный секач) у пояса. Мухаммед Икбал радовался возвращению в родные места и тренировал мой несовершенный еще пуштунский на встреченных земляках. Те изумлялись, встретив английского офицера, говорящего на их языке, пусть и скверно, и были настроены довольно дружески. Но вид их мне не нравился: в глазах у них крылось нечто предательское, да и неудивительно найти странным вид человека, выглядящего как настоящий черт, но носящего золотые колечки и с игривыми локонами, торчащими из-под тюрбана.

За Хайбером мы еще трижды останавливались на ночь, и страна становилась все более отвратительной: меня удивляет, как британская армия со своими тысячами повозок, фургонов, зарядных ящиков и прочим сумела пройти по этим каменистым тропам. Но наконец мы прибыли в Кабул, и я увидел могучую крепость Бала-Хиссар, возвышавшуюся над городом, а внизу справа аккуратные линии военных кантонов, уходящие к берегу. Там, похожие с большого расстояния на кукол, мельтешили солдаты в красных мундирах, и слышался слабый звук горна, разливающийся над рекой.

В тот прекрасный летний вечер, среди фруктовых деревьев и садов, со скрытыми за крепостью городскими трущобами, Кабул представлял собой приятное зрелище. Да, воистину приятное.

Мы пересекли реку Кабул по мосту. Доложив о прибытии, помывшись и сменив одежду в расположении части, я отправился к здешнему командующему, которому были адресованы бумаги Эльфи-бея. Его звали сэр Уиллоби Коттон,[39] и внешность генерала оправдывала фамилию: он был толстый, жирный и розовощекий. Когда я вошел, Коттон отбивался от наседавшего на него высокого, подтянутого офицера в полинялом мундире, и мне тут же пришлось усвоить две вещи: в кабульском гарнизоне не в ходу понятия об уединении и сдержанности, и даже самый высокопоставленный офицер не чванится обсуждать свои дела с подчиненными.

— … самый глупый дурак по эту сторону Инда, — говорил высокий офицер, когда я появился. — Говорю вам, Коттон, эта армия — как медведь в капкане. Если начнется восстание, что вы будете делать тогда? Беспомощно сидеть в окружении толпы, ненавидящей вас до самых печенок и в неделе пути от ближайшего соседнего гарнизона? Да еще этот проклятый дурак Макнотен, посылающий доклады еще большему идиоту — Окленду, с уверениями, что все в порядке. Да поможет нам Бог! А теперь они освобождают вас…

— Благодаря Господу, — вставил Коттон.

— … и присылают нам Эльфи-бея, который тут же окажется на поводке у Макнотена и который не способен командовать даже простым конвоем. Хуже всего то, что Макнотен и прочие ослы-политиканы воображают, что мы тут в такой же безопасности, как на солсберийской равнине! Бернс ничем не лучше — только и думает, что об афганских юбках. Но как они уверены в своей правоте! Все это бесит меня. А вас какой черт принес?

Это относилось ко мне. Я поклонился и передал письма Коттону, который, казалось, был рад, что разговор прервался.

— Рад видеть вас, сэр, — произнес он, бросая бумаги на стол. — Посланец от Эльфи-бея, не так ли? Хорошо. Флэшмен, вы говорите? Любопытно. В Рагби со мной учился один Флэшмен. Лет сорок назад. Не родственник?

— Этой мой отец, сэр.

— Да что вы говорите! Сын Флэши, будь я проклят! — И его лицо расплылось в улыбке. — Ну да, уже сорок лет прошло… С ним все нормально, я надеюсь? Превосходно, превосходно. Не желаете ли чего, сэр? Бокал вина? Эй, принесите! Ваш отец, конечно, рассказывал обо мне? Из-за меня вся школа на ушах стояла, можно сказать. Я был исключен, вот как!

Шанс был слишком благоприятным, чтобы его упустить, и я сказал:

— Меня тоже исключили из Рагби, сэр.

— Боже правый! Да что вы говорите? И за что вас, сэр?

— За пьянство, сэр.

— Не может быть, черт побери! Да кто поверит, что за это можно исключить? Да они еще за изнасилование исключать начнут. В наши времена такого не было. Меня исключили за мятеж, сэр. Да, мятеж! Я взбунтовал всю школу![40] Великолепно. Ваше здоровье, сэр!

Офицер в полинялом мундире, с кислым видом наблюдавший за происходящим, заметил, что насчет изгнания из школы — все в порядке, но его беспокоит изгнание из Афганистана.

— Простите меня, — сказал Коттон, вытирая губы. — Прошу извинить мою бестактность, мистер Флэшмен. Позвольте представить: генерал Нотт.[41] Генерал Нотт прибыл из Кандагара, где командует войсками. Мы тут обсуждали положение армии в Афганистане. Нет-нет, Флэшмен, садитесь. Это вам не Калькутта. Находясь в действующей армии, чем больше знаешь, тем лучше. Прошу вас, Нотт, продолжайте.

И я сел, слегка обескураженный и польщенный, так как не в обычае у генералов было беседовать при подчиненном. Нотт продолжил свою тираду. Создавалось впечатление, что его весьма задела некая беседа с Макнотеном — сэром Уильямом Макнотеном, послом в Кабуле и главой английских гражданских властей в Афганистане. Нотт обращался к Коттону, требуя от него поддержки, но тому, похоже, не очень нравилась эта идея.

— Это же исключительно вопрос политики, — настаивал Нотт. — Что бы ни думал Макнотен, это вражеская страна, и мы должны себя вести соответственно. Путей три. Первый — использовать влияние, которое Суджа еще имеет на своих недобровольных подданных и которое весьма невелико. Второй — действовать силой оружия нашей армии, которая, что бы ни воображал себе Макнотен, далеко не всемогуща, будучи окружена пятикратно превосходящими силами из самых свирепых воинов в мире. И третий — с помощью подкупа переманивать на нашу сторону самых влиятельных вождей. Разве я не прав?

— Вы словно по книге читаете, — сказал Коттон. — Наполняйте свой бокал, мистер Флэшмен.

— Если хотя бы одно из этих политических приспособлений даст сбой: Суджа, наша сила или наши деньги — мы пропали. О, я никакой не паникер, как меня величает Макнотен. Он убежден, что мы здесь в такой же безопасности, как в казармах Конной гвардии. Но он заблуждается, как вам известно. Нас здесь только терпят, но это не продлится долго, если Макнотен осуществит свою идею и прекратит посылать субсидии вождям гильзаев.

— Это сбережет деньги, — заметил Коттон. — Кроме того, насколько я понял, это не больше чем мысль.

— Если не покупать бинт, когда истекаешь кровью, тоже можно сберечь деньги, — заявил Нотт, на что Коттон разразился смехом. — Смейтесь, смейтесь, сэр Уиллоби, а дело-то серьезное. Отмена субсидий — только мысль, говорите? Ладно, пусть этого никогда не случится. Но даже если гильзаи только заподозрят, что мы можем так поступить? Как долго мы сможем рассчитывать на то, что перевалы будут открыты? Они сидят над Хайбером — вашей транспортной артерией, не забывайте — и позволяют нашим конвоям проходить через него, но если им придет в голову мысль, что их субсидии под угрозой, они сразу начнут искать другой источник дохода. А это означает, что наши обозы начнут грабить, и в хорошеньком положении мы окажемся после этого! Вот почему Макнотен дурак, даже позволяя себе думать об этом, не то что говорить.

— Но от меня-то вы чего хотите? — нахмурился Коттон.

— Скажите ему о необходимости продолжать выплаты.

— Он не станет меня слушать.

— И послать кого-нибудь на переговоры с гильзаями, снабдив его подарками для этого старика из Могалы, как там его зовут? — Шер-Афзула. Меня заверили, что остальные гильзайские ханы ходят у него под рукой.

— Вы много знаете об этой стране, — сказал Коттон, покачав головой. — Особенно принимая во внимание, что это не ваша территория.

— Кто-то же должен знать, — ответил Нотт. — За тридцать лет на службе Компании начинаешь понимать некоторые вещи. Хотелось бы, чтобы Макнотен знал столько же. Но он идет себе своим путем в счастливом неведении, не глядя дальше своего носа. Ладно, Коттон, вы тоже из счастливцев. Но в свое время вам предстоит очнуться.

Коттон возразил на это, что Нотт все-таки «паникер» — как я вскоре понял, этот ярлык клеился на каждого, кто посмел критиковать Макнотена или выразил сомнение в безопасности британских войск в Кабуле.

Разговор продолжался еще некоторое время, Коттон был очень обходителен со мной и просил чувствовать себя как дома. Мы отобедали у него вместе со штабом, и здесь я впервые встретил людей — многие из них были еще совсем молодыми офицерами, — чьи имена в грядущем году станут притчей во языцех во всех домах Англии: «Секундар» Бернс с его резким шотландским акцентом и забавными усиками, Джордж Броудфут, еще один шотландец, севший рядом со мной, Винсент Эйр, «Джентльмен Джим» Скиннер, полковник Оливье и еще несколько человек. С вызывающей изумление свободой они критиковали или защищали действия старших по званию в присутствии генералов, проклинали или прославляли политику правительства, а Коттон и Нотт составляли им компанию. Мало хорошего говорили о Макнотене и вообще о ситуации вокруг армии. Мне показалось, что они слишком резки, и я поделился этим с Броудфутом.

— Поживете здесь месяц-другой, станете не лучше остальных, — отрезал тот. — Здесь скверное место и скверный народ, и если в течение года не разразится война, я буду очень удивлен. Вы слышали об Акбар-Хане? Нет? Это сын прежнего шаха, Дост-Шохаммеда, которого мы заменили на этого клоуна — Суджу. Акбар сейчас в горах, объезжает одного за другим вождей, подбивая их поддержать готовящееся против нас восстание. Макнотен этому, конечно, не верит, но он — тупоголовый дурак.

— Разве мы не удержим Кабул? — поинтересовался я. — Не сомневаюсь, что имея пять тысяч штыков против неорганизованных дикарей, это вполне возможно.

— Эти дикари — отличные воины, — отвечает он. — Стоит сказать, что стреляют они лучше нас. Кроме того, у нас не самые лучшие позиции здесь: военный городок не имеет настоящих укреплений, даже склады находятся за периметром. Армия разлагается под воздействием спокойной жизни и слабой дисциплины. Мало того: с нами здесь наши семьи — а это скажется не лучшим образом, когда засвистят пули: кто станет думать о долге, когда надо заботиться о жене и детях? Да еще Эльфи-бей сменяет Коттона. — Полковник покачал головой. — Вы, конечно, знаете его лучше меня, но я не пожалел бы годового жалованья за весть, что командующим назначили не его, а Нотта. Я, по крайней мере, хотя бы спал по ночам.

Звучало это все весьма угнетающе, но за следующие несколько недель я столько наслушался подобных разговоров из самых различных уст — здесь явно никто не питал доверия ни к военным, ни к светским властям. Афганцы, похоже, чувствовали это: толпа не скрывала своей враждебности к нам. Будучи адъютантом еще не прибывшего пока Эльфи-бея, я имел достаточно времени, чтобы познакомиться с Кабулом, который оказался большим разбросанным городом, полным узких улочек и несусветной вони. Но в городе мы бывали нечасто, поскольку здешние жители не слишком демонстрировали гостеприимство, и большую часть времени проводили в военном городке, где не столько занимались строевой подготовкой, сколько скачками и приятным времяпрепровождением в тени фруктовых деревьев, когда мы сидели на какой-нибудь веранде, потягивая прохладительные напитки и ведя беседу. Организовывались даже матчи в крикет — в Рагби я слыл знатным подающим, — и моих новых друзей больше впечатляло мое умение разбивать мячом калитки, чем то, что я разговаривал на пушту лучше любого из них (за исключением, конечно, Бернса и дипломатов).

На одном из таких матчей я впервые увидел шаха Суджу, прибывшего в гости к Макнотену. Он оказался дородным мужчиной с каштановой бородой. Шах с трудом понимал, в чем смысл игры, и когда Макнотен поинтересовался, понравилось ли ему, ответил:

— Странны и неисповедимы пути Господни.

Что до самого Макнотена, то с виду он мне не понравился. У него было лицо клерка, с заостренным носом и подбородком, и подозрительный взгляд из-под очков, словно он пытается вызнать у вас что-то. Тем не менее он был напыщен как петух и расхаживал повсюду с видом важного лорда, в своем фраке и цилиндре, высоко задрав нос. Кто-то точно подметил, что Макнотен видит только то, что желает видеть. Все понимали, что армия находится в опаснейшем положении, только не Макнотен. Не исключено, что в его голове засела мысль о популярности Суджи среди народа и что мы — желанные гости в этой стране. Даже если на базаре ему довелось бы услышать, как люди обзывают нас кафирами,[42] то он, наверное, подумал, что ослышался. Но посол был слишком глух, чтобы слышать что-либо.

Как бы то ни было, я проводил время достаточно приятно. Бернс, дипломатический агент, узнав о моих познаниях в пуштунском, проявил некоторую заинтересованность во мне, и поскольку у него был хороший стол и значительное влияние, я счел это знакомство полезным. Бернс, конечно, был самодовольным болваном, но много знал об афганцах, и время от времени, переодевшись в местную одежду, смешивался с толпой и бродил по базару, прислушиваясь к разговору и вообще стараясь держать нос по ветру. У него был еще один резон для таких вылазок, поскольку у него на примете всегда была какая-нибудь женщина из афганок, и Бернс отправлялся в город, чтобы разыскать ее. Я нередко сопровождал его в этих экспедициях и нашел их весьма приятными.

Афганские женщины обладают скорее строгой красотой, чем миловидностью, однако у них есть одно важное преимущество — их собственные мужчины не уделяют им большого внимания. Извращенцы они или нет, но афганцы проявляют большой интерес к мальчикам: вам больно было бы смотреть, как они вьются вокруг этих парней, размалеванных, словно девицы. Наши солдаты воспринимали это как скабрезную шутку. Но, так или иначе, это означало, что афганки всегда были голодны до мужчин, и этим грех было не воспользоваться: такие высокие, грациозные создания, с прямым носом и гордыми очертаниями губ, скорее мускулистые, чем полные, и очень бойкие в кровати. Афганцы, естественно, не слишком следили за ними, и это было еще одно очко в нашу пользу.

Первые недели прошли, как уже говорил, довольно недурно, мне, вопреки всем пессимистам, начал было нравиться Кабул, когда я неожиданно был вырван из приятного уклада вещей. И все по вине моего приятеля Бернса и в связи с беспокойством генерала Нотта, который хоть и вернулся в Кандагар, но успел прозвонить сэру Уиллоби Коттону все уши своими предупреждениями. Да, видимо, еще как, потому что, когда я прибыл, согласно его приказанию, в штаб, генерал выглядел весьма мрачным. Бернс стоял рядом.

— Флэшмен, — начал Коттон. — Сэр Александер мне тут говорит, что вы на короткой ноге с афганцами.

Имея в виду женщин, я охотно согласился с ним.

— Хм. Так. И вы умеете говорить на их ужасном языке?

— Довольно сносно, сэр.

— А это означает, что намного лучше чем большинство из нас. Ну хорошо. Сам я, наверное, не стал бы, но по настоянию сэра Александера… — при этом Бернс одарил меня улыбкой, от которой у меня сразу зародилось предчувствие чего-то нехорошего, — и принимая во внимание, что вы сын моего старого друга, я решил дать вам одно поручение — поручение, которое в случае успешного выполнения, позвольте заметить, может сыграть большую роль в вашей карьере. Вы это понимаете?

Он посмотрел на меня, потом буркнул Бернсу:

— Проклятье, Сэнди, он же еще так молод!

— Мне тогда было не больше, чем ему, — отвечает Бернс.

— Уф-ф. Ну ладно, надеюсь, что все получится. Теперь послушайте, Флэшмен. Вам наверняка приходилось слышать о гильзаях? Они контролируют перевалы, соединяющие нас с Индией, и это чертовски хваткие парни. Вы были здесь, когда Нотт вел речь об их субсидиях, и вот теперь идут слухи, что политики, эти чертовы дураки — при всем уважении к вам, Сэнди, — решили обрезать их. Субсидии прекратятся — в свое время — но сейчас нам важно убедить гильзаев, что все в порядке. Сэр Уильям Макнотен с этим согласен: он написал в Могалу письмо к Шер-Афзулу, который, как говорят, за старшего в их шайке.

Для меня это являлось лишним доказательством недалекого ума Макнотена, что впрочем, было привычным делом в нашей афганской политике, как мне пришлось убедиться.

— Вам предстоит послужить почтальоном, как тем парням Роуленда Хилла[43] у нас на родине. Вы доставите послание доброй воли Шер-Афзулу, пожмете ему руку, наплетете, как все замечательно, будете обходительным с этим старым чертом (он, кстати, наполовину чокнутый) — и успокоите его насчет субсидий, если у него еще остались какие-то сомнения. Ну и в таком духе.

— Это все будет в бумагах, — вставил Берне. — Вам нужно будет только дать дополнительные гарантии, если понадобится.

— Порядок, Флэшмен? — спрашивает Коттон. — Хороший опыт для вас. Дипломатическая миссия — каково?!

— Это очень важно, — говорит Бернс. — Послушайте, если они догадаются или хотя бы заподозрят что-то, дело обернется плохо для нас.

Дело обернется чертовски плохо для меня, мысленно подправил я. Эта идея мне нисколечко не нравилась: все, что я знал о гильзаях — это что они кровожадные скоты, как и прочие афганцы, и одна только мысль: отправиться прямо в их логово, в горы, без малейшей надежды на помощь в случае чего… Да, Кабул, может, и не Гайд-Парк, но здесь, по крайней мере на данный момент вполне безопасно. А подумав о мучениях, которым подвергают пленных афганские женщины — мне доводилось слышать такие рассказы, — я почувствовал, что меня вот-вот стошнит.

Видимо, что-то проскользнуло у меня на лице, так как Коттон напрямик спросил, в чем дело. Хочу ли я ехать?

— Конечно, сэр, — солгал я. — Но вы же сами говорили, что я еще так молод. Может быть, более опытный офицер…

— Не принижайте себя, — с улыбкой заявляет Бернс. — Вы освоились в этих краях лучше, чем многие за двадцать лет службы. — Он подмигнул мне. — Уж я-то видел, Флэшмен. Ха-ха! К тому же у вас «лицо дурака». Не обижайтесь: это значит, что у вас лицо человека, не способного на обман. Кроме прочего, факт вашего владения языком тоже может сыграть вам на пользу.

— Но как адъютант генерала Эльфинстона, не должен ли я присутствовать здесь….

— Эльфи не будет еще с неделю, — рявкнул Коттон. — Проклятье, парень, это же шанс. Любой мальчишка на твоем месте землю бы грыз, чтобы его заполучить.

Видя, что дальнейшие попытки отвертеться не пойдут мне на пользу, я заявил, что, разумеется, рад участвовать, только хотел убедиться, что я действительно подхожу, и так далее. На том и порешили. Бернс подвел меня к висящей на стене большой карте и показал, где находится Могала — нечего говорить, что она оказалась у черта на куличках — милях в пятидесяти от Кабула, в проклятой Богом горной местности к югу от перевала Джагдулук. Он указал на дорогу, которой нам нужно следовать, и пообещал, что у меня будет хороший проводник, потом вручил запечатанный пакет, который мне нужно было передать полуобезумевшему (и наверняка полуозверевшему) Шер-Афзулу.

— Будьте уверены, что бумаги попадут ему в собственные руки, — напутствовал меня Бернс. — Он наш добрый друг — по крайней мере до сего дня, — но я не доверяю его племяннику, Гюль Шаху. Тот в былые дни слишком тесно был связан с Акбар-Ханом. Если у нас возникнут неприятности со стороны гильзаев, то это из-за Гюля, так что не сводите с него глаз. И я уже не говорю о необходимости быть осторожным с Афзулом — старик весьма крут, когда в своем уме, а это по большей части. В своем мирке он властелин жизни и смерти любого человека, включая вас. Не то чтобы ему доставит удовольствие причинить вам вред, но старайтесь не попадаться Афзулу на глаза в плохую минуту.

У меня стала зреть мысль: а не заболеть ли мне чем-нибудь буквально в ближайшую пару часов? Разлитие желчи, скажем, или что-то инфекционное? Но тут Коттон подвел черту.

— Если видишь препятствие, — говорит он, — скачи прямо на него.

К этому отеческому совету генерал и Бернс присовокупили пару слов про то, как я должен вести себя в случае, если со мной станут обсуждать вопрос о субсидиях. Они наказывали мне любой ценой поддерживать в афганцах уверенность (при этом никто не подумал, кто будет поддерживать уверенность во мне) и попрощались со мной. Бернс при этом заявил, что возлагает на меня большие надежды — ощущение, которое я вовсе не ютов был с ним разделить.

Но делать было нечего, и следующий рассвет застал меня по дороге на восток. По бокам от меня ехали Икбал и проводник из афганцев, а в качестве эскорта ко мне были прикомандированы пять солдат из Шестнадцатого уланского. Такая охрана была явно недостаточной для защиты, (разве в случае нападения бродячих разбойников), — а афганцы не испытывали в таковых недостатка, но придала мне хоть немного уверенности. И вот, вдыхая прохладный утренний воздух, и надеясь, что все закончится хорошо и этот эпизод станет еще одним маленьким кирпичиком в карьере лейтенанта Флэшмена, я чувствовал себя довольно бодро.

Командовавшего уланами сержанта звали Хадсон, и он уже зарекомендовал себя как способный и надежный человек. Перед выездом сержант посоветовал мне оставить в лагере свою саблю — эти армейские клинки неважное оружие, неудобное в хвате[44] — а вместо нее взять персидский скимитар,[45] какой используют многие афганцы. Оружие легкое, прочное и чертовски острое. Он очень ответственно относился к экипировке и к таким вещам, как обеспечение рационами людей и лошадей. Хадсон был из тех спокойных, крепко скроенных парней, которые четко знают, что делают, и было приятно чувствовать его и Икбала рядом с собой.

За первый день марша мы дошли до Хурд-Кабула, потом свернули у Тезина и направились на юго-восток, в горы. Путь по дороге, будучи прежде нелегким, теперь же стал совершенно невыносимым: местность представляла собой скопление зазубренных и обожженных солнцем скал с узкими дефиле между ними, где было жарко, как в печке, а пони спотыкались на каменной россыпи. За двадцать миль со времени отъезда из Тезина нам не встретилось ни единой живой души, и когда наступила ночь, мы разбили лагерь в горном проходе, под сенью скалы, которая вполне могла оказаться стеной, отделяющий наш мир от преисподней. Было жутко холодно, ветер свистел в проходе, где-то вдали выл волк, а у нас едва хватало дров, чтобы поддерживать огонь. Я лежал, закутавшись в одеяло, и проклинал день, когда напился в Рагби, мечтая оказаться в теплой постели рядышком с Элспет, Фетнаб или Жозеттой.

Поутру мы стали подниматься вверх по каменистому склону. И тут Икбал вскрикнул и взмахнул рукой: вдалеке на уступе я увидел какого-то человека, почти тут же скрывшегося из виду.

— Разведчик гильзаев, — пояснил Икбал, и в течение следующего часа мы заметили еще дюжину таких. По мере нашего продвижения наверх мы видели дозорных по обе стороны от нас: они прятались за валунами или выступами, а последние мили две с боков и сзади нас тенью сопровождали всадники. Потом мы въехали в дефиле, и проводник указал на мощную серую крепость, оседлавшую одну из вершин. За кольцом внешних стен высилась круглая башня, а снаружи к укрепленным воротам лепились жалкие хижины. Это и была Могала, твердыня вождя гильзаев Шер-Афзула. Редко встречал я место, которое меньше понравилось бы мне с первого взгляда.

Мы перешли на галоп, и сопровождающие нас всадники тем же аллюром следовали за нами по открытой местности справа и слева, не отставая, но и не приближаясь к нам. У них были афганские пони,[46] длинные винтовки-джезайли и пики. Отряд представлял собой грозное зрелище: на некоторых кольчуги поверх рубах, а у кое-кого были даже островерхие шлемы; бородатые, в причудливых одеяниях, они выглядели словно воины из какой-нибудь восточной сказки — а впрочем, таковыми и являлись.

Прямо у ворот стоял ряд из четырех деревянных крестов, и, к своему ужасу, я обнаружил, что прибитые к ним почерневшие, искореженные предметы на самом деле — человеческие тела. Видимо, у Шер-Афзула имелись собственные представления о дисциплине. У нескольких наших парней при этом зрелище сорвались с губ восклицания, и они тревожно посмотрели на наших провожатых, выстроившихся по обе стороны от ворот. Я ощущал легкую дрожь, но убеждал себя: «К черту всех черномазых, мы же англичане!». Так что я воскликнул: «Вперед, ребята, подтянись!» — и мы нырнули в хмурый проем ворот.

По моим прикидкам, Могала раскинулась на четверть мили от стены до стены, но внутри крепости помимо огромной башни располагались бараки и конюшни воинов Шер-Афзула, хранилища и оружейные склады, а также дом самого хана. По правде говоря, это был даже не дом, а небольшой дворец, стоящий посреди крохотного садика в тени внешней стены. Он был сложен из кипарисовых бревен, а его внутренняя отделка навевала воспоминания о бертоновских «Арабских ночах».[47] Гобелены на стенах, ковры на полу, причудливые резные арки дверей, и общее ощущение роскоши — неплохо устроился наш приятель, подумал я, — но покоя ему все равно нет. По всему дворцу были расставлены часовые: крепкие, хорошо вооруженные парни.

Шер-Афзул был человеком лет шестидесяти, с крашеной черной бородой и неприятным морщинистым лицом, главной чертой которого оказались два горящих злых глаза, буравящих тебя насквозь. Он устроил мне довольно радушный прием, сидя на своем маленьком троне в окружении придворных, но у меня не шли из головы предупреждения Бернса о его полу сумасшествии. Руки хана постоянно подрагивали, а еще у него была привычка резко мотать головой во время разговора. Однако он внимательно выслушал зачитанное одним из его министров письмо Макнотена, и оно, похоже, понравилось ему. Вместе с придворными Шер разразился возгласами удовольствия, осматривая подарок от Коттона — пару превосходных пистолетов работы Мэнтона, уложенных в обитый бархатом ящичек вместе с коробочкой капсюлей и фляжкой с порохом. Нам не оставалось ничего иного, как последовать за ханом в сад, чтобы опробовать их. Старик оказался никудышным стрелком, но с четвертой попытки сумел-таки снести голову красавцу попугаю, привязанного к ветке. Бедная птица издавала при каждом выстреле пронзительные крики, пока удачное попадание не положило этому конец.

Раздались громкие возгласы восхищения, Шер-Афзул закивал головой и выглядел весьма довольным.

— Прекрасный подарок, — сказал он мне, и я с радостью обнаружил, что мой пуштунский оказался достаточно хорош, чтобы понимать его. — Добро пожаловать, Флэшмен-багатур. Клянусь Аллахом, это оружие для настоящего солдата!

Я сказал, что очень рад, и тут мне пришла в голову прекрасная идея — подарить сейчас же один из моих собственных пистолетов сыну хана — красивому юноше лет шестнадцати, по имени Ильдерим. Тот завопил от радости, глаза его, когда он брал оружие, так и сияли: я выбрал верный путь.

Тут из толпы выступил один из придворных, и при взгляде на него у меня по спине пробежал неприятный холодок. Это был высокий человек — с меня ростом — с широкими плечами и узкой талией настоящего атлета. На нем был прекрасно подогнанный черный кафтан, высокие сапоги, и шелковый пояс, за который была заткнута сабля. На голове у него красовалась отполированная стальная каска с вертикальным навершием, выглядывающее из-под нее лицо можно было назвать исключительно красивым — на тот своеобразный восточный манер, который мне лично никогда не нравился. Вам приходилось встречать таких: прямой нос, очень полные губы, женоподобные щеки и рот. У него была раздвоенная борода и самый ледяной взгляд, который мне приходилось видеть. Я пришел к выводу, что это опасный тип, и оказался прав.

— Попугая можно пришибить и камнем, — заявил он. — А вот могут ли пистолеты этого феринджи[48] пригодиться для чего-нибудь еще?

Шер-Афзул выругался, услышав сомнения по поводу своих замечательных пистолетов, и сунул один из них в руку этому парню, предложив попытать счастья. К моему удивлению, сей скот повернулся, направил мушку на одного из работающих в саду рабов и пристрелил его прямо на месте.

Признаюсь, я был потрясен. Я глядел на корчащееся в траве тело, на кивающего головой хана, на убийцу, вернувшего, пожав плечами, пистолет. Конечно, он прикончил всего лишь ниггера, и я понимал, что для афганцев жизнь стоит не дороже горсти пыли: для них убить человека — все равно что для нас подстрелить фазана или выудить форель. Но мне как-то нелегко было смириться с мыслью, что гость я или не гость, а судьба моя находится сейчас безраздельно в руках таких вот мерзавцев, способных походя застрелить кого угодно. Эта мысль потрясла меня даже больше, чем собственно убийство.

Это не укрылось от юного Ильдерима, и он сделал выговор человеку в черном — но не за убийство, заметьте, а за неуважение к гостю!

— Не надо надкусывать монету, полученную от достопочтенного иностранца, Гюль-Шах, — сказал он, имея в виду, что дареному коню зубы не смотрят. В ту минуту я был слишком ошарашен, но когда хан, тараторя о чем-то, повел меня назад, вспомнил, что типа, насчет которого меня предупреждал Бернс, — друга нашего заклятого врага, Акбар-Хана, — звали именно Гюль-Шах. Я наблюдал за ним, разговаривая с Шер-Афзулом, и как мне показалось, он, в свою очередь, не спускал с меня глаз.

Шер-Афзул толковал весьма связно, в основном про охоту или кровопускания в самой извращенной форме, но некий диковатый отблеск в его глазах не позволял забыть, что крутой нрав этого человека способен в любой момент вырваться наружу. Он привык играть роль тирана, и только в обращении с молодым Ильдеримом, которого обожал, позволял себе быть более человечным. Время от времени хан подтрунивал над Гюлем, но великан только смотрел на него, не говоря ничего в ответ.

Тем вечером мы обедали в парадной зале, рассевшись по кругу на подушках, и ели, макая пальцы в блюда, плов и фрукты, запивая их приятным афганским вином, не слишком крепким. Нас было около дюжины, включая Гюль-Шаха, после того как все покончили с едой и отрыжкой, Шер-Афзул предложил перейти к развлечениям. Они состояли из ловкого фокусника, нескольких худосочных юношей с местными флейтами и там-тамами и трех или четырех танцовщиц. Глядя на фокусника и музыкантов, я только изображал удовольствие, а вот одна из танцовщиц показалась мне заслуживающей большего, чем простая дань вежливости. Это была очень красивая девушка, высокая, длинноногая, с хмурым лицом и ярко-рыжими волосами, ниспадавшими на плечи. И это почти все, что было на ней надето, если не считать атласных шаровар, низко опущенных на бедра, и двух медных бляшек, прикрывающих груди — их ей пришлось снять по настоянию Шер-Афзула.

Он заставил ее танцевать прямо перед ним, и зрелище изгибающегося и покачивающегося полуобнаженного тела на мгновение заставило меня забыть, где я нахожусь. К моменту, когда она, блестя от пота, закончила свой танец под стук там-тамов, я, должно быть, буквально пожирал ее глазами. Девушка склонилась перед Шер-Афзулом, и тот вдруг схватил ее за руку и подтащил к себе. Я заметил, что Гюль-Шах при этом чуть не вскочил со своих подушек.

Шер-Афзул, видимо, тоже это заметил, поскольку, поглядывая со злорадной ухмылкой на присутствующих, свободной рукой начал оглаживать тело девушки. Та принимала ласки с окаменевшим лицом, а Гюль хмурился, словно грозовая туча. Шер-Афзул хмыкнул и повернулся ко мне.

— Она нравится тебе, Флэшмен-багатур? Она из породы тех кошечек, с которыми ты не прочь поцарапаться, а? Тогда бери, она твоя! — И он с такой силой швырнул ее, что девушка свалилась мне прямо на колени. Я обнял ее, а Гюль-Шах с проклятьем вскочил, схватившись за рукоять сабли.

— Она не для франкской собаки, — вскричал он.

— Во имя Аллаха, почему нет? — рявкнул Шер-Афзул. — Кто это сказал?

Гюль-Шах, заявил, что он, и между ними разгорелась весьма оживленная перепалка, которая закончилась тем, что Шер-Афзул приказал ему убираться вон из залы. Мне показалось, что глаза девушки с разочарованием глядели ему вслед. Шер-Афзул извинился за причиненное беспокойство и посоветовал мне не волноваться по поводу Гюль-Шаха, который не что иное, как тупой ублюдок, да еще слишком ревнивый, когда дело касается женщин. Мне по нраву девушка? Ее зовут Нариман, и если она не угодит мне, то я вправе высечь ее ради услады своего сердца.

Все это, как я понимал, было нацелено именно в Гюль-Шаха, который, очевидно, сам вожделел обладать этой особой, что дало Шер-Афзулу возможность уязвить его. Передо мной возникла дилемма: у меня не было желания настраивать против себя Гюль-Шаха, но я не смел и отклонить знак гостеприимства Шер-Афзула, тем более что знак этот, такой теплый и обнаженный, лежал у меня на коленях, еще не успев перевести дух после зажигательного танца, от чего я ощущал изрядное возбуждение.

Так что я согласился, не раздумывая, и нетерпеливо ждал, пока Шер-Афзул завершит свой бесконечный рассказ о лошадях, собаках и соколах. Наконец, это случилось, и я в сопровождении Нариман был отведен в предназначенную мне комнату. Стоял прекрасный вечер, из сада доносились чарующие ароматы, и я предвкушал бессонную ночь. И, как оказалось, жестоко просчитался, поскольку она просто лежала, как бревно, уставившись в потолок, словно меня вовсе не было в комнате. Я сначала убеждал ее, потом перешел к угрозам, потом решил последовать совету Шер-Афзула и, перекинув ее через колено, хорошенько врезал плеткой для верховой езды. При этом она вдруг бросилась на меня, словно пантера, рыча и визжа, и едва не выцарапала мне глаза. Я так разозлился, что со всей силой обрушился на нее, но эта обнаженная красотка дралась, как фурия, пока мне не удалось-таки несколько раз хорошенько приложить ей, после чего та попыталась убежать. Я оторвал ее от двери, и после ожесточенной борьбы сумел овладеть ею — должен заметить, это был единственный раз за всю мою жизнь, когда я счел это необходимым. В этом есть свои преимущества, но я не сторонник постоянного использования таких средств. Мне больше по душе женщины, делающие все по своей воле.

Когда все кончилось, я выставил ее за дверь — у меня не было желания получить во сне в глаз ногтем, — и стража увела ее. За все время она не издала ни звука.

Утром, при виде моего исцарапанного лица, Шер-Афзул потребовал рассказать все в подробностях, и вместе со своими прихлебателями пришел в восторг от услышанного. Гюль-Шаха не было, но не сомневаюсь, что длинные языки тут же довели до него эту историю.

Я не придал этому значения, и тем самым допустил ошибку. Гюль был всего лишь племянником Шер-Афзула, да еще незаконнорожденным, но пользовался большим влиянием среди гильзаев благодаря своим качествам воина. Он только и ждал удобного момента, чтобы спихнуть старого Шер-Афзула с трона. Для кабульского гарнизона такой переворот сулил крупные неприятности, поскольку гильзаи постоянно колебались в отношении нас, а приход к власти Гюля качнул бы чашу весов. Он ненавидел англичан, и, встав на место Афзула, перекрыл бы все пограничные проходы, даже если это и будет означать потерю кучи денег, которую гильзаи получали из Индии за то, что держали их открытыми. Но Афзул, даже в таком преклонном возрасте, оставался слишком умен и осторожен, чтобы его можно было вот так сковырнуть, а Ильдерим, пусть еще и мальчишка, пользовался всеобщей любовью и рассматривался как естественный наследник престола. Оба они были дружественны по отношению к нам и могли удерживать в узде других гильзайских вождей.

Все эти сведения я почерпнул в течение ближайших двух дней, пока наша делегация гостила в Могале. Я держал ухо востро, но гильзаи проявляли крайнее гостеприимство — от Афзула до последнего крестьянина, чья хижина лепилась к внешней стене крепости. Про афганца я вам скажу следующее — это предатель и скотина, когда ему хочется, но если он стал вам другом — на всем свете не найти лучшего товарища. Беда в том, что вы уповаете на второе, а у него на уме уже первое. У них не в обычае оповещать о таких переменах.

Впрочем, оглядываясь назад, должен отметить, что у меня сложились с афганцами лучшие отношения, чем у большинства британцев. Томас Хьюз, полагаю, станет заявлять, что у меня с ними можно найти много общего. Не стану отрицать. Как бы то ни было, первые два дня прошли довольно приятно: мы устраивали скачки и другие конные состязания, и мне удалось снискать большую популярность, демонстрируя способность персидского пони совершать прыжки. Еще была соколиная охота, по части которой Шер-Афзул был дока, и жуткие пирушки по вечерам. Шер-Афзул подарил мне другую танцовщицу, сопроводив дар смешками и советами по обращению с ней, но они, как выяснилось, не понадобились.

Удовольствия удовольствиями, но никогда нельзя забывать, что в Афганистане вы каждую секунду ходите по лезвию ножа, и что это жестокие и кровожадные дикари. На второй день мы стали свидетелями, как под радостные крики толпы, собравшейся на площади, четырех человек казнили за вооруженный разбой, а пятому, мелкому князьку, лекарь Шер-Афзула вырезал глаза. Это общепринятое среди афганцев наказание: если человек занимает слишком высокое положение, чтобы быть казненным как обычный преступник, его ослепляют, лишая, таким образом, возможности приносить дальнейший вред. Зрелище было жестокое, и один из моих солдат даже сцепился с каким-то гильзаем из-за этого, обзывая его сородичей «грязными дикарями», чего те не поняли. «Слепой — все равно, что мертвый» — так они трактуют это дело, и мне пришлось извиниться перед Шер-Афзулом и дать наказ сержанту Хадсону устроить провинившемуся хорошую взбучку.

За всем этим я почти забыл про историю с Гюль-Шахом и Нариман, и напрасно. На утро третьего дня мне напомнили про это дело, как раз тогда, когда я меньше всего ожидал.

Мы с Шер-Афзулом отправились охотиться на кабана, и недурно провели время, рыская по поросшим деревьями оврагам в долине Могалы, где любили кормиться эти животные. Нас было человек двадцать, включая меня, Хадсона и Мухаммеда Икбала, а Шер-Афзул командовал операцией. Занятие оказалось увлекательным, но нелегким, учитывая пересеченную местность, поэтому мы частенько разделялись. Мухаммед Икбал и я отделились от главных сил и попали в узкое дефиле как раз в конце зарослей. Там они нас и поджидали: четверо всадников с копьями наперевес. Не произнеся ни звука, они ринулись прямо на нас. Инстинкт подсказывал мне, что это люди Гюля, посланные убить меня и попутно скомпрометировать Шер-Афзула перед англичанами.

Икбал, будучи патаном и настоящим бойцом, издал радостный клич «Вперед, хузур!» и поскакал на них. Я не колебался ни секунды: если парень хочет неприятностей — это его дело, и, развернув коня, помчался к лесу, будто за мной гнался сам дьявол, впрочем, следя одним глазом за происходящим у меня за спиной.

Понял он или нет, что я бросил его одного, не знаю: похоже, это не имело для него никакой разницы. Как и я, он был вооружен пикой, но в дополнение к ней у него еще имелись сабля и пистолет. Пику он вонзил в грудь первому из гильзаев и бросился на остальных, размахивая саблей. Одного ему удалось зарубить, остальные двое обогнули его и поскакали дальше — их целью был я.

Видя их приближение, я пришпорил коня, а Икбал повернул за ними. Этот идиот советовал мне остановиться и принять бой, но при взгляде на острия пик и заросшие бородами лица у меня не возникало иных чувств, кроме желания оказаться за тридевять земель отсюда. Я мчался как ураган. Тут пони споткнулся, и я, перелетев через его голову, врезался в заросли кустарника и остановился у кучи камней, почти совсем бездыханный.

Меня спас кустарник, помешавший гильзаям сразу добраться до цели. Им пришлось огибать заросли, а я тем временем юркнул за дерево. Один пони сдал назад и чуть не свалил другого: наездник вскрикнул и, стремясь удержаться в седле, выронил копье. Тут на него с военным кличем обрушился Икбал. Уцепившись за гриву коня, гильзай смотрел на меня, изрыгая проклятия, и тут лицо его в буквальном смысле раздвоилось: сабля Икбала опустилась ему на голову, разрубив шапку и череп, будто они были из глины. Второй всадник, пытавшийся выкурить меня из-за дерева, повернул к Икбалу, уже освободившему саблю, и их пони столкнулись.

На краткий ужасный миг бойцы сплелись друг другом. Икбал старался перенацелить клинок на другую сторону, а гильзай выхватил кинжал и нанес ему удар. Я услышал глухой звук, и голос Икбала: «Хузур! Хузур!», потом пони разошлись и сражающиеся свалились на землю.

Выглянув из-за дерева, я вдруг заметил в паре шагов свою пику, выроненную при падении. Почему я не последовал инстинкту самосохранения и попросту не обратился в бегство, не могу сказать: видимо, у меня еще сохранились какие-то проблески понятия о постыдном поведении. Так или иначе, я собрался с духом и поднял пику. Поскольку гильзай приподнялся, занося окровавленный нож, я вонзил острие пики прямо ему в спину. Афганец вскрикнул, выронил клинок, рухнул в пыль и, подрыгав немного, умер.

Икбал пытался подняться, но его песенка была спета. Лицо у него стало серым, а на рубашке расплывалось большое кровавое пятно. Он посмотрел на меня, и, когда я подбежал к нему, приподнялся на одном локте.

— Сур кабадж, — прохрипел он. — Йа, хузур! Сур кабадж!

Потом он застонал и упал назад, но когда я склонился над ним, приоткрыл на секунду глаза и плюнул мне в лицо. Это все, что ему было под силу. Так он и умер, обзывая меня «сыном свиньи» на хинди: мусульмане это почитают за самое страшное оскорбление. Мне, разумеется, был понятен ход его мыслей.

Вот так я оказался стоящим посреди пяти трупов — по крайней мере четырех, поскольку первый человек, которого Икбал рубанул саблей лежал немного вверх по дефиле, издавая громкие стоны. Я был ошарашен падением и стычкой, но быстро смекнул, что чем быстрее он испустит свой последний вздох, тем лучше. Так что поспешил к нему вместе с пикой, прицелился и вонзил острие ему в горло. Едва я выдернул пику, оглядывая место кровавого побоища, как до меня донеслись крики, стук копыт, и из леса выскочил сержант Хадсон.

Ему хватило одного взгляда — распростертые тела, кровь на земле, и посреди всего этого стоит бравый Флэши, единственный уцелевший. Но он был опытным солдатом: едва убедившись, что со мной все в порядке, сержант обошел все тела, чтобы проверить, не пытается ли кто прикинуться мертвым. Печально присвистнув при виде Икбала, Хадсон спокойно спросил:

— Какие будут приказания, сэр?

Я уже пришел в себя и размышлял, как же быть дальше. У меня не возникало сомнений, что это работа Гюля, но что скажет Шер-Афзул? Возможно, у него возникнет мысль, что происшедшее в любом случае испортит отношения с британцами и почтет за лучшее просто перерезать нам всем глотки. Перспектива была радужная, но не успел я вполне насладиться ей, как в лесу послышались крики, и показалась вся охотничья партия во главе с самим Афзулом.

Не исключено, что страх заставил лучше работать мои мозги — такое частенько случалось. Меня озарило, что лучшим выходом будет задрать нос повыше. Так что не успели они прийти в себя от изумления и перестать сыпать упоминаниями об Аллахе, как я выступил вперед, к сидящему на лошади Афзулу, потрясая у него перед носом окровавленной пикой.

— Гильзайское гостеприимство! — загремел я. — Вы только посмотрите! Мой слуга убит, сам я спасся чудом! И где же честность гильзаев?

Он поглядел на меня как на сумасшедшего, губы его зловеще кривились, и на минуту мне показалось, что с нами все кончено. И тут он закрыл лицо руками и начал стенать о стыде и бесчестии, и о госте, вкушавшем с ним соль. Полагаю, в этот момент он был слегка не в себе, а может, и не слегка. Хан продолжал завывать в том же духе, потом принялся драть себя за бороду, а под конец скатился с седла и начал биться о землю. Свита окружила его, рыдая и вознося молитвы Аллаху. Только юный Ильдерим оглядел место побоища и произнес:

— Отец, это дело рук Гюль-Шаха!

Это слегка привело в чувство старого Афзула, и мысли его приняли новое направление: он стал вопить о том, как вырвет Гюлю глаза и внутренности и как повесит его на крючьях, обрекая на медленную смерть, и высказал еще не мало превосходных идей. Я повернулся к нему спиной и взобрался на подведенного Хадсоном пони. Афзул подскочил ко мне, ухватил за ногу и поклялся, с пеной у рта, что покушение на мою жизнь и честь будет страшно отомщено.

— Моя честь — это мое личное дело, — ответил я ему как подобает настоящему британскому офицеру. — А ваша честь — это ваша забота. Я принимаю ваши извинения.

Хан попричитал еще немного, потом стал умолять меня сказать ему, как он может загладить свою вину. Афзул оказался очень чувствительным к вопросам чести — а заодно, разумеется, и субсидий, — и клялся, что выполнит любое условие, какое я назову — лишь бы заслужить прощение.

— Жизнью клянусь! Клянусь жизнью моего сына! Любые сокровища, Флэшмен-багатур! Дань! Заложники! Я лично отправлюсь к Макнотен-хузуру вымаливать прощение! Я заплачу!

Он продолжал бубнить, пока я не оборвал его, сказав, что у нас долг чести не измеряется деньгами. Но я видел, что мне не стоит слишком напирать на него, поэтому добавил, что вопрос о смерти моего слуги — пустяк, который хан может выбросить из головы.

— Но я виноват перед вами! — стенал Афзул. — О, вы убедитесь, что гильзаи умеют платить долги чести! Во имя Аллаха! Мой сын, мой сын Ильдерим! Я даю его вам в заложники! Отведите его к Макнотен-хузуру в знак верности его отца! Не позвольте мне покрыть позором мои седины, Флэшмен-хузур!

Теперь практика взятия заложников стала обычной в делах с афганцами, и я нахожу, что в ней есть весомые преимущества. Держа при себе Ильдерима, я мог не опасаться этого выжившего из ума старика, если тому вдруг взбредет в голову выкинуть со мной какую-нибудь штуку. А юному Ильдериму, похоже, эта идея даже нравилась: он, наверное, уже предвкушал увлекательную поездку в Кабул, возможность увидеть армию Великой королевы и побывать в ее расположении в качестве моего протеже.

Так что я поймал Шер-Афзула на слове и поклялся, что вопрос чести будет улажен, а Ильдерим останется со мной, пока я не отпущу его. Старый хан при этом расчувствовался, достал свой хайберский нож и заставил Ильдерима поклясться на нем, что он будет моим человеком. Юноша так и сделал, и вокруг началось настоящее ликование, а Шер-Афзул обошел поляну, пиная трупы гильзаев и призывая Аллаха проклясть их род на вечные времена. После этого мы отправились назад в Могалу. Я отклонил настойчивые предложения хана задержаться у него в гостях. У меня есть приказы, заявил я ему, и они велят мне срочно возвращаться в Кабул. К тому же, добавил я, у меня нет права медлить, когда необходимо доставить назад такого важного заложника, как сын хана Могалы.

Шер-Афзул отнесся к этому с полной серьезностью и поклялся, что его сын будет снаряжен как настоящий принц (тут он малость загнул). В качестве эскорта нам дали дюжину конных гильзаев. Затем последовала еще череда клятв, и Шер-Афзул закончил на высокой ноте, заявив, что для гильзаев большая честь служить такому великому воину как Флэшмен-хузур, в одиночку одолевшему четырех врагов (про Икбала благоразумно не вспоминали), и который всегда будет являться для гильзаев образцом храбрости и великодушия. В подтверждение этого он пообещал выслать мне глаза, уши, нос и другие жизненно-важные органы Гюль-Шаха, как только сумеет поймать последнего.

Так мы покинули Могалу, и в итоге утреннего происшествия я получил персональный эскорт из афганцев и заработал репутацию. Двенадцать гильзаев и Ильдерим были лучшей вещью, которую я приобрел в Афганистане, а прозвище «Кровавое Копье», которым меня окрестил Шер-Афзул, мне тоже не мешало.

Между прочим, в результате всех этих событий Шер-Афзул укрепился в своем стремлении сохранять мир с англичанами, так что моя дипломатическая миссия также закончилась успехом. Направляясь в Кабул, я испытывал чувство величайшего удовлетворения собой.

Конечно, я не упускал из виду, что нажил также непримиримого врага в лице Гюль-Шаха. Насколько опасным окажется этот враг, мне предстояло убедиться в свое время.

VII

Переполох, который мог бы вызвать в Кабуле наш рассказ о событиях в Могале в любое другое время, не состоялся по причине прибытия в тот же самый день нового командующего, генерала Эльфинстона, моего начальника и покровителя. По временам это меня даже обижало — я был уверен, что показал себя с лучшей стороны, а в ответ на мое упоминание про стычку с гильзаями и историю с заложником видел только слегка приподнятую бровь и слышал реплику: «Да неужели?».

Впрочем, оглядываясь назад, должен нехотя признать, что Кабул и армия были правы, рассматривая приезд Эльфи как происшествие, имеющее выдающееся значение. Оно открыло новую главу и послужило прелюдией событий, ставших известными всему миру.

С умелой помощью Макнотена Эльфи приближался к вершине своей карьеры, он стоял на пороге самого постыдного и унизительного поражения в британской военной истории.

Без сомнения, Томас Хьюз счел бы необходимым отметить нонсенс, что из этой катастрофы я вышел, приобретя славу, заслуги и повышение — причем все совершенно незаслуженно. Но вы, следуя моему изложению, не найдете в этом ничего удивительного.

Позвольте заявить, что насчет катастроф вы имеете дело со знатоком. Я был при Балаклаве, в Канпуре, при Литтл-Биг-Хорне. Назовите имя любого прирожденного идиота, носившего в девятнадцатом столетии военный мундир — Кардигана, Сэйла, Кастера, Раглана, Лукана — я всех знал лично. Подумайте о любой мыслимой неудаче, имевшей причиной сочетание глупости, трусости и фатального невезения, и я расскажу о ней целую поэму. Но я до сих пор непоколебимо убежден: по части чистой, беспримесной тупости, невероятной некомпетентности, близорукости в сочетании с отсутствием здравого смысла — короче, по части истинного таланта к катастрофам — Эльфи-бей стоит на недостижимой высоте. У прочих названных тоже немало заслуг, но в борьбе за звание самого выдающегося полководца-идиота всех времен и народов Эльфи затмевает их всех.

Только он мог позволить разразиться Первой афганской войне и довести ее до такого сокрушительного поражения. Это было нелегко: к началу войны в его распоряжении находилась прекрасная армия, надежные позиции, несколько превосходных офицеров, в то время как враг был разобщен. Было также несколько возможностей исправить ситуацию. Но Эльфи, как истинный гений, без колебаний отринул прочь эти препятствия, а зачатки беспорядка развил в полный хаос. Даже при удаче нам не удастся повторить такое достижение.

Впрочем, я рассказываю вам это не в качестве введения в историю войны, а лишь для того, чтобы вы могли составить верное представление о моей карьере. Чтобы понять, как изгнанный из Рагби оболтус превратился в героя, вы должны иметь представление о том, как обстояли дела в приснопамятном 1841. История войны и ее предвестий станет фоном картины, а на переднем плане будет блистать умопомрачительная фигура Гарри Флэшмена.

Так вот, Эльфи прибыл в Кабул и был встречен ликующей толпой. Суджа устроил ему торжественный прием в Бала-Хиссаре, армия провела парад в военном городке в двух милях от столицы, леди гарнизона прихорашивались изо всех сил, а Макнотен вздыхал с облегчением, наблюдая, как Уиллоби Коттон укладывает вещи. Все радовались, что наконец-то получили такого выдающегося командира. Только Бернс, как мне показалось в момент первого разговора с ним, не разделял всеобщего энтузиазма.

— Радость, это, конечно, хорошо, — заявил он мне, подкручивая своим коронным жестом ус. — Но вы же понимаете, прибытие Эльфи ничего не меняет. Суджа не станет крепче сидеть на своем троне, а укрепления нашего городка не станут мощнее только из-за того, что Эльфи пролил на них свет своего присутствия. О, я надеюсь, что все будет хорошо, но было бы лучше, если из Калькутты нам прислали человека более решительного и деятельного.

Полагаю, мне следовало бы высказать возражения на такой высокомерный взгляд на моего шефа, но, встретившись с Эльфи-беем чуть позже, я понял, что Бернс, был без сомнения, прав. За несколько недель после моего отбытия из Калькутты — а он тогда уже был не в лучшем состоянии здоровья, — генерал сильно сдал. У него был какой-то рассеянный, отсутствующий взгляд, он старался избегать лишних движений. Пожимая его руку, я почувствовал, что она дрожит, а пальцы напоминают сухие ветки, обтянутые кожей. И все же он был рад меня видеть.

— Вы хорошо зарекомендовали себя среди гильзаев, Флэшмен, — сказал он. — Сэр Александер Бернс говорит, что вы добыли важных заложников: превосходная новость, особенно для нашего друга — господина посла. — И он повернулся к Макнотену. Тот пил чай, держа чашку на манер старой девы.

— Думаю, гильзаи не должны сильно нас заботить, — фыркнул Макнотен. — Они, разумеется, страшные разбойники, но и только. Меня больше интересовали бы заложники от Акбар-Хана.

— Может, отправим мистера Флэшмена раздобыть пару штук? — ответил Эльфи, улыбнувшись мне в знак того, что не стоит принимать всерьез снобизм Макнотена. — У него, похоже, талант на такие вещи. — И он принялся расспрашивать меня о деталях моей миссии. Потом выразил желание познакомиться с молодым Ильдерим-ханом и вообще был со мной очень доброжелателен. Потребовалось некое усилие, чтобы вспомнить, что этот ведущий милую беседу старичок является командующим действующей армией. Даже в эти минуты в нем чувствовалась такая мягкость, неуверенность и такая зависимость от Макнотена, что не возникало ощущения, что перед вами предводитель войск.

— И как вы думаете, что он станет делать, если возникнут проблемы с афганцами? — спросил меня позже Бернс. — Ладно, будем надеяться, что нам не придется это проверять.

За последующие несколько недель, проведенных рядом с Эльфи, я, как и Бернс, стал лелеять эту надежду. Не то чтобы Эльфи был слишком стар или слаб для исполнения роли настоящего лидера — он с самого начала оказался под каблуком у Макнотена, и если Макнотен считал, что опасности нет, то и Эльфи разделял его уверенность. Зато оба они не находили общего языка с Шелтоном — заместителем Эльфи, и этот разлад наверху только осложнял и запутывал ситуацию. Но и этого было мало: положение дел в армии ухудшалось. Военный городок был местом, не слишком подходящим для размещения гарнизона: не было настоящих укреплений, жизненно-важные склады находились за стенами, а кое-кто из важных офицеров — например, Бернс, — квартировал в двух милях от городка, в самом Кабуле. Но если кто-то позволял себе возразить Макнотену — а такие находились, особенно среди деятельных людей типа Броудфута, — на них тут же наклеивали ярлык «паникера» и резко давали понять, что использование военной силы в любом случае не планируется. Слухи о таких разговорах просачивались наружу и разлагающе действовали на солдат. Это опасно всегда, но особенно в стране, где местное население совершенно непредсказуемо.

Само собой разумеется, Эльфи слонялся без дела по лагерю, Макнотен с носом зарылся в свою переписку с Калькуттой и не замечал, что мирная на вид ситуация становится взрывоопасной. То же самое было и в армии, где бытовало презрительное отношение к афганцам, а к кабульской экспедиции с самого начала относились как к увеселительной прогулке. Но некоторые из нас видели дальше остальных.

Через пару недель после прибытия Эльфи Бернс сумел вытребовать меня из штаба, стремясь использовать мое знание пуштунского и интерес к стране.

— Ах, дорогой мой, — сокрушался Эльфи, — сэр Александер повсюду сует свой нос. Он растаскивает моих адъютантов, будто мне их девать некуда. Но надо так много всего сделать, а я далеко уже не тот, что раньше.

Надо сказать, что я покинул его без сожаления: находиться при Эльфи было все равно что выполнять роль сиделки при престарелом дядюшке.

Бернс настаивал, чтобы я как можно чаще выходил в город и осваивался в стране, совершенствуя знание языка и стараясь завести как можно больше знакомств среди влиятельных афганцев. Мне пришлось выполнить целый ряд небольших его поручений, вроде того, что привело меня в Могалу — по сути, они заключались в доставке писем, но служили источником бесценного опыта, — и я объехал множество городков и деревень вокруг Кабула, встречаясь с дуррани, кохистани, барузками и т. д. и «обретая чувство места», как называл это Бернс.

— Военные — это замечательно, — говаривал он. — Но на самом деле те, кто приводит армию в чужой стране к победе или поражению, — это политики. Мы встречаемся с людьми, имеющими вес, узнаем их и держим нос по ветру: мы суть глаза и уши, да еще и языки. Без нас военные слепы, глухи и немы.

Так что вопреки чурбанам типа Шелтона, подтрунивавшего над «сосунками, шныряющими меж холмов и играющими в ниггеров», я слушал Бернса и держал нос по ветру. Частенько я брал с собой Ильдерима, а иногда и его гильзаев, и благодаря им узнал многое о горах и их обитателях: о происходящем, о том, почему с одними племенами легче иметь дело, чем с другими, почему кохистани расположены к нам больше, чем абизаи, о том, какие семьи враждуют друг с другом, об отношении к персам и русским, о том, где можно приобрести лучших лошадей и как выращивают просо — и еще много других вещей, касающихся здешней жизни. Не стану утверждать, что за пару недель сумел сделаться экспертом или «узнал» Афганистан, но я нахватал всего понемногу там и сям и начал понимать, что те, кто судит о стране только по военному городку в Кабуле, знает о ней не больше, чем узнает о чужом доме гость, побывавший только в одной из его комнат.

Любой, способный заглянуть за пределы Кабула, заметил бы очевидные знаки. В горах шло брожение, дикие племена не признавали шаха Суджу своим правителем и ненавидели британские штыки, поддерживающие его на троне в неприступной крепости Бала-Хиссар. Множились слухи, что Акбар-Хан, сын низложенного Дост-Шохаммеда, спустился наконец с Гиндукуша и ищет поддержку среди вождей. Говорили, что горные кланы его буквально боготворят и что он уже готовится обрушиться на Кабул со своими ордами, скинуть Суджу с трона, а феринджей или прогнать обратно в Индию, или перерезать в их кантонах.

Легко было бы вам, будь вы Макнотеном, презрительно отмахиваться от этих слухов, сидя в роскошном кабинете в Кабуле; другое дело карабкаться на Джагдулук или спускаться к Газни и видеть снующих туда-сюда гонцов, собирающиеся советы, слушать вопли вооруженной толпы, подогреваемой дервишами, и смотреть на сигнальные огни, горящие на перевалах. Скрытые ухмылки, заверения в дружбе, вид чванливых гильзаев, увешанных оружием; невозможность изменить что-либо и растущее чувство неуверенности — от всего этого волосы у меня на затылке вставали дыбом.

Сказать по правде, эта работенка мне не нравилась. Разъезжая повсюду со своими гильзаями и Ильдеримом — а они служили моими неусыпными глазами и ушами, поскольку, получая хлеб-соль от Королевы, готовы были служить ей даже против собственного народа, если понадобится, — я встречал радушный прием, но все равно опасность сохранялась. Даже будучи облачен в туземную одежду, я по временам натыкался на злые взгляды и скрытые угрозы, слышал, как высмеивают британцев и прославляют Акбара. В качестве друга гильзаев и в определенном роде знаменитости — Ильдерим не упускал возможности провозглашать меня повсюду «Кровавым копьем» — меня терпели, но терпимость эта могла оборваться в любой момент. Поначалу это жутко угнетало меня, но потом мной овладел некий фатализм: не исключено, что это случилось, поскольку мне пришлось иметь дело с людьми, убежденными, что судьба каждого человека предопределена и начертана на его челе.

Так что в горах собирались грозовые тучи, а в Кабуле тем временем английская армия играла в крикет, а Эльфинстон с Макнотеном обменивались депешами, уверяя друг друга, что кругом все спокойно. Тянулись летние дни, часовые в военном городке обливались потом, Берне, позевывая от скуки, выслушивал мои рапорты, кормил меня роскошными обедами и вел на базар в поисках новых шлюх. И вот однажды Макнотен получает письмо из Калькутты, где ему высказывают сожаления о высоких расходах на содержание армии в Кабуле и предлагают принять меры по их сокращению. К несчастью, именно в это время посол ожидал повышения и перевода в Бомбей; думаю, мысли о скором отъезде сделали его еще более беспечным. Так или иначе, изыскивая пути экономии, Макнотен возрождает идею, так ужасавшую генерала Нотта, и решает сократить субсидии гильзаям.

Я как раз вернулся в Кабул после посещения кандагарского гарнизона, когда услышал, что вождей гильзаев собрали и известили о решении платить им за открытые перевалы не восемь тысяч рупий в год, а пять. При этой вести молодой Ильдерим спал с лица и сказал:

— Быть беде, Флэшмен-хузур. Безопаснее предложить гази поесть мяса свиньи, чем отобрать у гильзаев деньги.

Он, разумеется, оказался нрав — уж ему ли было не знать своих соотечественников? Гильзайские вожди с улыбкой выслушали Макнотена, огласившего свое решение, пожелали ему доброй ночи и тут же уехали из Кабула. А три дня спустя конвой с боеприпасами, следовавший из Пешавара через перевал Хурд-Кабул, был атакован толпой вопящих гильзаев и гази. Они разграбили караван, перебили возниц и скрылись вместе с двумя тоннами пороха и пуль. Макнотен был зол, но не обеспокоен. Предвкушая перевод в Бомбей, он не намеревался тревожить Калькутту известием о маленькой стычке, как называл это происшествие.

— Гильзаям следует задать хорошую порку, чтобы выбить из них эту дурь, — заявил он. И в этот момент его осенила еще одна великолепная идея: в целях сокращения расходов надо отправить в Индию два батальона, а те по пути домой зададут гильзаям трепку. Двух зайцев одним выстрелом. Единственная проблема заключалась в том, что обоим батальонам пришлось с боем буквально пробивать каждый дюйм по пути на Гандамак, а гильзаи обстреливали их из-за скал или обрушивались внезапными кавалерийскими засадами. Это было скверно, но еще хуже было то, что наши войска плохо умели сражаться. Даже под командой генерала Сэйла — великана и красавца по прозвищу «Драчливый Боб», у которого была привычка призывать своих людей пристрелить его, как только те начинали высказывать недовольство, — расчистка перевалов оказалась медленным и чрезвычайно дорогим делом.

У меня была возможность убедиться в этом, когда Бернс направлял меня с посланиями Макнотена Сэйлу, в которых посол заклинал генерала поторопиться.

В первый раз это было просто ужасно. Мне эта поездка представлялась не более, чем увеселительной прогулкой, да она и была таковой до самого последнего отрезка, когда до арьергарда Сэйла — лагеря за Джагдулуком под командованием Джорджа Броудфута, — оставалось около полумили. Все было совершенно спокойно, и я стал уже думать, что в направляемых в Кабул рапортах Сэйл сильно сгущает обстановку, когда из ущелья выскочил отряд конных гази, завывающих как волки и размахивающих клинками.

Я не нашел ничего лучшего, как пришпорить коня, пригнул голову и помчался по дороге так, словно за мной гнались все черти ада — а так и было. В лагерь Броудфута я ворвался полуживой от страха, что полковник, к счастью, принял за усталость. Джорджу была присуща дурная черта понимать опасность как развлечение: он принадлежал к тем лишенным нервов болванам, которые прогуливаются под огнем снайперов, протирая стеклышко монокля, хотя красный мундир и рыжая борода делали его заметной мишенью.

Ему казалось, что все должны относиться к риску так же, так что он в ту же ночь отослал меня обратно в Кабул с запиской, в которой без обиняков информировал Бернса о невозможности удержания перевалов открытыми с помощью силы: без переговоров с гильзаями не обойтись. Не теряя ни минуты, я доставил послание Бернсу, поскольку, хотя путь до Кабула оказался свободен, для меня было очевидно, что гильзаи что-то затевают: со всех почтовых станций шли сообщения о скоплениях больших масс туземцев в горах над проходами.

Когда я докладывал Бернсу о своих наблюдениях, тот бросал на меня странные взгляды: ему казалось, что я испуган и склонен преувеличивать.

Как бы то ни было, он не возразил Макнотену, когда тот обозвал Броудфута ослом, а Сэйла бездарностью и выразил мнение, что обоим следует пошевеливаться, если они до наступления зимы хотят успеть очистить дорогу на Джелалабад — а это около двух третьих пути между Кабулом и Пешаваром.

Так что бригада Сэйла продолжила сражаться, а Бернс (которого занимала сейчас только идея получить место Макнотена после его отъезда в Бомбей) писал, что страна «в целом совершенно спокойна». Что ж, ему предстояло заплатить за свою глупость.

Через неделю или две (была уже середина октября) — он снова отправил меня с письмом к Сэйлу. С очисткой проходов дела шли медленно, гильзаи сопротивлялись изо всех сил и наносили большие потери нашим войскам, поползли слухи о готовом вырваться наружу недовольстве в самом Кабуле. Бернсу хватило ума хотя бы немного обеспокоиться этим, в то время как Макнотен был по-прежнему совершенно слеп, а Эльфи-бей только переводил глаза с одного на другого, кивая в знак согласия с любым сказанным словом. Но даже Бернс недооценивал истинные размеры опасности: в письме он лишь выражал сетования, что Сэйлу до сих пор не удается усмирить гильзаев.

На этот раз я отправился в сопровождении надежного эскорта из моих гильзаев под командованием Ильдерима. В теории они дали клятву защищать меня даже от своих собратьев, но на практике тщательно старались избегать любых столкновений с ними. Впрочем, я не горел желанием устраивать им проверку. По мере продвижения по проходам на восток становилось все более очевидным, что ситуация складывается гораздо хуже, чем кто-либо в Кабуле мог себе представить, и я пришел к выводу, что у меня нет шансов пробраться к Сэйлу. Вся страна за Джагдулуком оказалась охваченной восстанием, горы кишели враждебными афганцами, собиравшимися то ли для расправы с войсками Сэйла, то ли для чего-то большего: среди селян ходили слухи о скором начале джихада, священной войны, в ходе которой феринджи будут изгнаны из страны. Сэйл оказался совершенно отрезан — не было надежды на помощь ни из Джелалабада, ни даже из Кабула. О, Кабулу предстояло вскоре заняться своими собственными проблемами.

Я слушал эти разговоры, сидя у бивуачного огня на дороге в Суркаб, а Ильдерим, покачав головой, сказал:

— Для тебя небезопасно будет продолжать путь, Флэшмен-хузур. Тебе надо возвращаться в Кабул. Дай мне письмо для Сэйла: хотя я и ем соль Королевы, мои соотечественники позволят мне пройти.

Это было настолько здравое предложение, что я без споров отдал ему письмо и той же ночью отправился в Кабул в сопровождении остальных четырех гильзаев-заложников. В тот миг мне хотелось оказаться как можно дальше от собирающихся афганских племен, но если бы я мог представить себе, что ждет меня в Кабуле, то почел бы за счастье пробиваться дальше к Сэйлу.

Проскакав весь день, мы прибыли в Кабул к наступлению ночи, и никогда прежде мне не доводилось видеть город таким спокойным. Над опустевшими улицами высилась мрачная громада Бала-Хиссара, те немногие люди, что не спрятались по домам, собирались в маленькие группы у дверей или по углам улиц; над всем городом сгустилась какая-то зловещая атмосфера. За все время мы не встретили ни единого британского солдата, и я был рад, добравшись до Резиденции — обиталища Бернса, расположенного в самом центре города, и услышав, как задвинулся за мной засов ее ворот. Вооруженные люди из личной охраны Бернса собрались во дворе, еще часть расположилась на стенах Резиденции. Свет факелов отражался в пряжках ремней и лезвиях штыков, создавалось впечатление, что здесь готовятся к осаде.

Однако сам Бернс был спокоен как карась, читая в своем кабинете, пока не увидел меня. Заметив мою явную поспешность и непорядок в одежде — я был в афганском костюме и здорово пропылился за целый день в седле, — он вскочил.

— Какого черта вы здесь делаете? — говорит он.

Я пояснил, добавив, что, возможно, вся афганская армия придет подтвердить мой рассказ.

— Мое письмо к Сэйлу, — рявкнул Бернс. — Где оно? Вы его не доставили?

Я рассказал про Ильдерима, и в ту же секунду столь лелеемая им маска непоколебимого спокойствия слетела с лица этого щеголеватого денди.

— Боже правый! — говорит он. — Вы отдали его гильзаю?

— Дружественному гильзаю, — говорю я. — Заложнику, позвольте напомнить.

— Да вы с ума сошли? — вопит Бернс, дрыгая своими усиками. — Разве вы не знаете, что афганцу доверять нельзя, заложник он или нет?

— Ильдерим — сын хана, и — на свой манер — джентльмен, — отвечаю я. — Как бы то ни было, лучше это, чем ничего. Мне было не прорваться туда.

— Это почему же? Вы говорите на пушту, одеты в местное платье… и даже, Бог мой, вы достаточно грязны, чтобы пройти. Передать письмо Сэйлу в собственные руки и принести ответ — это ваш долг. Господи! Флэшмен, хорошенькое дело, когда английский офицер не оправдывает доверия…

— Но погодите, Секундар, — начал было я, но он вскинулся, словно бойцовский петух, и оборвал меня.

— Сэр, Александер, если позволите, — говорит он ледяным тоном. Можно подумать, что мне не приходилось видеть его со спущенными штанами в погоне за очередной афганской девицей.

Он посмотрел на меня и сделал пару шагов вокруг стола.

— Кажется, я понимаю, — продолжает Бернс. — Я подумаю о вашем поведении позже, Флэшмен: можно ли на вас положиться или… Впрочем, это решать военному трибуналу…

— Трибуналу?! Дьявол! За что?

— За осознанное уклонение от исполнения приказа, — заявляет он. — Могут быть и другие обвинения. В любом случае, считайте, что вы под арестом и не можете покинуть этот дом. Мы все не можем его покинуть — афганцы никому не позволяют перемещаться между городом и военным лагерем.

— Боже правый, разве я не говорил? Восток страны восстал, парень, а теперь и Кабул…

— В Кабуле нет никакого восстания, — заявляет Бернс. — Всего лишь мелкие беспорядки, с которыми, полагаю, мы разберемся завтра утром.

Так он и стоял, маленький самодовольный осел, в своем отутюженном льняном сюртуке и цветочком в петлице, разглагольствуя, словно школьный учитель, обещающий задать выволочку разбаловавшимся ученикам.

— Возможно, вам интересно будет узнать — вам, готовому поджать хвост из-за каких-то слухов, что в течение этого вечера я дважды получал прямые угрозы расправиться со мной. Они пообещали, что я не доживу до утра. Ну-ну, это мы еще посмотрим.

— Ага, посмотрим, — говорю я. — А что до ваших упреков по поводу поджимания хвоста, тоже посмотрим. Не исключено, что Акбар-Хан сам придет и покажет.

Бернс холодно улыбнулся мне.

— Он в Кабуле. Я даже получил от него письмо. И уверен, что он не желает нам зла. Есть, конечно, некоторое число отщепенцев, и им нужно преподать хороший урок. В этом можете на меня положиться.

Бессмысленно было пытаться вывести его из этого состояния самоуспокоенности, но меня волновала угроза угодить под трибунал. Вам может показаться, что любой разумный человек понял бы мои мотивы, но он попросту отмахнулся когда я попытался протестовать. Разговор закончился тем, что мне было приказано не покидать свою комнату. Туда я и удалился, вне себя от злости на этого самодовольного идиота, и от всего сердца надеясь, что его самоуверенность сыграет с ним злую шутку. Всегда такой умный, всегда уверенный — таков был Бернс. Я готов был отдать свой пенсион, чтобы увидеть его посрамленным. Но мне предстояло увидеть это задаром.

Все произошло неожиданно. Подходило время завтрака, я тер глаза, красные после бессонной ночи, ночи, тянувшейся так долго. Над Кабулом стояла тишина. Светало, горланили петухи. Тут я вдруг услышал далекий шум, постепенно нарастающий, и поспешил к окну. Город был спокоен, над домами витала легкая дымка, на стенах Резиденции застыли часовые, а издали, приближаясь, доносился шум, который безошибочно можно было определить, как топот ног и усиливающийся говор толпы. Во дворе кто-то прокричал приказ, люди побежали по лестницам. Послышался голос Бернса, звавшего своего младшего брата Чарли, жившего вместе с ним в Резиденции. Я снял с вбитого в стену колышка свой туземный костюм и побежал вниз, на ходу обматывая голову тюрбаном. Во дворе уже слышалась мушкетная пальба и дикий рев из-за стен. На ворота обрушился град ударов, а со стены я разглядел авангард наступающей орды, потоком льющейся из-за близлежащих домов. Бородатые лица, сверкающие клинки. Они подступили к стенам и откатились назад, выкрикивая ругательства и проклятия, а охрана отталкивала их прикладами. На секунду мне показалось, что толпа снова ринется вперед и неудержимым потоком хлынет через стены, но она отпрянула, содрогнувшись и вопя, потрясая кулаками и оружием, а охранники, оцепившие стены, с волнением оглядывались назад, ожидая распоряжений, и не спускали больших пальцев с курков мушкетов.

Бернс стремительно вышел из парадной двери и остановился на пороге, у всех на виду. Он был холоден и спокоен, как сквайр, вышедший из дому глотнуть утреннего воздуха, но толпа при виде его всколыхнулась и разразилась криками удвоенной силы. Слушая угрозы и оскорбления, Бернс огляделся вокруг, улыбаясь и качая головой.

— Не открывать огня, хавилдар, — бросил он командиру охраны. — Это все скоро успокоится.

— Смерть Секундару! — ревела толпа. — Смерть свинье-Феринджи!

Джим Броудфут, младший брат Джорджа, и юный Чарли Бернс, стоявшие рядом с Секундаром, побледнели от страха, но сам Бернс ни на секунду не потерял присутствия духа. Он резко вскинул руку, и толпа за стеной стихла. Бернс улыбнулся и поправил усики тем особенным, только ему свойственным жестом, а потом обратился к бунтовщикам на пушту. Его голос звучал негромко, похоже едва до них долетал, но афганцы некоторое время продолжали выслушивать спокойные увещевания, в которых он советовал им вернуться домой, прекратить эти глупости, и напоминал, что всегда был им другом и никогда не замышлял вреда.

Это могло иметь успех, поскольку язык у парня был хорошо подвешен, но излишняя болтливость завела его слишком далеко: его тон сделался покровительственным, и вот толпа сначала зароптала, а потом опять раздался рокот, еще более дикий, чем раньше. Вдруг один афганец бросился вперед и взобрался на стену, столкнув вниз часового. Другой солдат пырнул афганца штыком, из толпы раздался выстрел джезайля, и вся масса с диким ревом ринулась вперед, карабкаясь на стену.

Хавилдар отдал приказ, прозвучал нестройный залп, и двор Резиденции оказался полон сражающимися людьми. Озверевшие афганцы махали ножами, заставляя охрану, отбивавшуюся с помощью штыков, податься назад под натиском. Шансов не было. Я видел, как Броудфут сгреб Бернса в охапку и внес в дом, мгновением позже я тоже оказался внутри, захлопнув боковую дверь прямо перед носом у дико орущего гази, за которым по пятам мчались с десяток его товарищей. Дверь, слава Богу, оказалась прочной, как и другие в Резиденции, в противном случае нас порубили бы в капусту за пять минут. Едва я задвинул засов, снаружи на дверь посыпались мощные удары, и, мчась по коридору, я слышал, как все двери и ставни трещат под напором множества рук и эфесов: ощущение было такое, будто ты оказался в коробке, через крышку которой внутрь ломятся кровожадные демоны. Вдруг этот гомон перекрыл грохот залпа, донесшийся со двора, затем еще одного, и тут же послышался голос хавилдара, поторапливающего остатки охраны укрыться в здании. Какая, к черту, разница, подумал я: нас загнали в угол, и когда они доберутся до наших глоток — только вопрос времени.

Бернс и другие собрались в гостиной. Секундар как обычно демонстрировал спокойствие, стараясь делать хорошую мину при плохой игре.

— О, если б стук мог пробудить Дункана![49] — процитировал он, чуть наклонив голову, как будто прислушиваясь к звукам. — Сколько человек из охраны вошли внутрь, Джим?

Броудфут сказал, что около дюжины.

— Отлично, — ответил Бернс. — Это, значит, двенадцать, да слуги, да нас трое. А, здесь и Флэшмен! Привет! Хорошо ли спалось этим утром, Флэши? Приношу извинения за столь невежливую побудку. Итого, около двадцати пяти. Так! Два десятка бойцов, как ни крути.

— Не так уж много, — говорит Броудфут, проверяя свои пистолеты. — Ниггеры не долго будут оставаться снаружи — мы не сможем перекрыть все окна и двери, Секундар.

Мушкетная пуля пробила ставень и отколола от противоположной стены кусок штукатурки. Все пригнулись, за исключением Бернса.

— Чепуха! — говорит он. — Отсюда, снизу, мы им ничего не сделаем, смею вас уверить. Не стоит и пытаться. Джим, бери всех и веди наверх. Откройте по ним огонь с балконов. Это заставит этих сумасшедших отойти от стен дома. Сдается, у них мало ружей, так что вы сможете видеть все как на ладони без особого риска схлопотать пулю. Наверх, Ребята, да поживей!

Броудфут затопал наверх, и мгновение спустя джаваны в красных мундирах уже побежали по лестницам, а Бернс, пристегивая ремень с саблей и засовывая за него пистолет, кричал «шабаш!», чтобы приободрить других. Этого чертова осла буквально забавляло происходящее. Похлопав меня по плечу, он поинтересовался, не предпочел бы я сейчас скакать во весь опор к Сэйлу, но не словом не обмолвился о том, что мои предупреждения были верными. Я напомнил ему про них, и сказал, что если бы он тогда послушал меня, мы бы не ждали сейчас, когда нам перережут глотки, но Бернс только засмеялся, поправляя петличку.

— Не паникуй, Флэши, — говорит он. — Я могу удержать этот дом даже с парой калек. — Наверху раздался разрозненный залп. — Слышите? Джим уже обрушился на них. Вперед, Чарли, а то пропустим забаву!

И он вместе с братом поспешил наверх, оставив меня в одиночестве в гостиной.

— А что с этим проклятым военным трибуналом? — крикнул я ему вдогонку, но меня уже никто не слышал.

Надо признать, поначалу его план сработал. Стреляя через окна и балконы, люди Броудфута отбросили мерзавцев от стен, и, когда я поднялся на верхний этаж, во дворе уже валялось десятка два мертвых тел фанатиков. В ответ прозвучало несколько выстрелов, и один из джаванов был ранен в бедро, но большая часть толпы отступила на улицу, довольствуясь тем, что выкрикивала оскорбления из-за стены.

— Великолепно! Бахут ачха! — крикнул Бернс, прикуривая чируту и выглядывая в окно. — Видишь, Чарли, они отошли, а в военном городке Эльфи-бей сейчас гадает, что тут за шум, и скоро отправит кого-нибудь на разведку.

— Значит, он не пришлет войска? — спрашивает маленький Чарли.

— Конечно, пришлет. Я на его месте выслал бы батальон, но поскольку это Эльфи, он вышлет целую бригаду, ведь так, Джим?

Броудфут высунулся из окна, прицелился, спустил курок пистолета и выругался.

— Если он вообще кого-нибудь пришлет, — пробормотал он.

— Не стоит волноваться, — говорит Бернс. — А, Флэши, чируту не желаете? Можете потренировать руку, стреляя по этим парням за стеной. Говорю вам, не пройдет и двух часов, как Эльфи придет в движение, а через три нас вытащат отсюда. Отличный выстрел, Джим! Прекрасный стиль!

Бернс, конечно, заблуждался. Эльфи не прислал войск. Более того, насколько я мог понять, он вообще ничего не сделал. Если бы в этот первый час прибыл хотя бы взвод, толпа стушевалась бы, но этого не случилось, и к ней стал возвращаться кураж, люди опять полезли на стены или просачивались задом, где конюшня предоставляла им укрытие от огня. Мы поддерживали плотный огонь из окон. Я лично подстрелил троих, включая одного невероятно толстого человека, на что Бернс заметил: «Выбирай лучше тех, что потоньше, Флэши — тот малый все равно не протиснулся бы в дверь». Но минули два часа, и шуточки стали у него сыпаться гораздо реже. Потом Бернс попробовал еще раз обратиться к афганцам с балкона, но те загнали его внутрь парой выстрелов и градом камней.

Тем временем гази запалили конюшню, и дым начал проникать в дом. Бернс выругался, и все мы с надеждой устремляли взоры поверх городских крыш в направлении военного городка, но никаких признаков, что помощь идет, не было, и я снова почувствовал, как страх комком подступает к горлу. Толпа ревела еще громче, некоторые из джаванов выглядели испуганными, даже Бернс нахмурился.

— Проклятый Эльфи-бей, — проворчал он. — Он, видно, решил впасть в спячку. Сдается, что эти скоты раздобыли-таки ружья. Послушайте-ка.

Он оказался прав: снаружи по зданию теперь стреляли не реже, чем изнутри. Пули щелкали по стенам и крошили в щепки ставни. Вот еще один джаван закричал и отшатнулся назад, зажимая простреленное плечо, кровь из которого заливала ему рубашку.

— Хм… — говорит Бернс, — становится жарковато. Толкотня, как у на ярмарке в Монтрозе, а, Чарли?

На губах у Чарли образовалось подобие улыбки: он был до смерти напуган, но старался не показывать этого.

— Сколько у тебя осталось патронов, Флэши? — спрашивает Бернс. У меня их было шесть, у Чарли — ни одного, а десять джаванов насчитали у себя сорок.

— А как у тебя, Джим? — крикнул Бернс Броудфуту, занимавшему позицию у дальнего окна. Броудфут бросил что-то в ответ, но в этом шуме я ничего не расслышал. Потом Броудфут вдруг замер и повернулся к нам, глядя себе на грудь. Там я увидел красное пятно, которое вдруг стало быстро расплываться. Броудфут отшатнулся назад, и головой вниз вывалился из окна. Послышался глухой стук, когда его тело упало на землю, и жуткий крик толпы. Огонь, казалось, удвоился, а сзади, откуда просачивался дым горящей конюшни, раздавались мерные удары тарана по двери черного входа.

Бернс выпалил через окно и спрятался. Он присел рядом со мной на корточки, ухватил пистолет за ствол, что-то насвистывая сквозь зубы. Потом сказал:

— Чарли, Флэши, думаю, нам пора уходить.

— И куда же мы пойдем, черт побери? — спрашиваю я.

— Прочь отсюда, — отвечает он. — Чарли, сгоняй в мою комнату — там в шкафу есть туземная одежда. Неси ее сюда, да поживее. — Когда Чарли ушел, он повернулся ко мне.

— Шансы невелики, но это все, что нам остается. Попробуем ускользнуть через заднюю дверь — дым, как видишь, достаточно густой, и в суматохе мы можем ускользнуть. А, Чарли, хороший мальчик. Теперь пришли ко мне хавилдара.[50]

Облачаясь вместе с Чарли в накидки и тюрбаны, Бернс между делом переговорил с хавилдаром. Тот согласился, что толпа, скорее всего, не тронет его людей, поскольку они не феринджи, а займется грабежом дома.

— Но вас, сахиб, бунтари точно убьют, — сказал он. — Уходите, пока можно, и да поможет вам Бог.

— И да не оставит он тебя и твоих людей, — ответил Бернс, пожимая ему руку. — Шабаш и салам, хавилдар. Флэш, ты готов? Вперед, Чарли.

Имея Бернса впереди и меня замыкающим, мы спустились по лестнице, пересекли холл и попали через коридор на кухню. Из-за двери черного входа, справа от нас, слышался треск ломаемого дерева. Я на мгновение прильнул к замочной скважине и увидел, что сад буквально кишит гази.

— Как раз вовремя, — заявил Бернс, когда мы подошли к кухонной двери. Я знал, что она ведет в маленький неогороженный дворик, где хранились помойные ведра. Если нам повезет туда попасть, никто и не увидит, как мы выходим из дома, у нас появится хороший шанс ускользнуть.

Бернс неторопливо отодвинул засов, и дверь со скрипом отворилась.

— Ни пуха нам, — сказал он. — Вперед, джулди!

Мы скользнули за ним следом. Дворик был пуст. Его образовывали две стены по обе стороны от двери, в открытом пространстве с третьей стороны никого не наблюдалось, а дым теперь валил густыми клубами, опускаясь вниз. Справа и слева от нас слышался грозный рев толпы.

— Прикрой-ка ее, Флэши! — бросил Бернс, и я закрыл за нами дверь. — А теперь молотите по этой чертовой деревяшке что есть силы! — И сам прыгнул вперед, колотя по двери кулаками. — Открывайте, неверные свиньи! — заорал он. — Ваш час пробил, собаки-феринджи! Сюда, братья! Смерть ублюдку Секундару!

Поняв его замысел, мы присоединились к нему, и тут же на конце дворика появилась кучка гази, решивших посмотреть, что происходит. Разумеется, все, что они увидели — это троих правоверных, ломящихся в дверь, и присоединились к ним. Через минуту мы отошли в сторону, Бернс, смачно ругаясь, направился к выходу из дворика, как бы желая поискать другой вход.

В саду и рядом с горящей конюшней было полным-полно афганцев. Большинство из них, как мне показалось, находились в состоянии исступления, бегая и крича без всякого повода, размахивали ножами и копьями. Тут с ужасающим грохотом рухнула дверь черного входа, и все устремились к ней. Мы трое направились к воротам конюшни, расположенным позади горящего здания. Это было нелегкое дело: пробираться через толпу врагов, и я боялся, что малыш Чарли, непривычный к местной одежде и далеко не такой загорелый, как я и Берне, сделает что-то не так. Но он поглубже надвинул капюшон на лицо, и мы безопасно достигли ворот, перед которыми собралась кучка висельников, с криками и смехом наблюдающих за Резиденцией. Они, видимо, ждали, когда же тела ненавистных феринджи полетят из верхних окон.

— Да осквернят псы могилу этой свиньи Бернса! — заорал Секундар, плюнув в направлении Резиденции, а зеваки приветствовали его громким криком. — Чем дальше, тем лучше, — обратился он ко мне. — Теперь мчимся в военный городок и перемолвимся словечком с Эльфи?

— Готов, Чарли? Тогда вперед, и постарайся держаться как обычный бадмаш. Бери пример с Флэши: ты видел когда-нибудь такого зверского башибузука?

С Бернсом во главе мы смело вышли на улицу. Секундар прокладывал себе путь, отталкивая всех, словно юсуфзайский бык; я хотел попросить его поумерить пыл и не привлекать такого внимания, поскольку его лицо было известно многим в Кабуле. Но афганцы расступались перед ним, только один или двое выкрикнули проклятия, и мы неузнанными достигли конца улицы. Теперь самое время перейти на рысь, подумал я. Толпа все еще была довольно густой, но уже не такой шумной, и каждый шаг приближал нас к цели: на худой конец, мы могли броситься бежать по направлению к лагерю.

И тут Бернс, этот самовлюбленный дурак, все испортил.

Мы уже достигли конца улицы, и тут надо же ему было остановиться, чтобы выкрикнуть еще одно проклятие против феринджи. И все из чистого хвастовства: я уже представлял, как он выступает перед женами гарнизонных офицеров, рассказывая, как одурачил афганцев, выкрикивая угрозы в свой же адрес. Да только перестарался: обозвав себя пра-пра-правнуком семидесяти дворняжек, он вполголоса сказал что-то Чарли и рассмеялся над собственной остротой.

Беда в том, что афганцы смеются совсем не так, как англичане. Они хихикают, а Бернс загоготал. Я заметил, как кто-то посмотрел на нас, и, схватив одной рукой Бернса, другой — Чарли, попытался увести их прочь, когда меня оттолкнули в сторону, и здоровенный фанатик вцепился Бернсу в плечо и развернул его лицом к себе.

— Джао, хубши! — огрызнулся Бернс и сбросил его руку.

Но парень продолжал пялиться и вдруг как завизжит:

— Машалла! Братья, это же Секундар Бернс!

На мгновение наступила тишина, сменившаяся затем громовым криком. Великан-гази выхватил хайберский нож, Бернс задержал его руку, не давая нанести удар, но тут на нас бросились еще человек десять. Один прыгнул на меня, но я с такой силой двинул ему кулаком, что сам потерял равновесие. Вскочив, я потянулся за саблей. Бернс тем временем оттолкнул раненого гази и закричал:

— Беги, Чарли, беги!

Рядом начинался переулок, Чарли стоял к нему ближе других и мог спрятаться, но заколебался, и продолжал стоять, побелев, как мел. Бернс одним прыжком оказался между ним и подступающими афганцами. Секундар выхватил свой хайберский нож, отбил удар ближайшего гази и снова крикнул:

— Удирай, Чарли! Быстрее!

Видя, что Чарли, словно окаменев, не трогается с места, Бернс стал буквально умолять его:

— Ну беги же, малыш! Пожалуйста!

Это были последние его слова. Хайберский нож обрушился на его плечо, и он упал навзничь, обливаясь кровью, потом толпа склонилась над ним, рубя и пиная. Наверное, он еще не успел коснуться земли, как получил полдюжины смертельных ран. Чарли издал крик ужаса и бросился к брату. Ему не удалось пробежать и трех шагов, как его изрубили на части.

Это длилось считанные секунды, поэтому я мог все видеть. Потом у меня самого оказалась куча хлопот. Перепрыгнув через человека, которого ударил, я ринулся к переулку, но какой-то гази опередил меня, закричал и замахнулся на меня саблей. Я выхватил свой клинок и отбил его удар, но путь был отрезан, а толпа уже дышала мне в затылок. Я повернулся, дико размахивая саблей, и они на мгновение подались назад. Я успел прижаться спиной к стене дома, и тут они опять двинулись на меня. Клинки засверкали у меня перед глазами. Я сделал выпад в направлении оскаленных лиц и услышал в ответ крики и проклятия. Тут что-то со страшной силой ударило меня в живот, и я рухнул под натиском кучи тел. Чья-то нога наступила мне на бедро. «Боже милосердный, — подумал я, — вот и смерть». В этот миг в памяти моей почему-то всплыло, как меня зажали так же вот во время матча по регби в школе. Почувствовав удар по голове, я уже ожидал болезненного укуса стали. Далее — ничего не помню.[51]

VIII

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на деревянном полу, уткнувшись лицом в доски. Голова у меня буквально раскалывалась, а при попытке приподнять ее оказалось, что лицо мое приклеено к древесине засохшей кровью, и, отлепившись, я вскрикнул от боли.

Первое, что увидел, — это башмаки из прекрасной желтой кожи, стоящие ярдах в двух от меня, над ними показались шаровары, потом черная накидка, зеленый кушак с продетыми за него большими пальцами рук, а еще выше — ухмыляющееся смуглое лицо со светло-серыми глазами под островерхим шлемом. Я вспомнил это лицо, знакомое мне по визиту в Могалу и даже в таком тяжелом состоянии сообразил, что дело совсем плохо. Лицо принадлежало моему старому врагу, Гюль-Шаху.

Он медленно подошел ко мне и пнул под ребра. Я попытался заговорить, и первые слова, которые исторг мой хриплый голос, были:

— Я жив.

— Это ненадолго, — заверил меня Гюль-Шах. Он присел рядом со мной на корточки, скалясь в волчьей ухмылке. — Скажи-ка, Флэшмен, каково это, умирать?

— Что ты имеешь в виду? — прохрипел я.

Он щелкнул пальцами.

— Там, на улице, ты лежал ниц, над тобой взметнулись ножи, и только мое скромное вмешательство спасло тебя от участи Секундара Бернса. Его, кстати говоря, порезали на куски. На восемьдесят пять кусков, если быть точным, — как видишь, они их даже сосчитали. Однако, Флэшмен, ты-то ведь теперь знаешь, что чувствует человек, который вот-вот умрет. Расскажи — мне интересно.

Я подозревал, что такие вопросы не сулят ничего доброго: от злого взгляда этой скотины по коже у меня забегали мурашки. Но мне показалось, что лучше ответить.

— Это было ужасно, — говорю я.

Он рассмеялся, запрокинув назад голову и раскачиваясь на пятках, а другие засмеялись вместе с ним. Я заметил, что кроме нас в комнате еще с полудюжины человек — по большей части гази. Они сгрудились, чтобы посмотреть на меня, и взгляды их были даже злобнее, чем у Гюль-Шаха.

Вдоволь насмеявшись, он наклонился ко мне.

— Это будет еще ужаснее, — заявил он и плюнул мне в лицо. От него страшно несло чесноком.

Я попытался предпринять что-нибудь и спросил, почему он спас меня. Гюль выпрямился и пнул меня еще раз.

— Да, почему? — передразнил он меня.

Я не мог понять, что у него на уме, да и не хотел. Но склонен был истолковать совершенное им в свою пользу.

— Я очень благодарен вам, сэр, — говорю я, — за ваше своевременное вмешательство. Вы будете вознаграждены — вы все…

— Еще как будем, — говорит Гюль-Шах. — Поднимите его.

Меня подняли на ноги, скрутив руки за спиной. Я продолжал твердить, что если они доставят меня в военный городок, их услуги будут щедро оплачены, а они просто умирали со смеху.

— Плату с британцев мы берем только кровью, — говорит Гюль. — И прежде всего с тебя.

— За что, черт побери? — вскричал я.

— Как ты думаешь, почему я не позволил гази растерзать тебя? — спрашивает он. — Может быть, желая спасти твою бесценную шкуру? Преподнести тебя в качестве предложения о мире твоим людям? — Его лицо вплотную приблизилось к моему. — А ты не забыл танцовщицу по имени Нариман, ублюдок? Конечно, еще одна приглянувшаяся тебе шлюха, которой ты попользовался и забыл. Ты такой же, как и все вы — свиньи-феринджи. Вы думаете, что вправе забирать наших женщин, нашу страну, нашу честь и топтать их ногами. Мы ведь не в счет, верно? А когда все сделано: наши женщины обесчещены, а сокровища украдены, вы смеетесь и пожимаете плечами, дети блудливой суки! — Последние слова он прокричал мне в лицо, на губах у него выступила пена.

— Я не хотел причинить ей вреда, — начал было я, но он ударил меня по щеке. Гюль-Шах буквально задыхался от гнева. Усилием воли он попытался взять себя в руки.

— Ее нет здесь, — произнес он наконец — иначе я отдал бы тебя ей, и тогда ты узнал бы, что такое ад еще до смерти. Ну ладно, у нас найдется что предложить тебе на замену.

— Послушай, — начал я. — Я прошу прощения за все, что сделал. Клянусь, я понятия не имел, что тебе так важна эта девчонка. Готов принести извинения, любые, какие только захочешь. Я богатый человек, на самом деле богатый.

Я продолжал увещевать его обещанием заплатить любой выкуп и компенсацию за девушку, и на минуту он замолчал.

— Продолжай, — сказал он мне, когда я чуть замялся. — Так приятно слушать.

И я продолжил, но жестокий смех дал мне понять, что надо мной просто издеваются, и я смолк.

— Итак, приступим, — говорит Гюль. — Поверь мне, Флэшмен, я хотел бы сто раз убить тебя, но время дорого. Есть еще и другие глотки кроме твоей, а мы люди нетерпеливые. Но мы постараемся сделать твой уход запоминающимся, и ты снова расскажешь мне, что чувствует умирающий человек. Унесите его.

Они вынесли меня из комнаты и поволокли по проходу, а я звал на помощь и хаял Гюль-Шаха всеми обидными словами, какие мог припомнить.

Не обращая на меня внимания, тот поспешил вперед и открыл дверь. Меня перекинули через порог, и я оказался в низкой, сводчатой комнате ярдов в двадцать длиной. Я ожидал увидеть дыбу, тиски или прочие ужасы, но в комнате ничего не было. Единственной особенностью было то, что примерно посередине ее пересекал ров, футов десять шириной и шесть футов глубиной. Ров был сухим, и там, где он подходил к стенам, отверстия были заложены камнем. Очевидно, это было сделано недавно, но я не мог понять зачем.

Гюль-Шах повернулся ко мне.

— Ты сильный человек, Флэшмен?

— Будь ты проклят! — рявкнул я. — Ты еще заплатишь за все, грязный ниггер!

— Ты сильный человек? — повторил он. — Отвечай, или я отрежу тебе язык.

Один из подонков схватил меня за челюсть своей волосатой лапой и поднес нож к моему рту. Аргумент оказался достаточно убедительным.

— Достаточно сильный, будь ты проклят!

— Сомневаюсь, — ухмыльнулся Гюль-Шах. — Мы тут недавно казнили двоих, и ни один не был слабаком. Ну, посмотрим. Приведите Мансура, — бросил он одному из своей шайки. — А я пока объясню новенькому что к чему, — продолжил этот подлец, злорадно глядя на меня. — Отчасти на эту мысль нас навела необычная форма этой комнаты с большой канавой посередине, отчасти же — глупая играя, которую любят британские солдаты. Ты, без сомнения, тоже играл в нее, отчего и тебе, и нам станет еще интереснее. А вот и Мансур.

При этих словах в комнате появилась гротескная фигура. В первый момент я не поверил даже, что она принадлежит человеку, поскольку ростом тот был не более четырех футов. Но выглядел он ужасно. В буквальном смысле столько же в ширину, сколько в высоту, с могучими мускулистыми руками и грудью, мощной, как у гориллы. Его несоразмерный торс покоился на массивных ногах. Шея, насколько я мог видеть, отсутствовала вовсе, а желтое лицо было плоским, как тарелка: приплюснутый нос, намек на рот и два больших черных глаза. Тело его оказалось покрыто темными волосами, но голова была лысой как яйцо. Одеждой ему служила только набедренная повязка, и когда он подошел к Гюль-Шаху, свет факела в этой лишенной окон комнате придал коротышке сходство с каким-нибудь вылезшим из древней подземной пещеры Нибелунгом.

— Хорош красавчик, не так ли? — заявил Гюль-Шах, глядя на мерзкого карлика. — Твоя душа, Флэшмен, должно быть, столь же прекрасна. В этом мы скоро убедимся, потому что это и есть твой палач.

Он отдал приказ, и рот коротышки скривился, что, как я догадался, означало улыбку. Потом уродец вдруг нырнул в ров, ловким прыжком зацепился за противоположный край и кувырком вспрыгнул наверх, словно акробат. Проделав это, он повернулся к нам и встал, раскинув руки, напоминая этакого гиганта в миниатюре.

Державшие меня люди опустили мои руки и обвязали за кисти прочной веревкой. Потом один из них перебросил другой конец веревки через канаву, на сторону карлика. Коротышка издал зловещий булькающий звук и охотно сам подставил руки, чтобы их обвязали веревкой, как мои. Так мы и стояли по разные стороны рва, связанные одной веревкой, середина которой опускалась в разделяющую нас канаву.

Больше не было произнесено ни слова объяснения, и в этой дьявольской неизвестности нервы мои не выдержали. Я бросился бежать, но они, хохоча, отбросили меня назад, а карлик Мансур на своей стороне подпрыгивал и щелкал пальцами от радости при виде моего ужаса.

— Пустите меня, ублюдки! — закричал я, а Гюль-Шах улыбнулся и захлопал в ладоши.

— Ты на пути во тьму, — фыркнул он. — Несите начинку. Йа, Асаф.

Один из подонков подошел к краю канавы, держа завязанный кожаный мешок. Осторожно развязав, он ухватил мешок за низ и резко вытряхнул в ров. К моему ужасу, это оказался клубок из полудюжины тонких, серебристых тел, замерцавших в свете факела. Он шлепнулся на дно, и змеи с пугающей скоростью поспешили к краям канавы. Но добраться до нас они не могли, так что принялись в мертвой тишине скользить вдоль своей необычной темницы. Видя, как они ползают под нами, можно было ощутить их неистовую злобу.

— Их укус смертелен, — заявил Гюль-Шах. — Теперь все ясно, Флэшмен? Это то, что у вас называется перетягиванием каната: ты против Мансура. Один из вас стянет другого в ров, и тогда… яду нужно лишь несколько мгновений. Поверь мне, змеи обойдутся с тобой добрее, нежели Нариман.

— Помогите! — завопил я, хотя один Бог ведает, на что мне оставалось надеяться.

Сам вид этих мерзких тварей, мысли об их скользких касаниях, укусе ядовитого клыка, сводили меня с ума. Я заклинал, я молил, но эти афганские свиньи только хлопали в ладоши и заходились от смеха. Карлик Мансур подпрыгивал от нетерпения, и вот Гюль-Шах отступил назад, отдал ему приказ и сказал мне:

— Тяни, если хочешь жить, Флэшмен. И передай от меня привет шайтану.

Я отступил, насколько возможно, от края канавы и замер, наполовину парализованный от ужаса, а карлик тем временем нетерпеливо перебирал руками веревку. При ее движении я опомнился: мне уже приходилось говорить прежде, что страх — отличный стимулятор. Упершись пятками в грубый каменный пол, я приготовился сопротивляться изо всех сил.

Ухмыляясь, карлик стремительно отбежал назад, и веревка между нами натянулась. Я подозревал, каково будет его первое движение, и оказался готов к внезапному рывку. Он почти свалил меня с ног, но я перебросил веревку через плечи и ответил ему тем же. Канат натянулся как струна, потом ослаб: коротышка бросил на меня косой взгляд и издал какой-то хрюкающий звук. Потом напряг свои огромные бицепсы и принялся ровно тянуть.

Бог мой, как он был силен! Я сопротивлялся так, что трещали плечи и выворачивались руки, но медленно, дюйм за дюймом, мои каблуки скользили по неровной поверхности в направлении канавы. Гази подбадривали его криками, а Гюль-Шах подошел к самому краю рва, чтобы наблюдать, как я неумолимо ползу к последнему пределу. Я почувствовал, как одна моя нога зависла над пустотой, голова у меня раскалывалась от напряжения, в ушах шумело. И вдруг жуткая боль в кистях рук ослабла, и я остановился у самого края, совершенно измотанный, а карлик прыгал и смеялся на другом конце. Провисшая веревка свисала между нами.

Гази ревели от восторга, побуждая его сбросить меня одним движением в ров, но Мансур покачал головой и отошел назад, позволяя мне выбрать веревку. Я глянул вниз: змеи, похоже, догадывались, что происходит наверху, так как сгрудились в одну кишащую и шипящую массу прямо подо мной. Я отпрянул назад, мгновенно взмокнув от страха и ярости, и всем весом налег на канат, стараясь вывести своего противника из равновесия. С таким же успехом я мог пытаться сдвинуть дерево.

Он играл со мной — даже сомнения не возникало, кто из нас двоих сильнее. Дважды он подтягивал меня к краю и снова позволял мне уйти. Гюль-Шах хлопал в ладоши, гази вопили. Потом Гюль отдал карлику какой-то приказ, и я с ужасом понял, что дело идет к концу. В отчаянии я стал отползать от края, напрягая мышцы ног. Ладони были стерты в кровь, а плечевые суставы жгло, как огнем. Когда карлик налег на канат, я заскользил и тем едва не переиграл его, так как Мансур ожидал сильного сопротивления и едва не упал. Я потянул изо всех сил, но он вовремя оправился, зло глядя на меня и бурча что-то, пока искал опору для ног. Утвердившись наконец коротышка снова налег на веревку, но не изо всех сил, так как подтягивал меня к себе только по дюйму за рывок. Это, как я понял, была завершающая часть развлечения. Я бился, как рыба на крючке, но никакая сила не могла противостоять этой мощной, ужасной силе. Мне оставалось примерно футов десять до обрыва, когда он отвернулся от меня, как делает команда по перетягиванию каната, когда соперники уже сокрушены, и я понял, что если еще могу что-то предпринять, то должен сделать это сейчас, пока есть еще хоть немного места. Недавно мне почти удалось вывести его из равновесия случайно, не удастся ли сделать это преднамеренно? Из последних сил я навалился на канат. Мое усилие остановило его и заставило обернуться: на уродливом лице появилось выражение изумления. Потом он ухмыльнулся и налег на веревку с удвоенной силой. Мои ноги заскользили.

— Уйди с Богом, Флэшмен, — с иронией произнес Гюль-Шах.

Я пытался найти опору, нашел ее только в шести футах от края и прыгнул вперед. В результате прыжка я оказался в опасной близости от ямы, а Мансур рухнул на пол ничком. Веревка ослабла. Но он подскочил, как чертик из коробочки, и в ту же секунду, позеленев от ярости, с такой силой дернул канат, что едва не вывихнул мне плечо и опрокинул меня на землю лицом вниз. Потом карлик начал тянуть, и я заскользил по камням. Все ближе и ближе к краю; гази заревели от восторга, а я от ужаса.

— Нет! Нет! — кричал я. — Остановите его! Подождите! Все что хотите… Я все сделаю! Остановите его!

Сначала края достигли мои руки, потом локти, затем голова зависла над пустотой, и сквозь слезы я разглядел дно канавы и кишащих на нем отвратительных гадов. Мои плечи и грудь лишились опоры, и я вот-вот мог свалиться вниз. Изогнувшись, я приподнял голову, с мольбой глядя на карлика. Тот стоял в дальнем конце, злобно скалясь и закинув свободный конец веревки через плечо, как делают прачки с отстиранным бельем. Мансур посмотрел на Гюль-Шаха, готовый последним рывком сбросить меня в канаву, и тут сквозь собственные вопли и шум в ушах я услышал, как позади меня хлопнула дверь, зрители зашевелились и чей-то голос заговорил на пушту.

Карлик замер, глядя поверх меня на дверь. Не знаю, что он там видел, да и не хотел знать: даже полуживой от страха и усталости, я сообразил, что внимание его отвлечено, что веревка свободно свисает между нами и что он стоит на самом краю рва. Это был мой последний шанс.

Я мог полагаться только на туловище и ноги — руки мои свисали вперед. Застонав, я со всей мочи дернулся назад. Рывок толком не получился, но застал Мансура врасплох. Тот смотрел на дверь, выпучив глазенки на своей горгульей морде, и слишком поздно осознал, что рано расслабился. Толчок, даже такой слабый, вывел коротышку из равновесия, одна нога у него соскользнула с края, он закричал и попытался выровняться, но несуразное тело Мансура балансировало уже на самой кромке. Мгновение он раскачивался, словно качели, а потом с леденящим душу воплем рухнул в канаву.

Через мгновение он уже был на ногах и метнулся вверх, но милостью Божией ему пришлось свалиться на одну из этих тварей, и та успела цапнуть подпрыгнувшего Мансура за босую ногу. Тот вскрикнул и стряхнул ее с ноги, но задержка позволила второму гаду ухватить его за руку. Карлик дико закричал, размахивая руками, и завертелся, а с него уже свисали еще две змеи. Жутко шатаясь и раскачиваясь, Мансур описал небольшой круг и рухнул ниц. Змеи кусали его снова и снова, он попытался встать, потом упал. Его уродливое тело вздрагивало.

Я был еле жив от изнеможения и ужаса и лежал, хватая ртом воздух. Гюль-Шах подбежал к краю канавы и смачно обругал своего мертвого приспешника: потом повернулся ко мне и закричал:

— Скиньте этого ублюдка к нему под бок!

Меня схватили, поволокли ко рву. Сопротивляться я уже не мог. Но не преминул завопить, что это нечестно, что я выиграл и меня должны отпустить. Они зашвырнули меня к самому краю и замерли, ожидая последней команды моего врага. Я закрыл глаза, пытаясь выбросить из головы оскаленные лица и омерзительных пресмыкающихся, а затем меня вдруг потащили назад и отпустили.

В изумлении, я кое-как перевалился на бок. Все молчали, в том числе и Гюль-Шах.

В дверях стоял человек. Среднего роста, с мощным торсом борца и маленькой изящной головой, вертящейся из стороны в сторону и осматривающей все вокруг. Одетый в простой серый халат, перехваченный кольчужным поясом. Явно афганец, он был красив той красотой, которая так не нравилась мне в Гюль-Шахе, только черты лица казались резче и крупнее. Все выдавало в нем персону высокого ранга, но без напыщенности, так свойственной многим из его расы.

Человек шагнул вперед, кивнув Гюль-Шаху и рассматривая меня со сдержанным интересом. Я с удивлением заметил, что глаза его, пусть и типично восточные по разрезу ярко-голубого цвета. Это да еще слегка вьющиеся черные волосы придавали ему сходство с европейцем, что весьма шло к его мощной фигуре. Он склонился надо рвом, невозмутимо прищелкнул языком при виде мертвого карлика и живо спросил:

— Ну и что тут происходит?

Его голос звучал как у викария в гостиной, таким он был мягким, но Гюль-Шах словно онемел, и я завопил:

— Эти свиньи хотели убить меня!

Пришедший одарил меня лучезарной улыбкой.

— Но не преуспели в этом, — воскликнул он. — Поздравляю! Вы безусловно подвергались смертельной опасности, но спаслись благодаря своей храбрости и умению. Какой подвиг и какая история! Ваши дети будут передавать ее из уст в уста своим детям!

Это было уже слишком. Дважды в течение часа мне чудом удалось избежать смерти, я был разбит, измучен, истекал кровавым потом, и вот теперь мне приходится общаться с сумасшедшим. Едва не зарыдав, я простонал:

— Господи Иисусе!

Крепыш вскинул бровь.

— Христианский проповедник? Нет? Кто же вы тогда?

— Британский офицер! — вскричал я. — Меня схватили и подвергали пыткам эти подонки! Они едва не убили меня своими чертовыми змеями! Кто бы вы ни были, вы обязаны…

— Клянусь всеми ста именами Бога! — прервал он. — Неужели офицер-феринджи?! Наверняка это прискорбное недоразумение. Почему же вы сразу не сказали им кто вы?

Я уставился на него, чувствуя, как голова у меня идет кругом. Один из нас, видимо, сошел с ума.

— Да они знали, — простонал я. — Гюль-Шах знал.

— Не может быть, — запротестовал крепыш, качая головой. — Это невозможно. Мой друг Гюль-Шах просто не способен на такие вещи. Это, должно быть, досадная ошибка.

— Слушайте, — сказал я, подползая к нему. — В должны поверить мне: я лейтенант Флэшмен из штаба лорда Эльфинстона, а этот человек пытался убить меня — и уже не в первый раз. Спросите у него, — закричал я. — Спросите при мне! Спросите этого лживого ублюдка и предателя!

— Не стоит искушать Гюль-Шаха лестью, — с улыбкой заявил крепыш. — Он склонен все воспринимать буквально. Нет-нет. Произошла ошибка, достойная сожаления, но не ставшая непоправимой. Благодаря Аллаху и моему своевременному прибытию, если быть точным. — И он снова улыбнулся мне. — Но вы не должны обижаться на Гюль-Шаха и его людей — они просто не знали, с кем имеют дело.

При этих словах производимое им ощущение сумасшедшего исчезло: голос звучал также мягко, но в нем отчетливо слышались металлические нотки. Внезапно мир снова обрел реальные очертания, и я понял, что стоящий передо мной улыбающийся человек наделен силой, недостижимой для сброда типа Гюль-Шаха, — он силен и опасен. А еще я со вздохом облегчения понял, что рядом с ним моей жизни ничего не угрожает. Гюль-Шах, видимо, тоже это понял, так как вскинулся и начал ворчать, что, феринджи ли, офицер или нет, я его пленник, и ему решать, что со мной делать.

— Нет, это мой гость, — с упреком сказал пришедший. — По пути сюда его подстерегало несчастье, и ему необходимы забота и уход. Ты опять заблуждаешься, Гюль-Шах. А теперь развяжем ему руки, и я позабочусь, чтобы наш гость встретил прием, подобающий его высокому рангу.

В один миг мои путы были разрезаны, и двое гази — те же самые вонючие скоты, которые несколько секунд назад готовились бросить меня к змеям, — вывели меня из этого проклятого места. Я буквально чувствовал, как глаза Гюль-Шаха буравят мне спину, но он не произнес ни слова: единственное объяснение, которое я мог найти, заключалось в том, что этот дом принадлежал тому крепышу, а для мусульманина гостеприимство — закон. Однако сейчас, едва живой, я не в состоянии был вдаваться в эти размышления, и просто поплелся вслед за своим благодетелем.

Меня привели в роскошно обставленную комнату, где под надзором крепыша царапину у меня на голове промыли, а на стертые в кровь кисти наложили пропитанные маслом повязки. Потом мне предложили крепкий мятный чай и блюдо с хлебом и фруктами. Хотя голова у меня раскалывалась от боли, я просто умирал с голоду, поскольку за целый день во рту у меня не было ни крошки. Пока я ел, мой спаситель вел беседу.

— Не беспокойтесь насчет Гюль-Шаха, — говорил он, сидя напротив меня и поигрывая бородкой. — Он же дикарь — все гильзаи такие, разве нет? — а теперь, узнав ваше имя, я связал его с одним происшествием, имевшим место в Могале некоторое время назад. Кровавое Копье, не так ли? — и он снова одарил меня белозубой улыбкой. — Полагаю, у него был повод для обиды…

— Это была женщина, — сказал я. — Откуда мне было знать, что она — его женщина?

Это было не совсем правдой, ну да что с того?

— Как часто причиной бывает женщина, — кивнул он. — Но мне сдается, что там было нечто большее. Смерть британского офицера в Могале очень устраивала Гюля с политической точки зрения. Да-да, я вижу, как это могло быть… Но это в прошлом. — Замолчав, он задумчиво посмотрел на меня. — А теперь этот досадный инцидент в подвале. Хотелось бы, чтобы все заканчивалось также хорошо. Не только для вас лично, но для всех ваших соотечественников здесь.

— А как насчет Секундара Бернса и его брата? — заявил я. — Ваши добрые слова не вернут их к жизни.

— Ужасная трагедия, — согласился он. — Я восхищался Секундаром. Позвольте выразить надежду, что виновные в его гибели подонки будут найдены и понесут заслуженную кару.

— Подонки? — вскинулся я. — Очнитесь, любезнейший, это были не бандиты, а воины Акбар-Хана. Не знаю, кто вы и какое занимаете положение, но вы явно отстали от жизни. Убийство Бернса и разграбление Резиденции — не что иное, как начало войны. Если даже британские войска еще не вышли из военного городка, то скоро они все равно скоро прибудут в Кабул, и тогда вы ответите за все!

— Думаю, вы преувеличиваете, — мягко сказал он. — Эти разговоры про воинов Акбар-Хана, скажем…

— Слушайте-ка, — прервал я его. — Не рассказывайте мне сказки. Прошлой ночью я приехал с востока: перевалы от Джагдулука и далее захвачены восставшими племенами, их там тысячи. Они теснят Сэйла и будут здесь, как только Акбару вздумается захватить Кабул, перерезать горло Судже и занять его трон. И тогда да поможет Господь британскому гарнизону и таким лоялистам как вы, кто решится помогать нам, как вы помогли мне сегодня. Я пытался втолковать это Бернсу, но он поднял меня на смех. А теперь вы… — я замолчал, так как у меня пересохло в горле. Отпив глоток чая, я добавил: — Впрочем, верить — не верить, это ваше дело.

Несколько секунд он ничего не говорил, потом заметил, что все это звучит пугающе, но я наверняка заблуждаюсь.

— Если бы все было так, как вы говорите, — заявляет он, — британцы уже давно пришли бы в движение, направляясь или в Кабул или в Бала-Хиссар, где им ничего не угрожает. Не дураки же они, в конце концов.

— Вы, очевидно, не знаете Эльфи-бея, — отвечаю я. — Или этого осла Макнотена. Они не желают ничего видеть, им удобнее думать, что все идет замечательно. По их мнению, Акбар-Хан все еще скитается где-то на Гиндукуше, они не верят, что к нему примкнули все племена, готовясь изгнать англичан из Афганистана.

— Может, вы и правы, — вздохнул он. — Такие разговоры ходят повсюду. А может, правы они, и опасность меньше, чем вам кажется. — Он поднялся. — Но я совершенно нерадивый хозяин: ваши раны причиняют боль, вам необходим покой, Флэшмен-хузур. Не стану утомлять вас больше. Здесь вы можете отдохнуть, а поутру мы продолжим нашу беседу, и среди прочего обсудим, как возвратить вас в целости и сохранности вашим соотечественникам. — Он улыбнулся, подморгнув мне голубым глазом. — Нам не нужны больше такие «ошибки» со стороны горячих голов вроде Гюль-Шаха. А теперь, да пребудет с вами Бог.

Я попытался протестовать, но почувствовал такую слабость, что вынужден был снова сесть. Я сказал, что очень благодарен ему за доброту и выразил намерение отблагодарить, но в ответ он только засмеялся и повернулся к двери. Пробормотав еще несколько благодарностей, я вдруг сообразил, что до сих пор не имею представления, кто он и как мог спасти меня от Гюль-Шаха. Я задал этот вопрос, и он остановился у занавешенной двери.

— Я хозяин этого дома, — сказал он. — Близкие друзья называют меня Бакбук, по причине любви к беседам. Остальные используют разные имена, кому что больше нравится. Вы можете, — он поклонился, — называть меня самым известным из моих имен: Акбар-Хан. Доброй ночи, Флэшмен-хузур, и приятного отдыха. В случае необходимости, позовите слуг, они будут поблизости.

С этими словами он вышел, предоставив мне возможность изумленно таращиться на дверь и чувствовать себя круглым дураком.

IX

На самом деле Акбар-Хан не вернулся ни завтра, ни даже через неделю, так что у меня оказалось много времени для размышлений. Разместили меня под плотной охраной, но со всеми удобствами: хорошо кормили и позволяли поразмяться на закрытой веранде с парой присматривающих за мной вооруженных барукзиев. Но на мои вопросы и просьбы отпустить меня никто не отвечал ни единого слова. Я не знал ничего: что происходит в Кабуле, чем заняты войска, или куда отправился Акбар-Хан? И даже ответа на самый главный вопрос: с какой целью он удерживает меня в плену?

Наконец на восьмой день Акбар-Хан вернулся, и вид у него был щеголеватый и довольный. Отослав охрану, он поинтересовался состоянием моих ран, которые быстро заживали, спросил, хорошо ли со мной обращались и прочее, а потом сказал, что если меня интересует что-нибудь, то он готов ответить, насколько это в его силах.

Я не стал терять времени и принялся высказывать свои желания, а он слушал, улыбаясь и теребя короткую черную бороду. Потом поднял руку, прекращая поток моих излияний.

— Постойте-ка, Флэшмен-хузур. Вижу, вы похожи на человека, измученного жаждой: вас надо поить понемногу. Присаживайтесь, пейте чай и слушайте.

Я сел, а он медленно прохаживался по комнате — плотный, энергичный, в зеленом халате и шароварах, заправленных в сапоги для верховой езды. В нем, как я подметил, было что-то от денди: золотое шитье на халате, серебряное на рубашке под ним. Но меня вновь больше всего поразила скрытая сила этого человека: это было видно по осанке, по мощной грудной клетке, выглядевшей так, будто ее хозяин только что сделал глубокий вдох, и длинным, могучим рукам.

— Первое, — начал он, — я удерживаю вас, потому что вы нужны мне. Для чего — это вам предстоит узнать позже, не сегодня, Второе: в Кабуле все спокойно. Британцы сидят в военном городке, а афганцы время от времени наскакивают на них, устраивая переполох. Король Афганистана, шах Суджа — при этих словах губы его скривились, — сидит, ничего не предпринимая, среди своих жен в Бала-Хиссаре и заклинает англичан помочь ему управиться с его непокорным народом. Кабулом правят толпы, и у каждой есть свой вожак, который уверен, что именно он выкурил англичан из столицы. Они немножко воруют, немножко грабят и немножко убивают — своих соотечественников, заметьте! — и на данный момент вполне удовлетворены. Вот вам совершенно исчерпывающее описание ситуации. Ах, да: племена горцев, прослышав о смерти Секундара Бернса и движимые слухами о прибытии в Кабул Акбар-Хана — сына истинного правителя Дост-Шохаммеда, начали стягиваться к столице. Они чуют войну и добычу. Ну вот, Флэшмен-хузур, ответы на ваши вопросы.

Ну да, ответив на полдюжины вопросов, он породил сотню других. Но одна вещь была важнее всего.

— Вы сказали, что британцы в военном городке, — воскликнул я. — Но как же смерть Бернса? Вы хотите сказать, что они ничего не предприняли в ответ?

— По сути, ничего, — говорит он. — И это большая ошибка, поскольку их бездействие было истолковано как трусость. Мы-то с вами понимаем, что это не так, но толпа в Кабуле — нет, и я опасаюсь, что это может подтолкнуть ее на еще большие безумства, чем уже случившиеся. Что ж, посмотрим. Так или иначе, это подводит меня к причине визита, нанесенного вам мной сегодня — если не считать желания узнать о состоянии вашего здоровья. — И он снова улыбнулся своей заразительной улыбкой, так похожей на насмешливую, но которая все равно нравилась мне. — Вы, конечно, понимаете, что, удовлетворив ваше любопытство, я, в свою очередь, хотел бы задать несколько вопросов и получить на них ответ?

— Ну так спрашивайте, — ответил я, насторожившись.

— Вы во время нашей первой встречи обронили или по крайней мере дали понять, что Эльфистан-сагиб и Макнотен-сагиб… Как бы это сказать?.. Не слишком умные люди… Это вы всерьез?

— Эльфинстон-сагиб и Макнотен-сагиб, — говорю я, — пара законченных идиотов, об этом вам скажет любой на базаре.

— Люди с базара не пользуются преимуществом служить в штабе Эльфистан-сагиба, — сухо заметил он. — Вот почему я придаю такое значение вашему мнению. А теперь скажите: можно ли им доверять?

Весьма странный вопрос со стороны афганца, подумал я, и первым импульсом было ответить, что они, черт побери, английские офицеры. Но разговаривать в таком ключе с Акбар-Ханом было пустой тратой времени.

— Да, им можно доверять.

— Обоим одинаково? Кому из них вы бы доверили своего коня или жену — насколько понимаю, детей у вас нет?

Я не стал долго размышлять.

— Уверен, что Эльфи-бей сделает все, чтобы остаться джентльменом, — заявил я. — Хотя и не уверен, что это к лучшему.

— Благодарю вас, Флэшмен, — говорит он. — Это все, что я хотел узнать. А теперь позвольте извиниться за то, что вынужден прервать нашу интереснейшую беседу: у меня еще очень много дел. Но я вернусь, и мы продолжим разговор.

— Но подождите… — начал было я, желая выяснить, как долго он намерен удерживать меня под арестом, и множество других вещей, но Акбар-Хан вежливо отстранил меня и вышел. И следующие две недели, черт побери моего хозяина, я провел исключительно в компании молчаливых барукзиев.

У меня не возникало сомнения, что его рассказ о ситуации в Кабуле правдив, но я не мог уловить смысл происходящего. Это не укладывалось в голове: убит высокопоставленный британский чиновник, и никто не пытается отомстить за его смерть. Но оказалось, что это так. Когда толпа разграбила Резиденцию и искромсала на куски Секундара, старина Эльфи и Макнотен пришли в ярость, но не предприняли буквально ничего. Они обменивались депешами, решая, двинуться ли в город или укрыться в крепости Бала-Хиссар, или вызвать Сэйла, увязшего в боях с гильзаями под Гандамаком, обратно в Кабул. В результате они так ничего и не решили, а кабульские толпы, как и говорил Акбар, бродили по городу, творя что им вздумается, и практически взяв в осаду наш гарнизон в военном городке. При желании Эльфи мог, разумеется, усмирить этот сброд, но так ничего и не сделал — только потирал руки да валялся в кровати, а Макнотен забрасывал его письмами, рекомендуя принять меры по заготовке провианта на зиму. Тем временем кабульцы, в первый момент ошеломленные тем, что они сделали, убив Бернса, осмелели, и принялись атаковать наши пикеты у военного городка и обстреливать часовых по ночам.

Одна попытка — одна единственная! — была предпринята, чтобы отбросить их, но и ее этот сумасшедший идиот бригадир Шелтон умудрился провалить. С сильным отрядом он направился к Беймару, но кабульцы — всего лишь шайка лавочников и коноводов, заметьте, — не настоящих воинов, — заставила его войска убраться обратно в военный городок. После чего все попытки были оставлены. Мораль в гарнизоне опустилась ниже уровня почвы, а афганцы из окрестностей, видя, что все складывается благополучно, стали стягиваться в столицу. Все свидетельствовало о том, что если городская толпа и горцы решат всерьез взяться за дело, они в любой момент выкурят англичан из их укреплений.

Обо всем этом я, разумеется, узнал позднее. Колин Макензи, очевидец событий, со злорадством рассказывал, как метался в растерянности старина Эльфи, а Макнотен по-прежнему отказывался верить в серьезность надвигающейся беды. Уличные беспорядки стремительно перерастали во всеобщее восстание, и афганцам не хватало только вождя, способного его возглавить. Конечно, ни Эльфи, ни Макнотен не могли догадываться, что такой вождь уже есть, что он наблюдает за событиями из дома в Кабуле и выжидает своего часа, советуясь время от времени со мной. Да-да, через две недели Акбар-Хан снова пришел ко мне, такой же вежливый и любезный, как всегда, и стал беседовать о том и о сем, особое внимание уделяя таким вещам, как британская политика в Индии и скорость передвижения английских войск на марше в зимнее время. Как бы между прочим он выжимал из меня все, что мне было известно. И я позволял ему это делать. А что еще мне оставалось?

Его визиты стали ежедневными, и я устал требовать ответа на вопрос, когда меня отпустят, получая в ответ глухое молчание. Но средств бороться с этим не существовало: мне оставалось только хранить терпение и гадать, что готовил для меня сей умный и жизнерадостный джентльмен. О том, что он готовил для себя, я догадывался, и как выяснилось в дальнейшем, не ошибся.

И вот наконец через месяц с небольшим после гибели Бернса, Акбар пришел и сказал, что намерен освободить меня. Я готов был расцеловать его, поскольку пребывание в неволе, да еще без единой афганской девчонки, способной меня утешить, уже изрядно наскучило. Но Акбар не был склонен шутить и попросил сесть, пока он будет говорить со мной «в присутствии вождей правоверных». С ним пришли трое его приятелей, и, как я понял, именно о них и шла речь. Одним из них был его кузен Султан Джан, он его уже приводил раньше, — парень с хитроватой рожей и раздвоенной бородой. Второго звали Мухаммед Дин — благообразный седобородый старикан, а третьего Хан Хамет — одноглазый головорез с физиономией конокрада. Все они расселись и уставились на меня. Говорил Акбар.

— Прежде всего, мой дорогой друг Флэшмен, — начал он, весь очарование, — должен сказать вам, что удерживал вас здесь исключительно ради блага ваших же соотечественников. Они сейчас в крайне скверном положении. Не знаю почему, но Эльфистан-сагиб ведет себя, как слабая женщина. Он позволяет толпе творить что ей вздумается, оставил безнаказанной смерть своих слуг и заставил своих людей испытывать самую горькую из всех обид для солдата — унижение, — держа их в лагере, пока афганская чернь насмехается над ними. Теперь его войска слабы сердцем — в них нет боевого духа.

Он замолчал, подбирая слова.

— Британцы больше не могут оставаться здесь, — продолжил Акбар. — Они утратили свою силу, и мы, афганцы, намерены изгнать их. Есть и такие, которые говорят, что надо перебить всех до единого — стоит ли напоминать, что я не из их числа? — Он улыбнулся. — Хотя бы потому, что это будет не так просто…

— Совсем не просто, — вмешался старый Мухаммед Дин. — Те самые феринджи брали форт Газни, я это видел, клянусь Аллахом.

— А с другой стороны, какой в этом смысл? — продолжил Акбар. — Белая Королева будет мстить за своих детей. Нет, они должны мирно уйти в Индию — вот за что я ратую. Я не враг британцам, просто они загостились в моей стране.

— Уж один из них точно провел здесь лишний месяц, — заявил я. Акбар засмеялся.

— Вы единственный из феринджей, Флэшмен, кого я буду рад видеть здесь столько, сколько вам будет угодно, — ответил он. — Но остальные должны уйти.

— Они пришли, чтобы посадить на трон Суджу, — сказал я. — И не бросят его в таком бедственном положении.

— Они уже согласились сделать это, — с ехидцей заметил Акбар. — Я лично обсудил все условия с Макнотен-сагибом.

— Вы встречались с Макнотеном?

— Именно. Британцы согласились со мной и вождями, и готовы выступить в Пешавар как только соберут достаточно провизии для марша и уничтожат лагерь. Согласно договоренности, Суджа остается на троне, а британцам гарантируется безопасный проход через перевалы.

Итак, мы покидаем Кабул. Меня не слишком волновал, но интересовал вопрос, как Эльфи и Макнотен станут объясняться в Калькутте. Вынужденные бесславно отступить, выбитые ниггерами — все это выглядело не слишком-то блестяще. Естественно, болтовня насчет Суджи, оставленного на троне, ни на секунду не затуманила мне глаз: как только мы уйдем, его спихнут, заточат в крепость и забудут про него навсегда. А человек, который займет его место, сидит сейчас передо мной и наблюдает за тем, как я перевариваю новости.

— Так, — произнес я наконец. — Здесь все ясно, но что делать мне? Если правильно понимаю, я должен костылять куда подальше вместе с остальными, не так ли?

Акбар наклонился ко мне.

— Возможно, в моем изложении дела выглядели несколько упрощенно. Существуют определенные трудности. Например: Макнотену требуется согласовать договор не только со мной, но и с дуррани, гильзаями, кизилбашами, и так далее — ведь все племена равны. И потом, британцы-то уйдут, а племена останутся, и кто тогда будет править?

— Шах Суджа, если следовать вашему рассказу.

— Он сможет править только при условии, что его поддержит большинство объединенных племен. При настоящем положении дел это будет затруднительно, поскольку они смотрят друг на друга искоса. О, Макнотен-сагиб вовсе не так глуп, как вы о нем думаете, — он стремится расколоть нас.

— А вы разве не в состоянии объединить их? Вы же сын Дост-Шохаммеда, и месяц назад на перевалах везде только и разговоров было, что об Акбар-Хане и что он за отличный парень.

Он засмеялся и захлопал в ладоши.

— Как учтиво с вашей стороны! Допустим, это так…

— Весь Афганистан твой, — рявкнул Султан Джан. — А что до Суджи…

— Я имею только то, что имею, — довольно резко оборвал его Акбар. — И этого недостаточно, если они считают, что я должен поддерживать Суджу.

На несколько секунд воцарилась напряженная тишина, после чего Акбар продолжил.

— Дуррани не любят меня, а они могущественны. Было бы неплохо подрезать им крылышки. Им и еще кое-кому. А после ухода британцев сделать этого не удастся. А вот с их помощью — можно успеть вовремя.

Эге, подумал я, вон куда ты клонишь.

— И вот что я предлагаю, — говорит Акбар, глядя мне прямо в глаза. — Макнотен может нарушить свой договор в отношении дуррани, и тем самым помочь мне в их низвержении. В обмен на это, я позволю ему — ведь после ухода дуррани и их союзников власть окажется у меня — остаться в Кабуле еще на восемь месяцев. На это время я становлюсь визиром у Суджи, правя от его имени. Страна утихомирится — настолько, что писк мыши в Кандагаре можно будет расслышать в Кабуле — и британцы смогут уйти с достоинством. Разве это не честно? Альтернативой является поспешное отступление сейчас, когда никто не может гарантировать безопасности, так как нет силы, способной удержать в узде дикие племена. А Афганистан будут раздирать на части враждующие между собой партии.

За годы своей не слишком честной жизни я заметил, что подлец, излагающий свой коварный план, больше старается убедить себя, чем слушателей. Акбар намеревался подложить свинью своим афганским врагам, и ничего более, тут и гадать было не о чем, но при том хотел выглядеть джентльменом — хотя бы в собственных глазах.

— Возьметесь ли вы передать мое секретное предложение Макнотен-сагибу, Флэшмен? — спросил он.

Я бы согласился, даже если бы он попросил меня передать предложение руки и сердца королеве Виктории, так что не задумываясь ответил «да».

— В качестве дополнительного условия вы можете передать, что я рассчитываю получить единовременно двадцать тысяч рупий, — добавил он, — и четыре тысячи в год пожизненно. Полагаю, Макнотен-сагиб найдет это разумным, поскольку я, возможно, спасаю его политическую карьеру.

И свою собственную, мысленно продолжил я. Ну да, визир Суджи! Едва дуррани уйдут, Судже помашут ручкой, и да здравствует шах Абар. Но мне на это было наплевать. Если что, я могу хвастать потом, что находился в приятельских отношениях с правителем Афганистана, — если, конечно, ему удастся стать таковым.

— Итак, — продолжил Акбар, — вам следует передать мои предложения Макнотен-сагибу лично, в присутствии Мухаммеда Дина и Хана Хамета, которые отправятся вместе с вами. Если вы сочтете, — на его лице блеснула улыбка, — что я не доверяю вам, друг мой, позвольте сказать, что я не доверяю никому. Вы лично здесь ни при чем.

— Мудрый сын, — проскрипел Хан Хамет, впервые открыв рот за все время, — не доверяет и матери.

Что ж, ему лучше было знать свою семью.

Я указал на то, что план может быть воспринят Макнотеном как предательский в отношении других вождей, а его роль — как бесчестная. Акбар кивнул.

— Я говорил с Макнотен-сагибом, припомните, — мягко сказал он. — Он же политик.

По его мнению, такой ответ являлся исчерпывающим. Я не стал спорить.

— Передайте Макнотену, что если он согласится, а я полагаю, согласится, — продолжил Акбар, — то ему нужно будет прийти на встречу со мной к форту Мохаммеда, за стеной лагеря, послезавтра. Ему следует иметь при себе достаточно людей, чтобы по условному сигналу захватить дуррани и их союзников, которые придут со мной. После чего мы решим все дела к нашему общему удовольствию. Это принимается? — и он обвел взглядом своих товарищей, а те закивали в знак согласия.

— Скажи Макнотен-сагибу, — сказал Султан Джан с мерзкой ухмылкой, — что если он захочет, то может получить голову Аменула-хана, того самого, который напал на Резиденцию Секундара Бернса. И еще, что мы, барукзии, в этом деле заодно с гильзаями.

Если барукзии спелись с гильзаями, то Акбар, похоже, твердо стоит на ногах. Макнотен должен думать также. Но я, глядя на четыре эти рожи — умильную Акбара и трех его подельников, чуял, что от всей этой истории идет душок похуже, чем от дохлого верблюда. Доверять этой шайке стоило не больше, чем змеям Гюль-Шаха.

Но на лице моем не дрогнул ни единый мускул, и после полудня охрана военного городка уже с изумлением пялилась на лейтенанта Флэшмена, облаченного в доспехи воина-барукзия, в сопровождении Мухаммеда Дина и Хана Хамета скачущего к ним прямиком из Кабула.[52] Меня уже с месяц как похоронили, посчитав разорванным на куски, как и Бернса, а я вот он, тут как тут, живой и невредимый. Весть распространилась как пламя, и у ворот нас уже встречала толпа во главе с Колином Макензи.[53]

— Откуда, черт побери, вы взялись? — спросил он, тараща на меня свои голубые глаза.

Я наклонился к нему, чтобы никто не мог меня услышать, и произнес: «Акбар-Хан».

Макензи пристально посмотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу я или сошел с ума. Потом сказал:

— Идемте к послу. Тотчас же.

И заставил толпу раздаться в стороны. Все шумели и забрасывали нас вопросами, но Макензи препроводил всю нашу троицу прямиком в апартаменты посла, и мы предстали перед Макнотеном.

— А это не может подождать, Макензи? — буркнул посол. — Я только собрался отобедать.

Но несколько слов Макензи заставили его запеть по-иному. Он внимательно посмотрел на меня через пенсне, нацепленное буквально на кончик носа.

— Бог мой, Флэшмен! Живой! Да еще от Акбар-Хана, вы говорите? А это кто? — указал он на моих компаньонов.

— Вы как-то выразили желание заполучить заложников у Акбара, сэр Уильям, — говорю я. — Они перед вами.

Макнотен не поддержал шутку, но пригласил меня немедленно отобедать с ним. Оба афганца отказались, разумеется, сидеть за столом с неверными, и остались ждать в кабинете, куда им принесли еду. Мухаммед Дин напомнил, что послание Акбара должно быть озвучено только в их присутствии. Поэтому мне пришлось предупредить Макнотена, что хоть я и набит новостями под завязку, с ними придется подождать до окончания обеда. Впрочем, мне ничто не препятствовало дать им отчет о гибели Бернса и моих собственных приключениях. В своем рассказе я изложил все прямо и без прикрас, однако Макнотен то и дело восклицал: «Боже милосердный!», а когда я дошел до эпизода с перетягиванием каната, его пенсне свалилось в тарелку с карри. Макензи не сводил с меня глаз, поглаживая пышные усы, и когда я закончил говорить, а Макнотен — выражать свое изумление, Макензи проронил: «Хорошая работа, Флэш». В его устах это была высшая похвала, поскольку человек он был твердый, как кремень, и слыл первым храбрецом в кабульском гарнизоне, если не считать, может быть, Джорджа Броудфута. Если он перескажет мою историю — а он сделает это — акции Флэши поднимутся еще выше, что совсем недурно.

За портвейном Макнотен попытался навести меня на разговор об Акбаре, но я сказал, что нужно подождать, пока к нам присоединятся оба афганца. Не скажу что сильно, но это задело Макнотена. Тот иронично заметил, что я, похоже, уже стал тут своим, и что нет смысла быть таким щепетильным, но Макензи одернул его, сказав, что я прав, и его превосходительство вынуждено было замолкнуть. Посол пробормотал что-то вроде «хорошенькое дельце, когда всякие вояки смеют затыкать рот высокопоставленным чиновникам» и что чем скорее мы перейдем к делу, тем лучше.

И вот мы направились в его кабинет, где находились Мухаммед и Хамет, любезно поприветствовавшие посла, удостоившись, в свою очередь холодного кивка с его стороны. Ну и самовлюбленный педант он был, этот посол! Затем я стал излагать предложения Акбара.

Как сейчас вижу их перед собой: Макнотен сидит в плетеном кресле, скрестив ноги и соединив пальцы рук, и глядит в потолок. Два безмолвных афганца не отрывают от него глаз. И высокий, статный Макензи. Он стоит, прислонившись к стене, попыхивает чирутой и наблюдает за афганцами. Пока я держал речь никто не произнес ни слова и не шевельнулся. Я даже засомневался, понимает ли Макнотен, в чем суть, поскольку на лице его не дрогнул ни единый мускул. Выслушав меня, он помолчал с минуту, медленно снял пенсне и принялся протирать его. Потом невозмутимо сказал:

— Очень интересно. Нам следует обдумать слова сирдара Акбара. Его послание очень важно и значимо, и ответ на него, естественно, не может быть дан поспешно. В данный момент могу заявить только одно: как посол Королевы, я отказываюсь понимать намеки насчет предложения устроить бойню вокруг головы Аменула-Хана. Это отвратительно. — Он повернулся к афганцам. — Вы, должно быть, устали, господа, поэтому не смею задерживать вас долее. Завтра мы продолжим разговор.

Вечер только начинался, поэтому Макнотен явно преувеличивал, но оба афганца, похоже, постигли язык дипломатии — они торжественно поклонились и вышли. Посол подождал, когда дверь за ними закроется, и вскочил.

— Спасены в последний миг! — вскричал он. — Разделяй и властвуй! Макензи, именно об этом я и мечтал. — Его бледное, осунувшееся лицо теперь буквально светилось от радости. — Я знал, знал, что эти люди не способны доверять друг другу. И оказался прав!

— Считаете, стоит принять предложение? — сказал Макензи, глядя на свою сигару.

— Принять? Конечно, я приму его. Это же шанс, данный нам провидением. Восемь месяцев! Каково? За это время много воды утечет: может, мы и вовсе не покинем Афганистан, а если и покинем, то с почетом. — Потирая руки, посол уселся за свой стол, заваленный бумагами. — Это способно оживить даже нашего старого друга Эльфинстона, не так ли, Макензи?

— Мне это не нравится, — говорит Макензи. — Полагаю, здесь кроется ловушка.

— Ловушка? — Макнотен изумленно посмотрел на него. Потом рассмеялся, резко и хрипло. — Ого, ловушка! Позвольте мне самому решать. Доверьтесь мне!

— Мне это ни капельки не нравится, — опять заявляет Макензи.

— Но почему, скажите на милость? Скажите, почему? Разве это не логично? Акбар становится королем горы, отделываясь от своих врагов — дуррани. Да, он использует нас, но это к нашей же собственной выгоде.

— Здесь есть слабое звено, — говорит Мак. — Он никогда не станет служить визирем у Суджи. Уж здесь-то он точно лжет.

— Ну и что из того. Вот что я вам скажу, Макензи: ни малейшего значения не имеет, кто будет править в Кабуле — он или Суджа, но нам это на руку. Позвольте им драться между собой, как они этого хотят, — мы сделаемся от этого только сильнее.

— Нельзя доверять Акбару, — начал было снова Мак, но Макнотен зашикал на него.

— Вам не знакомо первое правило политика: если человек преследует собственные интересы, ему можно доверять. Акбар стремится заполучить единоличную власть среди своего народа — кто осудит его за это? И позвольте сказать вам — вы заблуждаетесь насчет Акбар-Хана: во время наших встреч он произвел на меня гораздо лучшее впечатление, чем все прочие афганцы. Мне он кажется человеком слова.

— Не исключено, что дуррани могут сказать о нем то же самое, — вставил я, и тут же удостоился ледяного взгляда сквозь линзы пенсне. Но Макензи поддержал меня, спросив, что я имею в виду.

— Я не стал бы доверять Акбару, — говорю я. — Понимаете, мне он симпатичен, но он что-то скрывает.

— Флэшмен, наверное, получше нас знает этого человека, — промолвил Мак.

И тут Макнотен взорвался.

— Опомнитесь, капитан Макензи! Я убежден в своей правоте, ясно вам или нет? Даже вопреки мнению такого выдающегося дипломата, как мистер Флэшмен. — Он фыркнул и снова сел за стол. — Хотелось бы услышать, какие выгоды получит Акбар-Хан, предав нас? Какой еще смысл может таиться в его предложениях? Ну, может, скажете мне?

Мак затушил чируту.

— Если бы я мог сказать вам, сэр… Если бы я ясно видел, в чем подвох — то был бы самым счастливым человеком. Имея дело с афганцами, я не берусь ничего предугадать, и это беспокоит меня.

— Идиотская философия! — отрезал Макнотен, давая понять, что не намерен больше ничего слушать. Было ясно, что он клюнул на предложение Акбара.

На следующее утро Макнотен вызвал Мухаммеда и Хамета, и они оформили письменное соглашение, которое и отвезли Акбар-Хану. Полагаю, это было весьма глупо, поскольку документ стал неопровержимым свидетельством участия Макнотена в деле, которое в конечном счете нельзя охарактеризовать иначе, как предательство. Некоторые из советников посла пытались отговорить его, но он уперся.

— Отчаяние ломает человека, — сказал мне потом Макензи. — Предложение Акбара подоспело как раз в тот момент, когда Макнотен потерял последнюю надежду, и готов бы удирать из Кабула, поджав хвост. Ему хочется верить, что послание Акбара суть знак свыше. Не знаю, как вы, юноша, но отправляясь завтра на встречу с Акбаром, я заряжу свои пистолеты.

Я и так чувствовал себя не в своей тарелке, и вид Эльфи-бея, когда Макнотен повел меня к нему вечером, не внушил мне оптимизма. Старикан лежал на кушетке на веранде, а одна из гарнизонных дам — не помню, кто именно, — читала ему вслух Писание. Ничто не могло обрадовать его так, как мое появление, он буквально рассыпался в похвалах моим подвигам, но сам, облаченный в ночной колпак и сорочку, выглядел таким старым и изможденным. «Бог мой, — подумал я, — на что мы можем рассчитывать, имя такого командира?»

Макнотен не стал много разглагольствовать, поскольку, услышав про план Акбара, Эльфи, словно в воду глядя, спросил его, нет ли здесь измены.

— Конечно нет, — отвечает Макнотен. — Прошу вас срочно и без лишней огласки привести в готовность два полка и две пушки для захвата форта Мохаммеда во время завтрашней встречи с сирдаром Акбаром. Остальное предоставьте мне.

Эльфи не вдохновила эта идея.

— Все так расплывчато, — поеживаясь, сказал он. — Полагаю, им нельзя доверять. Здесь какая-то ловушка, как пить дать.

— О, мой бог! — возопил Макнотен. — Если вы так думаете, то давайте двинемся вперед и сразимся с ними. Уверен, что победа будет за нами.

— Но я не могу, дорогой сэр Уильям, — отвечает старина Эльфи, и его дрожащий голос звучал так патетически! — На войска нельзя полагаться, вы же знаете.

— В таком случает нам не остается ничего иного, как принять предложение сирдара.

Эльфи продолжал бурчать, а Макнотен едва не пританцовывал от нетерпения.

— Я лучше разбираюсь в таких вещах, нежели вы, — отрезал он наконец и стремительно покинул веранду.

Эльфи пришел в большое расстройство и принялся стенать по поводу печального состояния дел и отсутствия согласия.

— Полагаю, он прав, или хотя бы надеюсь на это. Но будьте начеку, Флэшмен, всем вам надо быть начеку.

После встречи с ним и Макнотеном я чувствовал себя подавленным, но вечер поднял мне настроение. Отправившись в дом леди Сэйл, где собрались почти все офицеры гарнизона с женами, я обнаружил, что меня там принимают за настоящего героя. Макензи рассказал мою историю, и мой приход вызвал фурор. Даже леди Сэйл, этот ядовитый дракон в юбке с языком острым, как ятаган, и та была сама любезность.

— Капитан Макензи рассказал нам удивительную историю о ваших приключениях, — заявила она. — Вы, должно быть, сильно устали: присаживайтесь здесь, рядом со мной.

Я, разумеется, попытался сказать, что все это пустяки, но мне посоветовали прикусить язык.

— Нам тут особенно нечем похвастать, — продолжает леди Сэйл, — так что позвольте воспользоваться тем, что есть. Вы по крайней мере проявили храбрость и здравый смысл, которыми не могут похвастаться многие из старших по званию.

Эта инвектива была, разумеется, направлена против бедолаги Эльфи, и леди вместе со своими товарками незамедлительно принялись разбирать его по кусочкам. Не миновала та же судьба и Макнотена, и я поразился злобному характеру их высказываний. Только позднее я понял, что эти женщины просто были по-настоящему испуганы. И у них имелась на то серьезная причина.

В самом деле, казалось, что каждый считает непременным долгом пнуть Эльфи и посла, и это напоминало некую игру. Я ушел после полуночи. Сыпал снег, ярко светила луна, и по пути к квартире на меня навалились воспоминания о рождественских днях в Англии: о возвращении в коляске из Рагби после окончания семестра, о горячем пунше в холле, о языках пламени, пляшущих на каминной решетке в гостиной, об отце и домочадцах, весело болтающих, сидя у камелька. Мне хотелось оказаться там, рядом с молодой женой, и при мысли о ней я почувствовал, как затрепетали мои чресла. Бог мой, я не был с женщиной уже несколько недель, а в военном городке взять их было неоткуда. Почему-то мне хотелось, чтобы дела с Акбаром увенчались успехом, и мы поскорее вернулись к обычной жизни. Возможно, на меня так подействовали эти скулящие бабы, но, засыпая, я поймал себя на мысли: а вдруг Макнотен прав, и наш сговор с Акбаром пойдет на пользу?

Встал я до наступления рассвета и облачился в афганский костюм — в его складках прятать пистолеты проще, чем под мундиром. Нацепив шпагу, я поспешил к воротам, где вместе с небольшим отрядом сипаев уже ждали Макнотен и Макензи. Макнотен, во фраке и цилиндре, восседал на муле и распекал корнета из Бомбейского полка — как оказалось, эскорт еще не готов, а бригадир Шелтон не собрал войска, потребные для расправы над дуррани.

— Передайте бригадиру, что где бы он ни был задействован, там все идет вкривь и вкось, — орал Макнотен. — Сущий бардак! Нас окружает сплошная некомпетентность военных. Хватит. Я не намерен больше терпеть. Я отправляюсь навстречу, и в течение получаса Шелтон обязан подготовить войска. Должен, говорю я! Ясно?

Корнет умчался прочь, а Макнотен, сморщив нос и выругавшись, заявил Макензи, что не желает ждать больше. Мак просил его погодить хотя бы до тех пор, когда Шелтон появится в поле зрения, но Макнотен сказал:

— А, он, наверное, еще в кровати. Но я послал весточку Ле Гейту — пусть присмотрит за ходом дел. Ага, вот Тревор и Лоуренс. Джентльмены, нам нельзя терять времени. Вперед!

Меня это не вдохновляло. План заключался в том, что Акбар и другие вожди, в том числе дуррани, соберутся у форта Мухаммеда, расположенного по меньшей мере в четверти мили от ворот нашего лагеря. Как только Макнотен и Акбар поприветствуют друг друга, Шелтону предстоит стремительным броском из военного городка окружить дуррани, зажав их между собой и другими вождями. Но Шелтон не был готов, у нас не было даже эскорта, и я чувствовал, что нам пятерым и сипаям, которых насчитывалось лишь с полдюжины, предстоит пережить весьма нелегкие времена, пока Шелтон не появится на сцене.

Юный Лоуренс думал так же, поскольку, когда мы проезжали ворота, спросил Макнотена, не стоит ли нам подождать. Макнотен тряхнул головой, заявив, что мы заведем разговор с Акбаром, а Шелтон тем временем изготовится.

— А если это западня? — спрашивает Лоуренс. — Нам лучше было бы иметь наготове войска.

— Я не могу больше ждать! — вскричал Макнотен и вздрогнул. Был ли то страх, холод или волнение, не могу сказать. Я слышал, как он сказал Лоуренсу, что это и впрямь может быть западня, но что нам остается делать? Нужно надеяться, что Акбар сдержит слово. В любом случае, Макнотен готов был скорее рискнуть жизнью, чем позволить выставить себя из Кабула как паршивую собаку.

— Успех спасет нашу честь, — заявил посол, — да и компенсирует остальные неудачи.

Мы ехали по заснеженному лугу по направлению к каналу. Стояло ясное морозное утро, Кабул, серый и молчаливый, лежал впереди, слева от нас река Кабул несла между низкими берегами свои маслянистые воды, а над ней, словно огромный сторожевой пес, возвышалась над белыми полями крепость Бала-Хиссар. Никто не говорил ни слова, под копытами лошадей хрустел снег, а над головами четверых, едущих передо мной, поднимались белые облачка пара от дыхания. Все было совершенно спокойно.

Мы подъехали к мосту через канал, сразу за ним от берега шел пологий склон, ведший к форту Мухаммеда. Весь склон был усыпан афганцами. В середине, где на снегу был расстелен голубой бухарский ковер, стояла кучка вождей с Акбаром во главе. Их приспешники держались чуть позади, но по моим прикидкам в пределах видимости находилось человек пятьдесят — барукзии, гильзаи, дуррани, ну и конечно, черт их побери, гази.[54] Зрелище было не из приятных. Да это настоящее сумасшествие — отправляться к ним, подумал я. Даже если Шелтон поспешит, он не успеет пройти и половины пути, как нам уже перережут глотки.

Я бросил взгляд назад, на военный городок, но там не намечалось ни малейших признаков выдвижения солдат Шелтона. Впрочем, на данном этапе это могло быть и к лучшему.

Мы подъехали к подножию склона, и отнюдь не холод заставлял меня дрожать. Акбар, на вороном скакуне, облаченный, словно кирасир, в латы, закрывающие спину и грудь, и в островерхом шлеме, обмотанном зеленым тюрбаном, двинулся нам навстречу. Он весь расплывался в улыбке и радушно приветствовал Макнотена. Султан Джан и прочие вожди, разнаряженные, словно рождественские волхвы, кланялись и кивали нам.

— Все это выглядит чертовски подозрительно, — пробормотал Макензи. Вожди подошли ближе, но остальные афганцы, как мне показалось, стали обтекать нас с обеих сторон. Во мне колыхнулся страх, но делать теперь было нечего — только идти вперед. Акбар и Макнотен встретились и пожали друг другу руки не сходя с седел.

Один из сипаев вел в поводу красивую белую кобылу, которую теперь вывели вперед. Макнотен презентовал ее Акбару, с удовольствием принявшему подарок. Видя его таким радостным, я пытался заставить себя думать, что все идет хорошо — заговор срастается, Макнотен знает, что делает. Бояться нечего. Тем временем афганцы окружили нас, но казались настроенными совершенно дружелюбно. Только вскинутая голова и ледяной взгляд Макензи говорили о том, что он готов при первом неверном движении выхватить свой пистолет.

— Так-так, — воскликнул Акбар. — Может, спешимся?

Так мы и сделали, и Акбар с Макнотеном направились к ковру. Лоуренс держался справа от посла и выглядел крайне настороженным. Видимо, он что-то сказал, потому что Акбар засмеялся и произнес:

— Лоуренсу-сагибу нет нужды волноваться. Здесь только друзья.

Я обнаружил, что рядом со мной оказался Мухаммед Дин, кланяющийся мне, и заметил, как Макензи и Тревора тоже втянули в дружескую беседу. Все выглядело так замечательно, что я готов был поклясться, что здесь нечисто, но Макнотен, казалось, обрел веру в себя и оживленно толковал с Акбаром. Что-то подсказывало мне не оставаться на одном месте, а постоянно перемещаться. Я направился к Макнотену, послушать, что происходит между ним и Акбаром, а кольцо афганцев, казалось, еще плотнее сжалось вокруг ковра.

— Вы можете заметить, что я взял с собой пару пистолетов, полученных в подарок от Лоуренса-сагиба, — говорил Акбар. — Ах да это Флэшмен! Подойдите сюда, старый друг, дайте посмотреть на вас. Позвольте заявить, Макнотен-сагиб, что Флэшмен — мой желанный гость.

— Прибыв от вас, повелитель, — отвечает Макнотен, — он сделался желанным посланцем.

— Ах да, — говорит Акбар, расплываясь в улыбке. — Это король среди посланцев. — Хан повернулся и посмотрел Макнотену прямо в глаза. — Как я понимаю, послание, которое он передал, показалось вашему превосходительству привлекательным?

Шум голосов вокруг нас стих. Казалось, все вдруг уставились на Макнотена. Он, похоже, почувствовал это, но кивнул в ответ на вопрос Акбара.

— Так оно принято? — спрашивает Акбар.

— Принято, — отвечает Макнотен.

Акбар пристально посмотрел на него, потом вдруг бросился вперед и обхватил Макнотена, прижимая его руки к бокам.

— Хватайте их, — вскричал он, и я увидел, как Лоуренса, стоявшего к Макнотену ближе всех, ухватили за локти два афганца. Макензи изумленно закричал и бросился к Макнотену, но один из барукзиев преградил ему путь, размахивая пистолетом. Тревор кинулся на Акбара, но его скрутили прежде, чем он успел преодолеть хотя бы ярд.

Когда я вспоминаю об этом моменте, то испытываю гордость: когда все прочие инстинктивно бросились на помощь к Макнотену, я один сохранил голову на плечах. Здесь было не место для Флэшмена, а выход я видел только один. Как вы помните, я направлялся к Акбару и Макнотену, и когда заметил движение сирдара, устремился вперед — не на него, а мимо, причем так близко, что обмел рукавом его спину. Прямо за Акбаром, на краю ковра, стояла маленькая белая кобыла, поднесенная Макнотеном в качестве подарка. Грум держал ее под уздцы, но куда ему было угнаться за мной! Одним прыжком я взлетел в седло, скотинка прянула назад от неожиданности, заставив грума полететь прочь вверх тормашками, а остальных расступиться в страхе перед мелькающими копытами. Она подалась в сторону, но тут я ухватился за гриву и подчинил ее себе. У меня было только мгновение, чтобы оценить ситуацию, но я успел заметить путь к спасению. Афганцы со всех сторон мчатся к группе на ковре, сверкают ножи, гази орут, требуя крови. Вниз по склону, прямо передо мной, эта толпа казалась не такой густой. Я двинул каблуками, и кобыла скакнула вперед, двинув копытом в череп мерзавцу, пытавшемуся схватить ее за голову. Это столкновение заставило ее отклониться, и прежде чем я успел управиться с ней, лошадь понеслась прямо в самую гущу сражающихся в центре ковра. Она была из породы чистокровных, ретивых созданий, нервная и быстрая, и все, что мне оставалось, это сжать колени и постараться не упасть. Один краткий миг я озирал картину, прежде чем мы оказались внутри нее: Макнотена, со схватившими его за руки двумя афганцами, толкают вниз по склону. Цилиндр падает с его головы, пенсне потеряно, рот разинут в крике ужаса. Макензи, словно седельный мешок свисает с боку у лошади одного из верховых барукзиев, Лоуренсу готовят ту же судьбу, а он сопротивляется как сумасшедший. Тревора я не видел, но, полагаю, слышал: когда кобыла, подобно шаровой молнии, врезалась в толпу, раздался дикий, леденящий душу крик, сопровождаемый воплями гази.

Я не мог ничего поделать, только держаться в седле, но даже в этот ужасный миг я успел разглядеть Акбара, размахивающего саблей, заставляя податься назад свирепого гази, намеревавшегося подобраться к Лоуренсу с ножом в руке. Раздался крик Макензи — другой гази попытался достать его пикой, но Акбар, невозмутимый как утес, отклонил копье в сторону своим клинком и громко рассмеялся:

— Повелители моей страны, говорите вы? — кричал он. — Ну и как же вы станете защищать меня, Макензи-сагиб?

Затем моя кобыла пронеслась мимо них. В моем распоряжении было несколько ярдов, чтобы справиться с ней и направить вниз по склону.

— Хватайте его! — заревел Акбар. — Брать живьем!

Чьи-то руки потянулись к голове лошади и моим ногам, но мы, благодарение Господу, уже набрали ход и прорвались сквозь них. Нам предстояло преодолеть спуск к реке, мост, обширное пространство за ним, а затем лишь достичь военного городка. Если удастся уйти за мост, то меня на такой кобыле догнать не сможет ни один конный афганец.

Едва дыша от страха, я прильнул к гриве лошади и дал шенкелей. Видимо, на завладение кобылой и прорыв через оцепление я потратил больше времени, чем предполагал, поскольку с изумлением обнаружил, что Макнотен вместе с двумя схватившими его афганцами находится буквально в двадцати ярдах ниже по склону, прямо на моем пути. Увидев, что я скачу на них, один из афганцев выхватил из-за пояса пистолет. Возможности избежать их не было, поэтому я вытащил одной рукой саблю, крепко держась другой за гриву. Но вместо того, чтобы стрелять в меня, он направил дуло на посла.

— Во имя Божье! — вскричал Макнотен. Пистолет выстрелил, и посол отпрянул, укрыв лицо руками. Я на полном скаку подлетел к стрелявшему, и кобыла прянула, приподнявшись за задних ногах. Вокруг нас собралась толпа, принявшаяся рубить упавшего Макнотена и подтягивающаяся ко мне. От страха и ярости я закричал и наугад махнул саблей — она лишь рассекла воздух, и мне едва удалось удержаться в седле, благо кобыла не подвела. Я рубанул еще раз, и теперь под клинком что-то хрустнуло и подалось прочь. Воздух вокруг гудел от воплей и угроз. Я резко дернулся, стараясь стряхнуть руку, зацепившуюся за мою левую ногу, рядом с моим бедром что-то треснуло о седло, кобыла заржала и ринулась вперед.

Еще один прыжок, еще один слепой взмах саблей, и мы на свободе, а изрыгающая проклятия толпа преследует нас по пятам. Я опустил голову, поджал ноги и понесся, как победитель дерби на последнем круге. Мы уже пересекли склон и мост, когда я заметил небольшую группу кавалеристов, неспешной рысью приближающихся к нам. Впереди я разглядел Ле Гейта — это был эскорт, которому вменялось в обязанность охранять Макнотена, но от Шелтона и его войск не было ни слуху ни духу. Что ж, они подоспеют, как раз вовремя, чтобы с почетом сопроводить останки посла — если после буйства гази что-нибудь уцелеет. Я привстал в стременах, оглянулся, чтобы убедиться, что погоня отстала, и окликнул солдат. Но единственным результатом стало то, что трусливые скоты развернули коней и помчались во весь опор к лагерю. Ле Гейт попытался было остановить их, но без толку. Не спорю, я сам трус, но разве не глупо упустить возможность понадувать щеки, когда все уже сказано? Руководствуясь этой мыслью, я развернул кобылу, благоразумно убедился, что ближайшие афганцы находятся ярдах в ста от меня и прекратили погоню. Примерно на таком же расстоянии позади них вокруг места гибели Макнотена кишела толпа, даже издалека я видел, что они орут и пританцовывают, разглядев, как вверх взметнулось копье с насаженным на острие серым предметом. «Да, Бернсу предстоит сегодня нелегкая работенка», — подумал я, и тут же вспомнил, что Бернс мертв. Что ни говорите, а служба по политической части — рискованное занятие.

Я мог различить Акбара в его сияющем панцире в окружении возбужденной толпы, но не видел ни Макензи, ни Лоуренса. «Бог мой, да я же единственный уцелевший», — подумал я, и когда Ле Гейт подъехал ближе, проскакал немного вперед и помахал саблей над головой. Она была вся в крови после случайного удара в свалке.

— Акбар-Хан, — заорал я, и лица на склоне холма начали поворачиваться в мою сторону. — Эй, Акбар-Хан, ты, клятвопреступник, собака! — Ле Гейт ухватил меня за локоть, но меня было не остановить. — Иди сюда, предатель! Спускайся и дерись как мужчина!

Я не сомневался, что он не станет этого делать, даже если услышит мои слова, а это было маловероятно. Впрочем, те из афганцев, кто поближе, наверняка расслышали, поскольку двинулись в моем направлении.

— Уходим, сэр, ну же! — воскликнул Ле Гейт. — Глядите, они приближаются!

Расстояние было пока безопасным.

— Шелудивый пес! — орал я. — И не стыдно тебе называть себя сирдаром? Ты убил безоружного старика, но осмелишься ли ты сразиться с Кровавым Копьем? — И я снова замахал саблей.

— Ради Бога! — вскричал Ле Гейт. — Вы же не можете драться со всеми ими!

— Разве я не сделал этого только что? — говорю я. — Черт побери, я намерен…

Он ухватил меня за руку и указал вперед. Гази приближались, маленькими группами перебираясь через мост. Ружей у них вроде не было видно, но приближались они угрожающе быстро.

— Посылаешь своих шакалов? — громыхал я. — Я хочу сразиться именно с тобой, афганский ублюдок! Ладно, раз не хочешь, не надо. Но придет еще день!

С этими словами я развернул лошадь, и мы поспешили добраться до ворот лагеря прежде, чем гази выйдут на дистанцию атаки, а при желании они умеют передвигаться весьма быстро.

У ворот царил хаос: спешно строились войска, прислуга и прочая шушера сновали туда-сюда. Шелтон, утянутый ремнями, отдавал приказы. Заметив нас, он повернул ко мне раскрасневшееся лицо.

— Бог мой, Флэшмен! Что происходит? Где посол?

— Мертв, — отвечаю я. — Изрезан на кусочки, да и Макензи вместе с ним, насколько я понимаю.

— Кто? Что? Как? — он едва переводил дух.

— Акбар-Хан вырезал всех, сэр, — спокойно говорю я. — Мы ждали ваш полк, но он так и не прибыл.

— Не прибыл? — говорит Шелтон. — Помилуйте, сэр, я как раз отправляюсь. Именно этот час был указан мне генералом!

— В любом случае, это уже поздно, — удивленно говорю я. — Слишком поздно.

Вокруг нас разразился ужасный гомон. Зазвучали крики: «Резня! Все убиты кроме Флэшмена! Господи, вы только посмотрите на него! Посол мертв!» и тому подобное.

Ле Гейт стал прокладывать путь через толпу, а Шелтон прорычал приказ стоять всем на местах, пока он не разберется, что происходит. Подскочив ко мне, бригадир стал расспрашивать о подробностях, а узнав их, принялся проклинать подлеца и предателя Акбара.

— Мы немедленно должны отправиться к генералу, — заявил он. — Черт побери, но как же вам удалось выжить, Флэшмен?

— Хороший вопрос, сэр, — воскликнул Ле Гейт. — Взгляните-ка! — И он указал на мое седло. Мне припомнилось, что во время схватки рядом с моей ногой что-то стукнуло, и теперь увидел, что это был хайберский нож, воткнувшийся острием в луку седла. Его, видимо, метнул один из гази. Пара дюймов в ту или другую сторону, и я или кобыла вышли бы из строя. При одной мысли о том, какой результат мог иметь этот удар, вся бравада слетела с меня напрочь. Я почувствовал слабость и усталость.

Ле Гейт помог мне удержаться в седле, вместе с бригадиром они сопроводили меня к парадной двери апартаментов Эльфи. А толпа вокруг кипела. Пока мы с Шелтоном поднимались по ступенькам, я слышал, как Ле Гейт рассказывал:

— Он проложил себе дорогу через гущу врагов, а если бы я не удержал его, бросился бы назад в одиночку! Да-да, он бы сделал это, будь там сам Акбар!

Я немного воспрял духом. «Ага, — подумал я, — назови щенка ласковым именем, и каждому захочется его погладить». Тут Шелтон, раздвинув присутствующих, провел меня в кабинет Эльфи и взахлеб начал свой рассказ. Вернее, мой.

Эльфи слушал его с видом человека, не верящего ушам своим. Он сгорбился, спал с лица, губы его задрожали. «Боже правый, — снова подумал я, — кого же ты дал нам в начальники?» Может быть, это странно, но больше всего меня поразил не беспомощный взгляд, не трясущиеся руки и даже не явная физическая немощь, а вид худых голых лодыжек и домашних тапочек, выглядывающих из-под ночной рубашки. Зрелище представлялось таким чудным для человека, являющегося командующим армией.

Когда мы закончили, он долго смотрел в одну точку, а потом произнес:

— Бог мой, что же делать? Ах, сэр Уильям, сэр Уильям, какое несчастье!

Спустя несколько секунд ему удалось овладеть собой, и он заявил, что необходимо собрать совет для обсуждения дальнейших действий. Потом посмотрел на меня и сказал:

— Благодарение Господу, Флэшмен, что хотя бы вы спаслись. Вы словно Рэндольф Мюррей — единственный оставшийся в живых, вестник несчастья.[55] Передайте мое распоряжение о сборе высших офицеров, а затем отправляйтесь к доктору.

Он, видимо, счел, что я ранен. Мне тогда подумалось, да я и сейчас придерживаюсь мнения, что он был хил не только телом, но и умом. «Расслабленный», как сказали бы родственники моей жены.

В ближайшие часы мы получили тому подтверждение. В военном городке, ясное дело, царил хаос, и бродили самые разные толки. Один из них, вы не поверите! — гласил, что Макнотен вовсе не убит, а увезен в Кабул для продолжения переговоров с Акбаром, и вопреки услышанной от меня истории Эльфи это казалось более вероятным. Старый дурак всегда верил только тому, во что хотел верить, не желая принимать очевидного.

Впрочем, ему недолго пришлось пребывать в заблуждении. После полудня Акбар отпустил Лоуренса и Макензи, и они подтвердили мой рассказ. Офицеров посадили под замок в форте Мухаммеда, и им довелось видеть, как похваляются гази, таская разные части тела Макнотена. Позднее убийцы развесили на крюках в мясном ряду кабульского базара все, что осталось от него и Тревора.

Оглядываясь назад, я склоняюсь к мнению, что Макнотен был нужнее Акбару живым, чем мертвым. Вокруг этого дела до сих пор идут споры, но я убежден, что Акбар осознанно втянул Макнотена в заговор, чтобы испытать его. Когда Макнотен согласился, Акбар понял, что тому нельзя доверять. Он, разумеется, никогда не собирался делить с нами власть в Афганистане — эта штука нужна была ему целиком, и глупость Макнотена предоставила ему такую возможность. Но Акбар предпочел бы заполучить Макнотена в качестве заложника, а не убивать его.

Ведь помимо прочего смерть посла могла стоить Акбару краха всех его надежд, и даже самой жизни. Командующий, обладающий большей решимостью, чем Эльфи — говоря иными словами, любой, — вышел бы из военного городка с намерением отомстить и вымел бы убийц из Кабула. Мы, конечно, могли сделать это — войска, в которые не верил Эльфи, пришли в ярость при известии об убийстве Макнотена. Они жаждали битвы, но Эльфи, разумеется, не удовлетворил их ожиданий. Он, как всегда, колебался, так что мы слонялись целый день по лагерю, а афганцы тем временем по-настоящему опасались ночной атаки. Но об этом я узнал позже: Макензи утверждал, что если бы мы проявили твердость, вся эта орава разлетелась бы в разные стороны.

Так или иначе, это уже история. А в то время я знал только то, что видел и слышал сам, и мне это совершенно не нравилось. У меня создавалось впечатление, что, покончив с послом, афганцы примутся за остальных, а видя Эльфи заламывающим руки и стенающим, я не находил средства, способного остановить их. Может быть это было результатом утреннего бегства, но меня трясло весь остаток дня. Я воочию представлял себе хайберские ножи, которыми гази с криками кромсают нас на части, и даже подумывал, не раздобыть ли быструю лошадку и не отправиться ли куда подальше, но такое путешествие выглядело не менее опасным, чем пребывание здесь.

Однако на следующий день обстоятельства предстали перед нами не в таком плохом свете. Акбар прислал нескольких вождей с извинениями за гибель Макнотена и предложением продолжить переговоры — будто ничего не случилось. И Эльфи, готовый ухватиться за любую соломинку, согласился — «не вижу, что еще нам остается делать», — сказал он. Афганцы без обиняков заявили, что мы должны немедленно покинуть Кабул, бросив пушки и оставив некоторое количество семейных офицеров с женами в качестве заложников!

Сейчас это кажется немыслимым, но Эльфи и вправду согласился. Он предложил заплатить наличными всем женатым офицерам, готовым согласиться остаться с семьей заложниками у Акбара. Тут поднялся невероятный шум: мужчины кричали, что скорее пристрелят жен, чем оставят их на милость гази. Была сделана попытка побудить Эльфи к действию и занять Бала-Хиссар, откуда мы могли плевать хоть на весь Афганистан, но командующий не разделял такого мнения, и все закончилось ничем.

На следующий день после смерти Макнотена состоялся офицерский совет, на котором председательствовал Эльфи. Он был в исключительно плохой форме: помимо прочих неприятностей с ним произошел несчастный случай. Учитывая обстоятельства, генерал решил держать при себе оружие и приказал принести пистолеты. Заряжая один из них, слуга уронил оружие на пол, и пистолет выстрелил. Пуля прошила кресло Эльфи и чиркнула его по мягкому месту. Такие дела.

Шелтон, который терпеть не мог Эльфи, воспользовался моментом.

— Афганцы режут наших людей, хотят забрать жен, выгоняют нас из страны, и что же делает наш командующий? Стреляет себе в задницу — видимо, в намерении вышибить мозги. И он почти не промахнулся.

Макензи, хоть и не благоволивший к Эльфи, но к Шелтону и того менее, попытался урезонить последнего, говоря, что нужно думать о деле, а не насмехаться над стариком. Шелтон тут же окрысился.

— А я буду насмехаться над ним, Макензи! — заявил он. — Мне нравится это делать!

В подтверждение своих слов Шелтон принес на совет попону и улегся на ней, попыхивая чирутой. Когда Эльфи высказывал какое-нибудь особенно глупое предложение, бригадир громко фыркал. Фыркать ему пришлось часто.

Я присутствовал на совете, видимо, по причине моего участия в переговорах, и осмелюсь заявить, что по концентрации беспримесного идиотизма он превосходил все прочие советы в моей военной карьере — а ведь я был с Рагланом в Крыму, не забывайте! С самого начала стало ясно, что Эльфи настроен выполнить то, что потребовали от него афганцы. Он старался представить дело так, как будто иного выбора просто нет.

— С потерей бедного сэра Уильяма мы оказались в тупике, — то и дело повторял он, обводя всех печальным взором в надежде получить поддержку. — Я не вижу цели, которой мы могли бы достичь, оставаясь в Афганистане.

Некоторые выступали против, но немногие. Поттинджер, весьма сообразительный малый, унаследовавший по старшинству должность Бернса, был за переход в Бала-Хиссар. «Безумие, — говорил он, — пытаться отступать через проходы в Индию посреди зимы с армией, отягощенной сотнями женщин, детей и обозных. Помимо прочего, нельзя доверять обещаниям Акбара: сирдар не сможет помешать гази вырезать нас на перевалах, даже если захочет».

По мне, это было разумное предложение. Я всем сердцем был за Бала-Хиссар, по крайней мере пока Эльфи-бей будет в центре, при нем останется и Флэши, а остальная армия охраняет нас. Но все проголосовали против Поттинджера — не потому что соглашались с Эльфи, а потому что их не привлекало зимовать в Кабуле под его началом. Им хотелось поскорее расстаться с ним, а для этого надо было вывести армию в Индию.

— Одному Богу известно, что он натворит, оставаясь здесь, — заявил один. — Может, сделает Акбара правительственным чиновником?

— Быстрый марш через проходы, — призывал другой. — Они не станут рисковать и пропустят нас.

Они спорили, пока не выбились из сил. Эльфи молчал и мрачно глядел на всех, но не мог принять никакого решения, пока наконец не встал Шелтон. Он затушил окурок и заявил.

— Так, насколько я понимаю, мы уходим? Даю слово, что перед нами расчистят путь. Желаете ли вы, сэр, чтобы я отдал приказ армии двигаться в Индию ускоренным маршем?

Эльфи, такой жалкий, сидел, сложив руки на коленях.

— Возможно, это к лучшему, — произнес он наконец. — Хотел бы я, чтобы был иной путь и чтобы у вас был командующий, не ослабленный тяжелой болезнью. Не будете ли вы добры, бригадир Шелтон, отдать приказы, которые сочтете наиболее уместными?

Вот так, не имея представления, что ждет нас впереди и что нам нужно делать, с охваченной малодушием армией и разобщенными офицерами, с командиром, то и дело провозглашающим, что он не достоин вести нас, мы и приняли это решение. Мы покидали Кабул.

Около недели ушло на выработку соглашения с афганцами, и еще больше потребовалось на то, чтобы хоть наполовину подготовить армию и ее охвостье к походу. У меня, как у адъютанта Эльфи, было полно дел: я передавал его приказы, потом приказы, отменявшие предыдущие, выслушивал блеяние командующего и смешки Шелтона. Для себя я твердо решил одно: остальные как хотят, но Флэши должен достичь Индии. Продвижение армии будет задерживаться обозом, проблемами снабжения, провизии и экипировки, — проблема обещала достичь огромных размеров, и я не сомневался, что многим из наших не суждено увидеть Джелалабад, где укрепился Сэйл и где мы могли чувствовать себя в относительной безопасности. Так что я разыскал сержанта Хадсона, бывшего со мной в Могале. Парень был настолько же надежен, насколько и глуп. Я сказал, что мне нужно двенадцать отборных улан для формирования специального отряда под моим командованием — не из моих гильзаев, поскольку в нынешнем состоянии страны у меня вызывало сомнение, станут ли они рисковать ради меня своей шкурой. Эта дюжина составит мне отличный эскорт, и когда наступит час крушения армии, мы отделимся от нее и отправимся в Джелалабад на свой страх и риск. Хадсону я этого, разумеется, не сказал, зато пояснил, что наш отряд будет задействован во время марша как специальное курьерское подразделение, поскольку постоянно необходимо передавать донесения из головы в хвост колонны и обратно. Эльфи я сказал то же самое, добавив, что мы можем также служить в качестве конных разведчиков и вообще быть на подхвате. Он посмотрел на меня взглядом издыхающей коровы.

— Это будет опасная работа, Флэшмен, — говорит он. — Боюсь, весь поход окажется кошмаром, а вы тем самым вообще ставите себя на острие удара.

— Не стоит хоронить нас раньше времени, сэр, — мужественно отвечаю я. — Мы прорвемся, да и в любом случае, нет такого афганца, который смог бы потягаться со мной.

— Ах, мой мальчик, — тут старый болван пустил слезу. — Мальчик мой! Так молод и так отважен! О, Англия! — говорит он, глядя в окно. — Почему не бережешь ты самых лучших своих сынов! Да будет так, Флэшмен. И да хранит вас Бог.

Я предпочитал более солидные гарантии, поэтому приказал Хадсону упаковать в седельные мешки двойной запас провизии по сравнению с обычным — припасы обещали скоро закончиться, и я надеялся, что наш рывок произойдет до этого печального момента. Вдобавок к прекрасной белой кобыле, добытой у Акбара, я обзавелся для себя афганским пони — если одна лошадь падет, я пересяду на другую.

Это был минимум, необходимый для путешествия, теперь можно было подумать и о чем-то большем. Находясь в вынужденном заключении в военном городке, я невесть сколько времени не был с женщиной, и аппетит мой все более разгорался. Как нарочно, в рождественскую неделю к нам прибыл из Индии курьер с почтой, среди прочих оказалось письмо от Элспет. Я узнал почерк, и сердце мое забилось. Однако, открыв письмо, я вздрогнул, поскольку оно начиналось фразой «Возлюбленный мой Гектор». Мне подумалось, черт побери, что она наставляет мне рога и отправила письмо по ошибке. Но во второй строке упоминался Ахиллес, а в следующей — Аякс, и я понял, что она так обращается ко мне, величая меня эпитетами, которые находила уместными для препоясанного мечом паладина, ибо других не знала. Для склонных к романтике дам того времени это было распространенное явление: видеть в своих мужьях и возлюбленных греческих героев, а не развратников и пьяниц, которыми они по большей части являлись на самом деле. Впрочем, не берусь утверждать, что греческие герои были многим лучше, так что сравнение могло быть справедливым. В остальном письмо оказалось довольно стандартным, сообщало, что она и мой отец пребывают во здравии, что она так Одинока без своего Единственного Возлюбленного, что Считает Часы до моего Триумфального Возвращения из Пушечного Жерла, и т. п. Одному Господу известно, как молодые женщины представляют себе жизнь военных. Но дальше шло детальное описание, как она заключит меня в свои объятия и упокоит мои кудри на своей груди, и так далее (Элспет всегда была прямолинейна, гораздо более, чем считалось допустимым для английской девушки). Воспоминания об этой самой груди и вдохновенных играх, которым мы предавались вместе, заставили меня буквально закипеть. Закрывая глаза, я представлял ее упругое, белое тело, а также тела Фетнаб и Жозетты, и, продолжая грезить в том же духе, достиг вскоре такой стадии, что покусился бы даже на леди Сэйл, окажись она поблизости. Как бы то ни было, я положил глаз на особу помоложе — миссис Паркер, веселую женушку одного из капитанов Пятого Легкоконного. Он был серьезным, скучным малым, лет на двадцать старше ее, и любил свою супругу так, как только мужчины среднего возраста любят молоденьких невест.

Бетти Паркер была недурна собой, для тех, кому нравятся пышки, но у нее были скверные зубы, и окажись поблизости какая-нибудь афганка, я даже не взглянул бы на нее. Но поскольку Кабул был вне досягаемости, я сразу после рождественских праздников приступил к делу.

Я видел, что нравлюсь ей — что было неудивительно для женщины, находящейся замужем за Паркером, — и пользовался каждой возможностью во время вечеров у леди Сэйл — старая драконша продолжала держать дом открытым, стараясь показать, что если кто и упал духом, то точно не она, — чтобы перекинуться с Бетти и другими в мушку и прижаться к ней под столом коленом. Ее это, похоже, нисколько не смущало, и я решил зайти дальше: подкараулив плутовку одну, я потискал ее груди, выбрав момент, когда она совершенно не ожидала этого. Бетти подскочила и резко вздохнула, но вовсе не впала в истерику, так что я пришел к выводу, что дела идут хорошо, а обещают идти еще лучше.

Проблемой был Паркер. Нечего было и думать предпринимать что-либо, пока муж в Кабуле, поскольку он опекал ее, как наседка цыпленка. Но случай помог мне, как он помогает каждому, у кого есть голова на плечах, и благодаря этому случаю не прошло и пары дней, как мне удалось избавиться от назойливого супруга. Произошло это во время одной из тех бесконечных дискуссий в штабе Эльфи, где обсуждали все на свете, но не решали ничего. Между рассуждениями о том, что нашим солдатам не пристало носить на ногах обмотки, как это делают афганцы для защиты от мороза, и о том, какой корм надо взять с собой для своих гончих, Эльфи-бей вдруг вспомнил, что должен передать последние сведения о нашем отступлении Нотту в Кандагар. Лучше, заявил он, если генерал Нотт будет в деталях осведомлен о наших перемещениях, и Макензи, готовый, насколько я видел, вот-вот взорваться от нетерпения, подтвердил, что будет правильно, если одна половина британских войск в Афганистане получит представление о действиях другой половины.

— Вот и замечательно, — с энтузиазмом, правда, быстро угасшим, сказал Эльфи. — Но кого же мы пошлем в Кандагар?

— Это должен быть отличный наездник, — говорит Мак.

— Нет-нет, — заявляет Эльфи, — это должен человек, на которого мы можем полностью положиться. Требуется опытный офицер, — и дальше он понес насчет зрелости и рассудительности, а Мак нетерпеливо барабанил пальцами по ремню.

Мне подумалось, что это шанс: как правило, я никогда не высказывал своего мнения, будучи самым младшим, Да и не беря в голову всю эту чушь, но теперь попросил слова.

— Капитан Паркер — вот надежный офицер, — говорю я. — И так же хорошо держится в седле, как я.

— Не знаю, — протянул Мак. — Но если вы говорите, что он наездник, значит, так и есть. Ну, пусть будет Паркер, — говорит он Эльфи.

— Но вы же знаете, что он женат, — проворчал Эльфи. — Его супруга окажется лишена поддержки во время нашего похода в Индию, который обещает быть весьма нелегким. — Старый осел всегда был таким сентиментальным. — Она будет переживать за него…

— По дороге в Кандагар ему будет угрожать не большая опасность, чем в любом другом месте здесь, — парировал Мак. — И тем быстрее он будет ехать. Чем меньше влюбленных парочек пойдет с нами во время марша, тем лучше.

Мак, разумеется, был холостяком — одним из тех железных парней, которые берут в жены службу, а медовый месяц проводят, обернув голову мокрым полотенцем и зубря строевой устав пехоты. Но если он полагал, что, посылая Паркера, уменьшит тем самым количество влюбленных парочек, то сильно заблуждался — я рассчитывал увеличить его.

Эльфи согласился, качая головой и ворча. Позже, выйдя с Маком из штаба, я вернулся к этому делу, выразив свои сожаления по поводу того, что назвал имя Паркера, забыв о его семейном положении.

— И ты туда же? — говорит Мак. — Неужто Эльфи заразил тебя своей болезнью: вникать во все, что не имеет значения, и отбрасывать в сторону все важное? Позволь сказать тебе, Флэши: мы уже потратили столько времени, возясь с разной ерундой типа Паркера, гончих Эльфи или секретеров леди Макнотен, что будет большой удачей, если мы когда-нибудь увидим Джелалабад.

Он подошел ближе ко мне.

— Ты знаешь, сколько до него? Девяносто миль. Можешь себе представить, сколько времени займет у нас этот переход с нашей армией из четырнадцати тысяч человек, из которых только четверть строевые, а остальные — обуза из слуг и носильщиков-индусов, не говоря о женщинах и детях? А нам придется идти по колено в снегу, по самой неудобной местности на свете, на леденящем холоде. Да, парень, будь даже это армия из шотландских горцев, я и то сомневаюсь, управились бы мы за неделю. У нас это займет недели две, и это при удаче: если афганцы оставят нас в покое, если продукты и дрова не кончатся, или если Эльфи не прострелит себе другую ягодицу.

Мне никогда прежде не доводилось видеть Макензи в таком состоянии. Обычно он был хладнокровен как рыба, но, видимо, иметь дело с Эльфи оказалось выше сил даже такого серьезного профессионала.

— Я не сказал бы такого никому, кроме тебя да Джорджа Броудфута, будь он здесь, — продолжил Мак, — но если нам удастся дойти, это будет по чистому везению и благодаря заслугам таких ребят, как ты или я. Ну, еще Шелтона. Бригадир чертовски туп, зато настоящий солдат, и если Эльфи даст ему волю, он приведет нас в Джелалабад. Ну вот, я высказал тебе свои мысли, и это звучит так «по-паникерски», что я и представить не мог. — Он одарил меня одной из своих мрачных улыбок. — А ты переживаешь насчет Паркера!

Уж если я за кого переживал, слушая Мака, так это за себя. Я знал Макензи: он никогда не был паникером, и если говорит, что дела наши плохи, значит, так оно и есть. Конечно, находясь при штабе Эльфи, я знал, что ситуация складывается не лучшим образом: афганцы используют малейшую возможность, мешая заготовить необходимые припасы, по определенным сведениям, гази начали уходить из Кабула, стягиваясь к перевалам. Поттинджер уверял, что они намерены поджидать нас там и попытаются рассечь колонну, когда та войдет в особо узкие дефиле — такие как Хурд-Кабул или Джагдулук. Но я полагал, что армии из четырнадцати тысяч человек такая угроза не страшна, даже если кто-то и останется лежать на обочине дороги. Мак пролил новый свет на обстоятельства, и я снова почувствовал, что у меня засосало под ложечкой и образовался комок в горле. Я пытался убеждать себя, что такие солдаты, как Шелтон, Макензи или Хадсон не позволят их остановить какой-то шайке афганцев, но это помогало плохо. Бернс и Икбал тоже были хорошими солдатами, но их это не спасло. В ушах у меня стоял отвратительный хруст, с которым ножи вонзались в тело Бернса, я представлял труп Макнотена, раскачивающийся на крюках, помнил, как дико закричал Тревор, когда до него добрались гази. Меня едва не стошнило. А еще полчаса назад я строил планы, как буду резвиться в палатке с миссис Паркер по пути в Джелалабад. Это напомнило мне о том, как поступают с пленными афганские женщины. Мысль была невыносимой.

С большим трудом мне удавалось держать себя в руках во время последнего раута у леди Сэйл, который состоялся за два дня до нашего ухода. Бетти была там, и ее взгляды несколько взбодрили меня: ее господин и повелитель находился, должно быть, уже на полпути в Кандагар, и я подумывал, не стоит ли пробраться в ее бунгало сегодня ночью, но, учитывая огромное количество слуг, шныряющих по лагерю, это было бы слишком рискованно. Лучше будет обделать все по дороге, подумал я, когда в темноте никто не отличит одну палатку от другой.

Леди Сэйл вела себя как обычно, иронизируя по поводу Эльфи и общей неспособности штаба.

— Никогда еще не было примера подобной «данетной» политики. Единственным неоспоримым фактом является только то, что наши вожди не знают, что произойдет через следующие две минуты. Они ни о чем не думают, но ухитряются противоречить друг другу, и это в момент, когда согласие и порядок необходимы как никогда.

Она произнесла эту тираду с удовлетворением, сидя на последнем оставшемся стуле, поскольку остальную мебель отправили в топку, чтобы хоть как-то обогреть помещение. Разломали все кроме комодов, которые должны были послужить топливом для приготовления пищи накануне выступления. Мы сидели кругом на мешках с вещами, расставленных вдоль стен или разложенных на полу, а старая гарпия озирала всех, водя крючковатым носом, сложа затянутые в перчатки руки на груди. Странно, но никто не называл ее «паникершей», хотя она постоянно ныла: ее непоколебимая уверенность в том, что она прибудет в Джелалабад даже вопреки бестолковости Эльфи, поддерживала людей.

— Капитан Джонсон сказал мне, — продолжила хозяйка, фыркнув, — что запасов провианта и фуража хватит самое большее на десять дней и что афганцы не выказывают намерения предоставить нам сопровождение для прохода через перевалы.

— Это и к лучшему, — говорит Шелтон. — Чем меньше мы их видим, тем лучше.

— Неужели? А кто тогда, по-вашему, защитит нас от бадмашей и бандитов, рыскающих в горах?

— Боже правый, мадам, — вскричал Шелтон. — Разве мы не армия? Надеюсь, мы сами сумеем себя защитить.

— Что ж, надейтесь. А вот я не уверена, что многие сипайские части бросятся врассыпную при первой возможности. Мы останемся без друзей, без еды и без дров.

И она весело продолжила вещать, что афганцы, по ее мнению, замышляют разгромить всю нашу армию, захватить себе женщин и оставить в живых только одного из мужчин, которого «с отрубленными руками и ногами поместят перед Хайберским проходом в качестве предостережения феринджи, если они попытаются снова вторгнуться в страну».

— Мои соболезнования тому афганцу, который схватит ее, — буркнул Шелтон, когда мы вышли. — Если у него есть хоть капля здравого смысла, то он прибьет леди Сэйл прямо в Хайбере — это убережет феринджи от возмездия.

На следующий день я убедился, что мой отряд улан в полном порядке: седельные мешки полны, у каждого солдата в достатке пороха и пуль для карабина. И вот наступила последняя ночь, а с ней — хаос последних приготовлений во тьме, так как Шелтон решил выступить с первыми лучами рассвета, с намерением миновать Хурд-Кабул в первый же день марша, а это означало, что предстоит покрыть пятнадцать миль.

X

Возможно, военной истории известны случаи и большего хаоса, чем наше выступление из Кабула. А возможно и нет. Даже сейчас, когда за плечами жизнь, полная событий и впечатлений, я не нахожу слов, чтобы описать нечеловеческую глупость, воистину монументальный идиотизм и чудовищную близорукость Эльфи-бея и его советников. Возьмите самого выдающегося полководца всех времен и народов, поставьте его во главе нашей армии и прикажите ему полностью уничтожить ее как можно быстрее, он не сумел бы — я это серьезно — справиться с данной задачей так же ловко и уверенно, как это сделал Эльфи. И при этом генерал был убежден, что только выполняет свой долг. Даже последний погонщик в обозе справился бы с обязанностями командующего лучше, чем он.

Приказ о выступлении утром шестого был доведен до Шелтона не ранее, чем пятого вечером. Тот работал как сумасшедший всю ночь, формируя обоз, распределяя войска по местам согласно походному ордеру и издавая приказы по поведению и действиям войск во время марша. На бумаге это занимает несколько строк, а вот я помню эту непроглядно-темную ночь: падающий снег, неверный свет фонарей, топот ног войск, невидимых в темноте, постоянный гул голосов, крики огромного стада вьючных животных, скрип повозок, снующих туда-сюда курьеров, жуткие кучи багажа, сложенные у домов, спешащих офицеров, старающихся выяснить, где располагается та или иная часть и куда ушло то или иное подразделение, звенящие в ночи горны, стук копыт, детский плач. И посреди этого, на освещенной веранде своего штаба, Шелтон, краснолицый, с расстегнутым воротничком, пытается в окружении своих штабистов внести хоть какой-то порядок в это светопреставление.

И когда рассветные лучи вынырнули из-за склонов Сиах-Сунга, могло создаться впечатление, что ему это удалось. Армия Афганистана изготовилась к маршу, вытянувшись на всю длину лагеря, нагруженная всем чем угодно кроме достаточного количества продовольствия. Все, разумеется, просто валились с ног от усталости. Войска построились с оружием (вот только пороха и пуль у них почти не было), а Шелтон осипшим голосом отдавал последние приказы. Эльфи-бей тем временем не спеша заканчивал завтрак, состоящий из ветчины, омлета и фазанчика (мне это известно, поскольку я был приглашен вместе с остальными штабными офицерами). Пока он в окружении штаба и слуг совершал этот ритуал, а армия, дрожа от холода, ждала приказа, я отправился к воротам военного городка, чтобы посмотреть на Кабул. Город кипел: афганцы теснились на крышах зданий и толпились на склоне от укрытого снегом Бала-Хиссара до берега реки. Они пришли посмотреть, как будут уходить феринджи, но вели себя пока достаточно спокойно. Мягко падал снег. Было чертовски холодно.

В военном городке в унисон запели горны, раздалась команда «Вперед!» и под аккомпанемент несмолкающего ржания, скрипа и топота марш начался.

Первым шел Макензи и его джезайлиты — дикие горные стрелки, готовые идти за ним в огонь и в воду. Как и я, Мак был облачен в пуштунскую бурку и тюрбан, за пояс заткнуты пистолеты. Со своими пышными усами и разбойного вида свитой он выглядел как истинный вождь племени афридиев. Дальше шел бригадир Энкетил с 44-м — единственным британским пехотным полком в армии; нарядные и подтянутые в своих киверах и красных куртках с белыми ремнями крест-накрест, солдаты производили впечатление силы, способной смести с лица земли все орды Афганистана, и при виде их мой дух несколько укрепился. Да, кроме прочего, их флейты наяривали «Янки-Дудль»,[56] и вышагивали они весьма лихо.

Следом появился эскадрон сикхской кавалерии, сопровождающий пушки и инженерные части, потом — немногочисленный отряд английских женщин и детей. Дети и пожилые дамы размещались на носилках, привязанных к верблюдам, молодые ехали верхом. Леди Сэйл, само собой, шествовала впереди, закутанная в невероятных размеров тюрбан и расположившись в дамском кресле на афганском пони.

— Я же говорила леди Макнотен, что наш женский отряд станет лучшим в армии, — прокричала она. — Что вы на это скажете, мистер Флэшмен?

— Я с удовольствием включил бы вас, сударыня, в свой отряд, — отвечаю я, на что она вся расцвела от самодовольства. — Вот только другие лошади будут ревновать, — пробормотал я вполголоса, и стоявшие рядом уланы покатились со смеху.

Всего женщин и детей было около тридцати, в возрасте от младенческого до преклонного. Бетти Паркер, проезжая мимо, улыбнулась и помахала мне рукой. «Дождемся-ка ночи, — подумал я, — неужто по дороге на Джелалабад не найдется, где примостить скатанное одеяло?»

Вот появился Шелтон на своем скакуне, запыхавшийся и усталый, но такой же громогласный, как и прежде. Потом три сипайских пехотных полка: смуглые лица, красные куртки и белые штаны, босые ноги месят грязь. А за ними стадо — иначе не назовешь — вьючных животных, орущих и пошатывающихся под грузом поклажи, и скрипящих подвод. Здесь были сотни верблюдов, и смрад стоял просто невыносимый. Они, а также мулы и пони превратили дорогу в море растопленного шоколада, в котором орда обозных с семьями тащилась, утопая по колено, крича и бубня. Их были тысячи — мужчин, женщин, детей, они шли без всякого порядка, таща на себе скудные пожитки, угнетаемые страхом перед походом в Индию. Для них не было предусмотрено ни достаточного количества провизии, ни возможности размещения на ночь. Им предстояло жить на подножном корму и спать, сбившись в кучу.

Едва схлынула эта пестрая толпа, появился арьергард из индийской пехоты и нескольких подразделений кавалерии. Огромная процессия растянулась по равнине до самой реки: тягучая, гудящая масса, медленно бредущая по снегу. Над колонной поднимался пар, похожий на легкий дымок. Последним выехал Эльфи-бей со свитой. Ему полагалось обогнать колонну и занять место среди главных сил, рядом с Шелтоном, но Эльфи уже обуревали сомнения, и я слышал, как он громко обсуждал с Грантом вопрос: не стоит ли задержать выступление.

Он и впрямь отправил курьера с приказом авангарду остановиться у реки, но Макензи не подчинился и продолжил движение. Эльфи принялся заламывать руки и вопить: «Он не должен этого делать! Скажите Макензи, чтобы он остановился, я приказываю!» Но Мак к тому времени был уже на мосту, так что Эльфи не оставалось ничего иного, как следовать за остальными.

Едва мы вышли за пределы укреплений, как афганцы ворвались внутрь. Наблюдающая за нами толпа обогнула нас на безопасной дистанции, а потом хлынула в лагерь. Они кричали, жгли и грабили все, что осталось в домах, и даже открыли огонь по арьергарду. У ворот произошла заварушка, и несколько сипаев были выбиты из седел и порезаны на куски прежде, чем им успели прийти на помощь.

В результате этого события среди обозных вспыхнула паника, многие из них побросали поклажу и бросились бежать, спасая шкуру. Вскоре снег по обеим сторонам дороги оказался усеян тюками и мешками, и добрая четверть наших припасов была потеряна прежде, чем мы успели достичь реки.

С наседающей на пятки толпой колонна пересекла мост, прошла мимо Бала-Хиссара и свернула на джелалабадскую дорогу. Мы двигались черепашьим шагом, но некоторые из индийских слуг уже начали уставать. Они плюхались на снег и причитали, а самые дерзкие среди афганцев подбегали к нам, глумясь и бросая камни. Произошло несколько стычек, прозвучали даже выстрелы, но в целом кабульцы казались довольными, что мы уходим — да и нам это нравилось. Знай мы, что ждет нас впереди, все как один повернули бы обратно, гонись за нами хоть весь Афганистан, но откуда нам было знать?

По указанию Эльфи Макензи и я с нашими отрядами постоянно патрулировали вдоль колонны с целью не давать афганцам подходить слишком близко. Некоторые группы афганцев ехали рядом с нами по обе стороны дороги, и мы не спускали с них глаз. Одна из таких групп, более организованная по сравнению с другими, привлекла мое внимание. Я решил держаться подальше от нее, как вдруг услышал свое имя. Оказалось, что во главе ее находится не кто иной, как Акбар-Хан собственной персоной.

Первым моим побуждением было юркнуть под защиту колонны, но Акбар оторвался от своих соратников и направился ко мне и вскоре оказался на дистанции пистолетного выстрела. Он был в своих латах, островерхом шлеме и зеленом тюрбане и улыбался мне во весь рот.

— Какого черта тебе надо? — говорю я, делая знак сержанту Хадсону держаться рядом.

— Пожелать тебе доброй дороги, старый друг, — отвечает он весело. — А также дать хороший совет.

— Если он того сорта, что ты дал Макнотену и Тревору, то я обойдусь без него.

— Аллах мне судья, — отвечает он, — в том, что произошло, нет моей вины. Я сохранил бы жизнь ему, и всем вам, и был бы вашим другом. Именно по этой причине, Флэшмен-хузур, мне жаль, что вы двинулись в путь прежде, чем я успел подготовить эскорт, способный обеспечить вашу безопасность.

— Мы уже видели раньше твои эскорты, — говорю я. — Теперь как-нибудь сами обойдемся.

Он подъехал ближе, качая головой.

— Вы не понимаете. Я, как и многие другие среди нас, желаю вам добра, но раз вы тронулись в Джелалабад раньше, чем я успел предпринять меры, необходимые для вашей защиты во время марша, не пеняйте на меня, когда случится беда. Не в моих силах сдержать гази или гильзаев.

Говорил он серьезно и, похоже, искренне. До сих пор теряюсь в догадках, был ли Акбар законченным негодяем или, наоборот, честным человеком, вовлеченным обстоятельствами в поток, которому не мог сопротивляться. Но после недавних событий я не готов был вот так сразу поверить ему.

— И что мы должны делать? — спрашиваю я. — Сидеть в снегу и ждать эскорта, пока не окоченеем досмерти? — Я повернул пони. — Если у вас есть какие-либо предложения, сообщите их Эльфистан-сагибу, но не уверен, что он станет их слушать. Очнитесь, ваши чертовы кабульцы уже сцепились с нашим арьергардом, как после этого вам верить?

Я уже готов был ускакать прочь, как он подъехал еще ближе.

— Флэшмен, — говорит он едва слышно. — Не будь дураком. Поскольку Эльфистан-сагиб не позволяет мне помочь ему, дав заложников в обмен на эскорт, может случиться так, что ни один из вас не дойдет до Джелалабада. Ты можешь стать одним из этих заложников: клянусь могилой своей матери, тебе ничего не грозит. Если Эльфистан-сагиб согласится подождать, я все устрою. Передай это ему, и пусть он отправит тебя с ответом.

Он был так убедителен, что я почти поверил. Сейчас я думаю, что главным его интересом были заложники, но не исключено, что он справедливо сомневался в своей способности удержать под контролем племена, а это грозило нам бойней в горных проходах. Случись такое, Афганистану на следующий год предстояло увидеть другую английскую армию, это уж как пить дать. Но в то время меня, разумеется, больше волновала собственная судьба.

— Почему ты хочешь сохранить мою жизнь? — говорю я. — Зачем я тебе нужен?

— Мы были друзьями, — отвечает он, расплываясь в свойственной ему широкой улыбке. — Меня также впечатлили комплименты, которые ты адресовал мне по пути от форта Мухаммеда в тот день.

— Они вовсе не были предназначены польстить тебе.

— Поношения со стороны врага — награда для храбреца, — рассмеялся он. — Подумай о том, что я сказал, Флэшмен. И доложи Эльфистан-сагибу.

Он махнул рукой и поскакал обратно к холмам, и, бросив последний взгляд на его отряд, я заметил, что афганцы медленно следуют за нами по флангу, а острия их копий поблескивают на заснеженном склоне холма.

Всю вторую половину дня мы ползли вперед, но когда морозная ночь опустилась на землю, от Хурд-Кабула нас еще отделяло большое расстояние. Афганцы висели у нас на флангах, и когда кто-нибудь — мужчина, женщина или ребенок — садился на обочину, они налетали как коршуны и приканчивали его. Афганцы видели, что наши командиры не настроены давать отпор, и буквально хватали нас за пятки, затевая стычки с охраной обоза, вырезая возниц и отступая в горы только при приближении нашей кавалерии. Колонна уже пришла в совершенный беспорядок: главные силы не обращали внимания на многотысячный обоз, где люди жестоко страдали от голода и холода, сотни из них уже отсеялись по пути, так что наш путь был отмечен не только брошенной поклажей, но и телами. И это всего в двадцати минутах скачки галопом от Кабула.

Присоединившись к колонне, я передал Эльфи сообщение Акбара, и командующий сильно разволновался. Он стал советоваться со штабом, и, само собой разумеется, они решили отклонить предложение.

— Так будет лучше, — проблеял Эльфи. — Но мы в то же время должны поддерживать с Сирдаром хорошие отношения. Завтра вы поедете к нему, Флэшмен, и передадите самые лучшие мои заверения. Это будет крайне своевременно.

Выживший из ума ублюдок, казалось, не замечал хаоса, царящего вокруг. Его войска уже начали таять. Когда мы остановились на ночлег, солдатам не оставалось ничего иного, как ложиться прямо на снег, сбившись в кучи для тепла, а наши злосчастные ниггеры стенали и кляли судьбу в темноте. Развели несколько костров, но не было ни полевых кухонь, ни палаток, значительная часть багажа оказалась утеряна, походный ордер нарушен. Одни полки получили провизию, другие нет, и абсолютно все промерзли до костей. Единственными, кому удалось хорошо устроиться, были английские женщины и дети. Под надзором старой мегеры, леди Сэйл, их слуги натянули палатки или пологи, и долго после наступления темноты ее громовой голос прорывался по временам через всеобщие стенания обозных. Я и мои уланы относительно неплохо расположились с подветренной стороны скалы, но с наступлением сумерек я оставил их и отправился помогать натягивать палатки для дам, и, в частности, подглядеть, где устроится Бетти. Несмотря на холод, она выглядела веселой, и как только я убедился в том, что Эльфи отошел ко сну, вернулся к маленькой группе фургонов, где размещались женщины. К тому времени наступила полная темнота, пошел снег, но я хорошо запомнил ее палатку и нашел ее без труда.

Я поскребся о полог и, услышав «кто там?», стараясь не повышать голоса, попросил ее отослать служанку, ночевавшую в палатке вместе с ней для тепла, и сказал, что хочу поговорить.

Прислуживающая ей туземка кряхтя выбралась наружу, и я помог этой лентяйке, пнув под зад башмаком. Я настолько сгорал от вожделения, что мне было наплевать, станет ли та болтать или нет. Скорее всего, она, как и остальные ниггеры-индусы, была настолько перепугана, что этой ночью вряд ли могла думать о чем-либо, кроме своей шкуры.

Я забрался под низкий полог, возвышавшийся не более чем на пару футов, и услышал, как Бетти возится в темноте. Пол палатки был устлан грудой одеял, и под ними угадывались очертания ее тела.

— В чем дело, мистер Флэшмен? — спрашивает она.

— Всего лишь дружеский визит, — говорю я. — Простите, что не имел возможности прислать вам свою карточку.

Она захихикала.

— Какой вы шутник, — прошептала Бетти, — но это совершенно неправильно, что вы пришли сюда. Впрочем, обстоятельства так необычны, и с вашей стороны очень мило так заботиться обо мне.

— Вот и прекрасно, — промолвил я, и, не теряя времени даром, нырнул под одеяло и подкатился к ней. Из-за холода она была полуодета, но прикосновение к этому молодому телу так воспламенило меня, что через мгновение я уже лежал на ней и целовал в губы. Она вздрогнула, потом взвизгнула, и прежде чем я успел понять, что происходит, начала брыкаться, бить меня и пищать, как испуганная мышь.

— Как вы смеете! — визжала она. — О! Как вы смеете! Убирайтесь прочь! Убирайтесь прочь сию секунду!

Взбрыкивая, она здорово залепила мне в глаз.

— Что за черт! — говорю я. — Что не так?

— Ах, вы скотина! — шипит она, поскольку до нее дошло, что лучше не повышать голос. — Вы, грязная скотина! Немедленно убирайтесь из моей палатки! Немедленно, слышите вы?

Я не видел ничего, что могло бы вызвать такие обвинения, о чем и заявил.

— Что я такого сделал? Только старался проявить дружеские чувства к вам. Почему же вы устроили такую бучу?

— Ах, негодяй! Вы… Вы…

— Ну, хватит, — говорю я. — Вы хотите сказать, что задеты в лучших своих чувствах. Но почему-то, когда я тискал вас тем вечером, вы не были так принципиальны.

— Тискали меня? — говорит она с такой интонацией, будто я произнес нецензурное выражение.

— Ну да, тискал. Вот так, — я потянулся к ней и, нащупав стремительным движением одну из грудей, сжал ее. К моему удивлению, она никак не отреагировала.

— Ах это! — говорит. — Что вы за извращенное создание! Вы же знаете, что это пустяк: все джентльмены делают так в знак симпатии. Но вы, чудовище, попытались истолковать мою дружбу как… О! О! Я умру со стыда!

Не услышь я это собственными ушами, ни за что бы не поверил. Видит Бог, я знал о несовершенстве системы образования для английских девочек, но такое было просто невероятным.

— Хорошо, — говорю я. — Если вам пришлось иметь знакомство с джентльменами, привычными поступать так в знак симпатии, то это, видимо, были чертовски развеселые господа.

— Вы… вы подлый тип, — не сдавалась она. — Это же все равно что рукопожатие!

— Боже милостивый! Откуда ж ты такая взялась?

При этих словах она закрыла лицо руками и расплакалась.

— Миссис Паркер, — говорю я. — Прошу простить меня. Я сделал ошибку, и очень сожалею о ней. — Чем быстрее я унесу ноги, тем лучше, не то она поднимет на весь лагерь крик, что ее насилуют. Я должен был сказать это ей. Даже сейчас, не догадываясь, в каком ложном положении она очутилась из-за своей неосведомленности, Бетти казалась скорее разгневанной, чем испуганной, и выражала свое недовольство мной не громче, чем шепотом. Что ж, ей нужно было заботиться о своей репутации.

— Я должен идти, — говорю я, начиная протискиваться к выходу. — Но обязан сказать вам, что в приличном обществе джентльмену не считается допустимым тискать леди за грудь, чтобы вам ни говорили. А еще менее допустимым считается, когда леди позволяют джентльменам делать это, поскольку у джентльменов может создаться неверное впечатление. Еще раз прошу извинить меня. Доброй ночи.

Она еще раз приглушенно всхлипнула, и мгновением позже я оказался на снегу. Мне в жизни не приходилось слышать ничего подобного, но откуда мне было знать тогда, как непредсказуемы бывают юные девушки и какие странные предрассудки могут гнездиться в их головах. Так или иначе, здесь мне уже ничего не светило, и, пораздумав, я решил, что придется попридержать свой энтузиазм до возвращения в Индию. Вот только пока я устраивался на ночлег среди своих улан, эта мысль меня совершенно не согревала.

Оглядываясь назад, я нахожу это приключение довольно занятным, но тогда, лежа в снегу и вспоминая, на какие ухищрения пришлось мне пойти, чтобы убрать с дороги капитана Паркера, у меня так и чесались руки свернуть шейку прелестной миссис Бетти.

Это была беспокойная, тяжелая ночь, почти без сна, поскольку, как будто мало было одного холода, наши индусы завывали так, что могли разбудить и покойника. Поутру немало этих бедолаг нашли мертвыми, так как для защиты от мороза у них не было ничего, кроме жалких лохмотьев. С рассветом перед нами предстала картина, подобная ледяному аду: повсюду окоченевшие тела, а у живых каждое движение сопровождается хрустом замерзшей одежды. Я увидел Макензи, рыдающего над телом маленькой туземной девочки. Он держал ее за руки и, заметив меня, воскликнул:

— Что же нам делать? Эти люди обречены на смерть, даже те, кого не убьют те волки, что на другой стороне холма. Но что мы можем сделать?

— Действительно, что? — говорю я. — Оставьте их, мы им все равно не поможем.

Думается, он слишком близко к сердцу принимал судьбу этих ниггеров. А ведь был не человек, а настоящий кремень.

— Если бы я только мог взять ее с собой, — говорит он, кладя тельце обратно в снег.

— Вы не сможете взять всех, — отвечаю я. — Приди в себя, парень, нужно что-нибудь перекусить.

Он внял разумному совету, и нам повезло перехватить по куску горячей баранины в палатке у Эльфи.

Вновь выстроить колонну к маршу оказалось невероятно трудной задачей: половина сипаев замерзла настолько, что не могла держать мушкет, а вторая половина дезертировала ночью, слиняв обратно в Кабул. Мы тычками побудили их строиться, благодаря чему все слегка согрелись, а обозные не нуждались в такой стимуляции. Напротив, в страхе, что их оставят, они всей массой ринулись вперед, приведя тем самым в полное замешательство авангард Энкетила. В этот момент целая туча конных гази выскочила из-за отрога горы и врезалась в толпу, круша без разбора солдат и штатских, и была такова с двумя орудиями авангарда прежде, чем мы успели предпринять что-либо. Энкетил, впрочем, бросился в погоню с горсткой кавалерии, и завязалась схватка. Орудия вернуть ему не удалось, но их успели заклепать, а тем временем 44-й пехотный стоял на месте и ничего не предпринимал. Леди Сэйл ругала пехотинцев трусами и висельниками — эту старую швабру стоило бы поставить командующим вместо Эльфи — но я лично не осуждаю 44-й. Я стоял дальше в колонне, и не спешил вмешиваться, пока Энкетил не повернул назад, тогда я с уланами на рысях пошел ему на встречу (все по Тому Хьюзу, не правда ли?). Какой прок нам был от этих пушек?

Мы проковыляли по дороге с милю или две. Афганцы висели у нас на флангах, и то тут то там, выбрав слабое место в колонне, обрушивались на нее, вырезая людей, хватая припасы, и отскакивали назад. Шелтон орал, чтобы все сохраняли место в строю, не бросаясь в преследование, и я не упустил возможности выразить свое недоумение, что же мы за солдаты, если не деремся с врагом, видя его перед собой?

— Терпение, старина Флэш, — говорит Лоуренс, стоявший рядом с Шелтоном. — Нельзя позволять им выманить нас в горы и перерезать, их слишком много.

— Проклятье! — выругался я, играя саблей. — Неужели мы позволим им издеваться над нами? Послушайте, Лоуренс, да я очистил бы эти горы с двумя десятками французишек или пожилых леди!

— Браво! — вскричала леди Сэйл, хлопая в ладоши. — Вы слышали, джентльмены?

У паланкина Эльфи собралась кучка штабных с Шелтоном в центре, и им не по нраву было выслушивать поддевки дракона в юбке. Шелтон вспыхнул и приказал мне занять место в строю и исполнять свои обязанности.

— Слушаюсь, сэр, — отвечаю я, изображая недовольство.

Тут вступил Эльфи.

— Ну-ну, Флэшмен, — говорит он. — Бригадир прав. Нам нужно поддерживать порядок.

И это говорится посреди колонны, представляющей собой мешанину войск, нестроевых и животных, не имеющей даже подобия управления, с растянутым обозом. Подъехавший ко мне Макензи сказал, что мой отряд и его джезайлиты обязаны плотнее патрулировать фланги колонны, находя слабые места, и отгонять афганцев, то есть, по выражению американцев, «вести стадо». Можете себе представить, как я воспринял это предложение, но на словах горячо согласился с Маком, тем более отдавая себе отчет, что таких уязвимых мест у колонны более чем достаточно и всегда есть возможность оказаться подальше от точки удара. Это оказалось несложно, так как афганцы как раз выбирали те места, где нас не было, поскольку в тот момент их интересовало не столько убивать солдат, сколько вырезать безоружных индусов и уводить вьючных животных. За утро они смогли неплохо потренироваться в этом, раз за разом наскакивая на нас, перерезая глотки и уносясь прочь. Я устроился весьма неплохо, отдавая громким голосом команды своим уланам и мотаясь вдоль колонны, но по преимуществу держась центральной ее части.

Только однажды, подъезжая к арьергарду, столкнулся я лицом к лицу с гази: этот идиот, должно быть, принял меня за индусского ниггера благодаря моей бурке и тюрбану, поскольку с криком обрушился на партию слуг, перерезав горло какой-то старухе и паре ребят. Неподалеку был отряд кавалерии шаха, так что мне нельзя было отступать. Гази был пешим, и я с боевым кличем напал на него, надеясь, что, увидев конного солдата, тот обратится в бегство. Так он и сделал, а я, как дурак, поскакал за ним, решив, что могу срубить гази без особого риска. Однако этот скот обернулся и замахнулся на меня хайберским ножом. Только чудом мне удалось парировать удар своей саблей. Я проскочил мимо него и развернулся как раз в тот момент, когда один из моих улан мастерски наколол гази на пику. Это не помешало мне рубануть ублюдка саблей наотмашь и вернуться к колонне, гордо глядя перед собой и размахивая окровавленным клинком.

Этот случай послужил мне уроком, и я с еще большим старанием стал избегать любой возможности оказаться втянутым в схватку. Довольно-таки изматывающее занятие. Все, что я мог сделать, это сохранять бравый вид; эти скоты становились все более дерзкими, а кроме рукопашных то и дело вспыхивали перестрелки.

Наконец Эльфи это наскучило, и он скомандовал привал, хуже чего нельзя было придумать. Шелтон пришел в бешенство и требовал продолжить движение — нашей единственной надеждой было пройти через Хурд-Кабул до наступления темноты. Но Эльфи был убежден, что мы должны остановиться и попробовать заключить нечто вроде перемирия с вождями афганцев, пока армия не истекла кровью от рук этих распоясавшихся горцев. Я поддерживал эту точку зрения. Когда Поттинджер указал на видневшееся вдали большое скопление афганцев, во главе которого был Акбар, ему не составило труда убедить Эльфи выслать к нему парламентеров.

Бог мой, как я жалел, что оказался под рукой, поскольку Эльфи, разумеется, сразу же устремил взор на меня. Но поделать ничего было нельзя, и, когда он приказал мне скакать к Акбару и спросить его, почему не выполняются договоренности о безопасном проходе, я, выслушав приказ с таким видом, будто у меня внутри не переворачивается все наизнанку, ответил твердым голосом: «Очень хорошо, сэр». Это было не просто, должен вам сказать, поскольку одна мысль отправиться к этим подонкам обдавала меня могильным холодом. Что еще хуже, Поттинджер заявил, что мне придется ехать одному, поскольку группу всадников афганцы могут принять за атакующий отряд. Я бы с удовольствием пнул Поттинджера в его толстый зад за такой совет: он стоял весь такой из себя, смахивающий на Иисуса Христа благодаря своей каштановой бородке и бакенбардам. Но я всего лишь кивнул, будто подобные задания были для меня каждодневной рутиной: вокруг собралась изрядная толпа народа, ведь и женщины и дети старались по возможности держаться поближе к Эльфи — к вящему недовольству Шелтона — да и половина офицеров из главных сил стянулась посмотреть, что происходит. Заметил я и Бетти Паркер. В своей верблюжьей накидке она выглядела какой-то потерянной, а встретив мой взгляд, отвела глаза.

Так что мне нужно было держать фасон. Разворачивая пони, я прокричал «Джентльмену» Джиму Скиннеру:

— Если я не вернусь, Джим, отплати за меня Акбар-Хану, ладно?

Потом, пришпорив коня, я понесся вверх по склону — чем быстрее я буду передвигаться, тем меньше шансов, что меня подстрелят, а еще у меня сложилось убеждение, что чем ближе я буду к Акбару, тем больше вероятность остаться в живых.

Это умозаключение оказалось верным: никто не преградил мне путь, группы гази только провожали меня глазами до того места, где восседал на своем скакуне Акбар, возглавляющий свое войско, состоящее из пяти или шести сотен клинков. Акбар помахал мне, что было весьма обнадеживающим знаком.

— Вот ты и вернулся, король посланцев, — приветствовал он меня. — Какие новости от Эльфистан-сагиба?

Я затормозил перед ним, чувствуя облегчение от того, что передовая линия гази осталась позади. Мне не верилось, что Акбар позволит причинить мне вред, если это будет в его силах.

— Новостей нет, — отвечаю я. — Но он хочет знать: неужели так вы выполняете свои обещания, позволяя вашим людям грабить и убивать нас?

— А ты не сказал ему, — говорит Акбар, жизнерадостно, как всегда, — что он сам нарушил клятву, оставив Кабул прежде, чем был подготовлен эскорт? Теперь этот эскорт здесь, — и он кивнул в сторону стоявших за ним воинов, — и ваш генерал может продолжать свой путь в покое и безопасности.

Если это так, то это лучшая новость, которую мне пришлось услышать за последние несколько месяцев. И тут, посмотрев на ближайшую шеренгу, я почувствовал, что меня как будто пнули в живот: прямо за Акбаром, растянув губы в волчьем оскале, стоял мой давний враг, Гюль-Шах. Увидеть его был все равно что получить ведро холодной воды в лицо. Среди афганцев был по крайней мере один человек, который не хотел бы созерцать, как Флэшмен уходит в покое и безопасности.

Акбар проследил за моим взглядом и рассмеялся. Потом подвел лошадь поближе, чтобы никто нас не слышал, и сказал:

— Не бойся Гюль-Шаха. Он больше не допустит ошибок, подобных той, что едва не стала роковой для тебя. Уверяю, Флэшмен, не беспокойся насчет него, все его маленькие змейки остались в Кабуле.

— Ты не прав, — говорю я. — Их чертовски много по каждую сторону от него.

Акбар снова рассмеялся, запрокинув голову и оскалив белые зубы.

— А я думал, что гильзаи — твои друзья, — говорит он.

— Некоторые, но только не Гюль-Шах.

— Какая жалость, — говорит Акбар. — Знаешь ли ты, что Гюль теперь стал ханом Могалы? Нет? О, старик умер, как это и бывает со стариками. Ты знаешь, что Гюль весьма близок ко мне и за верную службу я отблагодарил его титулом хана.

— А Ильдерим?

— А что Ильдерим? Друг британцев. Как ни прискорбно, но это не в моде сейчас, а мне нужны друзья — сильные друзья — такие, как Гюль-Шах.

Мне в принципе было наплевать на это, но меня не радовал факт возвышения Гюль-Шаха, а еще меньше — то, что он был здесь и глядел на меня как удав на кролика.

— Для тебя не секрет, что Гюлю не просто угодить, — продолжил Акбар. — Он, да и многие другие, были бы рады видеть вашу армию полностью уничтоженной, и все что я могу — это сдерживать их. О, мой отец еще не восстановлен на троне Афганистана, и моя власть не безгранична. Я могу гарантировать вам свободный выход из страны только на определенных условиях и опасаюсь, что чем дольше Эльфистан-сагиб будет отказываться принимать их, тем более жесткими мои соратники вынудят сделать эти условия.

— Насколько понимаю, — говорю я, — вы уже дали слово.

— Дал слово? Можно ли словом зашить перерезанные глотки? Я говорю о деле и жду того же от Эльфистан-сагиба. Он в целости и сохранности дойдет до Джелалабада, если пришлет мне шестерых заложников и даст обещание, что Сэйл уйдет из Джелалабада раньше, чем ваша армия войдет в него.

— Он не сможет этого обещать, — запротестовал я. — Сэйл теперь не подчиняется ему и не оставит Джелалабад прежде, чем получит приказы из Индии.

— Таковы условия, — пожал плечами Акбар. — Поверь мне, старый друг, Эльфистан-сагиб обязан принять их. Обязан! — Он слегка стукнул меня кулаком в плечо. — А что до тебя, Флэшмен, то если ты умный человек, то окажешься среди шестерых заложников. Рядом со мной ты будешь в большей безопасности, чем где-либо. — Он ухмыльнулся и натянул поводья. — А теперь ступай с богом и возвращайся поскорее с мудрым ответом.

Но я-то лучше знал, чего стоит ожидать от Эльфи-бея. И точно, когда я доставил ему послание Акбара, он принялся вздыхать и стенать в своем лучшем стиле. Нужно все взвесить, глаголил он, а армия к тому же так измучена и расстроена, что не может продолжать марш сегодня. Было всего лишь два часа дня. Услышав такое, Шелтон пришел в бешенство и стал требовать от Эльфи продолжить марш. «Еще один хороший переход выведет нас из Хурд-Кабула, — говорил он, — а что еще важнее, за пределы снегов, поскольку мы окажемся гораздо ниже их линии». Еще одна ночь на таком морозе, утверждал Шелтон, и армия погибнет.

Так они продолжали спорить и пререкаться, но Эльфи не сдавался. А тем временем мы, тысячи дрожащих от холода бедолаг, стояли на занесенной снегом дороге. У нас оставалось не более половины запаса провизии, а дров не было вовсе, и некоторые подразделения даже жгли деревянные части мушкетов в надежде вдохнуть хоть искру тепла в свои окоченевшие тела. Ниггеры этой ночью мерли как мухи, поскольку градусник опустился намного ниже нуля, а военные выживали только за счет того, что сбились в большую кучу, как животные, грея друг друга. У меня были одеяла и запас сушеного мяса в седельных сумах, достаточный, чтобы не испытывать голода. Мы с уланами улеглись тесным кругом, как делают афганцы, и укрылись сверху накидками. Хадсон позаботился, чтобы у каждого была фляжка с ромом, так что мы переносили холод достаточно легко.

К утру нас засыпало снегом, и, выбравшись из-под одеял и оглядевшись, я подумал, что армия дальше уже никуда не пойдет. Большинство людей замерзли настолько, что поначалу не могли двигаться, но когда стало заметно, что афганцы группируются на склоне для атаки, обозные подняли панику и сгрудились большой толпой на дороге. Шелтон сумел поднять главные силы на оборону, и так мы и стояли, как подраненный гигантский зверь без головы и сердца, а их стрелки возобновили свою дьявольскую работу, и первые жертвы этого дня уже падали на обочину по обеим сторонам строя.

К другим отчетам об этом ужасном марше, которые мне довелось читать — в первую очередь Макензи, Лоуренса и леди Сэйл, — я могу добавить лишь немногое.[57] В целом даже сегодня, шестьдесят лет спустя, эти дни вспоминаются как бесконечный кошмар. Лед и кровь, стоны, смерть, отчаяние, крики умирающих мужчин и женщин, завывания гази и гильзаев. Они наскакивали и отлетали, наскакивали и отлетали, — как правило, на обозных, — и так до тех пор, пока не стало казаться, что каждый ярд дороги устлан смуглыми изрубленными телами. Единственным безопасным местом было ядро главных сил Шелтона, где сипаи еще поддерживали подобие порядка. Я намекнул Эльфи, что меня с моими уланами есть смысл направить для охраны женщин, и он тут же согласился.

С моей стороны это был весьма предусмотрительный шаг, поскольку атаки на флангах участились настолько, что наша вчерашняя задача превращалась в смертельно опасное занятие. Джезайлиты Макензи были все в крови от непрекращающихся стычек.

По мере приближения к Хурд-Кабулу горы по обе стороны становились выше, и вход на этот ужасный перевал напоминал врата ада. Образующие его своды были так высоки, что каменистое дно скрывал постоянный полумрак. Топот ног, вопли дикарей, крики и стоны, раскаты выстрелов эхом отдавались от утесов. На выступах расположились афганцы, и, увидев их, Энкетил остановил авангард, так как идти внутрь казалось сущим самоубийством.

Вокруг Эльфи развернулась очередная дискуссия, пока, наконец у входа не показался Акбар со своими людьми. Тогда меня снова послали к нему, веля передать, что Эльфи согласен выдать шестерых заложников при условии, что Акбар отзовет своих душегубов. Тот согласился, похлопал меня по плечу и заверил, что теперь все будет хорошо. Еще он сказал, что мне стоит быть среди этих заложников, и тогда мы неплохо повеселимся. Меня раздирало надвое: с одной стороны, чем дальше я буду от Гюль-Шаха, тем лучше, с другой — окажется ли достаточно безопасным остаться при армии?

Но все было решено за меня. Эльфи предложил Макензи, Лоуренсу и Поттинджеру вызваться пойти в заложники к Акбару. Это были одни из лучших среди нас, и, я полагаю, Эльфи надеялся, что Акбар это оценит. Впрочем, если Акбар сдержит слово, не так уж и важно, кто останется при армии, ведь на пути до Джелалабада сражаться больше не придется. Лоуренс и Поттинджер согласились немедленно, Мак некоторое время колебался. Со мной он держался прохладно — думаю, из-за того, что мои уланы не принимали участия в сегодняшних схватках, а его люди сильно пострадали. Но он не говорил ничего и, не отвечая Эльфи, стоял, устремив взор на заснеженные хребты. Вид у него был помятый: тюрбан пропал, волосы взлохмачены, накидка запятнана кровью, а на тыльной стороне руки запекшаяся рана.

Тут он вынимает саблю, втыкает ее острием в грунт и, не говоря ни слова, подъезжает к Поттинджеру и Лоуренсу. Глядя на его статную фигуру, я испытал некий холодок внутри: сам будучи подлецом, я знал толк в хороших людях, а Мак был одной из главных опор нашей армии. Чертов педант, должен вам сказать, и любитель пофорсить, но самый лучший солдат — даю вам слово — из тех, кого мне приходилось встречать.

Акбар хотел еще и Шелтона, но тот воспротивился.

— Я доверяю этому чернявому ублюдку не больше, чем паршивому шакалу, — заявил он. — Кроме того, кто же будет присматривать за армией без меня?

— Но я ведь все еще при исполнении, — вскинулся Эльфи.

— Угу, — отвечает Шелтон, — вот это я и имею в виду.

Между ними последовал очередной раунд ожесточенной перепалки, закончившейся тем, что Шелтон развернулся и зашагал прочь, а Эльфи принялся стенать по поводу падения дисциплины. Затем прозвучал сигнал о продолжении марша, и мы повернулись лицом ко входу в Хурд-Кабул.

Поначалу все шло довольно хорошо, и нас никто не трогал. Создавалось впечатление, что Акбар действительно держит под контролем своих людей. И тут с утесов вдруг защелкали джезайли, начали валиться убитые, и армия растерянно замерла в снегу. Проход обстреливали с убойной дистанции, индусские ниггеры принялись вопить и бросились в бегство, а войска, не слушая надрывавшего горло Шелтона, сломали строй, и минуту спустя все уже бежали что было сил через это адское дефиле. Это был отчаянный бег, как будто за нами гнался сам дьявол. Я видел, как подстрелили верблюда с двумя белыми женщинами и двумя детьми — животное упало, сбросив седоков. Какой-то офицер устремился к ним на помощь, но рухнул, получив пулю в живот, а потом толпа накрыла их всех. Видел конного воина-гильзая: он схватил девочку лет шести, перекинул ее поперек седла и повернул прочь, увозя с собой, а она все кричала: «Мама! Мама!». Сипаи побросали мушкеты и бежали, не разбирая дороги. Офицер кавалерии шаха скакал среди них, колошматя их плоской стороной сабли и грозя посносить головы. Багаж кидали где придется, погонщики побросали своих животных, каждый думал только о том, как быстрее миновать проход, как избежать этого губительного огня.

О себе могу сказать, что я не тратил времени даром: пригнув голову к гриве лошади, я пришпорил ее и полетел вперед как проклятый, пробиваясь через массу народа и вознося молитву о том, чтобы меня не настигла шальная пуля. Афганские пони ловкие, как кошки, и моя не споткнулась ни разу. У меня не было представления, где там мои уланы, да это меня и не заботило: каждый сам (или сама) за себя; я уже не разбирал, через кого перелетает моя кобыла. Тряска и скачки были не хуже, чем при стипльчезе, треск выстрелов, эхо тысяч голосов. За все время я притормозил лишь однажды, когда увидел, как пуля вышибла из седла молодого лейтенанта Стюарта: он покатился по земле, не переставая кричать, но останавливаться было не с руки. Не с руки для Флэши, если говорить точнее, а только это и имело тогда главное значение.

Сколько времени потребовалось на преодоление прохода, сказать не могу, но когда дорога начала расширяться, а толпа беглецов впереди и по бокам сбавила ход, я натянул поводья. Стрельба ослабела, и авангард Энкетила образовал прикрытие для догоняющих. Из дефиле выливалась огромная масса людей, конных и пеших вперемешку, и, выйдя снова на свет, они просто валились в снег от смертельной усталости.

Говорили, что в Хурд-Кабуле погибли три тысячи человек, по большей части ниггеров, и мы утратили остатки обоза. Когда мы разбивали лагерь у восточного входа, началась метель, о каком-либо порядке не могло быть и речи. Даже после наступления темноты продолжали подтягиваться отстающие. Вспоминаю, как пришла одна женщина, всю дорогу несшая на руках своего ребенка. Леди Сэйл ранили в руку, я видел, как она протянула ее хирургу, и зажмурила глаза, пока он вырезал пулю — за все время она даже не вздрогнула, старая стерва.

Помню, как какой-то майор пытался образумить свою истеричную женушку, рвавшуюся назад, искать потерянное дитя. Офицер плакал и пытался остановить град ударов, которыми та его осыпала.

— Нет, Дженни, нет! — твердил он. — Она пропала! Будем молиться Господу, чтобы он позаботился о ней!

Другой офицер, не помню кто, подхватил снежную слепоту и ходил кругами, пока кто-то не увел его. Еще один английский солдат, в стельку пьяный, разъезжал на афганском пони и горланил похабную песню. Одному Богу ведомо, где он добыл выпивку, но напился, очевидно, здорово, поскольку в итоге свалился в снег и захрапел. Там его и нашли на следующее утро, замерзшего насмерть.

Ночь тоже прошла как в аду, в темноте отовсюду слышались крики и стоны. Сохранилось лишь несколько палаток, в них сгрудились белые женщины и дети. Я не ложился всю ночь, поскольку было слишком холодно, чтобы спать, да и пережитый страх не давал. Я уже понимал, что дело идет к гибели всей армии, и моей вместе с ней; попасть в заложники к Акбару тоже казалось не лучшим: по моим догадкам, покончив с армией, Акбар расправится и с пленными. Я видел только один шанс: подождать, пока армия не выйдет за линию снегов, а потом бежать под покровом ночи на свой страх и риск. И если афганцы не поймают меня, этот шанс может сработать.

За следующий день мы едва продвинулись, отчасти из-за того, что все замерзли и вымотались до предела, а также потому, что Акбар прислал в лагерь гонца с просьбой не трогаться с места, пока он не снабдит нас провизией. Эльфи поверил ему, вопреки протестам Шелтона. Тот буквально стоял на коленях перед Эльфи, убеждая, что надо продолжать идти, пока мы не выйдем за линию снегов. Но Эльфи сомневался в нашей способности проделать даже такой путь.

— Наша единственная надежда на то, что сирдар, проникнувшись жалостью к нашим тяготам, не оставит нас в этот последний час, — говорит он. — Вы же знаете, Шелтон, он джентльмен, он сдержит слово.

Шелтон, не говоря ни слова, пошел прочь, задыхаясь от ярости. Припасы, разумеется, так и не прибыли, зато прибыл новый посланец от Акбара с предложением, раз уж мы намерены продолжить марш, оставить жен и детей британских офицеров на попечение сирдара. Совсем недавно одно предположение вернуться в Кабул вызвало бы страшное возмущение, но теперь все женатые офицеры уцепились за него. Хотя Эльфи и продолжал разглагольствовать о своем намерении идти дальше в Джелалабад и, хотя никто не решался говорить вслух, но все знали, что армия обречена. Окоченевшая, истощавшая, по-прежнему отягощенная обозными, похожими на коричневые скелеты, не соглашающимися почему-то сойти в могилу; задерживающими движение женщинами и детьми, с бесконечно наскакивающими гази и гильзаями, армия стояла на пороге гибели. Благодаря Акбару женщины и дети получали хотя бы шанс выжить.

Так что Эльфи согласился, и мы проводили глазами маленький конвой из оставшихся у нас последних верблюдов. Он уходил в снежную пустыню, а мужья провожали насколько можно своих жен. Я вспоминаю едущую верхом Бетти; с непокрытой головой, она выглядела восхитительно в свете утреннего солнца, играющего в ее волосах; и леди Сэйл с рукой на перевязи, высунувшую голову из-под верблюжьей накидки, чтобы задать взбучку ниггеру, рысящему рядом с остатками ее пожитков, упакованными в тюк. Я не разделял общей радости по поводу их отъезда. Держась поближе к Эльфи, я смогу избегать самых опасных мест, но так не может тянуться долго.

У меня в седельных сумах оставался еще достаточной запас сушеной баранины, а сержант Хадсон обладал, как казалось, каким-то секретным источником по добыче продовольствия для лошадей и уцелевших улан — их осталось около половины из первоначальной дюжины — точно я не считал. Но даже держась у паланкина Эльфи в качестве верхового телохранителя, я не испытывал сомнений в том, что неизбежно должно было случиться. Следующие два дня колонна подвергалась непрерывным атакам: пройдя примерно десять миль, мы лишились остатков нестроевых, а в ожесточенной схватке, шум которой я слышал позади нас, но имел достаточно здравого смысла не оглядываться, были вырезаны последние подразделения сипаев. Сказать по правде, мои воспоминания об этом периоде довольно Расплывчаты: я был слишком измотан и напуган, чтобы заниматься наблюдениями. Но некоторые вещи тем не менее четко сохранились в моей памяти — они, яркие, как расписные картинки в волшебном фонаре, и никогда не сотрутся из моей памяти.

Один раз, к примеру, Эльфи приказал всем офицерам выстроится в арьергарде, чтобы явить нашим преследователям «единый фронт», как он это называл.[58] Мы стояли так добрых полчаса, как собранные в кучу чучела, а они обстреливали нас издалека и срезали нескольких из наших. Помню, как Грант, генерал-адъютант, схватился руками за лицо и закричал: «В меня попали! В меня попали!». Потом он упал в снег, а стоявший рядом со мной офицер — совсем еще мальчишка с покрытыми ледяной коркой баками — пробормотал: «О! Бедный старик!»

Помню афганского мальчишку, который смеялся, раз за разом вонзая нож в раненого сипая. Мальчишка был не старше десяти лет. Помню стекленеющие глаза издыхающих лошадей, пару идущих передо мной коричневых ног, оставляющих на льду кровавые отпечатки. Помню серое лицо Эльфи с трясущейся челюстью, резкий голос Шелтона, пылающий взгляд и смуглые лица немногих оставшихся индийцев — строевых и обозных. Но сильнее всего в моей памяти живет страх, сжимавший мой желудок и превращавший ноги в студень, когда я слышал стрельбу и спереди и сзади, слышал крики раненых и победные кличи афганцев.

Теперь я знаю, что через пять дней после выхода из Кабула, когда мы достигли Джагдулука, армия, насчитывавшая четырнадцать тысяч человек, свелась к отряду из чуть более чем трех тысяч, из которых боеспособными были едва ли пятьсот. Остальные, за вычетом небольшого количества заложников, были мертвы. И именно здесь, в амбаре под Джагдулуком, избранным Эльфи для штаба, я снова пришел в себя.

Было похоже, что я внезапно очнулся от долгого сна и услышал, как Эльфи спорит с Шелтоном и несколькими другими офицерами штаба по поводу предложения Акбара им двоим прибыть к нему на переговоры. Бог знает, что они собирались обсуждать на переговорах, но Шелтон был категорически против. Его красные щеки ввалились, но усы по-прежнему щетинились в разные стороны. Бригадир божился, что пойдет дальше в Джелалабад даже если ему придется идти туда одному. Но Эльфи был за переговоры: он пойдет и встретится с Акбаром, и Шелтон тоже обязан идти, за командующего останется Энкетил.

Словно завеса упала с моих глаз. «Ага, — подумал я, — вот и время для Флэшмена перейти к самостоятельным действиям». От Акбара они, конечно, не вернутся — он ни за что не отпустит таких ценных заложников. Если и я попаду в руки Акбара, мне будет угрожать неотвратимая опасность со стороны его прихвостня Гюль-Шаха. Если я останусь с армией, то тоже наверняка погибну. Единственным выходом оставалось позаботиться о себе самому. Оставив их выяснять отношения, я выскользнул наружу и отправился на поиски сержанта Хадсона.

Я обнаружил его обихаживающим лошадь — животное так исхудало, что напоминало загнанную лондонскую клячу.

— Хадсон, — говорю я. — Мы с тобой уезжаем.

Он даже не моргнул.

— Есть, сэр. Куда едем, сэр?

— В Индию, — отвечаю я. — Никому ни слова: особое распоряжение генерала Эльфинстона.

— Отлично, сэр, — говорит он. И я ушел, зная, что по возвращении найду лошадей наготове, седельные сумы полными и всю амуницию в полном порядке. Я вернулся в амбар к Эльфи, где он готовился ехать на встречу с Акбаром. Старик суетился, как всегда, переживая о таких важных вещах, как серебряная фляжка, предназначенная в подарок сирдару, — а остатки его армии умирали тем временем в снегах Джагдулука.

— Флэшмен, — сказал он, застегивая плащ и напяливая шерстяную шапочку. — Я уезжаю ненадолго, но в эти ужасные дни не стоит загадывать вперед. Надеюсь, мальчик мой, что в ближайшие день или два с вами ничего не случится. Да хранит вас Господь!

А тебя покарает, старый дурак, подумал я, потому что через день или два ты меня здесь уже не найдешь, даже если сумеешь вернуться быстрее, чем я рассчитываю. Он еще поворчал немного по поводу фляжки и отчалил в сопровождении своего слуги. Шелтон еще не был готов, и последние слова Эльфи, которые я слышал, были: «Это действительно очень плохо». Они могут стать ему эпитафией: возвращаясь в мыслях к этому времени, я всякий раз прихожу в ярость из-за того, что попал благодаря ему в такую переделку. С возрастом мои взгляды изменились: если раньше я с удовольствием всего лишь пристрелил бы его, то теперь повесил бы, выпотрошил и порубил на части эту безмозглую, бесполезную самовлюбленную старую свинью. Никакую казнь нельзя счесть слишком суровой для него.

XI

Мы с Хадсоном дождались ночи, и с ее наступлением просто сели на лошадей и растворились в темноте, направляясь прямо на восток. Это оказалось до сметного просто: никто не остановил нас, а когда минут через десять мы столкнулись с отрядом гильзаев, я пожелал им доброй ночи на пушту и мы спокойно поехали дальше. Луны не было, но нам хватало света, чтобы находить дорогу среди заснеженных скал, и через пару часов скачки я отдал приказ устроить привал, и мы расположились на ночь, укрывшись от ветра за небольшой скалой. Одеял было достаточно, и поскольку никто рядом с нами не стонал, я первый раз за неделю хорошо выспался.

Открыв глаза, я обнаружил, что уже день, а сержант Хадсон развел костерок и варит кофе. В первый раз за эти дни я отведал горячего. У сержанта нашлось даже немного сахара.

— Где ты это раздобыл, черт побери? — удивился я, поскольку за последние дни марша не видел ничего, кроме сушеной баранины и крошек сухого бисквита.

— Стащил, сэр, — преспокойно отвечает он.

Не задавая больше вопросов, я принялся потягивать кофе, не вылезая из-под одеяла.

— Постой-ка, — говорю я, увидев, что он подбрасывает в огонь еще несколько поленьев. — Ты не думаешь, что эти чертовы гильзаи увидят дым? На нас тут же налетит целая туча.

— Прошу прощения, сэр, — отвечает он, — но это высушенное дерево не дает дыма.

И правда, никакого дыма я не увидел.

Минутой позже он опять извинился и спросил, намерен ли я отправиться дальше в путь или остаться здесь на днёвку? Сержант указал на то, что наши пони устали и оголодали, но если дать им отдохнуть и покормить завтра утром, мы вскоре окажемся вне зоны снегов, в местах, где есть пастбища. Я раздвоился во мнении: с одной стороны, чем большая дистанция будет отделять меня от подонков Акбара — и прежде всего, Гюль-Шаха — тем лучше. С другой стороны, и животные, и мы сами нуждались в отдыхе, а на такой изрезанной местности заметить нас можно было лишь по чистой случайности. Я согласился, и в первый раз решил присмотреться к Хадсону, поскольку ранее, придя к выводу, что это надежный человек, этим и ограничивался. Да и зачем одному человеку нужно уделять много внимания другому?

Лет примерно тридцати, крепко скроенный, со светлыми волосами, зачесанными, по его привычке, на один глаз. У него было одно из тех простых квадратных лиц, которые присущи работному люду, серые глаза и ямочка на подбородке, а в делах он был спор и находчив. По его говору я заключил, что Хадсон откуда-то с запада, но говорил он достаточно правильно, и, хотя и знал свое место, чувствовалось, что парень — далеко не из обычной солдатни — полудеревенщин или полубродяг. Глядя, как он управляется с огнем и с лошадьми, я поздравил себя с удачным выбором.

На следующее утро мы тронулись до рассвета. Хадсон задал лошадям последние остатки фуража, припасенные им в своих сумах — «как раз на случай, когда придется проскакать галопом весь день». Ориентируясь по солнцу, я взял направление на юго-восток, и это означало, что главная дорога из Кабула в Индию останется где-то правее. Мой план подразумевал следовать этой линии до реки Суркаб, которую мы перейдем в брод и продолжим путь по южному ее берегу до Джелалабада, это примерно шестьдесят миль. Таким образом мы окажемся в стороне от дороги и рыщущих по ней банд афганцев.

Меня не очень волновала мысль, что мы скажем, прибыв на место: Бог знает сколько народу перемещалось отдельно от основных сил армии, типа Хадсона и меня, и многие из них прибудут именно в Джелалабад. Я сильно сомневался, что главные силы когда-нибудь достигнут города и что судьбой таких отщепенцев, как мы, вряд ли кто серьезно заинтересуется. При необходимости скажу, что мы откололись от армии во время заварушки: Хадсон навряд ли станет распространяться насчет моих слов о передаче приказов Эльфи — да и одному богу известно, когда Эльфи вернется в Индию, если вообще вернется.

Так что пока мы держали путь по засыпанным снегом проходам, я пребывал в прекрасном расположении духа. Задолго до полудня мы пересекли Суркаб и с неплохой скоростью двинулись вдоль берега. Если быть точным, местность была скалистой, но местами мы переходили на быстрый галоп, и у меня создавалось впечатление, что мы вот-вот выйдем за пределы снегов и тогда дело пойдет еще быстрее. Я торопился, поскольку это была территория гильзаев, и Могала, где правил Гюль-Шах, располагалась неподалеку. Мысль об этой мрачной крепости с привратными «украшениями» омрачала мое сознание, и тут сержант Хадсон, поравняв свою лошадь с моей, сказал:

— Сэр, думаю, за нами кто-то идет.

— Что ты имеешь в виду? — говорю я, страшно разволновавшись. — Кто это?

— Не знаю, — отвечает он. — Я чувствую, если вы понимаете, о чем я говорю, сэр. — Он огляделся вокруг. Мы находились на открытом пространстве, слева шумела река, а справа вздымалась изломанная линия утесов. — Может статься, эта дорога не такая пустынная, как нам казалось.

Я достаточно долго пробыл в горах, чтобы знать об умении бывалых солдат нутром чувствовать опасность: менее опытный или несдержанный офицер мог бы посмеяться над его страхами, но не я. Мы тут же отвернули от реки и поднялись по небольшому желобку выше: если афганцы следуют за нами, мы, имея прекрасный обзор, сможем их заметить. При этом у нас сохранялась возможность идти дальше на Джелалабад, только держась посередине между рекой Суркаб и главной дорогой.

Наше продвижение, естественно, замедлилось, но через час или около этого Хадсон заявил, что за нами никого нет. Но я все же решил держаться подальше от реки. И тут нам встретилось другое препятствие: справа от нас издалека доносился слабый отзвук оружейной пальбы. Канонада слышалась смутно, но даже так можно было утверждать, что в бой вовлечены крупные силы.

— Господи, сэр! — воскликнул Хадсон. — Это же армия!

Эта же мысль пришла в голову и мне: это могла быть только армия, или то, что от нее осталось. По моему предположению, Гандамак лежал где-то впереди, и поскольку я знал, что Суркаб уклоняется к югу, огибая этот район, у нас не оставалось иного выбора, как идти туда, откуда слышалась пальба, если мы, конечно, не хотели подвергнуться риску столкнуться с нашими таинственными преследователями у реки. Так что мы отправились вперед, и с каждой минутой проклятая канонада становилась все громче. По моему мнению, до ее источника оставалось уже не более мили, и я хотел было поделиться своим предположением с сержантом, когда Хадсон, скакавший немного впереди, оглянулся на меня и возбужденно замахал рукой. Он достиг места, где две большие скалы обрамляли устье ложбины, постепенно сбегавшей с гор в направлении кабульской дороги; между этими скалами с высоты открывался прекрасный вид, и, натянув поводья и посмотрев вперед, я увидел зрелище, которое мне не суждено забыть никогда.

Прямо под нами, примерно в миле, располагалось небольшое скопление хижин, над крышами которых курился дымок — как я понял, это и была деревушка Гандамак. Рядом с ней, там, где дорога снова поворачивает на север, находился пологий склон, усыпанный валунами. Его протяженность до вершины составляла около сотни ярдов. Весь склон был усеян афганцами: их вопли явственно долетали до нашей ложбины. А на вершине сгрудилась кучка людей, численностью примерно с роту: поначалу, видя синие накидки, я принял их за афганцев, но потом разглядел кивера. Голос Хадсона, сдавленный от волнения, подтвердил мою догадку.

— Да это же Сорок четвертый! Посмотрите на них, сэр. Это Сорок четвертый, вот бедняги!

Они стояли на вершине нестройным каре, прижавшись спинами друг к другу. Я разглядел, как блеснули штыки, когда они вскинули мушкеты, и жидкий залп разнесся по долине. Афганцы завопили еще громче и подались назад, но затем опять ринулись вперед: хайберские ножи мелькали вниз-вверх, прорубая дорогу внутрь каре. Еще залп, и дикари вновь отпрянули, и я заметил, как одна из фигур на вершине взмахнула клинком, словно вызывая врага на бой. С такого расстояния он напоминал игрушечного солдатика, и тут я увидел странную вещь — поверх его синего плаща было намотано красно-бело-синее полотнище.

Должно быть, я сказал что-то Хадсону, поскольку последний прокричал:

— Господи, да это же знамя, сэр! Эй, Сорок четвертый, задайте-ка этим ублюдкам! Всыпьте им хорошенько!

— Заткнись, ты, идиот! — говорю я, хотя нужды волноваться не было — мы находились так далеко, что никто не мог нас услышать. Хадсон однако перестал кричать и удовольствовался тем, что бормотал себе под нос слова ободрения обреченным, стоявшим на вершине.

Ибо они были обречены. Прямо у нас на глазах фигуры, облаченные в серые и черные одеяния, снова ринулись вверх по склону, напирая со всех сторон, раздался еще залп, и тут волна поглотила защитников. На вершине закипела рукопашная, засверкали ножи и штыки, потом толпа отхлынула с единым торжествующим воплем, и на вершине не осталось никого. Не было никаких следов человека с обмотанным вокруг талии флагом — виднелась только бесформенная груда иссеченных тел и медленно рассеивающееся в морозном воздухе облако порохового дыма.

Что-то подсказывало мне, что я стал свидетелем конца Афганской армии. Конечно, вам скажут, это было очевидно — ведь только 44-й, единственный британский полк, мог являться последним ее остатком. Но я знал и без подобных умозаключений. Вот что осталось от великолепной армии Эльфи-бея силой в четырнадцать тысяч штыков — и это менее чем за неделю! Возможно, кто-то еще попал в плен, а возможно, выживших вообще не было. Как оказалось, я ошибался — один-единственный человек, доктор Брайдон, сумел добраться до Джелалабада, но тогда я не мог знать об этом.

Существует картина, на которой изображена сцена боя при Гандамаке.[59] Я увидел ее много лет спустя, и она, в общем, достаточно верно отображает то, что сохранилось в моих воспоминаниях. Без сомнения, она превосходна и пробуждает боевой дух в напыщенных ослах, которые на нее смотрят. Моей же единственной мыслью, когда я ее увидел, было: «Вот бедные глупцы!», — что я и высказал, к разочарованию других зрителей. Но я-то, как известно, был там, трепеща от представшего моим глазам ужасного зрелища, в отличие от добропорядочных лондонцев, которые предоставляют разным подонкам и отщепенцам, гордо именуемым английскими солдатами, сберегать для них свою империю. Это красномундирное отребье прекрасно подходит для того, чтобы стать пушечным мясом при всяких там Гандамаках, к которым его приводят идиоты типа Эльфи и Макнотена, и никто не станет вспоминать с сожалением об этом отребье.

Сержант Хадсон, не отрываясь, смотрел вниз, по щекам его текли слезы. Уверен, дай ему волю, он ринулся бы туда, чтобы разделить их судьбу. Он все повторял «Ублюдки! Черномазые ублюдки!» — пока я не задал ему довольно резкую выволочку, и мы вновь поскакали по нашей тропе, позволив утесам скрыть из виду ту кошмарную картину внизу.

Я был потрясен увиденным, и именно воспоминание о нем побуждало меня оказаться как можно дальше от Гандамака в течение всего это дня невероятной скачки. Мы мчались по горным тропам, и наши пони неслись по каменистым осыпям таким лихим аллюром, что мне даже не хватало духу обернуться назад. Только наступление темноты остановило нас, а рассвет застал снова в седле. К этому моменту линия снегов осталась далеко позади, и тепло солнца заставило меня опять ощутить прилив бодрости.

Не вызывало ни малейшего сомнения, что мы — единственные уцелевшие из Афганской армии, продолжавшие движение на восток в полном порядке. Эта мысль радовала. Да и что греха таить: после того как с армией было покончено, шанс натолкнуться на банду горцев восточнее точки ее гибели являлся ничтожным. Так что мы оказались в безопасности, а очутиться в безопасности, избавившись от смертельной угрозы, — вовсе не одно и то же, что очутиться в безопасности просто так. Разумеется, жаль было остальных, но разве на моем месте они не испытывали бы той же радости? Есть нечто приятное в катастрофе, которая не затронула тебя, и всякий, кто попробует это отрицать — лжец. Неужели вам не приходилось испытывать подобного, встречая вестника горя или слушая елейные речи у церковных ворог после церемонии погребения?

Так я и размышлял, чувствуя огромное облегчение, и, возможно это и заставило меня утратить осторожность. Как сказали бы моралисты, я был сполна наказан за свои мысли, ибо очнулся от них обнаружив, что смотрю поверх ствола джезайля на лицо здоровенного бадмаша-афридия. Более зверской рожи мне еще не приходилось видеть. Он вынырнул из-за скалы как призрак в сопровождении дюжины таких же подонков. Они завладели поводьями и нашим оружием прежде, чем мы успели пробормотать «боже мой».

— Хабадар, сагиб! — говорит гигант, ухмыляясь во всю ширь своей бандитской физиономии, как будто был смысл напоминать мне, что стоит быть осторожнее. — Слезайте, — добавил афридий, и его дружки мигом тащат меня из седла и ставят перед джезайлитом.

— Что такое? — говорю я, пытаясь сохранить бравый вид. — Мы друзья, едем в Джелалабад. Чего вы хотите от нас?

— Британцы всем друзья, — заржал он, — и все едут в Джелалабад. Или ехали. — При этих словах вся его банда зашлась от смеха. — Поедете с нами.

Он кивнул парням, которые меня держали, те связали мне руки кожаным ремнем, который примотали к стремени моего коня.

Не было ни единого шанса к сопротивлению, даже если бы я и не струсил. Пару минут у меня теплилась надежда, что это простые грабители-горцы, которые обчистят нас и отпустят, но они явно намеревались сделать нас своими пленниками. Ради выкупа? Это было лучшее, на что мне оставалось рассчитывать. Я решил разыграть свой последний козырь.

— Меня зовут Флэшмен-хузур, — завопил я. — Я друг сирдара Акбар-Хана. Он вырвет все потроха тому, кто причинит вред Кровавому Копью!

— Да защитит нас Аллах! — возопил джезайлит, обладавший, как оказалось, своеобразным чувством юмора, присущим некоторым разбойникам. — Будь с ним поосторожнее, Расул, не то он нанижет тебя на свою пику, как тех гильзаев в Могале.

Он взгромоздился в седло моего коня и ухмыльнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Драться ты умеешь, Кровавое Копье. Теперь посмотрим, умеешь ли ты ходить?

И он перевел пони на рысь, заставляя меня бежать вслед и подгонял меня непристойными репликами. С Хадсоном обошлись тем же манером, и нам не оставалось ничего иного, как бежать, подвергаясь глумливым насмешкам наших захватчиков.

Это было слишком: зайти так далеко, столько вынести, избежать стольких опасностей, быть так близко к спасению — и вот… Я плакал и ругался, обзывал своего врага всеми обидными прозвищами, которые мог припомнить на пушту, урду, английском и персидском, умолял его отпустить нас в обмен на огромную сумму денег, угрожал местью Акбар-Хана, требовал привести нас к сирдару, пытался разорвать путы, дергаясь, как обиженный ребенок. А он только ржал в ответ, чуть не падая из седла от смеха.

— Повтори-ка еще раз! — хохотал он. — Сколько сот рупий? Ялла, да мне этого хватит на всю жизнь! А это как: «безносый ублюдок прокаженной обезьяны и вонючей свиньи»? Ого! Какая характеристика! Запомни это, братец Расул: у меня нет дара к учению, а я хотел бы запомнить. Продолжай, Флэшмен-хузур, поделись со мной сокровищами своего духа!

Так он издевался надо мной, но при этом не сбавлял ходу, и вскоре я уже не мог ни просить, ни ругаться, а только тупо бежал за ним. Кисти рук горели от боли, а внутри леденящим холодом расползался страх: я понятия не имел, куда нас ведут, и даже после наступления темноты эти скоты продолжали свой путь, пока Хадсон и я не свалились с ног, полностью измотанные. Нам дали передохнуть несколько часов, но с рассветом скачка возобновилась снова и продолжалась весь этот ужасный, жаркий день, прерываясь только когда мы падали от усталости, а потом нас снова поднимали на ноги и привязывали к стременам.

Наконец, перед наступлением сумерек, нас привели в один из тех каменных фортов, которыми изобилует горная часть Афганистана. Как в тумане я видел очертания ворот с расшатанной створкой, отворившейся со скрипом в проржавевших петлях, и земляной двор за ними. Но нас туда не повели, а, перерезав ремни, втащили в узкую дверь в стене привратной караулки. Там оказались ведущие вниз ступеньки, по которым поднимался ужасающий смрад; нас сволокли вниз и бросили на пол, покрытый соломой, перемешанной с дерьмом и еще Бог знает какими ошметками. На двери лязгнул засов, и мы остались лежать, слишком измученные, чтобы двигаться.

Как мне показалось, мы пролежали несколько часов, стоная от боли и усталости. Потом они вернулись, принеся нам котелок с едой и миску с водой. Мы умирали с голоду и набросились на еду как свиньи, а гигант-джезайлит смотрел на нас, отпуская веселые замечания. Я не обращал на него внимания, и он ушел. Сквозь решетку в верхней части стены падало достаточно света, чтобы мы получили возможность осмотреть темницу или погреб, в котором мы оказались.

За свою жизнь я перебывал в великом множестве тюрем: от Мексики (где они воистину ужасны) до Австралии, Америки и России — ну и, конечно, в доброй старой Англии, — и никогда не встречал ни одной хорошей. Эта афганская дыра была не худшей среди прочих, но в то время показалась мне кошмарной. Голые стены, уходящие ввысь, так что крыша терялась во тьме, а в середине пола два широких плоских камня, похожих на платформы. Вид их мне совершенно не понравился, поскольку с потолка на них спускались спутанные ржавые цепи. При взгляде на них меня пронзил холод, и перед мысленным взором замелькали скрытые черными капюшонами фигуры инквизиторов и камеры пыток: в школе мне так нравилось разглядывать их на иллюстрациях к запрещенным книгам. Однако совсем другое дело столкнуться с ними в реальности.

Я поделился с Хадсоном своими мыслями, на что тот в ответ только хмыкнул и презрительно сплюнул, но тут же попросил прощения. Я посоветовал ему не быть таким идиотом, и что раз мы попали в такой переплет, не стоит вести себя, как в казармах Конной гвардии. Я никогда не предавал особого значения формальностям, а тут они и вовсе были смешны. Но Хадсону требовалось время, чтобы привыкнуть разговаривать так с офицером, и первое время он только слушал, кивая, и то и дело повторял: «Да, сэр» и «Слушаюсь, сэр», пока я не выругался в сердцах. Раз уж я вляпался в такое дерьмо, мне нужен был кто-то, кому можно излить свои страхи. У меня не было представления, с какой целью они удерживают нас, хотя стремление получить выкуп было наиболее вероятным. Был шанс, что Акбар может прослышать о нашей беде, на что я очень рассчитывал, — но в глубине сознания мне не давала покоя мысль, что слух этот запросто может дойти и до Гюль-Шаха. Хадсону, разумеется, было невдомек, почему я так этого опасаюсь — пока я не рассказал ему все: про Нариман и про то, как Акбар спас меня от змей Гюля в Кабуле.

Бог мой, сколько всего я, должно быть, наговорил ему! Но если вы, как я, проведете недельку в погребе, видя только запертую дверь и истекая потом от страха за свою жизнь, то поймете, как я нуждался в аудитории. Настоящему трусу она нужна всегда, и чем больше он боится, тем более болтливым становится. Я многое излил Хадсону в той темнице. Конечно, я не рассказал ему все так, как рассказываю вам: скажем, инцидент с Кровавым Копьем изложил в благоприятном для себя свете. Но так или иначе я дал ему понять, что у нас есть все основания опасаться того, что Гюль-Шах прознает о нашем пребывании в афганском плену.

Затрудняюсь охарактеризовать, как Хадсон воспринял мой рассказ. По большей части он просто слушал, отвернувшись к стене, но время от времени бросал пристальный такой взгляд, будто оценивая меня. Сперва я не обращал на это внимания, как любой солдат не стал бы обращать внимания на взгляд другого, но спустя некоторое время это стало раздражать меня, и я довольно резко посоветовал ему перестать. Если его и страшила наша участь, он этого не показывал, и пару раз я даже чувствовал своего рода уважение к нему: парень не ныл, был весьма вежлив в обращении и всегда уважительно просил меня перевести, о чем говорят сторожа — афридии, приносящие еду — сам сержант не владел ни пушту, ни хинди.

Впрочем, информации было мало, да и определить, насколько она правдива, не представлялось возможным. Гигант-джезайлит был самым разговорчивым, но большей частью его речи сводились к рассказу, какую трепку задали британцам во время отступления из Кабула, так что ни одного человека не осталось в живых, и что скоро в Афганистане вообще не останется ни одного феринджи. Акбар-Хан, по его словам, вел наступление на Джелалабад, и намеревался предать его гарнизон мечу, а затем они пройдут через Хайбер и в результате великого джихада изгонят нас из Индии и установят истинную веру от Пешавара до океана. И продолжал нести свой кровавый бред в том же духе, о чем я и сказал Хадсону, но тот воспринял это все серьезно и заявил, что не знает, сколько сумеет продержаться Сэйл в Джелалабаде, если его осадят всерьез.

Услышав, как простой солдат рассуждает о генеральских делах, я изумленно уставился на него.

— Что тебе об этом известно? — спрашиваю.

— Не слишком много, сэр, — отвечает он. — Но при всем уважении к генералу Эльфинстону, я очень рад, что Джелалабад обороняет генерал Сэйл, а не он.

— Это верно, черт тебя побери, — говорю. — А каково твое мнение о генерале Эльфинстоне?

— Затрудняюсь сказать, сэр, — говорит он. Потом Хадсон вперился в меня своими серыми глазами. — Он ведь не был вместе с 44-м при Гандамаке, не так ли, сэр? Как и большинство других офицеров. Где же они были, сэр?

— Откуда мне знать? Да и твое какое дело?

Он потупил взор.

— Никакого, сэр, — говорит он наконец. — Прошу прощения, что спросил.

— Чертовски с тобой согласен, — говорю я. — Но что бы ты ни думал об Эльфи-бее, можешь быть спокоен: генерал Сэйл задаст Акбару взбучку, если тот вздумает сунуться в Джелалабад. Как бы я сам хотел оказаться там, подальше от этой дыры и этих вонючих афридиев. Замышляют ли они получить выкуп или нет, нам от них добра ждать нечего, это как пить дать.

В тот момент я не придал большого значения вопросам Хадсона про Эльфи и Гандамак. Поскольку я был наполовину удивлен, а наполовину взбешен, его слова звучали для меня как иностранный язык. Но теперь я многое понял в отличие от доброй половины современных генералов. Они уверены, что их подчиненные — те еще придурки — к счастью, большинство из них таковыми и являются, — но не на тот манер, о котором думают генералы.

Так прошла еще неделя в этой проклятой темнице, и мы с Хадсоном изрядно провоняли и заросли щетиной, поскольку нам не давали ни воды, ни бритвенных приборов. Поскольку ничего не происходило, мое беспокойство немного поутихло, но было невероятно скучно сидеть здесь, не имея другого занятия, кроме как болтать с Хадсоном — у нас не имелось почти никаких общих интересов, кроме лошадей. Похоже, его даже женщины не интересовали. Время от времени мы толковали про побег, но шансы на него были ничтожны, так как наружу вела только дверь, находившаяся наверху узкого лестничного пролета, и когда афридии приносили еду, один из них постоянно держал нас под прицелом огромного мушкетона. Я не слишком спешил нашпиговаться дробью, поэтому, когда Хадсон предложил попробовать пойти на прорыв, приказал ему заткнуться. Да и что мы стали бы делать потом? У нас даже не было представления, где мы находимся, за исключением того, что это недалеко от кабульской дороги. Как я уже сказал, риск того не стоил. Знай я про участь, уготованную для нас, — не побоялся бы броситься не то что на один мушкетон, но и на тысячу таковых. Но я не знал. Боже! Мне никогда не забыть этого. Никогда.

Это произошло ближе к вечеру. Мы дремали, растянувшись на соломе, как вдруг услышали во дворе стук копыт и звук голосов, приближающийся к дверям темницы. Хадсон вскочил, а я приподнялся на локтях и, чувствуя, как сердце ушло в пятки, стал гадать, кто бы это мог быть? Это мог быть посланец с вестями о выкупе — так как я не сомневался, что афридии не упустят-таки возможности поиграть в эту игру. Потом заскрипели засовы, и дверь отворилась. На верхней ступеньке появился высокий человек. Сначала я не мог разглядеть его лица, но потом один из афридиев принес факел, который воткнул в подставку на стене, и свет упал на вновь прибывшего. Даже появление самого дьявола не поразило бы меня так, потому что на меня смотрело лицо, терзавшее меня в ночных кошмарах — лицо Гюль-Шаха.

Его глаза буквально прожигали меня насквозь; он закричал от радости и захлопал в ладоши. Кажется, я в ужасе завопил и отпрянул к стене.

— Флэшмен! — воскликнул он, скользя по порожкам словно огромный кот и одаривая меня зловещей ухмылкой. — Воистину милостив Аллах! Услышав весть, я не поверил ей, но она оказалось правдивой. И лишь по чистой случайности — самой невероятной — я узнал, что ты попался. — Он облизнулся, не сводя с меня сверкающих глаз.

Я не мог произнести ни слова: появление этого человека сковало меня мертвенным холодом. Потом он снова засмеялся, и от этого смеха волосы у меня на затылке встали дыбом.

— И здесь нет Акбар-Хана, чтобы помешать нам, — заявляет он. — Он сделал знак афридиям, указывая на Хадсона. — Уведите этого наверх и стерегите. — Когда двое дикарей выволокли сопротивляющегося Хадсона наружу, Гюль-Шах сошел вниз и хлестнул плетью по свисающей цепи, отчего та загремела.

— Сюда его, — указал он на меня. — У нас будет длинный разговор.

Когда они кинулись на меня, я закричал и попытался сопротивляться, но они подняли мои руки над головой и одели на запястья оковы. Я оказался подвешен, словно тушка кролика в лавке мясника. Тогда Гюль-Шах отослал своих и встал передо мной, постукивая по сапогу плетью и злорадно пожирая меня глазами.

— Волк попадается в капкан однажды, — произнес он наконец — но тебя угораздило еще раз. Клянусь Аллахом, на этот раз тебе не вырваться. Ты чудом ушел от меня тогда, в Кабуле, обманом убив моего карлика. Теперь не выйдет, Флэшмен. И я рад — да, рад, что все получилось так, и я могу не спеша разобраться с тобой, грязная собака!

Он хохотнул и наотмашь ударил меня по лицу.

Удар, видно, развязал мне язык, потому что я закричал:

— Бога ради, не надо! Ну что я сделал? Разве я не расплатился с тобой твоими проклятыми змеями?

— Расплатился? — заржал он. — Да ты даже не начал платить. Хочешь знать, какова будет твоя плата, Флэшмен?

Я не хотел, и поэтому не ответил. Он повернулся и что-то прокричал через дверь. Та отворилась, и кто-то вошел, но в темноте не видно было кто.

— В прошлый раз я весьма сожалел, что вынужден был поспешно расправиться с тобой, — говорит Гюль-Шах. — Помнится, я говорил, как мне хотелось бы, чтобы оскверненная тобой женщина приняла участие в твоем уходе? Не так ли? К великому счастью, когда пришла весть о твоем пленении, я был в Могале, так что получил возможность исправить этот недостаток. Входи, — обратился он к фигуре на верху лестницы, и Нариман медленно вышла на освещенное пространство.

Я сразу узнал ее, хоть она и была с ног до головы укутана в накидку, а нижнюю часть лица закрывала паранджа. Я помнил эти глаза, холодные, как у змеи, смотревшие на меня в ту ночь в Могале. Теперь они смотрели на меня снова и показались мне страшнее, чем все угрозы Гюля. Не сказав ни слова, она плавно спустилась по ступенькам и встала рядом с ним.

— Ты не поздороваешься с женщиной? — говорит Гюль. — Поздороваешься, никуда ты не денешься. Но, конечно, она для тебя только шлюха и танцовщица, пусть на самом деле она и жена повелителя гильзаев! — Эти слова он буквально выплюнул мне в лицо.

— Жена?! — простонал я. — Я не знал… Поверьте, сэр. Я даже не догадывался… Если бы я…

— Тогда это было не так, — говорит Гюль. — Но теперь — да, пусть даже она и была обесчещена таким шакалом, как ты. Все равно она моя жена и моя женщина. Осталось только смыть позор.

— О, Бога ради, выслушайте меня! — возопил я. — Клянусь, я не хотел ничего плохого… Откуда мне было знать, что она так дорога вам? Я не хотел причинить ей вреда, клянусь! Я сделаю все, все, что вы хотите, заплачу, сколько скажете…

Гюль искоса смотрел на меня, кивая головой, а его жена, словно василиск, не сводила с меня глаз.

— Ты и впрямь заплатишь. Не сомневаюсь, тебе приходилось слышать, как искусно обучены афганские женщины собирать плату? По твоему лицу вижу, что приходилось. Нариман очень жаждет проверить свою искусность на деле. В ее памяти так живы воспоминания о той ночи в Могале, воспоминания о твоей гордыне… — Он наклонился, почти касаясь моего лица. — Прежде чем забыть это, ей хотелось бы вырезать у тебя кое-что, медленно и ловко, так, на память. Разве это не справедливо? Ты насладился ее болью, теперь она хочет того же. Только это будет длиться дольше и произойдет более красиво… Она ведь женщина. — Он рассмеялся. — И это будет только начало.

Я не мог поверить: это звучало так дико, невероятно, ужасно. Уже сами эти слова довели меня до безумия.

— Вы не можете! — завопил я. — Нет, нет, нет, вы не можете! Пожалуйста, не позволяйте ей прикасаться ко мне! Это ошибка. Я не знал. Я не хотел причинить ей вред!

Я кричал и молил, а он только смеялся и издевался надо мной, а она, не шевеля ни единым мускулом, неотрывно смотрела мне в лицо.

— Это даже лучше, чем я надеялся, — говорит Гюль. — После всего, мы можем содрать с тебя кожу или поджарим на раскаленных углях. А может, вырвем тебе глаза, отрубим пальцы на руках и ногах и оставим как раба в Могале. Да, так даже лучше: ты каждый день будешь молить о смерти и никогда не найдешь ее. Не слишком ли велика цена за одну ночь наслаждений, а, Флэшмен?

Я пытался не слушать его, не верить в те ужасы, о которых он говорил, и умолял пощадить меня. Он послушал, ухмыляясь, потом повернулся к жене и сказал:

— Сначала дело, потом удовольствия. Голубка моя, предоставим ему поразмышлять о радостной встрече, которая ждет вас двоих. Заставим его подождать. Как долго? Пусть гадает. А у нас тем временем есть более срочные дела. — Он повернулся ко мне. — Если ты скажешь мне то, что я хочу знать, это ни в малейшей степени не облегчит твоих страданий, но думаю, ты все равно скажешь. После того как ваша хвастливая и трусливая армия была перебита в проходах, сирдар двинулся на Джелалабад. Но у нас нет сведений об армии Нотта в Кандагаре. Какие приказы ей отданы: идти на Кабул? Или на Джелалабад? Мы хотим знать. Ну?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы прогнать из воображения заполнившие его картины ада и уразуметь вопрос.

— Мне это не известно, — отвечаю я. — Богом клянусь, я не знаю.

— Лжец, — говорит Гюль-Шах. — Ты же был адъютантом Эльфистана. Ты обязан знать.

— Не знаю! Клянусь, не знаю, — завопил я. — Я же не могу рассказать то, чего не знаю, ну так ведь?

— А я уверен, что можешь, — говорит он, и, отодвинув Нариман в сторону, Гюль сбросил накидку, оставшись в рубашке, шароварах, шапочке на голове и с плетью в руке. Он подошел и сорвал у меня со спины рубашку.

Я закричал, когда он взмахнул плетью, и дернулся, когда та опустилась на меня. Боже, никогда еще я не чувствовал такой боли: она терзала меня, острая, как бритва. Он засмеялся и хлестнул меня еще раз, потом еще. Это было невыносимо — удары обжигали плечи невыносимой болью, голова кружилась. Я кричал и пытался увернуться, но цепи не давали мне, и плеть снова обрушивалась, пронзая, как мне казалось, насквозь.

— Прекратите, — помнится, выкрикивал я снова и снова. — Прекратите!

Ухмыляясь, он отступил на шаг, но все, что я мог — это бормотать, что мне ничего не известно. Гюль снова поднял плеть. Я не мог вынести этого.

— Нет, — завопил я. — Не я. Хадсон знает! Сержант, который был со мной. Уверен, он знает! Он говорил, что знает! — Это все, что я мог придумать, чтобы прекратить это ужасное бичевание.

— Хавилдар знает, а офицер — нет? — говорит Гюль. — Нет, Флэшмен, даже в британской армии такого не может быть. Думаю, ты лжешь. — И он принялся избивать меня снова, пока я, видимо, не лишился чувств, поскольку, когда я пришел в себя, спина моя пылала, как топка, а Гюль поднимал с пола свою накидку.

— Ты убедил меня, Флэшмен, — оскалясь, заявил он. — Зная, какой ты трус, я не сомневаюсь: ты выложил бы все, что тебе известно после первого же удара. Ты отнюдь не смельчак, Флэшмен. А вскоре ты утратишь и последние остатки храбрости.

Он махнул Нариман, и она пошла за ним вверх по порожкам. У двери Гюль остановился, чтобы еще раз поиздеваться надо мной.

— Подумай над моим обещанием, — сказал он. — Надеюсь, ты не сойдешь с ума слишком быстро, когда мы начнем.

Дверь захлопнулась, а я остался висеть на цепях, обливаясь слезами и рвотой. Но боль в спине была сущим пустяком по сравнению с ужасом, терзавшим мой мозг. «Это невозможно, — убеждал я себя, — они не посмеют…»

Но я знал, что посмеют. По какой-то нелепой причине, непонятной мне до сих пор, в памяти моей всплыли случаи, когда я сам мучил других людей — о, сущие пустяки, вроде мелких издевок над фагами в школе, — я бормотал вслух, что сожалею об этом, и молил о пощаде. Я вспомнил, как старый Арнольд говорил однажды в проповеди: «Воззови к Господу нашему Иисусу Христу, и спасен будешь».

И я взывал. Боже, как я взывал: я ревел как бык, но не получал в ответ ничего, даже эха. Да и чему удивляться: ведь если на то пошло, я не верю в Бога и не верил никогда. Но тогда я продолжал бубнить, как дитя, взывая к Христу спасти меня, обещая измениться к лучшему, и вновь и вновь молил милостивого Иисуса сжалиться надо мной. Великая вещь, эта молитва. Даже если не помогает, то по крайней мере отвлекает от дурных мыслей.

Вдруг я понял, что кто-то входит в погреб, и закричал от ужаса, крепко зажмурившись. Но никто не прикасался ко мне. Открыв глаза, я увидел Хадсона, подвешенного в цепях так же, как я, и со страхом глядящего на меня.

— Боже мой, сэр, — говорит он, — что они сделали с вами?

— Запытали меня до смерти, — взревел я. — О, Спаситель наш! — И я, должно быть, снова начал бубнить.

Остановившись, я понял, что Хадсон тоже молится, спокойно твердя про себя, как я понял, Иисусову молитву. В ту ночь наша тюрьма была самой благочестивой тюрьмой во всем Афганистане.

О сне не могло быть и речи: даже если бы мой разум не был полон этими ужасными картинами, я не мог отдыхать с задранными вверх руками. Стоило мне попытаться повиснуть, ржавые оковы врезались в запястья, и приходилось снова выпрямляться, опираясь на затекшие ноги. Спина горела, и я постоянно стонал. Хадсон делал что мог, стараясь подбодрить меня, нес всякую чепуху насчет необходимости держать нос выше — это, как я понимаю, означало не падать духом во времена трудностей. Эти вещи не для меня. Все, о чем я мог думать — о горящих ненавистью женских глазах и улыбке Гюля позади них, и о лезвии ножа, протыкающего мою кожу и начинающего кромсать… О, Господи, это было невыносимо, и я чувствовал, что схожу с ума. Об этом я и заявил во весь голос, на что Хадсон сказал:

— Держитесь, сэр, мы еще не погибли.

— Чертов идиот! — закричал я. — Что ты понимаешь, болван? Это ведь не тебе собираются долото откромсать! Говорю тебе, лучше мне умереть сейчас! Да, лучше умереть!

— Но они пока не сделали этого, — говорит он. — И не сделают. Будучи наверху, я заметил, что половина афридиев ушла — видимо, чтобы присоединиться к остальным под Джелалабадом. И здесь осталось с полдюжины, если не считать вашего приятеля и женщины. Насколько я могу судить…

Я не слушал его. Я мог думать только о том, что со мной сделают. Но когда? Прошла ночь, и если не считать прихода в полдень следующего дня одного из джезайлитов, принесшего нам немного воды и еды, никто не беспокоил нас до вечера. Нас оставили висеть в цепях, как подколотых свиней, и ноги мои попеременно то горели огнем, то немели до бесчувствия. Я слышал, что Хадсон восклицает что-то про себя время от времени, будто делая что-то, но не придавал этому значения. И тут, когда свет дня начал меркнуть, я услышал, как он застонал от боли и закричал:

— Господи, получилось!

Я обернулся посмотреть, и сердце мое заколотилось, как молот. Он висел, прикованный только одной рукой, правая рука, окровавленная до локтя, была свободна.

Он резко покачал головой, и я не издал ни звука. Сержант немного поразмял правую руку и поднял ее к оковам: наручники разделялись между собой железным прутом, но запирались обычным болтом. Он поколдовал над ним некоторое время, и замок открылся. Хадсон был свободен.

Он подошел ко мне, не спуская глаз с двери.

— Вы сможете стоять, если я освобожу вас, сэр?

Я понятия не имел, но кивнул, и две минуты спустя уже корчился на полу, стоная от боли в плечах и ногах, так долго пребывавших в одном положении. Хадсон помассировал их, чертыхаясь по поводу отметин, оставленных хлыстом Гюль-Шаха на моей спине.

— Грязный ниггер, — приговаривал он. — Сэр, нам надо держаться настороже, чтобы нас не застали врасплох. Когда они вернутся, мы должны стоять с оковами на руках, изображая из себя пойманных птичек.

— И что потом?

— Как же, сэр, они будут думать, что мы беззащитны, не так ли? И мы захватим их врасплох.

— И много нам это даст? — говорю я. — Ты же говоришь, их там с полдюжины, не считая Гюль-Шаха?

— Они же не придут все вместе, — отвечает он. — Ради Бога, сэр, это наша последняя надежда.

Я сильно сомневался, что из этого что-то выйдет, и сказал это. На что Хадсон ответил, что «это все-таки лучше, чем быть изрезанным на куски афганской шлюхой, прощу прощения, сэр». И я не мог с этим не согласиться. Но в лучшем случае полагал, что нас просто убьют быстро.

— Вот и хорошо, — говорит он. — Устроим славную драку. Умрем как истинные англичане, а не как псы.

— Какая разница как ты умрешь — как англичанин или как эскимос? — говорю я.

Он только посмотрел на меня и принялся энергично растирать мои руки. Вскоре я мог стоять и двигаться, как прежде, но мы старались держаться поближе к цепям, и как оказалось, хорошо сделали. За дверью послышалась возня, и едва мы успели занять свои места, продев руки в оковы, как она отворилась.

— Предоставьте это мне, сэр, — прошептал Хадсон, и повис на цепях. Я последовал его примеру, склонив голову так, чтобы иметь возможность наблюдать краем глаза за дверью. Их было трое, и мое сердце замерло. Первым вошел Гюль-Шах, за ним гигант-джезайлит, несущий факел, за ними показалась фигурка Нариман. Пока они спускались по ступенькам, все мои страхи обрушились на меня с новой силой.

— Время пришло, Флэшмен, — заявил Гюль-Шах, приближая свое лицо к моему. — Просыпайся, пес, и приготовься к своей последней любовной игре.

Он засмеялся и ударил меня по лицу. Я покачнулся, но удержался на цепях. У Хадсона не дрогнул ни единый мускул.

— Ну, моя дорогая, — продолжил Гюль, обращаясь к Нариман. — Вот он, и он твой.

Она выступила вперед, встав рядом с ним, а гигант-джезайлит, укрепив факел, подошел к ней с другого бока, ухмыляясь как сатир. Он оказался примерно в ярде от Хадсона, но глядел на меня.

На Нариман теперь не было паранджи, только тюрбан и плащ. Ее лицо было как каменное; но вот она улыбнулась: как будто тигрица показала зубы. Прошипев что-то Гюль-Шаху, женщина протянула руку к кинжалу, висевшему у того на поясе.

По счастью, я оцепенел от страха, иначе бросил бы цепи и кинулся бежать. Гюль положил руку на пояс и медленно, на мою радость, принялся тянуть клинок из ножен.

И тут Хадсон начал действовать. Его правая рука скользнула к широкому кушаку джезайлита, блеснула сталь, потом раздался сдавленный крик — это сержант по самую рукоять вонзил в живот афридию его собственный кинжал. Когда гигант упал, Хадсон ринулся на Гюль-Шаха, но наткнулся на Нариман, и они оба упали. Гюль отпрыгнул назад, хватаясь за саблю, а я бросил цепи и отбежал на безопасное расстояние. Гюль выругался и попытался зарубить меня, но, будучи ослеплен бешенством, задел только раскачивающиеся цепи. В этот миг Хадсон подбежал к умирающему джезайлиту, выхватил у того из-за пояса саблю и помчался вверх по ступенькам к двери. На минуту мне показалось, что он хочет бросить меня, но сержант, добежав до двери, захлопнул ее и задвинул внутренний засов. Потом развернулся с саблей в руке, и Гюль, бросившийся за ним, остановился у нижнего порога. Несколько мгновений мы все четверо молча смотрели друг на друга, потом Гюль заорал:

— Махмуд! Шадман! Иддерао, джулди!

— Присмотрите за женщиной! — воскликнул Хадсон, и я увидел, как Нариман пытается поднять брошенный им окровавленный кинжал. Она по-прежнему стояла на четвереньках, поэтому я в один шаг догнал ее и пнул в середину туловища, в результате чего она откатилась к стене. Краем глаза я видел, как Хадсон спрыгнул вниз по порожкам, размахивая саблей, потом занялся Нариман, приложив ее по голове, когда та попыталась подняться, и выкрутил ей руки. Слыша звон стали позади меня и отзвук глухих ударов в дверь снаружи, я заломил ей руки за спину со всей силой, какую мог собрать.

— Ах ты, дрянь! — закричал я, крутанув так, что она застонала и рухнула вниз прямо передо мной. Наступив ей на спину коленом, я прижал ее к земле и обернулся посмотреть, как там Хадсон.

Он и Гюль сошлись в поединке посреди погреба, подобно древним троянцам. Благодарение Богу, что в кавалерии хорошо поставлено обучение фехтованию,[60] даже среди улан, поскольку Гюль оказался проворным, как пантера: размахивая саблей, он выкрикивал угрозы и проклятия, призывая своих шакалов ломать дверь. Но дверь оказалась достаточно прочной. Хадсон сражался хладнокровно, как в тренировочном зале, отразив удар противника, переходил в контратаку, заставляя Гюля податься назад ради спасения своей шкуры. Я оставался на месте, боясь хоть на секунду оставить без внимания эту дикую кошку, да и если бы я двинулся, Гюль мог улучить момент и зарубить меня.

Внезапно он обрушился на Хадсона, отчаянно размахивая саблей, и улан отскочил назад. Этого Гюль и хотел, поскольку побежал наверх по ступенькам, намереваясь открыть дверь. Но Хадсон следовал за ним по пятам, и Гюль вынужден был развернуться на полпути, чтобы его не подкололи сзади. Он отбил удар сержанта, поскользнулся на ступеньках, и на мгновение они вместе растянулись на лестнице. Гюль подскочил вверх, как мяч и занес над растянувшимся Хадсоном саблю. Сабля, сверкнув, врезалась в камень, высекая искры. Сила удара вывела Гюля из равновесия. На миг он склонился над Хадсоном, и, прежде чем афганец успел прийти в себя, я увидел, как из спины его вылезло блестящее острие сабли сержанта. Афганец издал сдавленный, леденящий душу крик, выпрямился, запрокинув назад голову, и скатился по ступенькам на пол. Так он лежал, дергаясь, хватая ртом воздух и выпучив глаза, пока не затих.

Хадсон сбежал вниз. Его сабля была вся в крови. Я издал крик триумфа:

— Браво, Хадсон! Браво, шабаш!

Сержант посмотрел на Гюля, бросил саблю и начал, к моему изумлению, оттаскивать мертвое тело с середины погреба к его укутанной тенью стенке. Он аккуратно уложил труп на спину, потом поспешил ко мне.

— Давайте свяжем ее, сэр, — говорит он. И пока я заматывал руки Нариман поясом джезайлита, Хадсон затолкал ей в рот кляп. Мы кинули ее на солому, и Хадсон сказал:

— У нас только одна попытка, сэр. Возьмите саблю, сэр — ту, чистую — и сделайте вид, как будто караулите того дохлого ублюдка. Приставьте ему лезвие к горлу, и, когда я открою дверь, скажите им, что убьете их вожака, если они не выполнят наших требований. При таком свете они не поймут, что он труп, а эта шлюха говорить не может. Приступаем, сэр, и побыстрее.

Для споров было не время — дверь уже трещала под напором афридиев. Я подбежал к Гюлю, подобрав по пути его саблю, и встал над ним, уперев острие ему в грудь. Хадсон бросил взгляд вокруг, запрыгнул по порожкам наверх, отодвинул засов и мигом очутился снова внизу. Дверь распахнулась, и внутрь ввалились эти дуболомы.

— Стоять! — рявкнул я. — Одно движение, и я отправлю Гюль-Шаха на переговоры с шайтаном! Назад, вы, дети совы и свиньи!

Эти уроды, человек пять или шесть, столпились на верхних ступеньках. Увидев распростертого передо мной Гюль-Шаха, совершенно беззащитного, один из них выругался, другой взвыл.

— Не шевелиться! — закричал я. — Или я заберу его жизнь! — Они замерли на месте, разинув рты, но провалиться мне на месте, если я знал, что мне делать дальше. Хадсон торопливо стал подсказывать.

— Лошади, сэр. Мы прямо у ворот, скажите им, пусть подведут двух, нет, трех пони к двери, а сами отойдут на другой конец двора.

Я прокричал приказ, обливаясь потом от ужаса, что они могут не подчиниться. Но этого не произошло. Думается, я выглядел готовым на все: голый по пояс, грязный и небритый, с сумасшедшим взглядом. Причиной служил страх, а не ярость, но им-то было невдомек. Между ними разгорелась оживленная перепалка, после чего вся шайка выбралась через дверной проем наружу. Я слышал, как они кричат и ругаются в темноте, а затем раздался звук, который был для нас слаще музыки — стук лошадиных копыт.

— Скажите им, пусть держатся снаружи и отойдут подальше, сэр, — сказал Хадсон, и я охотно подчинился.

Хадсон подошел к Нариман, сгреб ее в охапку и поставил ногами на ступеньку.

— Шевелись, черт тебя побери, — буркнул он, и, подхватив саблю, подтолкнул женщину вверх по порожкам, уперев острие ей в спину.

Сержант исчез в дверном проеме, последовала пауза, потом раздался его голос:

— Порядок, сэр. Поднимайтесь быстрее и закройте дверь.

Ни один приказ я не выполнял так охотно. Оставив Гюль-Шаха таращиться в потолок, я взлетел вверх по ступенькам и захлопнул за собой дверь. И только окинув взглядом двор — Хадсон рядом с пони, спеленатая Нариман перекинута через круп другого, на другом конце кучка афганцев, поигрывающих ножами и бранящихся — только тогда я понял, что мы остались без заложника. Но Хадсон и тут нашелся.

— Скажите им, что я выпущу потроха у этой шлюхи, если они хоть пальцем шевельнут. Спросите, как это понравится их хозяину и что он с ними сделает после! — И сержант приставил саблю к животу Нариман.

Угроза подействовала на них даже без моего перевода, и я получил возможность вскарабкаться на своего пони. Ворота находились перед нами. Хадсон взял поводья лошади Нариман, мы развернулись и под стук копыт были таковы, скача по залитой лунным светом тропе, ведущей от расположенного на холме форта к равнине.

Достигнув ее, я обернулся: Хадсон держался неподалеку, хотя ему и не просто было управляться с Нариман, которая лежала поперек седла третьей лошади. Позади нас на фоне неба вырисовывались угрюмые очертания форта, но никаких признаков погони не наблюдалось.

Подъехав ко мне, сержант сказал:

— Кажется там, дальше, проходит кабульская дорога, сэр. Мы пересекли ее по пути сюда. Думаете, есть смысл ехать по ней, сэр?

Меня так трясло после пережитого, что мне было все равно. Естественно, нам следовало держаться подальше от дороги, но я готов был на все, лишь бы оказаться подальше от этой проклятой темницы, так что кивнул в знак согласия, и мы продолжили путь. При удаче ночью дорога окажется пустынной, да и только на дороге мы могли рассчитывать не заблудиться. У нас не заняло много времени добраться до нее, а звезды указывали путь на восток. Мы теперь находились не менее чем в трех милях от форта, и если афридии и отправились в погоню, им было нас не найти. Хадсон поинтересовался, как нам поступить с Нариман.

От этих слов я пришел в себя. При воспоминании, что она мне уготовила, в горле у меня запершило. Все, что я хотел, так это разорвать чертовку на части.

— Давай ее сюда, — заявил я, бросая поводья и хватаясь за саблю.

Подхватив Нариман одной рукой, Хадсон снял женщину с седла. Она соскользнула на землю, упав на колени. Руки связаны за спиной, во рту кляп, глаза сверкают, как у дикой кошки.

Когда я развернул своего пони, Хадсон вдруг встал у меня на пути.

— Постойте, сэр, — говорит он. — Что вы хотите сделать?

— Собираюсь искромсать эту ведьму на куски, — отвечаю я. — Прочь с дороги!

— Вот что я скажу, сэр, — говорит сержант. — Вы не можете так поступить.

— Это почему, черт побери?

— Не можете, пока я здесь, сэр, — спокойно заявляет он.

Я сперва не поверил собственным ушам.

— Не стоит этого делать, сэр, — продолжает Хадсон. — Это же женщина. Вы должно быть не в себе, сэр, после всего, что с вами сделали — порка и все прочее. Пускай живет, сэр: развяжем ей руки и отпустим.

Я было напустился в ярости на этого скотину-мятежника, но он только стоял непоколебимо и качал головой. В итоге я уступил — мне пришла в голову мысль, что случившееся с Гюль-Шахом легко может произойти и со мной. Он слез с коня и развязал ей руки. Она накинулась на него, но Хадсон дал ей хорошего пинка и снова взобрался в седло.

— Простите, мисс, — сказал он, — но вы не заслуживаете лучшего обращения.

Она лежала, жадно дыша и с ненавистью глядя на нас, грациозная и прекрасная, как пантера. Жаль, что у нас не было времени, не то я обслужил бы ее как тогда, раньше — я постепенно становился самим собой. Но медлить было сущим безумием, поэтому я ограничился парой ударов поводьями и доставил себе удовольствие, от души пихнуть ее в спину, отчего она кувырком полетела на камни. После этого мы повернули на восток и помчались по дороге по направлению к Индии.

Стоял дикий холод, а я был полуголый, но на седло была накинута бурка, в которую я и завернулся. Хадсон взял другую, скрыв под ней рубашку и брюки. Если бы не светлые волосы и борода Хадсона, нас можно было принять за настоящих башибузуков.

Перед рассветом мы остановились на привал в одной из небольших расщелин, но ненадолго, и, когда поднялось солнце, я сориентировался, что мы находимся чуть западнее Фюттехабада, лежащего примерно в двадцати милях от Джелалабада. Я не мог почувствовать себя в безопасности до тех пор, пока вокруг меня не будут крепостные стены, поэтому мы погнали во весь опор, сходя с дороги только при виде клубов пыли, предупреждающих о приближении других путешественников. Весь день мы провели в горах, огибая Фюттехабад, а на ночь расположились на отдых, полностью вымотанные. Поутру мы поспешили в путь, но держались в стороне от дороги, так как, разведав ее, обнаружили большое количество афганцев, причем все двигались на восток. В горах тоже было немало народу, но никто не обращал внимания на пару всадников, поскольку Хадсон замотал голову тряпкой, чтобы скрыть светлые волосы, а я и так выглядел как хайберский бадмаш.

Но чем ближе мы подъезжали к Джелалабаду, тем большее беспокойство я ощущал, поскольку картины, наблюдаемые нами на дороге, и лагери, разбросанные тут и там по ущельям, свидетельствовали, что мы движемся вместе с армией. Акбар наступал на Джелалабад, и до нас уже долетал отдаленный звук мушкетной пальбы, говоривший, что осада уже началась. Да, задачка не из простых: спасение ждало нас в Джелалабаде, но между ним и нами находилась афганская армия. Такая перспектива едва не привела меня в отчаяние: был миг, когда я склонялся к идее миновать Джелалабад и отправиться прямиком в Индию, но это означало необходимость преодолеть Хайбер, а учитывая, что беркширского борова легче было бы выдать за афганца, чем Хадсона, это представлялось совершенно невозможным. Я проклинал себя за выбор компаньона со светлыми волосами и комплекцией сомерсетца, но откуда мне было предвидеть такой поворот? Так что нам не оставалось иного выбора, как продолжать начатое и попробовать попасть в Джелалабад, избежав поимки.

Чем дальше, тем опаснее становилось, поскольку мы въехали уже на территорию лагерей, и афганцев там было больше, чем мух, а Хадсон едва не задыхался под своим тюрбаном, закутывавшим его голову целиком. Однажды нас окликнула группа пуштунов, я ответил, едва не теряя сознание от страха. Они проявили к нам интерес, и я в панике не нашел ничего лучшего, как запеть одну древнюю пуштунскую песню:

Вижу красотку на том берегу,

Зад аппетитный, как персик в соку,

Эх, а плавать, вот беда, не умел я никогда.

Они рассмеялись и поехали дальше, а я благодарил Господа, что скоты не приблизились к нам более чем на двадцать ярдов, и не смогли различить, что я не такой уж и настоящий афганец, каким кажусь на расстоянии.

Так не могло продлиться долго. Я не сомневался, что в любую минуту кто-то может разоблачить нас, но тут начался резкий спуск, и вот мы остановили своих пони на вершине крутого склона, на дальней стороне которого, милях примерно в двух, находился Джелалабад, омываемый сзади водами реки Кабул.

Эту сцену невозможно забыть. На хребте, раздававшемся в обе стороны от нас, афганцы заполонили все скалы, перекликаясь друг с другом или бродя между кострами; ниже, на равнине, их были целые тысячи, они занимали все пространство перед Джелалабадом за исключением самых близких предместий, образовывая большой полумесяц, обращенный к городу. Повсюду кишели отряды кавалерии, виднелись также пушки и фургоны. По лицевой стороне полумесяца то и дело вспыхивали маленькие огоньки и слышался треск мушкетных выстрелов, а еще дальше, почти у самых укреплений, виднелись многочисленные пятнышки сангаров[61] с лежащими за ними белыми фигурками. Это была правильная осада, вне всякого сомнения, и при взгляде на ужасное множество врагов, расположившихся между нами и безопасностью, сердце мое упало: нам никогда не удастся прорваться внутрь.

Вы не поверите, но осада, казалось, не слишком пугала Джелалабад. Прямо у нас на глазах стрельба участилась, и рой фигурок сломя голову помчался прочь от земляных укреплений. Джелалабад — городок небольшой, и настоящих стен у него нет, но саперы ухитрились соорудить довольно приличные земляные оборонительные сооружения перед городом. При виде этого зрелища афганцы на высотах разразились презрительными криками, будто хотели сказать своим бегущим собратьям, что они сами справились бы лучше. Россыпь тел, лежащих перед земляными валами, говорила о том, что осаждающие попали в хорошую молотилку.

Зрелище было приятное. Тут Хадсон подвел своего пони к моему и говорит:

— Вот наша дорога, сэр.

Проследив за его взглядом, я увидел справа, примерно в миле от подножия гряды и примерно на таком же расстоянии от города небольшой форт, обосновавшийся на возвышенности. Над его воротами развевался Юнион Джек,[62] а на стенах то тут, то там мелькали вспышки мушкетных выстрелов. У форта тоже были афганцы, но немного: он был отрезан от главной крепости линией туземных форпостов на равнине, и, видимо, не внушал черномазым особого беспокойства. Мы наблюдали, как небольшой отряд конных афганцев подскакал к форту и откатился назад, под огнем с его стен.

— Если мы не спеша спустимся вниз, сэр, — продолжает Хадсон, — туда, где залегли стрелки ниггеров, то сможем быстрым броском добраться до форта.

Ага, и получить в награду пулю, подумал я. Нет уж, спасибо. Но не успел я довести свою мысль до конца, как кто-то окликнул нас со скалы слева, и, не сговариваясь, мы направили своих пони вниз по склону. Человек закричал нам вслед, но мы не обратили внимания и вскоре достигли равнины, по которой направились к залегшим среди скал афганцам, осаждающим форт. Всадники, проводившие атаку, проскакали слева от нас, вопя и ругаясь, а несколько стрелков прокричали нам что-то, пока мы проезжали мимо, но мы не остановились; и вот уже последняя цепь джезайлитов, а за ней, в трех четвертях мили, на вершине холма — маленький форт с развевающимся флагом.

— Время, сэр, — бросил Хадсон, мы пришпорили коней и полетели сломя голову, перескакивая через последние сангары. Афганцы разразились удивленными криками, гадая, откуда нас черт принес, а мы, пригнув головы, понеслись к воротам. Крики, доносившиеся сзади, усилились, раздался также стук копыт, потом засвистели пули — из форта, черт побери. «Бог мой, — подумал я, — да нас же пристрелят, приняв за афганцев, а мы не можем остановиться, когда за нами гонится кавалерия!»

Хадсон скинул бурку и закричал, приподнявшись в стременах. При виде синего уланского мундира и брюк сзади раздался дикий вопль, но стрельба спереди прекратилась, и началась скачка между нами и афганцами. Наши пони изрядно устали, но мы гнали их вверх по холму во весь опор. Когда мы приблизились к стенам, ворота открылись. Я завопил и помчался к ним, сопровождаемый Хадсоном, и вот мы внутри, и я падаю из седла в руки человека с невероятно рыжими усами и сержантскими нашивками на рукаве.

— Черт побери! — заревел он. — Кто вы, к дьяволу, такие?

— Лейтенант Флэшмен, — отвечаю я. — Из армии генерала Эльфинстона. — У сержанта отвисла челюсть. — Где ваш командир?

— Чтоб мне лопнуть, — говорит он. — Я тут командир за отсутствием других. Сержант Уэллс, сэр. Бомбейские гренадеры. Но мы думали, вам всем крышка…

Нам потребовалось некоторое время, чтобы ввести его в курс дела. Пока его сипаи стрельбой с парапета отгоняли разозленных афганцев, сержант отвел нас в небольшую башню, усадил на скамью, угостил водой и блинами больше у них ничего не было — и рассказал, что вот уже три дня все нарастающие силы афганцев осаждают Джелалабад, а его небольшой отряд оказался отрезан от своих с самого начала осады.

— Как вы можете видеть, сэр, это для них лучшее место для размещения батарей, — заявил он. — Так что капитан Литтл — он здесь за башней лежит — схлопотал пулю в голову — сказал, нам нужно «удерживать форт любой ценой». «До последнего человека», — проговорил он и помер, сэр. Это случилось вчера вечером, сэр. Они здорово жмут нас, и так с самого начала, сэр. Сомнительно мне, что мы долго сумеем продержаться: вода еле течет, да и ниггеры едва не взяли стену прошлой ночью, сэр.

— Но разве вам не могут прийти на помощь из Джелалабада, черт побери? — говорю я.

— Думаю, у них своих забот по горло, сэр, — отвечает он, тряхнув головой. — Они смогут продержаться порядочное время: старый Боб Сэйл — я хотел сказать, генерал Сэйл — не беспокоится насчет этого. Но устраивать ради нас вылазку — это другое дело.

— Бог мой, — возопил я. — Из огня да в полымя!

Сержант уставился на меня, но я не стал вдаваться в пояснения. Этому, казалось, не будет конца: какой-то злой гений преследует меня по всему Афганистану и намерен, видимо, допечь окончательно. Проделать такой путь — и вот вам, нет даже и намека на безопасность! В углу комнаты лежал соломенный матрас, я подошел и завалился на него. Моя спина горела, я был едва жив от усталости — и заперт в этом чертовом форте. Я выругался и заплакал, уткнув лицо в солому, не беря в расчет, что обо мне подумают.

Я слышал, как они — Хадсон и сержант, болтают о чем-то, потом голос последнего произнес: «Ей-ей, разрази меня гром, но он какой-то странный!». И они, должно быть, вышли наружу, поскольку я их больше не слышал. Я лежал и, видимо, провалился в сон от усталости, так как, открыв глаза, обнаружил, что уже стемнело. Снаружи до меня доносились голоса сипаев, но я не вышел. Отпив из стоявшей на столе кружки глоток воды, я снова лег и проспал до утра.

Кое-кто из вас, может быть, станет воздымать в ужасе руки при мысли, что королевский офицер способен вести себя так, да еще перед солдатами. Отвечу — я сразу предупредил, что являюсь подлецом и трусом, и никем более, и никогда не стану изображать героя, если в этом нет смысла. А сейчас смысла не было. Может быть, от ужаса я впал в те дни в своего рода забытье — Афганистан, позвольте вам заметить, — это вовсе не праздничный пикник — и лежа в башне, прислушиваясь к треску выстрелов и крикам осаждающих, я потерял интерес ко всем условностям. Пусть думают, что хотят — всех нас скоро вырежут, а трупу нет дела, кто какого о нем мнения.

Но условности, похоже, еще волновали сержанта Хадсона. Именно он разбудил меня следующим утром. Сержант был весь в грязи, в порванном мундире, с взъерошенными волосами, падающими на глаза, под которыми набухли синие мешки.

— Как вы, сэр? — поинтересовался он.

— Отвратительно, — говорю я. — Спина горит. Боюсь, на какое-то время от меня будет не много проку, Хадсон.

— Так, сэр, — говорит он. — Дайте-ка взгляну на вашу спину.

Я со стоном перевернулся на живот.

— Не так уж плохо, — заявляет он. — Кожа рассечена только тут и вот тут, и не слишком сильно. Что до остального, то почти все зажило. — Он помолчал немного. — Тут такие дела сэр…. У нас на счету каждый мушкет. Сангары к утру еще приблизились, и ниггеров становится все больше. Похоже, нас ждет форменное сражение, сэр.

— Сожалею, Хадсон, — отвечаю я слабым голосом. Ты же знаешь, что если бы я мог… Но пока моя спина в таком состоянии, я не в силах. Думаю, у меня что-то сломано внутри.

Он посмотрел на меня.

— Да, сэр, — говорит он наконец. — Похоже, так и есть. — Потом он молча повернулся и вышел.

Когда до меня дошло, о чем он подумал, я вспыхнул, чуть не вскочил с матраса и не бросился за ним. Но я этого не сделал, так как в следующий миг на парапетах раздались крики и мушкетная пальба. Сержант Уэллс орал, отдавая приказы, но сильнее всего в моих ушах отдавались леденящие кровь вопли гази, и я понял, что они пошли на приступ. Это было выше моих сил: я лежал на матрасе, вслушиваясь в звуки битвы, бушевавшей снаружи. Казалось, она будет бесконечной, и я готов был в любой момент услышать военный клич афганцев во дворе, топот ног и увидеть в дверях этот бородатый ужас, размахивающий хайберскими ножами. Мне оставалось только молить Бога, чтобы они прикончили меня быстро.

Возможно, в тот момент у меня и впрямь было что-то вроде шока или лихорадки, хотя и сомневаюсь в этом. Уверен, что единственной причиной, затмившей мой разум, являлся самый обычный страх. У меня не было ни малейшего представления о том, сколько длился бой, когда закончился этот и начался следующий приступ, я даже не представлял, сколько дней и ночей прошло с того времени. Я даже не помню, как пил и ел (но, полагаю, что все-таки ел и пил), ни даже того, как справлял естественные надобности. Кстати, должен заметить, что из страха я не делал одну вещь — не пачкал штанов. Хотя близко к этому подходило пару раз, вынужден признать. При Балаклаве, например, когда я скакал вместе с Легкой бригадой — помните, как Джордж Пэджет[63] покуривал сигару всю дорогу до орудийных позиций? У меня же всю дорогу до позиций кишечник то и дело давал слабину, хорошо хоть в нем ничего не было, кроме ветров, поскольку я ничего не ел несколько дней.

В этом форте, дойдя до крайнего своего предела, я, похоже, совершенно отрешился от реальности — delirium funkens[64] полностью овладели мной. Знаю, что ко мне приходил Хадсон, разговаривал со мной, но о чем — не помню, за исключением нескольких отрывочных предложений, и то ближе к концу. Припоминаю, как он рассказал мне о гибели Уэллса, а я ответил ему: «Какое несчастье, Боже мой. Он сильно страдал?» Что до прочего, то моменты пробуждения воспринимались мной менее реально, чем галлюцинации, а вот те казались уж очень живыми. Я снова был в темнице с Гюль-Шахом и Нариман. Гюль смеялся надо мной, потом его сменял Бернье с пистолетом в руке, а за ним Эльфи-бей, говорящий: «Мы должны отрезать вам все органы, Флэшмен. Боюсь, что тут ничем нельзя помочь. Я пошлю депешу сэру Уильяму». Глаза Нариман становятся все больше и больше, и вдруг я вижу их на лице Элспет. Элспет улыбается, она прекрасна, но, в свою очередь, превращается в Арнольда, угрожающего выпороть меня за невыученные уроки. «Бедный мальчик, я умываю руки: тебе придется сегодня же отправиться к моему рву со змеями и карликами», — говорит он. Доктор протягивает руку, хватает меня за плечо, его глаза жгут меня, как угли, а пальцы впиваются мне в кожу; я кричу, пытаюсь освободиться, и обнаруживаю, что цепляюсь за пальцы Хадсона, склонившегося над моим матрасом.

— Сэр, — говорит он. — Вам надо подниматься.

— Сколько сейчас времени, — говорю я. — И чего тебе надо? Оставьте меня. Разве вы не можете оставить больного человека в покое, черт вас побери!

— Так не пойдет, сэр. Вы не можете оставаться здесь больше. Вы должны встать и идти за мной.

Я посоветовал ему убираться к дьяволу, а он вдруг наклонился и схватил меня за плечи.

— А ну вставай! — зарычал он. И я заметил, что лицо его сильно исхудало и заострилось с момента нашей последней встречи. На нем застыло выражение свирепости, как у дикого животного. — Вставай! Ты королевский офицер, черт побери, а так себя ведешь! Ты не болен, мистер Флэшмен Великолепный, ты просто слабак! Отсюда все твои болезни! Но ты встанешь и будешь похож на человека, даже если не являешься таковым! — И он принялся стаскивать меня с матраса.

Я обрушился на него, обзывая мятежником и грозя прогнать сквозь строй армии за оскорбление, но он приблизил свое лицо к моему и прошипел:

— Нет, не выйдет! Не сейчас и не после. Потому что мы никогда не вернемся туда, где барабаны и плетки, и все такое. Понимаешь? Мы останемся здесь, и умрем здесь, потому что иного выхода нет! С нами покончено, лейтенант, гарнизон обречен! Нам остается только умирать!

— Проклятье! Чего тогда тебе от меня надо? Иди и умирай, как хочется тебе, а мне предоставь умирать на свой лад. — И я попробовал оттолкнуть его.

— Э, нет, сэр. Все не так-то просто. Я — все, что осталось для защиты этого форта. Я и кучка изможденных сипаев. И мы будем защищать его, мистер Флэшмен. До последнего вздоха. Ясно?

— Ну и защищай! — заорал я. — Ты же такой храбрый! Ты же чертов солдат! Хорошо, а вот я не солдат! Я боюсь, будь ты проклят, и не могу сражаться. И мне все равно, захватят ли афганцы этот форт, Джелалабад, и даже всю Индию! — При этих словах по щекам моим заструились слезы. — А теперь отправляйся к дьяволу и оставь меня в покое!

XII

Бывают в жизни такие моменты пробуждений, какие хотелось бы продлить навечно, так они благостны. Как часто мы просыпаемся от беспокойства и вспоминаем плохие новости, полученные перед отходом ко сну. Но случается, когда вы открываете глаза в уверенности, что все вокруг спокойно, тихо и правильно, и вам ничего не надо делать — только лежать с прикрытыми глазами, наслаждаясь сладостью каждой секунды.

Чувствуя, как одеяло касается моего подбородка, а мягкая подушка подпирает голову, я понял, что со мной все хорошо. Я лежал в постели, притом английской, а шуршащий звук был шорохом опахала-пунки. Даже когда я, пошевелившись, почувствовал острую боль в правой ноге, то не обеспокоился, предположив, что она всего лишь сломана, поскольку, двинув ступней, обнаружил ее на своем месте. Меня не волновало, как я оказался здесь. Само собой, меня спасли в самый последний момент из форта, раненого, но живого, и перенесли в безопасное место. Где-то вдали слышался треск мушкетов, но здесь все было спокойно, и я просто лежал, наслаждаясь своим счастьем, упивался теперешним состоянием и был настолько доволен, что даже не хотел открывать глаза.

Когда я все-таки это сделал, то увидел, что нахожусь в уютной, чистенькой комнатке. Сквозь деревянные ставни пробивались лучи света, а пунка-валла[65] дремал, прислонившись к стене, механически махая своим гигантским веером. Я приподнял голову и обнаружил, что она плотно забинтована. В затылке ощущалась боль, но даже это не встревожило меня. Я наконец избавился от них: от гонящихся за мной афганцев, от непримиримых врагов, озверевших женщин и тупых командиров. Я лежал в кровати, и если кто-то вздумает вдруг еще чего-то ожидать от Флэши — пусть себе мечтает на здоровье!

Я еще раз попытался подняться, почувствовал боль в ноге и выругался, отчего пунка-валла подпрыгнул и выбежал из комнаты, крича, что я проснулся. Раздался шум, и в комнату вошел лысый человек в очках и с большой парусиновой сумкой. С ним пришли два или три помощника-индийца.

— Ну, наконец-то очнулся! — воскликнул доктор. — Так-так, чудесно. Не шевелитесь, сэр. Спокойно, спокойно. У вас сломана нога и разбита голова — не будете ли вы любезны сохранять неподвижность между этими крайними точками тела? — Он улыбнулся мне, пощупал пульс, посмотрел язык, сообщил, что его зовут Бакет, высморкался и признал мое состояние вполне удовлетворительным. — Перелом бедра, основной кости, сэр. Тяжелый, но без осложнений. Несколько месяцев, и вы будете прыгать, как ни в чем не бывало. Но не сейчас. Да, вам пришлось пережить нелегкие времена, не так ли? Эти ужасные шрамы на спине… Нет, не трудитесь, расскажете все позже. Сейчас Абдул, — продолжает он, — отправился к майору Хэйвлоку с донесением, что пациент очнулся, джулди джао. Пожалуйста, не шевелитесь, сэр. А, что? Выпейте, пожалуйста! Так лучше? Голова еще болит, это нормально. Вам пока ничего нельзя делать, только лежать.

Он продолжал трещать, но я его не слушал. Странно, но вид синего мундира под его парусиновой курткой навел меня на мысль о сержанте Хадсоне. Что сталось с ним? Из моих последних воспоминаний следовало, что в него попали и, возможно, убили. Но убили ли? Для меня было бы лучше, если да — в памяти моей слишком живы были сцены наших последних встреч. До меня вдруг дошло, что если сержант жив и заговорит, то на мне можно ставить крест. Он может дать показания о моем трусливом поведении. Пойдет он на это? Поверят ли ему? У него нет доказательств, но если его знают как надежного человека — а я был уверен, что это так, — его выслушают. Для меня это будет означать катастрофу, позор. Если меня ни на грош не заботили эти вещи, пока я, как и остальные в этом форте, ждал неотвратимой смерти, то теперь, оказавшись в безопасности, я снова придавал им чертовски большое значение.

О, Господи, молился я про себя, пусть он окажется мертвым. Сипаи, даже если кто и выжил, не знают ничего, да и рассказывать не станут, даже если и знают, и им не поверят, даже если они расскажут. Но Хадсон! Он должен быть мертв!

Благочестивые мысли, скажете вы?! Ну да, это жестокий мир, и если без ублюдков типа Хадсона подчас не обойтись, то по временам они могут также доставить изрядные неприятности. Я желал ему смерти с такой силой, с какой не желал никому и никогда.

Видимо, моя озабоченность отразилась у меня на лице, так как маленький доктор принялся успокаивать меня. Тут распахнулась дверь, и вошел Сэйл. Его крупное, доброе, тупое лицо было таким же пунцовым, как мундир. За ним появился высокий мужчина со строгим лицом, смахивающий на проповедника. Остальная свита осталась в дверях. Сэйл сел на стул рядом с кроватью и, наклонившись, взял меня за руку. Нежно сжимая ее своей лапищей, генерал глядел на меня с выражением коровы, смотрящей на своего теленка.

— Мальчик мой! — произнес он почти что шепотом. — Мой отважный мальчик!

Эге, подумал я, для начала звучит неплохо. Но нужно удостовериться, и как можно скорее.

— Сэр, — говорю я, и голос мой прозвучал хрипло и натужно, потому, видимо, что я слишком долго им не пользовался. — Сэр, как сержант Хадсон?

Сэйл издал всхлип, будто его пнули в живот, склонил голову, потом посмотрел на доктора и того постного типа, что пришел с ним. Оба приняли чертовски торжественный вид.

— Его первые слова, — пробормотал маленький доктор, вынул носовой платок и высморкался.

Сэйл печально кивнул головой и снова посмотрел на меня.

— Мальчик мой, — начал он, — мне горестно сообщить вам весть, что ваш боевой товарищ, сержант Хадсон, погиб. Он не пережил последнего штурма форта Пайпера. — Генерал смолк, сочувственно глядя на меня. — Умер как настоящий солдат.

— «И Никанор пал в своем всеоружии»,[66] — провозгласи постнолицый, вперив глаза в потолок. — Он умер с сознанием выполненного воинского долга. Был взвешен, и не найден легковесным.

— Благодарю тебя, Боже, — говорю я. — Да поможет ему Господь… Я хотел сказать, да упокоит Господь его душу.

К счастью, голос мой был так слаб, что они услышали просто мычание. Я выглядел опечаленным, и Сэйл сжал мою руку.

— Думаю, я способен понять, что значит для вас военное братство. Мы понимаем, что вы вместе проделали путь от руин армии генерала Эльфинстона, и догадываемся, что вам довелось пережить — о, юноша, эти свидетельства запечатлены на вашем теле — и как вы должны были привязаться друг к другу. Я не хотел сообщать вам эту новость, пока вы не окрепли, но… — Он махнул рукой и утер слезу.

— Нет, сэр, — запротестовал я слегка окрепшим голосом. — Я хочу узнать все тотчас же.

— Именно этих слов я от вас и ожидал, — говорит он, сжимая мне руку. — Мальчик мой, что я могу сказать? Такова судьба солдата. Нам остается только утешать себя мыслью, что мы с такой же радостью отдали бы свои жизни ради наших товарищей, как они отдали свои за нас. И мы никогда их не забудем.

— Non omnis moriar, — вмешался постнолицый. — Такие люди не могут совсем умереть.

— Аминь, — произнес, шмыгнув носом, маленький доктор.

Ей-богу, им бы сюда еще орган да церковный хор!

— Но мы не должны так утомлять вас, — говорит Сэйл. — Вам необходим отдых. — Он поднялся. — Вам нужно свыкнуться с мыслью, что все ваши беды кончились и что вы исполнили свой долг как немногие. Или как могли бы исполнить немногие. Я загляну к вам снова как только смогу, а тем временем хочу сказать следующее: я всем сердцем рад видеть вас оправившимся, поскольку ваше спасение — самое светлое пятно в этом жутком каталоге наших несчастий. Да хранит вас Бог, мой мальчик. Идемте, джентльмены.

Он вышел вон, за ним последовали все прочие. Постнолицый отвесил торжественный поклон, а маленький доктор кивнул головой и зашикал на своих черномазых помощников. И я остался один, не только обрадованный, но и удивленный словами Сэйла. Да, слышать постоянные комплименты от людей типа Эльфи-бея — это одно и совсем другое услышать их от Сэйла, известного под именем Драчливый Боб, человека, чья отвага вошла в пословицу. И этот человек говорит о моем спасении как о «светлом пятне» и что я исполнил свой долг как немногие. М-да, он говорит обо мне как о герое, пуская в ход те удивительные мурлыкающие интонации, которые свойственны были — в силу каких-то причин, — моему столетию, когда разговор заходил о его кумирах. Они обращались с нами (думаю, я могу сказать «с нами») так, будто мы были слишком хрупкими, словно фарфоровые горшки, чтобы пережить нормальное обращение.

Очнувшись, я понял, что нахожусь в безопасности, но визит Сэйла заставил меня осознать, что отношение ко мне простирается далеко за рамки обычной благожелательности. Но я и представить себе не мог, насколько далеко, пока на следующий день вновь не пожаловал Сэйл вместе с тем постнолицым. Им, кстати, оказался майор Хэйвлок — субъект, совершенно помешанный на Библии и ставший знаменитостью в наши дни.[67]  Старый Боб был в приподнятом настроении и поделился со мной последними новостями, которые заключались в том, что Джелалабад держится прочно, что деблокирующий отряд Поллока уже в пути и что это даже и не важно, поскольку мы изведали силу афганцев и способны пойти на вылазку и сами снять осаду в любое удобное для нас время. При этих словах Хэйвлок нахмурился: полагаю, он не придерживался высокого мнения о Сэйле — как и прочие, если исключить выдающуюся храбрость генерала — и не верил в его способности с самого начала осады.

— И этим, — продолжал Боб, буквально светясь от энтузиазма, — этим мы обязаны вам. И конечно, той горстке храбрецов, что удерживала крохотный форт против целой армии. Скажите, Хэйвлок, не говорил ли я вам, что никогда еще не бывало такого подвига? Ему нет цены, не сомневайтесь: афганская катастрофа вызовет всеобщий ужас в Англии, но нам, наконец удалось совершить хоть что-то. Мы удерживаем Джелалабад, и отгоним эту орду Акбара прочь от наших ворот. Да, и мы снова будем в Кабуле еще до конца этого года. И случится это, — тут он снова повернулся ко мне, — благодаря кучке сипаев с английским джентльменом во главе, дравшихся один на один с огромной армией до последнего своего вздоха.

Генерала настолько утомил приступ собственного красноречия, что он отошел в угол и стал переводить дух, а Хэйвлок тем временем торжественно кивнул, глядя на меня.

— Да, есть тут дух героизма, — произнес он. — И видят небеса, что это только начало. В свое время он расцветет пышным цветом.

Ну и ну! Меня не просто заставить растеряться (за исключением случаев физической опасности), но сейчас я будто проглотил язык. Героизм? Что ж, если им угодно так думать, то пожалуйста, не стану противоречить. Тут мне пришло в голову, что даже если бы я попытался это сделать, если бы оказался таким идиотом, чтобы рассказать всю правду, так, как я делаю это сейчас, они просто сочли бы меня помешавшимся от ран. Одному Богу известно, какой такой героический поступок они мне приписывали, но об этом я, конечно, узнаю в свое время. Пока же я видел, что обстоятельства складываются в мою пользу — а чего мне еще было желать? Сиди в тенечке — не обгоришь на солнышке — вот принцип, которым я руководствовался всю свою жизнь, и он работает, если знаешь, как его применять. Было очевидно, что никакой силой нельзя было вырвать Сэйла из его сладостной мечты — да жестоко было так поступать со стариной. Так что я тут же подхватил игру:

— Мы выполнили свой долг, сэр, — говорю я, потупя взор.

Хэйвлок снова кивнул, а старый Боб снова подошел к кровати.

— А я выполнил свой, — сказал он, роясь в кармане. — И, составляя свой последний рапорт лорду Элленборо, командующему теперь в Дели, я счел бы его неполным без описания ваших действий. Я зачитаю его, — говорит, — поскольку там все выражено точнее, чем я способен сказать сейчас, и чтобы показать, как восприняли ваше поведение другие люди.

Он прочистил горло и начал.

— Хм-м, посмотрим… Афганцы силами… Требование сдаться… Так-так… смелые действия Денни… А, вот оно. Я направил сильный гарнизон под началом капитана Литтла в форт Пайпера, занимающий командную высоту на подходе к городу, на которой, по моим опасениям, враг мог расположить орудийные позиции. С началом осады форт Пайпера оказался совершенно отрезан от нас, приняв на себя всю мощь атаки неприятеля. Деталей о ходе сопротивления сообщить не могу, поскольку из всего гарнизона выжили только пять человек, из них четверо сипаи, а пятый — английский офицер, до сих пор не пришедший в сознание из-за ран, но который, надеюсь, скоро оправится. Не могу доложить, каким образом он очутился в форте, поскольку не входил в первоначальный гарнизон, а состоял при штабе генерала Эльфинстона. Его зовут Флэшмен, и, возможно, он и доктор Брайдон являются единственными выжившими после ужасных катастроф, перенесенных этой армией при Джагдулуке и Гандамаке. Могу только предположить, что он пережил последнее побоище и добрался до форта Пайпера уже после начала осады.

Он поглядел на меня.

— Поправьте меня, мальчик мой, если я ошибаюсь, но это дословно то, что я доложил его превосходительству.

— Вы очень добры, сэр, — скромно говорю я. — Если бы вы только знали, как вы добры.

— Осада на нашем участке продвигалась медленно, как я уже докладывал, — продолжил зачитывать Сэйл, — но форт Пайпера подвергался постоянным атакам. Капитан Литтл был убит, так же как и его сержант, но гарнизон продолжал сражаться с неослабевающей решительностью. Лейтенант Флэшмен, как я вызнал у сипаев, пребывал в состоянии более подходящем для госпиталя, чем для поля боя: он, судя по всему, побывал в плену у афганцев, подвергших его жестоким пыткам, и не мог даже стоять, а вынужден был лежать в башне форта. Его товарищ, сержант Хадсон, оказывал огромную помощь в обороне форта до тех пор, пока лейтенант Флэшмен, не взирая на раны, не вернулся в строй. Приступ следовал за приступом, все они были отражены с большим уроном для неприятеля. Для нас в Джелалабаде это неожиданное сопротивление, встреченное сирдаром, явилось бесценным подарком. Возможно, роль его окажется решающей.

«Ну вот, Хадсон, — подумал я, — ты получил, что хотел, и вот награда за твои подвиги». Сэйл на секунду прервался, смахнул слезу и продолжил, стараясь не сбиваться. Полагаю, эмоции просто переполняли его.

— Но в тот момент у нас не было возможности оказать поддержку форту Пайпера, и когда враг выдвинул вперед пушку, стены укрепления были пробиты в нескольких местах. В этот момент я решился провести вылазку, чтобы помочь нашим товарищам, и полковник Денни отправился им на выручку. В результате ожесточенной схватки на развалинах форта — поскольку тот был разнесен снарядами буквально на куски — афганцы были отброшены, мы смогли овладеть позицией и эвакуировать выживших из состава гарнизона, сражавшегося с такой доблестью и отвагой.

Мне показалось, что старый дурак вот-вот расплачется, но грандиозным усилием воли он овладел собой и продолжил:

— Каково должно быть огорчение, испытанное мной при известии, что их осталось только пятеро? Отважный Хадсон был убит, и поначалу казалось, что в живых не осталось ни одного европейца. Затем у разрушенных ворот был обнаружен лейтенант Флэшмен, раненый и без сознания. Там, у ворот, он принял последний бой, защищая не только форт, но и честь родной страны, поскольку был найден прижимающим к израненному телу знамя, обернувшись лицом к врагам, несломленный даже угрозой смерти.

«Аллилуйя и спокойной ночи, милый принц», — подумал я. Какая жалость, что при мне не оказалось сломанной шпага и кольца убитых мной афганцев! Но я поторопился.

— Перед ним грудой лежали убитые враги, — читал старый Боб. — Поначалу показалось, что он мертв, но к нашей великой радости обнаружилось, что пламя жизни еще теплится. Не могу представить себе, что может найтись пример более благородных деяний, и выражаю надежду, что это увидят и наши соотечественники в родной стране, и оценят, с каким самоотречением защищают честь отечества их земляки, несущие службу на краю света. Это был истинный героизм, и я верю, что имя лейтенанта Флэшмена будут помнить в каждом английском доме. Что бы ни говорилось о несчастьях, постигших нас здесь, его мужество — доказательство того, что дух нашего молодого поколения не уступит своей силой духу того поколения, которое, по словам Питта, жертвуя собой, спасло Европу.

«Ну и ну, — подумал я, — если вот так мы и выиграли битву при Ватерлоо, то слава Богу, что французы не догадываются об этом, иначе тут же напали бы на нас снова. Слышал ли кто-нибудь спокон века большую чепуху?» Но слушать ее было приятно, уверяю вас, и я светился от удовольствия. Это была слава! Тогда я не понимал, какое потрясение произвели в Англии новости о Кабуле и Гандамаке и с каким рвением взбудораженная общественность цеплялась за любую соломинку, способную вытащить из болота поверженную национальную гордость и укрепить в людях идиотское заблуждение, что один англичанин стоит двадцати иностранцев. Но я подозревал, какое впечатление произведет рапорт Сэйла на нового генерал-губернатора, а через его посредство на правительство и страну, особенно с учетом контраста с отчетами (уже, видимо, находящимися на пути в Англию) о бесславной гибели Эльфи и Макнотена.

Мне же оставалось только со скромным видом ждать лаврового венка.

Сэйл сунул копию письма в карман и посмотрел на меня влажными от слез, умильными глазами. Хэйвлок был невозмутим: полагаю, он считал, что Сэйл перебарщивает, но молчал. (Позже я узнал, что оборона форта Пайпера не сыграла столь важной роли в защите Джелалабада, как утверждал Драчливый Боб. Кроме того, именно его собственная нерешительность удерживала генерала от атаки на Акбара, иначе нас могли бы выручить гораздо раньше.)

Разговор со мной подходил к концу, так что я посмотрел Сэйлу прямо в глаза, как мужчина мужчине.

— Вы так высоко оценили нас, сэр, — говорю я. — Спасибо. Что до солдат гарнизона, то они достойны каждого сказанного о них слова, но что до меня, это… ну как-то слишком смахивает на историю про Святого Георга и дракона, если позволите. Мне только… ну, в общем, чтобы меня не возвышали над остальными, сэр. Вот и все.

Даже Хэйвлок улыбнулся, услышав столь безыскусную, мужественную речь; Сэйл же просто раздулся от гордости и заявил, поклявшись небом, что весь гарнизон достоин высочайшей похвалы. Малость поостыв, генерал поинтересовался, каким образом я попал в форт Пайпера и как случилось, что мы с Хадсоном отделились от армии. Эльфи по-прежнему находился в руках Акбара, так же как Шелтон, Макензи и женатые офицеры, но остальных все считали убитыми, за исключением Брайдона, прискакавшего верхом на лошади с обломком сабли, болтающейся на темляке.

Под строгим оком Хэйвлока я изложил все кратко и правдиво. Я утверждал, что мы отбились от армии после Джагдулука, едва избежали преследования гази и попытались присоединиться к армии в Гандамаке, но стали лишь свидетелями ее гибели. Я живописно описал сцену сражения. Старина Боб охал и чертыхался, а Хэйвлок хмурился, как каменный идол. Потом я рассказал, как мы попали в плен к афридиям, как те секли меня, стараясь выбить информацию о войсках в Кандагаре и прочем, но я, благодарение Господу, ничего им не сказал («браво!» — вскричал Боб). Потом я перешел к тому, как сумел той же ночью избавиться от наручников. Потом я освободил Хадсона, и мы вместе проложили себе путь на волю.

Я не обмолвился про Нариман — чем меньше слов, тем лучше — и закончил рассказом о нашем путешествии сквозь афганскую армию и отчаянной скачке к форту.

Едва я смолк, старый Боб снова принялся разглагольствовать о храбрости и стойкости, но больше всего меня успокоил Хэйвлок, который, не говоря ни слова, сжал обеими своими руками мою правую ладонь. Могу утверждать, что я справился с задачей на «отлично»: рассказ получился сдержанным, но не слишком куцым — именно так должен звучать настоящий рапорт солдата старшим по званию. Такой способ бахвальства требует немалого искусства, смею вас уверить: нужно излагать все просто, но не упрощать, и улыбаться только изредка. Главное тут — дать им додумать все, что вы не сказали, и принимать похвалы, скромно потупив взор.

Они, разумеется, проглотили мой рассказ, и мне кажется, что в ближайшие несколько дней невозможно было найти в гарнизоне офицера, который не пожал бы мне руку и не поздравил с удивительным спасением. Джордж Броудфут со своими рыжими бакенбардами и пенсне был одним из первых; он светился от радости и называл меня сущим дьяволом — и это, заметьте, Джордж Броудфут, которого афганцы величали храбрейшим из храбрых. Такое уважение со стороны таких людей, как он, Мэйн или Драчливый Боб, изрядно мне льстило — признаюсь, это первоклассное ощущение. При этом я не ощущал ни малейших угрызений совести. Да и с чего? Я вовсе не просил их высказывать свое драгоценное мнение, только не противоречил. А кто на моем месте поступил бы иначе?

Следующие несколько недель были одними из самых приятных в моей жизни. Пока заживала моя нога, осада Джелалабада подходила к концу. Сэйл наконец устроил еще одну вылазку, в результате которой Афганская армия была разгромлена. Несколько дней спустя из Пешавара прибыл отряд Поллока, и гарнизонный оркестр встречал его под приветственные крики всех присутствующих. Я, разумеется, был в гуще событий: меня вывели на веранду, и я мог наблюдать вступление Поллока в город. Тем же вечером Сэйл представил меня ему и в очередной раз пересказал историю моих геройств, к моему, естественно, огромному смущению. Поллок поклялся, что это ужасно, и обещал отомстить за меня во время марша на Кабул. Сэйл отправлялся с ним с целью очистить проходы и призвать, буде возможно, к ответу Акбара, а также освободить наших пленных — среди которых находилась и леди Сэйл — если они еще живы.

— Вы можете остаться здесь до поры, пока не подживет нога, — говорит Драчливый Боб, на что я нашелся уместным нахмуриться и проворчать:

— Я предпочел бы отправиться с вами. Черт побери эту проклятую ногу.

— Ну, если так, — засмеялся Сэйл, — мы могли бы тащить вас в паланкине. Неужели с вас еще не довольно Афганистана?

— Нет, пока Акбар-Хан ходит по земле, — отвечаю я. — С каким удовольствием я снял бы эти деревяшки с ноги и затолкал бы их ему в глотку.

Все засмеялись, а Броудфут, присутствовавший при этом, воскликнул:

— Узнаю нашего бойцовского петушка, старину Флэши! Уже готов броситься в драку, парень? Ладно уж, оставь Акбара нам: помимо прочего, сомневаюсь, что предстоящее нам в Кабуле дельце придется тебе по вкусу.

Они ушли, и я слышал, как Броудфут рассказывал Поллоку о том, каким сумасшедшим я делаюсь, когда дело доходит до боя: «когда мы дрались в проходах, именно Флэши каждый раз доставлял нам депеши. Видели бы вы, как он летит через сангары, словно чокнутый гази, а враги мчатся за ним по пятам. А он обращает на них внимания не больше, чем на рой мух».

Вот во что он превратил тот постыдный эпизод, когда я чуть живой от страха ворвался в их лагерь. Но вам наверняка приходилось замечать, что если у человека сложилась репутация — все равно плохая или хорошая — люди всегда найдут, чем подтвердить ее. Никто в Афганистане не знал меня, но все наперебой утверждали, что видели, как я совершал какой-нибудь отчаянный подвиг. Броудфут, разумеется, был не лучше прочих.

Как оказалось, Поллок и Сэйл не смогли поймать Акбара, но им удалось освободить заложников, а приход армии в Кабул способствовал усмирению страны. О серьезных репрессиях речь не шла: получив хороший урок, мы не собирались вновь создавать себе проблемы. Не освободили только одного из пленных — старину Эльфи-бея — он умер в плену от тягот и отчаяния. По этому поводу был всеобщий траур, который я совершенно не разделял. Кто бы спорил, старикан был добрейшим малым, но в качестве командующего — сущее несчастье. Больше всех прочих именно он был виновен в гибели нашей армии в Афганистане, и когда я размышляю о чудесных обстоятельствах, позволивших мне уцелеть в этой мясорубке, не могу не отметить: его заслуги здесь нет совершенно.

Но пока происходили некоторые знаменательные события, такие как: афганцев загоняли обратно в горы, а Сэйл, Поллок и Нотт назло всем демонстрировали флаг на кабульском базаре, пока новости о череде потерь и неудач обрушивались на притихшую Англию, пока старый герцог Веллингтон проклинал глупость Окленда, отправившего армию занимать «скалы, пески, пустыни, лед и снег», пока общественность и Палмерстон взывали к возмездию, а премьер-министр отвечал, что не намерен затевать еще одну войну во имя привития диким пуштунам экономической теории Адама Смита — в это самое время я наслаждался своим триумфальным возвращением в Индию. Поскольку нога моя все еще была в лубке, меня встречали как триумфатора — или по крайней мере самого выдающегося из героев дня.

Не вызывало сомнения, что власти в Дели рассматривали меня как дар с небес. Как скажет позже об Афганской войне Гревилль, в ней не было особых поводов для триумфа. Но у Элленборо хватило ума сообразить, что, используя хоть мало-мальски позитивные аспекты, он может добавить ложку меда в эту бочку дегтя. И я оказался первым из таких аспектов. Так что, трубя в своих приказах о «прославленном гарнизоне», удержавшем под командой Сэйла Джелалабад, он успевал подсыпать барабанную дробь про «отважного Флэшмена», и Индия подхватила ритм. Поднимая бокалы за мое здоровье, они делали вид, что Гандамака никогда и не было вовсе.

Первые плоды этого отношения я вкусил уже когда отправлялся на паланкине из Джелалабада к Хайберскому перевалу, когда весь гарнизон высыпал на улицу, чтобы прокричать «ура» в мою честь. А в Пешаваре был старый итальянский лис, Авитабиле, устроивший мне встречу с парадным караулом, расцеловавший в обе щеки и закативший грандиозную попойку в честь моего возвращения.

Эта ночь запомнилась мне по одной причине: я впервые за несколько месяцев был с женщиной. Авитабиле пригласил пару симпатичных афганских шлюх, и мы развлеклись по полной. Весьма непросто, скажу я вам, управляться с женщиной, когда у тебя сломана нога, но все же можно. И хотя Авитабиле едва не помер со смеху, наблюдая, как я пытаюсь оседлать свою красотку, время прошло очень даже замечательно.

Начиная отсюда все пошло как по писаному: в каждом городе или поселке меня встречали венки, поздравления, улыбающиеся лица, крики «ура». Наконец, меня самого почти убедили, что я герой. Мужчины с жаром пожимали мне руку, женщины целовали, хлюпая носом, полковники провозглашали тост за мое здоровье в офицерских столовых, служащие Компании похлопывали по плечу. Один субалтерн-ирландец и его жена попросили меня стать крестным их малыша, и теперь тому предстояло войти в жизнь с несуразным именем Флэшмен О’Тул; леди из церковного сообщества в Лахоре поднесли мне красно-бело-синий шелковый шарф с вышитыми на нем словом «Стойкость». В Лудиане один священник произнес проповедь на тему «Несть лучшей доли, чем положить жизнь свою за други своя». Он, конечно, намекнул, что я в итоге не «положил жизнь свою», но хотя бы попытался и едва-едва не достиг успеха, и выразил надежду, что у меня все еще впереди. Тем временем все закричали «осанна» и «ура» в честь Флэши, и затянули «Кому суждено узреть истинную храбрость».

Но все это были цветочки по сравнению с Дели. Настоящий оркестр играл «Вот идет герой-победитель», сам Элленборо помог мне выйти из паланкина и подняться по ступенькам. Собралась жуткая толпа, кричавшая, как хор оглашенных, стоял почетный караул. Толстый малый в красном мундире зачитал приветственный адрес, а шикарный обед, на котором Элленборо произнес прочувствованную речь, длился более часа. Речь изобиловала жуткой чепухой: там было насчет Фермопил и Непобедимой Армады и о том, как я прижимал знамя к своей истекающей кровью груди, «с непоколебимой твердостью и благородством взирая на бесчисленные орды варваров», уподобляясь Кристиану перед Апполионом[68] или Роланду при Ронсевале, не помню точно, кому из них, может, даже обоим. Генерал-губернатор был никудышным оратором, постоянно цитировал Шекспира и других классиков, и к концу речи мне не составило труда принять обличие полного идиота. Но я стойко выдержал все, глядя на покрытый белой скатертью стол, через который делийский бомонд таращился на меня, прикладываясь к бокалам, пока ничего не замечающий Элленборо продолжал говорить. У меня достало здравого смысла не напиваться и хранить серьезное лицо — так я выглядел благороднее.

Я видел, как дамы бросают на меня взгляды и перешептываются, укрывшись веерами, видимо, обсуждая, насколько хорош я могу оказаться в постели, а их мужья тем временем стучали по столу и кричали «браво», когда Элленборо произносил особо выдающуюся нелепицу. В завершение он поклялся, что будет проклят, если не запоет «Потому что он такой славный парень». Все повскакали с мест и заорали, что есть мочи, а я с залитым краской лицом сидел и едва сдерживался от смеха при мысли, что бы сказал на все это Хадсон, если бы мог видеть меня сейчас. Это, конечно, плохо, но они никогда не стали бы устраивать такой шум из-за сержанта, а если бы и стали, он никогда не сумел бы держать себя так, как Флэши, когда я, припадая на ногу, поднялся и попросил дать мне ответное слово, на что Элленборо ответил, что если мне нужно подняться, то я должен опереться на его плечо, чем он будет потом гордиться всю жизнь!

При этих словах все снова разразились криками, и, поглядывая на его раскрасневшуюся от кларета физиономию, я заявил, что вся эта помпа не подходит для простого английского джентльмена («аминь, — кричит Элленборо, — вот что значит прирожденное благородство!»); и что я просто выполнял свой долг, как желал того, становясь солдатом. И что не заслуживаю всех тех почестей, которые оказывают мне (крики: «Неправда! Неправда!»), но если вы настаиваете, то прошу отнести их не на мой счет, а на счет страны, которая вскормила меня, и той древней школы, где учителя научили меня быть истинным христианином, как я надеюсь. (Не знаю, что побудило меня заявить последнее, разве только необоримая привычка врать, но это возымело на них жуткий эффект.) И что если они так добры ко мне, то пусть не забывают и о других, кто нес флаг или несет его сейчас («Правильно! Правильно!»), о тех, кто загонит афганцев обратно в ту дыру, из которой они выползли, и кто докажет всем, что никогда британец не станет рабом (бурные аплодисменты). И что хотя совершенное мной не такой уж и подвиг, но я старался, и надеюсь, что и впредь буду поступать также. (Опять крики, но не такие громкие, как я ожидал, поэтому счел за лучшее переходить к завершению.)

— Так что храни вас Господь, и давайте поднимем вместе со мной бокалы за наших отважных товарищей, несущих свою нелегкую службу.

— Ваша искренняя скромность, — подвел черту Элленборо, — не в меньшей степени, чем ваше мужество и благородные побуждения, завоевала сердца присутствующих здесь. Я восхищаюсь вами, Флэшмен. Более того, — продолжил лорд, — уверен, что вся Англия будет восхищаться вами. Вернувшись с победой с поля боя, сэр Роберт Сэйл отправится в Англию, где его, без сомнения, увенчают знаками, достойными истинного героя.[69] — Большая часть речи губернатора состояла из подобных выражений, больше присущих скверному актеру.[70] Шестьдесят лет назад так говорили многие. — Как и положено, ему должен предшествовать вестник, причастный к его славе. Я, разумеется, имею в виду вас. Ваш долг здесь уже исполнен, и исполнен превосходно. Вы со всей быстротой, которая возможна в вашем положении, отправитесь в Калькутту, где сядете на корабль, идущий в Англию.

Я изумленно уставился на него — такая мысль не приходила мне в голову. Свалить из этой проклятой страны?! Хотя, как я уже говорил, мне стоит отдать должное Индии за ее добро, но меня переполняла радость от предстоящего расставания с ней. Снова увидеть Англию, дом, Лондон, обеды, клубы, цивилизованных людей. Вернуться с триумфом в мир, который покинул с позором. Выжить среди черномазых дикарей, зноя, дерьма и болезней, пережить смертельные опасности, чтобы иметь возможность снова видеть белых женщин, легко жить и легко воспринимать жизнь, спокойно спать по ночам, ощущать податливое тело Элспет, прогуливаться по парку в сопровождении взглядов и шепота: «Вот идет герой форта Пайпера!». Снова вернуться к жизни — это было как пробуждение от ночного кошмара. Сама мысль потрясла меня.

— Мне необходимо направить в Англию еще несколько отчетов об афганских делах, — продолжал Элленборо, — и я не могу найти человека, более достойного исполнить роль посланника.

— Что ж, сэр, — говорю я. — Если вы настаиваете, я поеду.

XIII

Путешествие домой заняло четыре месяца, те же самые четыре месяца, которые ранее ушли у меня на дорогу в Индию, но могу сказать, что на этот раз время пролетело для меня незаметно. Тогда я ехал в ссылку, теперь — возвращался домой как герой. Если в этом еще оставались какие-то сомнения, то за время путешествия они рассеялись окончательно. Капитан, офицеры и пассажиры были любезны как ангелочки, и обращались со мной так, будто я был по меньшей мере герцогом. Обнаружив, что я отношусь к любителям выпить и поговорить, они с готовностью составляли мне компанию. Им, казалось, никогда не надоест выслушивать мои истории про стычки с афганцами — как мужского, так и женского пола — и пили мы дни и ночи напролет. Кое-кто из парней постарше относились ко мне с некоторой подозрительностью, один даже намекнул, что я слишком много болтаю, но мне было наплевать, так я ему и сказал. Какое мне дело до этих нудных спиногрызов или сгорающих от зависти штатских?

Возвращаясь мысленным взглядом в прошлое, я удивляюсь, почему оборона Джелалабада наделала столько шуму, ведь, по сути, она была самым обычным событием. Но факт остается фактом. А поскольку я оказался первым прибывшим из Индии, принимавшим в той битве участие, да еще и какое, то мне досталась львиная доля восторженного внимания. Так было на корабле, так получилось и по прибытии в Англию.

За время плавания нога моя почти совершенно пришла в норму, но на корабле не было условий для активной жизни и не было женщин, и даже за вычетом попоек с парнями, у меня оставалась масса времени побыть наедине с собой. Досуг и отсутствие женщин естественным образом подвигли меня к мыслям об Элспет: так странно и радостно было думать о возвращении домой к жене, и, мечтая о ней, я ощущал сладостное томление в членах. Это не было чисто плотское желание, ну, разве что только на девять десятых, — она все же не единственная женщина в Англии — но при воспоминании о ее милом, безмятежном лице и светлых волосах к горлу у меня подкатывал ком, а руки начинали дрожать совсем не так, как в случаях, которые священники называют «греховным вожделением». Это чувство было похоже на испытанное мной в тот первый вечер на берегу Клайда: желание быть рядом с ней, слышать ее голос, видеть эти наивные голубые глаза. Я пытался понять, не влюбился ли я, и пришел к выводу, что влюбился. Причем это меня не огорчило — а уж это-то верный признак.

В таком полупомешанном состоянии я пребывал почти все свое путешествие, и, когда мы пришвартовались среди леса мачт лондонской гавани, меня обуревали сладостное волнение, романтизм и дикое вожделение. И все это одновременно. Сломя голову я помчался к отцовскому дому, сгорая от нетерпения устроить ей сюрприз: ведь она не могла знать, что я возвращаюсь, и застучал дверным молотком с такой силой, что прохожие недоуменно оборачивались: какая причина может заставить этого здорового, дочерна загорелого парня так спешить?

Как всегда, дверь открыл старина Освальд. Он изумленно посмотрел на меня, когда я промчался мимо него, вопя во все горло. В холле никого не было, и вещи казались и знакомыми, и чужими одновременно: так всегда бывает после долгого отсутствия.

— Элспет! — орал я. — Эгей, Элспет, я вернулся!

Освальд бормотал у меня под ухом, что батюшки нет дома; я похлопал его по спине и потрепал за бакенбарды.

— Ну и хорошо, — говорю я. — Надеюсь, его принесут вечером. Где госпожа? Элспет, где ты?

Освальд начал о чем-то кудахтать, то ли от радости, то ли от возбуждения, и тут я услышал, как открывается входная дверь. Я обернулся, но увидел всего лишь Джуди. Это меня слегка удивило: я не рассчитывал застать ее здесь.

— Привет, — говорю я, не слишком обрадованный, хотя выглядела она, как всегда, прелестно. — А что, отец до сих пор не нашел себе новой шлюхи?

Она собиралась что-то сказать в ответ, но в этот момент на лестнице раздались шаги, и появилась Элспет. Бог мой, что за картину она собой представляла: золотистые волосы, приоткрытые алые губы, распахнутые голубые глаза, трепещущая грудь — ясное дело, на ней было что-то надето, но ни за что в жизни я не смогу вспомнить, что именно. Она выглядела как испуганная нимфа, и в следующий миг старый сатир Флэши был уже наверху и сжимал ее в своих объятьях.

— Элспет, я вернулся! Я дома!

— Ах, Гарри! — говорит она, и ее руки обвивают меня, а губы сливаются с моими.

Если бы в ту минуту в холл ворвалась Гвардейская бригада с приказом взять меня под стражу, я не обратил бы на нее внимания. Я схватил Элспет в охапку и без лишних слов поволок в спальню, где мы и порезвились от души. Это было здорово, так как я наполовину обезумел от желания и воздержания, и, когда все было кончено, просто лежал, слушая, как она осыпает меня тысячей вопросов, прижимал ее к себе, покрывал поцелуями каждый дюйм ее тела и отвечал невпопад. Не могу сказать, как долго мы пролежали так, но этот замечательный день длился долго и закончился, только когда горничная постучала в дверь, объявив, что мой отец вернулся и хочет меня видеть.

Мы принялись одеваться и причесываться, хихикая, как нашалившие дети, и, едва Элспет привела себя в порядок, снова постучала горничная, говоря, что отец уже теряет терпение. Только из желания показать, что это не дело — торопить героев, я снова завалил мою милую, невзирая на приглушенные протесты, и оседлал ее, даже не давая себе труда разоблачиться. Потом мы спустились вниз. Вечер, когда вся семья собралась приветствовать возвращение прославленного Ахилла, обещал быть великолепным, но не стал таковым. Отец постарел на два года: лицо его стало еще краснее, живот обширнее, а волосы на висках совершенно поседели. Он был довольно обходителен: называл меня молодым пройдохой и говорил, что гордится мной: весь город обсуждает вести из Индии, и панегирики Элленборо в мой адрес, так же как в адрес Сэйла и Хэйвлока, у всех на устах. Но хорошее настроение отца скоро испарилось, он изрядно накачался и в итоге впал в ступор. Я чувствовал неладное, но не хотел забивать себе голову.

Джуди обедала с нами, и я заметил, что все домашнее хозяйство находится под ее контролем. Плохая новость. Меня она заботила не больше, чем два года назад, после нашей ссоры, и я открыто демонстрировал это. Со стороны отца было несносной глупостью держать свою куколку в доме наравне с моей женой и обращаться с ними как с равными, и я решил поговорить с ним при случае. Впрочем, Джуди была спокойна и вежлива, и я сообразил, что если я не нарушу мир, то и она не станет делать этого.

Но отец не слишком занимал мои мысли. Я был весь в Элспет, потешаясь над ее манерой зачарованно слушать меня: я успел подзабыть, какая она глупышка, но в этом были и свои преимущества. Она с широко раскрытыми глазами внимала рассказу о моих приключениях и не проронила ни слова за все время обеда. Я буквально купался в лучах этой бесхитростной головокружительной улыбки и старался дать ей понять, какой у нее замечательный муж. А позже, когда мы отправились в кровать, я представил тому еще больше доказательств.

Именно тогда в моем сознании впервые промелькнула мысль, что в ее поведении есть нечто странное. Она заснула, а я, совершенно изнеможенный, лежал, прислушивался к ее дыханию и ощущал какую-то неудовлетворенность — согласитесь, это довольно странно в таких обстоятельствах. И тут догадка пришла ко мне; я отогнал ее прочь, но она тут же вернулась снова.

У меня, как вы знаете, богатый опыт по части женщин, и я, думается, могу лучше, чем кто-либо другой оценить, каковы они в постели. И как ни отгонял я эту мысль, мне приходилось признать, что Элспет стала не такой, как прежде. Я часто говорил, что из апатии ее выводили только мужские объятия — бесспорно она была весьма охоча до ласк в недолгие часы, истекшие с момента моего возвращения, — но теперь я не замечал в ней таких проявлений страсти, как раньше. Все было, в общем, замечательно, и даже не знаю, как это объяснить — она проявляла активность и получала в конце удовлетворение, но теперь стала относиться к нашим забавам — как бы это сказать? — спокойнее, что ли. Иди здесь речь о Фетнаб или Жозетте, я бы и глазом не моргнул, позволю заметить: для них это сколь игра, столь и работа. Но к Элспет я относился совершенно иначе и нутром чуял: что-то здесь не так. Это была всего лишь тень сомнения, и, проснувшись поутру, я напрочь забыл про нее. А если бы и не забыл, то события утра все равно вытеснили бы ее из памяти. Я спустился вниз поздно, но успел перехватить отца прежде, чем тот улизнул в свой клуб. Он сидел, задрав нога на кушетку, и приготовлял себя к тяготам дня посредством стакана бренди. Вид у него был довольно желчный, но я без обиняков выложил ему свои мысли насчет Джуди.

— Времена изменились, — говорю я, — и мы не можем больше терпеть ее здесь. — Можете заметить, что два года, проведенные среди афганцев, существенно изменили мои понятия о сыновней почтительности: мной теперь не так легко было помыкать, как прежде.

— Угу, — буркнул отец. — И как же они изменились?

— Ты убедишься, — продолжаю, — что я теперь известный человек в городе. После Индии и всего такого. Мы отныне окажемся под пристальным вниманием общественности, пойдут слухи. Это, прежде всего, бросит тень на Элспет.

— Элспет она нравится, — говорит папаша.

— Неужели? Но это и неважно. Важно не то, что нравится Элспет, а то, что нравится городу. А люди не одобрят, что мы держим эту… эту кошечку в своем доме.

— Эге, как мы выросли, — хмыкнул отец и отпил хороший глоток бренди. Я видел, как на лице у него проявляются признаки гнева и удивлялся, почему он до сих пор сдерживается. — Вот уж не думал, что Индия так благотворно воздействует на нравственность. Я был убежден в обратном.

— Ах, отец, так больше не может продолжаться, и ты это знаешь. Отошли ее назад в Лестершир, если хочешь, или купи ей собственный дом. Но здесь ей оставаться нельзя.

Он пристально посмотрел на меня.

— Клянусь Богом, видно, я ошибался насчет тебя. Я знал тебя как транжиру, но не подозревал в тебе храбрости — вопреки всем рассказам из Индии. Может, она у тебя действительно есть, а может, это просто недоразумение. Как бы то ни было, ты пошел по ложному следу, парень. Я уже сказал, что она нравится Элспет, и та не хочет, чтобы Джуди уехала, поэтому Джуди останется.

— Черт побери, кого заботит мнение Элспет? Она сделает так, как я скажу.

— Сомневаюсь, — говорит папаша.

— Как это?

Он поставил стакан, вытер губы и сказал:

— Тебе это не придется по вкусу, Гарри, но ничего не поделаешь. Кто платит, тот и заказывает музыку. А с прошлого года за музыку платят Элспет и ее проклятая семейка. Постой! Дай мне закончить. Тебе надо много чего сказать, но это подождет.

Я глядел на него, ничего не понимая.

— Мы оказались на мели, Гарри. Сам не пойму как, но это факт. Думаю, я всю жизнь тратил слишком много, не беря в расчет, откуда берутся деньги, — а зачем тогда существуют адвокаты, а? Я много просаживал на скачках; не придавал значения, как дорого мне обходится этот дом и дом в Лестершире; и вообще тратил деньги направо и налево. Но что на самом деле похоронило меня, так это железнодорожные акции. О, на таких акциях делаются целые состояния. Но на правильных. А мне попались неправильные. Год назад я был разорен совершенно, и евреи уже затягивали петлю вокруг моей шеи. Я не писал тебе об этом — какой смысл? Этот дом не принадлежит мне, как и дом в Лестершире: он принадлежит ей, вернее, будет принадлежать, когда сдохнет старикашка Моррисон. Хоть бы это случилось поскорее, будь он проклят!

Отец вскочил с места и начал расхаживать по комнате, потом остановился у камина.

— Ради своей дочери он выкупил закладные. Видел бы ты его! Сколько лицемерия, сколько ханжества! Я такого даже в Парламенте не встречал! Этот тип имел наглость стоять здесь, посреди моего собственного холла, и заявлять, что это ему наказание свыше за то, что он позволил дочери выйти за человека ниже себя родом! Ниже себя, ты представляешь? А я должен был слушать его, не имея возможности спустить эту свинью с лестницы! А что мне оставалось делать? Я всего лишь бедный родственник; я и сейчас им остаюсь. Он все еще платит по закладным — через то жеманное ничтожество, на котором ты имел глупость жениться. Папаша дает ей все, о чем она не попросит, так вот!

— Но если он переписал все на нее…

— Ничего он не переписал! Она просит, он присылает деньги. И окажись я на его месте — да будь я проклят, если поступил бы иначе! Впрочем, он полагает, что поступает так во благо. Старик обожает Элспет, и должен сказать в защиту крошки: она не жадина. Но мы на ее содержании — не забывай об этом, Гарри, сынок! В таком положении ни мне, ни тебе не стоит указывать: кому прийти, кому уйти. И пока твоя Элспет вздумала придерживаться либеральных взглядов, мисс Джуди останется здесь, и точка!

Выслушав его, я поначалу опешил, но то ли в силу того, что я был более практичным человеком, или меньше обращал внимания на формальности, предписываемые кодексом джентльмена (хотя моя мать была из аристократического рода), мне это дело представилось в другом свете. Пока отец наливал новую порцию бренди, я спросил:

— И сколько он позволяет ей тратить?

— А? Я же сказал, сколько ей вздумается. Полагаю, старый ублюдок расщедрился тысяч на десять. Но у тебя не выйдет наложить на них лапу, даже не думай.

— Да? А я и не собираюсь. Пока есть деньги, мне все равно, кто подписывает чек.

Отец уставился на меня.

— Боже мой, — пробормотал он, — у тебя совсем нет чести?

— Видимо, не больше, чем у тебя, — спокойно парировал я. — Ведь ты еще здесь, не так ли?

Заметив знакомый апоплексический взгляд, я выскользнул из комнаты прежде, чем в меня полетела бутылка, и отправился наверх, обдумать ситуацию. Новости были неважные, чего скрывать, но я не сомневался, что вопрос заключается в хорошем взаимопонимании с Элспет, ни в чем более. Правда кроется в том, что у меня не было даже тех остатков понятия о чести, которые сохранились у отца: речь шла о том, чтобы выжать старикашку Моррисона как губку, вот и все. Разумеется, меня раздражала мысль, что я не получу отцовского состояния — или того, что являлось таковым — но после того, как старый Моррисон оставит сей суетный мир, мне достанется доля наследства Элспет, а это, возможно, искупит все мои потери.

При первой же возможности я прощупал ее на этот предмет и нашел готовой соглашаться со мной во всем, что было весьма приятно.

— Все, что у меня есть, — твое, любимый, — заявила она, глядя на меня своим томным взглядом. — Тебе стоит только попросить — все что угодно.

— Очень признателен, — говорю я. — Но иногда это может доставлять такие неудобства. Полагаю, если бы мы получали установленные платежи, это избавило бы тебя от хлопот.

— Боюсь, папа не согласится. Он это ясно сказал, понимаешь?

Еще бы не понимать! Я постоянно точил ее, но бесполезно. Может, она и была дурой, но делала все, как сказал папочка, а этот сквалыга знал, что не стоит оставлять семейке Флэшменов лазейку, через которую они смогут здорово облегчить его карманы. Хорош тот тесть, который знает своего зятя. Так что мы оставались в положении «попросил — получил», что было все-таки лучше, чем не получать вовсе. И Элспет охотно откликнулась на первый мой запрос в пятьдесят гиней — вопрос был мигом решен через адвоката в Джонсон-Корте, готового исполнить любое ее желание, стоило ей шевельнуть хотя бы мизинцем.

Впрочем, помимо этих не очень приятных дел происходило достаточно всего, чтобы заполнить первые дни моего пребывания дома. Вся Конная гвардия нянчилась со мной, как с младенцем, и я побывал во всех клубах. Внезапно выяснилось, сколько народу меня знает: со мной здоровались в Гайд-Парке, жали руку на улице, а у дверей дома выстраивалась целая очередь из посетителей. Старые друзья отца, о которых много лет не было ни слуху ни духу, наносили нам визиты. Приглашения сыпались дождем; поздравительные письма кучей возвышались на столе в холле, начиная сваливаться на пол. Газеты пестрели статьями «о первом герое, вернувшемся из Кэбула и Джилулабада», а новый юмористический журнал «Панч» выпустил серию карикатур «Карандашные наброски», изображавшую героическую фигуру, имеющую сходство со мной.[71] Герой размахивал огромным скимитаром, напоминая опереточного бандита, и сражался с ордами черномазых (похожих скорее на эскимосов, чем на афганцев), напрасно пытающихся вырвать у него из рук Юнион Джек. Под картинками красовалась подпись: «A Flash(ing) Blade»,[72] что может дать вам преставление об уровне юмора в том журнале. Но Элспет они привели в восторг, и она купила дюжину экземпляров. Она была на седьмом небе от удовольствия, оказавшись в центре такого внимания — ведь жена героя получает почти столько же лавров, сколько и он, особенно будучи красавицей. Как-то вечером в театре директор попросил нас оставить свои места и подняться в ложу, и весь зал хлопал и кричал «ура». Элспет буквально светилась от радости, вздыхала и заламывала руки, не выказывая ни тени смущения, а я с энтузиазмом махал толпе рукой.

— О, Гарри! — воскликнула она. — Я готова умереть от счастья! Ты так знаменит, Гарри, и я…

Она не окончила фразу, но я понимал: она хотела сказать, что знаменита тоже. Думая об этом, я любил ее еще сильнее.

За несколько недель мы посетили бессчетное множество приемов и всегда являлись центром внимания. Вечеринки имели слегка милитаристский оттенок благодаря новостям из Афганистана и Китая, где дела тоже шли неплохо.[73] Армия все больше входила в моду. Мной занимались старшие офицеры и мамаши, а Элспет оставалась на попечении армейских юнцов. Это, конечно, развлекало ее, и потешало меня — я не ревнив, и мне доставляло удовольствие наблюдать, как они вьются вокруг нее словно мухи вокруг компота — око видит, да зуб неймет. Я отметил, что с большинством из этих шаркунов она познакомилась за время моего пребывания в Индии, многие составляли ей компанию на прогулках в парке или во время конных прогулок на Роттен-Роу. Это было вполне естественно, так как Элспет являлась женой офицера. Но я все же держал ухо востро и осадил пару нахалов, слишком подъезжавших к ней. Среди них особенно выделялся молодой капитан из Конной гвардии — Уотни: он часто гостил у нас, и дважды в неделю ездил с ней на верховые прогулки. Это был высокий парень с полными губами и меланхоличным взглядом. Он чувствовал себя у нас как дома, пока я не окоротил его.

— Благодарю вас, я и сам могу позаботиться о миссис Флэшмен, — говорю я ему.

— Безусловно, — отвечает он. — Не сомневаюсь. Я лишь лелеял надежду, что вы могли бы уступить мне ее на каких-нибудь полчаса.

— Ни на минуту.

— Да бросьте, — эдак покровительственно говорит он, — вы слишком большой собственник. Миссис Флэшмен будет протестовать.

— Уверен, что не будет.

— Хотите проверим?

Его улыбочка просто взбесила меня. Я готов был залепить ему в ухо, но сдержался.

— Отправляйся к черту, расфуфыренный идиот, — заявил я ему и вышел из холла. Поднявшись прямиком в комнату Элспет, я рассказал ей о случившемся, и предупредил, чтобы она больше не принимала Уотни.

— А это который? — спросила жена, причесываясь перед зеркалом.

— Парень с лошадиной мордой и гнусавым голосом.

— Они все такие, — говорит она. — Мне так трудно отличить одного от другого. Гарри, дорогой, эти колечки мне идут?

Как вы можете представить, я остался удовлетворен и напрочь забыл про этот инцидент. Теперь я его вспомнил, поскольку именно в тот день все и случилось. Бывают такие дни: одна глава в твоей жизни заканчивается, начинается другая, и ничего не поправишь.

Меня пригласили в Конную гвардию на встречу с дядей Биндли, и я предупредил Элспет, что вернусь домой только после полудня, когда нам предстояло идти на чай к таким-то и таким-то. Но едва я пришел, дядя усадил меня в экипаж и отправил на прием — к кому бы вы думали? — герцогу Веллингтону. Раньше мне приходилось видеть его только на расстоянии, и пока я стоял в приемной и прислушивался к доносящимся через дверь голосам — его и дяди Биндли, которого пропустили в кабинет, — изрядно волновался. Тут дверь открылась, и вышел герцог. В ту пору он был уже весь седой и покрыт морщинами, но знаменитый крючковатый нос выдавал его повсюду, а глаза глядели словно буравчики.

— Вот и наш молодой человек, — говорит он, пожимая мне руку. Вопреки своим годам походка у него была пружинистая, и серый сюртук изящно сидел на его фигуре. — Город только о вас теперь и говорит, — продолжает герцог и глядит мне прямо в глаза. — Неудивительно. Это единственная светлая страница во всей этой поганой истории, клянусь Богом — чтобы там ни твердили Элленборо и Палмерстон.

«Хадсон, — мысленно взмолился я, — ты должен видеть меня в этот момент: даже если разверзнутся небеса, тут нечего добавить».

Герцог задал мне несколько конкретных вопросов об Акбар-Хане и афганцах в целом, о поведении войск во время отступления. На вопросы я старался отвечать как можно четче. Он слушал меня, запрокинув голову, произнес «хм-м», кивнул, а потом воскликнул:

— Организацию всего этого нельзя назвать иначе, как совершенно позорной. Но с этими чертовыми политиками всегда так — им ничего не докажешь. Будь со мной в Испании тип вроде Макнотена, скажу вам, Биндли, я до сих пор торчал бы в Лиссабоне. А что нам делать с мистером Флэшменом? Вы уже говорили с Хардингом?

Биндли ответил, что они собираются подыскать для меня полк, и герцог кивнул.

— Да, парень — военная косточка. Вы служили в Одиннадцатом гусарском, если не ошибаюсь? Так вам не стоит возвращаться туда, — и он бросил на меня многозначительный взгляд. — Его светлость лорд Кардиган расположен к «индийским» офицерам ничуть не лучше, чем ранее, что весьма глупо с его стороны. Я не раз собирался высказаться ему на сей счет — ведь я и сам «индиец», но, боюсь, он станет презирать меня после этого. Так, мистер Флэшмен, сегодня мы с вами идем на прием к Ее Величеству. Вы должны быть здесь в час.

С этими словами, коротко шепнув что-то Биндли, он вернулся в свой кабинет и закрыл дверь.

Можете себе представить, как это вскружило мне голову: беседовать с самим герцогом, быть представленным королеве — от таких вестей я буквально воспарил в облака. По пути домой я витал в розовых мечтах: мне представлялось, как воспримет эту новость Элспет и что при таком раскладе я поставлю на место ее проклятого папашу, а еще будет странно, если впоследствии не сумею выудить из него чего-нибудь, коль не сваляю дурака.

Я взбежал наверх по лестнице, но не нашел ее в комнате. На мой зов откликнулся старина Освальд, сообщивший, что леди ушла.

— И куда это? — спрашиваю я.

— Хм… Точно не знаю, сэр, — отвечает он, слегка замешкавшись.

— С мисс Джуди?

— Нет, сэр, — говорит. — Не с мисс Джуди. Мисс Джуди у себя внизу, сэр.

Что-то в манерах Освальда заставляло подозревать неладное, но большего от него добиться было невозможно, и я спустился вниз, где застал мисс Джуди, играющей с котенком в своей комнате.

— Где моя жена? — говорю я.

— Ушла с капитаном Уотни, — эдак преспокойно заявляет она. — Кататься. Кис-кис, сюда. В парк, я полагаю.

С минуту я стоял, ничего не понимая.

— Ты ошибаешься, — говорю. — Я выставил его отсюда два часа назад.

— Ну, значит, он не выставился, потому как полчаса назад они уехали на прогулку. — Она взяла котенка на руки и принялась его гладить.

— Что ты имеешь в виду?

— Что они ушли вместе, ничего более.

— Черт побери, — вспыхнул я. — Я же запретил ей.

Не переставая наглаживать котенка, она одарила меня своей ехидной улыбочкой.

— Значит, она не поняла тебя, иначе не пошла бы, разве не так?

Я смотрел на нее, чувствуя, как внутри у меня расползается холодок.

— На что ты намекаешь, черт побери?

— Ни на что. Это ты что-то там воображаешь себе. Я ведь догадываюсь, какой ты ревнивый.

— Ревнивый? И почему это я должен ревновать?

— Тебе самому виднее, конечно.

Я мрачно глядел на нее, раздираемый гневом и страхом, что ее намеки могут иметь смысл.

— Послушай-ка, — говорю. — Давай без уверток. Если ты хочешь что-то сказать о моей жене, черт побери, будь осторожна…

В этот момент в холл вошел отец, чтоб ему провалиться. Он звал Джуди. Та вскочила и пробежала мимо меня, не выпуская из рук котенка. У двери чертовка задержалась, одарила меня еще одной ехидной улыбочкой и говорит:

— Чем ты занимался во время пребывания в Индии? Читал? Пел псалмы? Или время от времени отправлялся погулять в парк?

С этими словами она захлопнула дверь, оставив меня, терзаемого сомнениями, с ужасными мыслями, крутящимися в голове. Подозрения никогда не нарастают постепенно: они обрушиваются на вас внезапно и затапливают все сильнее с каждым ударом сердца. Если у вас ум направлен на дурное — как, скажем, у меня, — то в плохое поверить вам будет легче, чем в хорошее. Поэтому как ни убеждал я себя, что эта ведьма Джуди только хочет заставить меня терзаться и что Элспет просто не способна на такое, у меня перед глазами постоянно возникала картина, как моя жена голая катается по постели, а руки Уотни обвивают ее шейку. Боже, это было невыносимо! Элспет совершенно невинная, честная дурочка, мне даже пришлось объяснять ей, что значит «прелюбодеяние» во время нашей первой встречи… Но ведь это не помешало ей завалиться со мной в кусты при первом же приглашении? И все-таки невероятно. Не может быть! Элспет моя жена, она такая любящая и преданная, как ни одна другая женщина. Она вовсе на такая свинья, как я сам, она не может оказаться такой. Но разве не мог я заблуждаться? А вдруг?

Я продолжал терзать себя тысячью предположений, но тут на помощь мне пришел здравый смысл. Боже правый, все, что она сделала — отправилась покататься с Уотни. Ну и что, она даже не вспомнила, кто он такой, когда я наставлял ее сегодня утром. Элспет — самая простодушная из особ в юбке, ей даже невдомек уловки, привычные всем этим вертихвосткам. Слишком податлива и мягка. Нет, она не посмеет. Чем больше я размышлял, тем больше становился мой ужас. Что мне делать? Отречься от нее? Развестись? Выгнать из дому? Боже, я не могу этого сделать! Просто не сумею — отец был прав!

С минуту я пребывал в состоянии ужаса. Если Элспет стала любовницей Уотни или еще чьей-нибудь, то я не в силах ничего изменить. Можно исполосовать ей спину, и что дальше? Выгнать на улицу? Но без средств я не смогу ни остаться в армии, ни в столице…

А, к черту все это! Это бред, который отцовская шлюха с милыми каштановыми локонами специально напела мне в ухо, чтобы заставить меня страдать от ревности. Так она хочет отплатить мне за трепку, полученную три года назад. Так и есть. Нет ни малейшего основания плохо думать про Элспет: все в ней опровергало домыслы Джуди. Клянусь Богом, эта корова сполна ответит мне за эту ложь и насмешки. Не сомневайся, я найду способ посчитаться с тобой, и да поможет тебе Господь в тот миг!

Направив свои мысли в более благоприятное русло, я вспомнил о новостях, которые собирался рассказать Элспет. Что ж, теперь ей придется подождать моего возвращения из дворца. Так-то услужила ты себе, отправившись на прогулку с этим Уотни, чтоб ему провалиться! Следующий час я потратил, подбирая одежду, приводя в порядок прическу — волосы у меня здорово отросли и выглядели весьма романтично, — и ругаясь на Освальда, пытавшегося помочь мне с галстуком. С мундиром было бы проще, но я до сих пор не удосужился заказать себе новый, проводя все время с возвращения домой в цивильном платье. В волнении я даже не стал тратить времени на ланч, зато разнарядился в пух и прах, и поспешил на встречу с Его Высоконосием.[74]

Когда я подъехал, у его ворот уже стоял бругам. Не прошло и пары минут, как герцог вышел, уже при полном параде, кроя по пути своего секретаря и лакея, вышагивающих рядом с ним.

— У вас тут даже грелки днем с огнем не сыщешь, — грохотал он. — А нужно, чтобы каждая вещь лежала на своем месте. Выясните, не берет ли Ее Величество с собой в дорогу свое постельное белье. Я думаю, что берет, но Бога ради, разузнайте без шума. Спросите Арбетнота, он должен знать. Можете быть уверены, что в итоге чего-то не учтете, но тут уж ничего не поделаешь. А, Флэшмен, — он смерил меня взглядом, словно строевой сержант. — Ну, так едем!

У выхода собралась кучка детей и взрослых, и кто-то закричал: «Да это же тот парень, Флэш! Ура!». Некоторое время мы не могли тронуться, поскольку кучер замешкался с поводьями, а вокруг уже собралась толпа. Герцог ерзал и ворчал.

— Черт тебя побери, Джонсон! Поторопись, иначе здесь соберется весь Лондон.

Под приветственные крики толпы мы въехали в прекрасный осенний денек. Беспризорники, вопя, бежали за нами, а взрослые по проезде герцога принялись поднимать разлетевшиеся по мостовой шляпы.

— Я стал бы мудрейшим из людей, если бы знал, как распространяются слухи, — говорит Веллингтон. — Вы представить себе не можете. Не удивлюсь, если сейчас уже в Дувре обсуждают новость, что я везу вас на прием к Ее Величеству. Вам раньше не приходилось иметь дела с коронованными особами, не так ли?

— Только в Афганистане, милорд, — отвечаю я, на что он рассмеялся лающим смехом.

— Там, должно быть, не уделяют столько внимания церемониалу, как у нас. Это чрезвычайно утомительно. Позвольте дать вам совет, сэр: никогда не становитесь фельдмаршалом и главнокомандующим. Это здорово, но подразумевает, что ваш суверен будет оказывать вам честь пребывать при нем, а ни в каком другом месте ночлег не обходится так дорого. Мистер Флэшмен, обустроить замок Уолмер мне стоило больших хлопот, чем построить оборонительные линии у Торриш-Ведраш.[75]

— Если сейчас удача будет так же сопутствовать вам, как и в те дни, милорд, — решил подластиться я, — то вам нечего опасаться.

— Уф! — произнес он и окинул меня пристальным взглядом. Но ничего не сказал. А через минуту или две спросил, не волнуюсь ли я перед аудиенцией. — Нет нужды, — продолжает он. — Ее Величество очень милостива, хотя с ней не так легко, как с ее предшественниками. Король Уильям был так прост, так добр, и на приеме у него все чувствовали себя как дома. Теперь все более формально, чопорно, но если будете находиться рядом со мной и держать рот на замке, все будет в порядке.

Я рискнул ввернуть, что предпочел бы напасть в одиночку на шайку гази, чем отправиться во дворец; это, конечно, была ахинея, но я все же решил попробовать.

— Черта с два, — резко ответил он. — Не болтайте чепухи. Но я соглашусь, что чувство схожее, так как мне приходилось бывать в ситуациях обоего рода. Самое важное здесь — это не подавать вида, и я не устаю это повторять молодым людям. А теперь расскажите мне про этих гази. Они, как я понимаю, лучшее из того, что афганцы способны выставить на поле боя.

Тут уж я оказался в своей тарелке и рассказал ему и про гази, и про гильзаев с пуштунами и дуррани. Он слушал внимательно, и когда я опомнился, мы уже миновали ворота дворца. Стража, салютующая оружием, лакеи, раскрывающие двери и помогающие взойти на ступеньки, офицеры, командующие «смирно!», и настоящий людской улей — все было здесь.

— Идемте, — произнес герцог и вошел в невысокую дверь. Мне смутно помнятся лестницы, ливрейные лакеи, длинные коридоры, устланные коврами, огромные люстры и неслышно шагающие фигуры рядом. Но четче всего в памяти моей сохранился вид идущего передо мной худощавого человека в сером сюртуке. Он шел, и все расступались перед ним.

Когда мы достигли высоких двойных дверей, по сторонам которых стояли лакеи в париках, к нам подскочил толстый человечек во фраке и стал прыгать вокруг нас, пытаясь поправить мне воротник и пригладить лацканы.

— Прошу прощения, — щебетал он. — Щетку! — Толстяк щелкнул пальцами. Схватив щетку, он проворно принялся обхаживать ею мой сюртук, бросая быстрые взгляды на герцога.

— Убери эту чертову штуковину, — рявкнул герцог, — и перестань суетиться. Обойдемся без твоей помощи.

Толстячок обиженно отошел в сторону и сделал знак лакеям. Те распахнули дверь, и, чувствуя, как сердце бешено колотится у меня в груди, я услышал сильный, резкий голос:

— Его светлость герцог Веллингтон. Мистер Флэшмен.

Мы оказались в большой, богато украшенной зале с ковром, расстеленным между зеркальными стенами и великолепной люстрой. На другом конце расположилась небольшая группа людей: двое джентльменов у камина, сидящая на кушетке девушка, пожилая матрона рядом с ней, и еще помнится, какой-то мужчина и одна или две женщины. Мы направились прямо к ним, герцог немного впереди. Он остановился перед кушеткой и поклонился.

— Ваше Величество, — начал он, — разрешите представить вам мистера Флэшмена.

Только теперь до меня дошло, кто на самом деле эта девушка. Сейчас мы привыкли представлять ее себе пожилой женщиной, но тогда она была почти ребенком. Немного полноватая, но с хорошей фигурой. Глаза большие и слегка навыкате, чуть выступающие вперед зубы. Она улыбнулась и пробормотала что-то в ответ — в этот момент я, разумеется, склонил спину. Когда я выпрямился, королева стала рассматривать меня, а Веллингтон вкратце рассказал про Кабул и Джелалабад. «Выдающаяся оборона», «достойное высшей оценки поведение мистера Флэшмена» — вот все, что осталось у меня в памяти. Когда герцог закончил, она кивнула ему и обратилась ко мне:

— Вы первый из тех, кто так храбро послужил нам в Афганистане, мистер Флэшмен. Воистину огромная радость видеть вас вернувшимся живым и здоровым. Мы весьма наслышаны о проявленной вами отваге и рады высказать вам огромную признательность и благодарность за верную службу.

Что ж, лучше не скажешь, смею предположить, даже если она и повторяла как попугай заученную фразу. Я прохрипел что-то и склонил голову. Голос у нее был низкий, с заметным акцентом, она словно выталкивала слова одно за другим, кивая в такт.

— Вы вполне оправились от ран? — спросила королева.

— Да, благодарю, Ваше Величество.

— Вы такой смуглый, — произнес мужской голос с сильным немецким акцентом. Я заметил его носителя краем глаза: он стоял, опираясь на каминную полку, скрестив ноги. «Значит, это и есть принц Альберт, — подумал я, — со своими чертовыми бакенбардами». — Должно быть, вас не отличить от афф-ганца, — продолжил он, и все угодливо засмеялись.

Я сказал, что мне приходилось выдавать себя за туземца. Его глаза расширились от удивления. Он спросил, знаю ли я их язык и могу ли сказать что-нибудь на нем. Без долгих размышлений я произнес первые слова, пришедшие мне на ум:

— Хамаре гали ана, акха дин.

Так шлюхи зазывают прохожих, в дословном переводе фраза звучит как: «Добрый день, заходите на нашу улицу». Принц выглядел заинтригованным, а человек рядом с ним фыркнул и строго посмотрел на меня.

— Что это означает, мистер Флэшмен? — спросила королева.

— На хинди это означает приветствие, мадам, — говорит герцог, и я внутренне сжался, так как до меня дошло, что он тоже служил в Индии.

— Ну да, конечно, — говорит королева, — у нас тут целое собрание индийцев, с учетом мистера Маколея.

Это имя ни о чем не говорило мне тогда. А его владелец тем не менее сурово смотрел на меня, стиснув узкие губы. Позже я узнал, что он провел в тех краях несколько лет на государственной службе, так что моя неосторожная реплика не осталась незамеченной также и с его стороны.

— Мистер Маколей читал нам свои новые стихи,[76] — продолжила королева. — Они такие прекрасные и волнующие. Думаю, мистер Флэшмен, вас вполне можно уподобить его Горациям, стяжавшим такую славу при обороне Рима. Великолепная баллада, очень вдохновляющая. Вам знакома эта история, герцог?

Тот сказал, что да, но он в нее не верит. Тогда королева изумилась и потребовала объяснить почему.

— Три человека не могут удержать армию, мадам, — отвечает Веллингтон. — Ливий не был солдатом, иначе ему и в голову такое не пришло бы.

— Ну почему же, — вскинулся Маколей. — Мост был узкий, и численный перевес здесь не мог сыграть роли.

— Вот видите, герцог? — говорит королева. — Как их могли одолеть?

— Лук и стрелы, мадам, — отвечает тот. — Пращи. Их бы попросту перестреляли. Так бы я поступил, окажись там.

— Видимо, этруски были более рыцарственны, чем вы, — заметила королева.

— Весьма похоже, что так, — согласился Веллингтон.

— Может, именно поэтому сегодня не существует Этрусской империи, зато процветает империя Британская, — негромко говорит принц.

Потом он наклонился и зашептал что-то на ушко королеве. Та важно кивнула, встала — росту она оказалась очень маленького — и жестом пригласила меня встать перед ней. Я подошел, недоумевая. Герцог встал рядом со мной, а принц смотрел на нас, склонив голову на бок. Дама, стоявшая за кушеткой, вышла и подала королеве какой-то предмет. Виктория посмотрела на меня снизу вверх; нас разделяло не более фута.

— Есть четыре медали, которые генерал-губернатор будет вручать нашим храбрецам из Афганистана, — сказала она. — Со временем вы получите их, но есть еще медаль от вашей королевы, и эта награда стоит того, чтобы вы получили ее раньше остальных.

Ее Величество прикрепила медаль мне на лацкан, для чего ей пришлось привстать на цыпочки, так Виктория была мала. Потом королева улыбнулась, и чувства так переполнили меня, что я не мог ничего сказать. При виде этого в глазах ее засветилось теплая искорка.

— Вы храбрый человек, — проговорила она. — Да благословит вас Господь.

«Бог мой! — подумал я. — Если бы ты только знала, романтическая молодая женщина, кого называешь современным Горацием!»

Позже я ознакомился с «Песнями» Маколея и убедился, что она не могла заблуждаться более. Единственным персонажем, на которого я походил, был тот мерзавец, лже-Секст — мы с ним из одного теста.

Но мне таки надо было что-то сказать, и я пробормотал о готовности служить Ее Величеству.

— Служить Англии, — сказала она, сопроводив слова выразительным взглядом.

— Это одно и то же, мадам, — говорю я, распираемый эмоциями. Она потупила взор. Герцог издал звук, напоминающий негромкий стон.

Последовала пауза, потом королева спросила, женат ли я. Я сказал что да, и что нам с женой пришлось пережить расставание на целых два года.

— Как это жестоко, — произнесла королева тоном, каким можно сказать: «Какой замечательный клубничный джем». И выразила уверенность, что разлука сделала встречу тем более радостной.

— Мне ли не знать, каково быть любящей женой, имея лучшего из мужей, — продолжила она, бросив взгляд на Альберта, который выглядел торжественным и нежным. «Ого, — подумал я, — что за медовый месяц тут, должно быть, получился!»

Герцог неожиданно принялся расшаркиваться, прощаясь, и я понял, что должен следовать его примеру. Мы поклонились и попятились назад, а она с унылым видом сидела на кушетке. Наконец мы снова оказались в коридоре, и герцог зашагал сквозь толпу мельтешащих придворных.

— Что ж, — говорит он, — вам посчастливилось получить медаль, которой больше ни у кого не будет. Их выпустили всего несколько штук, знаете ли, и тут Элленборо заявляет об учреждении четырех собственных, что вовсе не обрадовало Ее Величество. И выпуск медали прекратили.[77]

Он оказался прав: медаль с розово-зеленой лентой (подозреваю, цвета выбирал Альберт) не вручили больше никому, и я надевал ее по торжественным случаям вместе с Крестом Виктории, Почетной медалью Соединенных Штатов (с которой Республика любезно выплачивает мне по десять долларов в месяц), орденом Чистоты и Правды Сан-Серафино (честно заслуженным) и другими оловянными побрякушками, помогающими трусу и подлецу успешно выдавать себя за героя и ветерана. Мы миновали отдающих честь гвардейцев, кланяющихся чиновников, рослых лакеев у нашего экипажа, но поначалу никак не могли выехать из ворот, поскольку дорогу перегородила огромная толпа, орущая во все горло.

— Старина Флэши! Ура Гарри Флэшмену! Гип-гип! Ура!!!

Они толпились у ограды, махая шляпами или подбрасывая их в воздух, пихали охрану, стремясь прорваться к воротам. Наконец ворота открыли, и наш бругам медленно покатился через кишащую массу; улыбки на лицах, крики, мелькающие платки.

— Сними шляпу, парень, — бросил герцог. Я подчинился, и они разразились новыми криками. Каждый стремился пробиться к экипажу и дотронуться до моей руки. Они стучали по дверцам, производя нестерпимый шум.

— Ему дали медаль! — завопил кто-то. — Боже, храни королеву!

Тут начался настоящий тарарам, я боялся, что экипаж вот-вот перевернется. Я засмеялся и помахал им рукой. О чем я думал в тот момент? Это была слава! Вот он, герой афганской войны, на груди у меня медаль королевы, рядом со мной величайший полководец мира, и жители величайшего города мира кричат «ура» в мою честь. В мою!

— Джонсон, выберемся мы когда-нибудь из этой суматохи? — желчно бурчал тем временем Веллингтон.

О чем я думал? О стечении обстоятельств, забросивших меня в Индию? Об Эльфи-бее? Об ужасе, испытанном во время отступления в проходах или о спасении в Могале, когда погиб Икбал? О кошмаре, пережитом в форте Пайпера или о мерзком карлике в канаве со змеями? О Секундаре Бернсе? Или о Бернье? Или о женщинах — Жозетте, Нариман, Фетнаб и прочих? Об Элспет? О королеве?

Ничего подобного. Странно, но когда бругам выехал на свободное пространство и мы помчались по Мэлл под аккомпанемент постепенно затихающих криков толпы, в ушах у меня раздавался голос Арнольда: «В тебе есть доброе, Флэшмен». И я представлял, как будет он стараться оправдать свой поступок, и читать проповедь «О храбрости», и расточать запоздалые похвалы — но при этом в глубине своего лицемерного сердца будет чувствовать, что я такой же негодяй, каким и был.[78] Но ни он и никто другой не осмелится заявить об этом вслух. Миф, называемый «отвагой» — произрастающий наполовину из трусости, наполовину из сумасшествия (в моем случае целиком из трусости), — оправдывает все: в Англии вы не можете быть героем и негодяем одновременно. Это, можно сказать, запрещено законом.

Веллингтон горько сетовал по поводу растущей наглости толпы, но не преминул объявить, что высадит меня у здания Конной гвардии. Когда я вышел и стал благодарить его за доброе отношение, герцог пристально посмотрел на меня и сказал:

— Желаю вам удачи, Флэшмен. Вы далеко пойдете. Не думаю, что вы станете вторым Мальборо, но вы производите впечатление человека храброго и везучего. Благодаря первому из этих качеств вы можете получить под свое командование одну, а то и две армии, и похоронить их обе, но благодаря второму, может быть, даже сумеете привести их обратно. Так или иначе, вы начали хорошо и удостоились сегодня наивысшего отличия, каковым является этот знак монаршей милости. Прощайте.

Он пожал мне руку и укатил прочь. Больше мы никогда не разговаривали. Много лет спустя я рассказал об этом эпизоде американскому генералу, Роберту Ли, и тот сказал, что Веллингтон был прав: я действительно удостоился наивысшего отличия, о котором только может мечтать солдат. Только это не медаль — для Ли таковым являлось рукопожатие Веллингтона.

На мой же взгляд, хочу заметить, ни то ни другое не представляет особой ценности.

Разумеется, в Конной гвардии я стал объектом всеобщего восхищения, так же как и в клубе, и, возвращаясь домой, пребывал в превосходном расположении духа. Прошел жуткий ливень, но когда я стал подниматься по ступенькам, выглянуло солнышко. Освальд сообщил мне, что Элспет наверху. «Ого, — подумал я, — посмотрим, что она скажет, когда узнает, где я был и кого видел!» Может, теперь она станет повнимательнее к своему господину и повелителю, а не к этим хлыщам из Гвардии. Поднимаясь наверх, я улыбался: в свете недавних событий моя недавняя ревность выглядела смешной и казалась всего лишь происками этой маленькой ведьмы Джуди.

В комнату я вошел, прикрывая медаль левой рукой, чтобы удивить Элспет. Она, как обычно, сидела перед зеркалом, а служанка расчесывала ей волосы.

— Гарри! — воскликнула она. — Где ты был? Разве ты забыл, что мы идем на чай к леди Чалмерс в половине пятого?

— К черту леди Чалмерс и всех Чалмерсов, — говорю я. — Они подождут.

— Как ты можешь так говорить? — рассмеялась она в зеркало. — Но где ты был, такой разодетый?

— О, просто навещал друзей, знаешь ли. Молодая супружеская пара, Берт и Вики. Ты с ними не знакома.

— Берт и Вики? — Если Элспет и находила вину в моем долгом отсутствии, то только по причине своего совершенного снобизма — довольно распространенное явление среди людей ее класса. — Кто они?

Я встал рядом с женой, любуясь ее отражением в зеркале, и открыл медаль. Я видел, как расширились и заблестели глаза Элспет, потом она развернулась.

— Гарри! Что?..

— Я был во дворце. С герцогом Веллингтоном. А это я получил от королевы — после того, как мы поболтали немного: о поэзии, знаешь ли, о…

— Королева! — взвизгнула она. — Герцог! Дворец!

Она запрыгала по комнате, хлопая в ладоши, обняла меня за шею, а служанка тем временем только охала и суетилась. Я, смеясь, подхватил Элспет на руки и поцеловал. Это, разумеется, не заставило ее замолчать: на меня ливнем обрушились вопросы. Она хотела знать, кто там был, и что говорил, и как была одета королева, и что она у меня спрашивала, и что я ей ответил, и вообще все-все-все. Наконец, я втолкнул ее в кресло, выставил служанку, а сам уселся на кровать и дословно пересказал все от и до.

Элспет, очаровательная, с округлившимися глазами, слушала затаив дыхание, то и дело взвизгивая от волнения. Когда я сказал, что королева спрашивала о ней, она вздохнула и посмотрела на свое отражение в зеркале — видимо, чтобы убедится, не испачкан ли у нее носик. Потом она попросила пересказать все с самого начала, что я и сделал, но не ранее, чем стянул с нее платье и усадил поверх себя на кровати. И в промежутке между стонами и вздохами головокружительная история прозвучала вновь. Признаюсь, на этот раз я мог упустить кое-какие детали.

Но и в таком варианте Элспет все понравилось, и мне пришлось напомнить, что уже пятый час: а как же леди Чалмерс? Элспет захихикала и сказала, что нам лучше пойти. Пока она одевалась, а я не спеша приводил себя в порядок, жена продолжала трещать без умолку.

— О! Это самое невероятное событие! Королева! Герцог! О, Гарри!

— Ага, — говорю я. — И где же ты была? Дефилировала весь день по Роттен-Роу вместе с одним из твоих воздыхателей?

— Ах, такая скука, — со смехом отвечает она. — Он не может говорить ни о чем, кроме лошадей. Пока мы поехали кататься в парк после полудня, он за все два часа не произнес ничего другого!

— Вот как, — говорю. — Бог мой, ты, должно быть, вся промокла?

Она рылась в своих платьях в шкафу и не слышала, поэтому я встал и без задней мысли потрогал ее темно-зеленую амазонку, перекинутую через спинку кровати. Я прикоснулся к ней, и сердце мое обратилось в камень. Ткань была совершенно сухой. Я наклонился, чтобы посмотреть на ее ботинки для верховой езды, стоявшие рядом с креслом. Они блестели, как новенькие, на них не было ни единой капли или следов брызг.

Мне стало дурно, и я сел, чувствуя, как колотится мое сердце, а она продолжала болтать. С момента, когда я расстался с Веллингтоном у здания Конной гвардии и до моего ухода из клуба часом позже, лило как из ведра. В такой дождь она не могла кататься в парке. Так где же в таком случае были она и Уотни? И чем они..?

Я почувствовал, как бешеная ярость вздымается внутри меня, но сдерживался, говоря себе, что могу заблуждаться. Она обмахивала лицо кроличьей лапкой перед зеркалом, не обращая на меня внимания. Как можно спокойнее я спросил, где же она каталась.

— Я же сказала, в парке. Ничего особенного.

Вот это точно ложь, подумал я, и все-таки не мог поверить. Она выглядела такой невинной и открытой, несла такую милую чепуху, то и дело говоря о том великолепном, великолепном часе во дворце. Ведь всего десять минут назад она сплеталась со мной в экстазе на этой самой кровати, она позволяла мне… да, именно позволяла. Тут неприятное воспоминание первой ночи по приезде домой снова всплыло в моей памяти: меня удивило тогда, что она стала не такой жадной до ласк, как прежде. А вдруг я был прав: вдруг это действительно объясняется отсутствием страсти? Это могло случиться, если за время моего отъезда она подыскала себе другого наездника, более способного утолить ее плотский голод, чем я. Клянусь Богом, если это правда, то я ее…

Я сидел, не в силах пошевелиться, отвернув голову так, чтобы она не могла видеть мое лицо в зеркале. Неужели намеки этой шлюхи Джуди правда? И Уотни наставляет мне рога — и еще, бог знает, кто кроме него? При этой мысли я буквально вскипал от стыда и ярости. Но это не может быть правдой! Нет, только не Элспет! Но в ушах у меня звенел смех Джуди, а эти проклятые ботинки словно издевательски подмигивали мне: они не были в парке сегодня после обеда, как пить дать!

Когда вернулась служанка, вновь принявшаяся укладывать Элспет волосы, я постарался не слушать их беспрестанную болтовню, пытаясь собраться с мыслями. Может, я ошибаюсь — Боже, как я надеялся на это! Во мне говорило не то странное влечение, какое я ощущал к Элспет, дело было в моей… да, в моей чести, если хотите. О, я и гроша ломаного не дам за то, что в свете называют понятием «честь», и все же мысль о другом мужчине или мужчинах, кувыркающихся на сеновале с моей женой, о которой немыслимо было даже допустить, что она может найти себе более умелого и героического любовника, чем великий Флэшмен — героя, чье имя у всех на устах! Боже, даже сама мысль об этом…

Дьявольская штука эта гордость — без нее не бывает ни ревности, ни амбиций. А я гордился личностью, которую изображал — будь то в постели или в казармах. И вот меня, героя дня — с медалью, с рукой, пожатой герцогом, и ушами, слышавшими похвалы королевы — меня мешает с грязью какая-то златовласая простушка, у которой и мозгов-то нет! А я должен кусать губы и молчать из страха перед последствиями, которые могут проистечь, если я обнаружу свои подозрения. Прав я или нет, это подольет масла в огонь, а допускать этого нельзя.

— Ну и как я выгляжу? — спрашивает она, красуясь передо мной в платье и капоре. — Ах, Гарри, да ты же совсем бледный! Понимаю, это волнения сегодняшнего дня! Мой бедняжка!

Она приподняла мою голову и поцеловала. «Нет, этого не могло быть, — убеждал я себя, глядя в эти девственно-голубые глаза. — Конечно, а как же тогда быть с этими девственно-черными ботинками?»

— Мы идем к леди Чалмерс, — щебетала она. — Та просто сойдет с ума, когда услышит эту историю. Думаю, там соберется целое общество. Я так горжусь тобой, Гарри, так горжусь! Дай-ка поправлю твой галстук. Принеси щетку, Сьюзан! Какой превосходный на тебе сюртук. Ты всегда должен одеваться у этого портного. Ну вот, Гарри! О, как же ты красив! Посмотри на себя в зеркало!

Я посмотрел и нашел себя неотразимым, а рядом стояла она, такая прекрасная и любящая, и я отбросил прочь уныние и ярость. Нет, это не может быть правдой…

— Сьюзан, ты до сих пор не убрала мою амазонку, ленивая девчонка! Унеси ее сейчас же, пока она не помялась!

Клянусь Богом, я-то знаю, как она помялась. Или догадываюсь. К черту последствия, ни одной кукле в юбке не сойдет с рук такое обращение со мной!

— Элспет, — говорю я, повернувшись.

— Повесь ее аккуратно после того, как почистишь. Поняла? Да, любимый?

— Элспет…

— О, Гарри, ты выглядишь таким сильным и мужественным, клянусь! Я прямо беспокоюсь, когда все эти легкомысленные лондонские дамы пялятся на тебя.

Она скорчила очень милую гримаску и коснулась пальцами моих губ.

— Элспет, я…

— Ах, совсем забыла… Тебе нужно взять с собой денег. Сьюзан, принеси мой кошелек. Он в твоем полном распоряжении, стоит тебе только попросить, помни. Двадцать гиней, любимый!

— Очень признателен, — говорю я.

Черт побери, выше головы не прыгнешь: когда видишь, в какую сторону идет течение, ныряй в него и хватай, что успеешь. Другого шанса может не быть.

— Как думаешь, двадцати достаточно?

— Пусть лучше будет сорок.

(На этом месте первый пакет «Записок Флэшмена» неожиданно обрывается.)

Глоссарий

Бадмаш — подлец, мерзавец.

Гази — фанатик.

Джаван — солдат.

Джао! — уходи, поди прочь!

Джезайль — афганская длинная винтовка.

Джулди! — быстро!

Иддерао! — идите сюда!

Майдан — поле, место для упражнений.

Мунши — учитель, как правило, языка.

Пагари — тюрбан.

Риссалдар — туземный офицер кавалерийских частей.

Сангар — небольшое временное укрепление, делавшееся из камня или мешков с песком.

Скимитар (ятаган) — рубящее-колющее оружие, среднее между мечом и саблей.

Совар — солдат-индиец в колониальной кавалерии (сипай — в пехоте).

Феринджи — европеец (возможно, от искаженного «франкиш» или «инглиш»).

Хабадар! — осторожно!

Хавилдар — сержант.

Хубиш — негр (дословно «курчавая голова»).

Хузур — господин, повелитель в значении «сэр» (пуштунский эквивалент «сагиб»).

Шабаш! — браво!

ФЛЭШ ПО-КОРОЛЕВСКИ

(Из «Записок Флэшмена» (1842–1843 и 1847–1948))

Посвящается Кейт, в очередной раз, а также: Роналду Колмену, Дугласу Фэрбенксу-мл., Эрролу Флинну, Бэзилу Рэтбоуну, Луису Хейворду, Тайрону Пауэру, и прочим из их компании.

Пояснительная записка

Второй пакет «Записок Флэшмена» — этого обширного собрания рукописей, обнаруженного на распродаже в Лестершире в 1965 году, — продолжает рассказ о карьере автора, Гарри Флэшмена, с момента, где обрывается первый их фрагмент, то есть с осени 1842 года. Первый пакет содержит описание изгнания Флэшмена из школы Рагби в 1839 году (что нашло отражение в книге Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна») и последовавшие за этим событием этапы военной карьеры героя в Англии, Индии и Афганистане. Второй пакет охватывает два отдельных периода: по нескольку месяцев из 1842–1843 и 1847–1848 годов. Интригующая лакуна длиной в четыре года будет освещена, как можно догадаться из замечаний автора, в какой-то другой части его мемуаров.

Настоящая часть записок имеет важное историческое значение, так как описывает встречи Флэшмена с некоторыми персонами, получившими всемирную известность — в том числе с одним выдающимся государственным деятелем, чей образ и поступки переживают ныне существенную переоценку в трудах историков. Рукопись также представляет и определенный литературный интерес, поскольку без всякого сомнения наличествует связь между немецкими приключениями Флэшмена и одним из наиболее популярнейших романов викторианской эпохи.

Так же как в случае с первым пакетом (переданным мне мистером Пэджетом Моррисоном, владельцем «Записок Флэшмена») я ограничился лишь исправлением легких орфографических погрешностей автора. Там, где Флэшмен касается исторических фактов, он удивительно точен, особенно если учесть, что мемуары написаны им, когда ему было уже за восемьдесят. Места, где автор, как кажется, допускает мелкие неточности, оставлены мною в тексте без изменения (например, он называет боксера Ника Уорда «чемпионом» в 1842 году, хотя на деле Уорд утратил этот титул в предыдущем году), тем не менее я добавил в соответствующих местах необходимые замечания.

Как большинство мемуаристов, Флэшмен бывает небрежен, когда речь идет о точных датах; случаи, когда их оказалось возможным установить, оговорены мною в комментариях.

Дж. М. Ф.

I

Будь я хоть наполовину тем героем, за которого меня все держали, или хотя бы сносным солдатом, Ли выиграл бы битву при Геттисберге, и, скорее всего, захватил Вашингтон. Это совсем другая история, которую я поведаю в свое время, если старость и бренди не успеют меня прикончить раньше. Упоминаю про этот факт исключительно лишь для того, чтобы показать, как ничтожные мелочи определяют ход великих событий.

Ученые мужи, конечно, с этим не согласятся. «Политика, — скажут они, — и хитроумные схемы государственных деятелей — вот что решает судьбы наций; мнения интеллектуалов, сочинения философов — они управляют человечеством». Ну, возможно, они вносят некий вклад, но по моему опыту, ход истории часто зависит от того, что кто-то маялся животом или не выспался. Иногда это может быть напившийся в стельку моряк или вильнувшая задом аристократическая шлюха.

И потому, заявляя, что мое хамское обращение с одним иностранным подданным изменило ход европейской истории, я недалек от истины. Если бы хоть на миг я мог представить, каким важным станет этот человек, я был бы вежлив с ним как паинька — да-да, я — «здрасьте-пожалуйста, чего изволите, сэр», и так далее. Но будучи молодым и глупым, я принял его за одного из тех, кому мне позволено хамить безнаказанно, как то: слугам, проституткам, старьевщикам и иностранцам — и потому дал волю своему поганому языку. В конечном итоге это едва не стоило мне головы, уж не говоря о перекраивании карты мира.

Случилось это в сорок втором году, когда я едва вышел из юношеского возраста, но был уже знаменит. Я сыграл выдающуюся роль в фиаско, известном как Первая Афганская война,[79] за что оказался увенчан лаврами героя, награжден королевой и сделался кумиром всего Лондона. О том, что всю кампанию я провел в состоянии самого постыдного ужаса — врал, обманывал, блефовал и спасал свою шкуру бегством при первой возможности — никто, кроме меня, не догадывался. Если кто-то и подозревал, то помалкивал. Уже тогда не считалось хорошим тоном поливать грязью имя отважного Гарри Флэшмена.

Если вы читали первую часть моих мемуаров, вам все уже известно. Я упоминаю об этом здесь на тот случай, если пакеты окажутся разрознены; поэтому вам стоит знать: перед вами правдивая история о лишенном чести трусе, испытывающем извращенную гордость от того, что он сумел сделать карьеру в тот славный прекрасный век, хотя и был наделен множеством пороков и совершенно лишен добродетелей — впрочем, возможно, именно благодаря этому.

Да, таким я был в сорок втором: высокий, стройный; любимчик лондонского общества, предмет обожания в Конной гвардии (хотя я был всего лишь капитаном); обладатель красавицы-жены. Я был по видимости богат, вращался в лучших компаниях, мамаши кудахтали надо мной, а мужчины уважали как великолепного beau säbreur.[80] Мир лежал предо мной словно устрица, и мне надо было быть совсем дураком, чтобы не вскрыть его своей шпагой.

О да, то были золотые деньки. Идеальное время быть героем наступает тогда, когда война окончена и остальные парни мертвы, да упокоит Господь их души, а вам остается пожинать лавры.

Даже то, что Элспет наставляет мне рога, не слишком омрачало мою радость. Глядя на ее ангельское личико, белокурые локоны и выражение идиотской наивности, вы никогда бы не подумали, что перед вами самая распутная шлюха, когда-либо рожденная женщиной. Но я не сомневался, что за месяц с момента моего возвращения домой, мои рога подросли по меньшей мере вдвое. Поначалу я злился и вынашивал месть, но у нее же водились деньги, знаете ли — благодаря треклятому шотландскому денежному мешку, ее папаше, — и вздумай я разыгрывать из себя ревнивого супруга, то мигом оказался бы на Квир-стрит[81] без крыши над головой. Так что я помалкивал, и платил ей той же монетой, развлекаясь со шлюхами в свое удовольствие. Странная сложилась ситуация: мы оба знали, что к чему (по крайней мере я полагал, что ей все известно, но с такой дурой, как она ни в чем нельзя быть уверенным), но изображали из себя счастливую семейную пару. Причем время от времени кувыркались в постели и получали от этого удовольствие.

Но реальная жизнь текла своим чередом — оставляя в стороне респектабельное общество, я стремительно вливался в нее: бездельничал, играл, пил и распутствовал по всему городу. Эпоха отчаянных сорвиголов близилась к концу: на троне сидела королева, чьи ледяные бледные ручки — так же как и лапы ее твердозадого муженька — уже протянулись к жизненной артерии нации, с ханжеским смирением перекрывая кислород добрым старым порядкам. Начиналось то, что теперь зовут викторианской эрой. Здесь ценилась респектабельность; на смену бриджам пожаловали брюки, исчезли декольте, а взгляды полагалось стыдливо опускать долу; политики стали трезветь, торговля и промышленность входили в моду, аромат ладана вытеснял перегар бренди. Эпоха повес, дельцов и денди уступала место эре педантов, проповедников и зануд.

Но мне хотя бы выпала возможность присутствовать при кончине той эпохи, и я от души вносил свой вклад. Еще можно было проиграться в пух и прах в Ганновер-сквер, нализаться в стельку в «Сайдер-Селларс» или «Лестер-филдс», подцепить шлюху на Пикадилли, стянуть у полицейского ремень или шлем в Уайтхолле, а на обратном пути бить стекла и орать пьяные песни. Пока случалось, что в карты спускали целое состояние; происходили дуэли (правда, я держался подальше от этого: единственная моя дуэль, в которой мне благодаря обману удалось стяжать громкую славу, имела место за несколько лет до того, и у меня не было желания повторять этот опыт). Жизнь еще била ключом, если хотите знать. Больше такого уже не было; говорят, что в наши дни молодой король Эдвард делает все от него зависящее, чтобы понизить моральный градус нации, но я сомневаюсь, что ему достанет стиля: парень выглядит как мясник.

Как-то вечером мой приятель Спидикат — он учился со мной в Рагби, и с момента, как я сделал первый шаг к славе, так и увивался вокруг меня — намекнул, что нам стоит заглянуть в одно новое местечко в Сент-Джеймсе: полагаю, речь на самом деле шла о Майнор-клаб.[82][83] «Мы можем для начала попытать счастья за игорным столом, потом наверху, со шлюхами, — заявляет он, — а потом отправиться в Креморн, поглядеть на фейерверк и увенчать ночные похождения доброй порцией ветчины, пунша, а может, и еще несколькими девчонками». Звучало заманчиво, и, выудив несколько монет у Элспет, которая собиралась на Стоур-стрит, послушать как некий мистер Уилсон поет шотландские песни (о, Боже!), мы со Спиди направились в Сент-Джеймс.[84]

Все пошло наперекосяк с самого начала. По дороге в клуб Спиди пришла мысль залезть в один из этих новых омнибусов: он намеревался повздорить с кондуктором по поводу оплаты и вывести его из себя — кондукторы омнибусов слыли известными сквернословами, и Спиди решил, что получится жутко весело, если довести кондуктора до белого каления и понервировать пассажиров.[85] Но кондуктор оказался Спиди не по зубам: он просто вышвырнул нас вон, не произнеся ничего более красочного, чем «черт вас побери», предоставив пассажирам вдоволь потешиться на наш счет, что не добавило нам ни очков, ни хорошего настроения.

Да и клуб оказался форменным притоном — цены аховые, даже на арак и чируты, а стол для фараона кривой, как линия русской пехоты, и такой же неприступный. Это всегда так: чем приличнее публика, тем грязнее игра. Мне приходилось играть в наполеон на австралийских приисках, ставя на кон золотой песок; держать банк при игре в двадцать одно на торговом корабле в южных морях; блефовать в покер на извозчичьем дворе в Додж-сити, выложив на попону револьверы — но нигде и никогда не встречал я такого жулья, какое каждый вечер собирается в лондонском клубе.

Мы спустили несколько гиней, после чего Спиди говорит:

— Это все не слишком весело. Я знаю игру получше.

Я кивнул, и мы, подцепив в игровом зале пару девиц, потащили их наверх, чтобы сыграть в мушку на раздевание. Я положил глаз на ту, что поменьше — маленькую рыжую чертовку с ямочками на щеках. «Если я не распакую ее за дюжину партий, — сказал я себе, — то, значит, я утратил свой талант передергивать». Но то ли мы выпили лишнего, поскольку закупили изрядное количество арака, хоть и такого дорогого, то ли шлюшки тоже мухлевали, но в итоге я оказался раздет до исподнего, в то время как маленькая бестия сняла с себя только башмачки и перчатки.

Она покатывалась со смеху, и я начал выходить из себя, но тут на нижнем этаже поднялся невообразимый шум. Послышался топот, крики, свистки, стук и лай собак.

— Сматываемся! — раздался чей-то вопль. — Это ищейки!

— Господи! — вскричал Спиди, хватая бриджи. — Это рейд! Надо валить отсюда, Флэш!

Шлюхи в панике завизжали, но я выругался и, оттолкнув их, схватил свои вещи. Не так-то просто одеваться, когда ищейки висят у тебя на хвосте, но мне хватило ума понять, что нам не уйти далеко, если мы не будем в полной экипировке — попробуйте-ка прогуляться по Сент-Джеймсу вечером, держа штаны под мышкой!

— Бежим! — кричит Спиди. — Они сейчас придут!

— А нам что делать? — заскулила рыжая потаскуха.

— Делайте, что сочтете нужным, — говорю я, влезая в башмаки. — Приятной вам ночи, леди.

И мы со Спиди выскользнули в коридор.

Везде царил хаос. Создавалось впечатление, что в игровом зале идет всеобщая потасовка: треск ломающейся мебели, визг проституток, чей-то рык: «Именем королевы!» Спускаясь, мы видели выглядывающих из дверей комнат перепуганных шлюх и мужчин разной степени раздетости, мельтешащих в поисках дороги к бегству. Один жирный подонок, совершенно голый, молотил в дверь, истошно крича: «Люси, спрячь меня!»

Но он зря старался, и бросив, на него прощальный взгляд, я заметил, как толстяк пытается укрыться за софой.

В наши дни люди даже не представляют, как дьявольски суровы были законы сороковых по отношению к игорным притонам. Полицейские постоянно устраивали рейды на них, а владельцы держали сторожевых собак и дозорных на случай облавы. В большинстве заведений имелись также специальные потайные места для игорного снаряжения. Так что карты, кости и столы исчезали в один миг, и поскольку у полицейских не было права проводить обыск, то при отсутствии доказательств, что здесь шла игра, их действия трактовались как незаконное вторжение и взлом.[86]

Очевидно, им удалось-таки накрыть «Майнор-клаб» на горячем, и, если нам не удастся по-быстрому сделать ноги, нас ждет полицейский участок и скандал в газетах. Внизу заверещал свисток, шлюхи завизжали и попрятались за дверьми, послышался топот поднимающихся по лестнице ног.

— Давай сюда, — говорю я Спиди, и мы ринулись в другом направлении. Там оказалась верхняя площадка. На ней никого не было, и мы скорчились под перилами, выжидая, что будет. В двери внизу уже колотили. Кто-то подбежал к нам. Это был миловидный пухлый юноша в розовом сюртучке.

— Ах, боже мой! — простонал он, растерянно оглядываясь. — Что скажет матушка? Где же спрятаться?

— Давай сюда, — говорю я ему, быстро пораскинув мозгами, и показываю на закрытую дверь.

— Да благословит вас Господь, — говорит он. — А как же вы?

— Мы задержим их. Ну давай же, болван.

Он исчез внутри. Я подмигнул Спиди, стянул у него с груди шейный платок и бросил его у закрытой двери. Потом мы на цыпочках прокрались в комнату на другой стороне площадки и спрятались за дверью, которую я предусмотрительно оставил распахнутой настежь. Судя по отсутствию активности и толстому слою пыли, этот этаж явно был заброшен.

Тут появились ищейки. Увидев платок, они издали радостный клич и выволокли розового юнца наружу. Как я и рассчитывал, нашу комнату они не тронули, здраво рассудив, что никто не станет прятаться за открытой дверью. Мы стояли не шелохнувшись, пока полисмены топтались на лестничной площадке, выкрикивая команды и веля розовому юноше прикусить язык. Затем вся гурьба спустилась вниз. Там, судя по всему, полицейские строили своих пленников, причем в весьма грубых выражениях. Не так часто им удавалось провести успешную облаву, и теперь у них появился шанс отыграться сполна.

— Святой Георг, ну и хитер ты, Флэши, — прошептал Спиди. — Полагаю, мы спасены.

— Побегал бы ты с мое от этих проклятых афганцев, — отвечаю я, — тоже выучил бы все, что полагается знать о прятках.

Но в глубине души я тоже был доволен, что мой трюк сработал. Мы нашли слуховое окно, и на нашу удачу поблизости располагалась достаточно покатая крыша соседнего, оказавшегося пустым, дома. Мы влезли на его чердак, спустились два пролета по лестнице и через заднее окно выбрались в переулок. Пока все шло прекрасно, но Спиди пришла в голову мысль, что здорово было бы обойти дом и с безопасного расстоянию полюбоваться на то, как легавые уводят своих пленников. Я согласился, что будет весело, и мы, приведя себя в порядок, прогулочным шагом направились к концу улицы.

Что и говорить, у дверей «Майнор-клаб» собралась целая толпа желающих поглазеть на представление. Бобби в своих высоких шапках и ремнях оцепили подъезд, откуда арестованных препровождали в крытые кареты. Мужчины либо шли молча, понурив головы, либо поносили полицейских на чем свет стоит; шлюхи по большей части плакали, хотя некоторые пытались брыкаться и царапаться.

Будь мы поумней, то держались бы на расстоянии, но стало темнеть, и мы подошли поближе. Мы пробрались к краю толпы, и надо же было случиться, что как раз в этот момент вывели того юнца в розовом сюртуке, хнычущего и бледного. Спиди рассмешил его несчастный вид, и повернувшись ко мне, он пропел:

— Слушай, Флэши, что же скажет мама?

Юнец, видно, услышал; он обернулся и заметил нас. Взвизгнув, эта презренная шавка указала на нас:

— Они тоже были там! Эти двое — они тоже прятались!

Если бы мы не дрогнули, никто бы ничего не доказал, но инстинкт бегства укоренился во мне слишком глубоко: не успели бобби повернуться к нам, я уже мчался как заяц. Увидев, что мы бежим, они бросились в погоню. У нас получилась неплохая фора, но недостаточная, чтобы успеть скрыться из глаз, нырнув за угол или в подворотню; Сент-Джеймс — чертовски плохой район, чтобы бегать от полиции: улицы слишком широкие, и нет укромных переулков.

Поначалу нас разделяло ярдов пятьдесят, но потом они начали приближаться — особенно двое, размахивающие дубинками и приказывающие нам остановиться. Я почувствовал, что начинаю хромать. Мускулы сломанной при Джелалабаде ноги еще не совсем восстановились, каждый шаг отдавался болью в бедре.

Спиди это заметил и замедлил бег.

— Эгей, Флэш! Ты что, отбегался?

— Нога, — говорю я. — Больше не выдержу.

Он бросил взгляд за спину. Вопреки плохой характеристике, которую дает ему Хьюз в «Школьных годах Тома Брауна», Спидикат был храбрым, как терьер, и готовым в любой миг ввязаться в драку — совсем не то, что я.[87]

— Понятно, — говорит он. — Тогда к дьяволу все. Давай остановимся и покончим с ними. Их только двое… хотя нет, проклятье, там позади еще. Покажем всем, на что мы способны, старина.

— Без толку, — прохрипел я. — Я не в состоянии драться.

— Предоставь это мне, — кричит он. — Я задержу их, пока ты не скроешься. Да не стой тут, парень: разве ты не понимаешь, что не к лицу герою Афганистана оказаться в кутузке? Жуткий скандал. Не беспокойся обо мне. Ну, идите сюда, ублюдки в синих мундирах!

Он развернулся посреди дороги, обзывая их и приглашая подойти ближе.

Я не колебался. Если найдется такой осел, что готов принести себя в жертву ради Флэши, — значит сам виноват, пусть получает по полной. Оглянувшись, я увидел, как он остановил одного из бобби ударом прямой левой и сцепился со вторым. Потом я свернул за угол, ковыляя со всей скоростью, которую позволяла больная нога. Я добежал до конца улицы, пересек площадь; бобби еще не показались. Обогнул разбитый в центре садик, и тут нога буквально подломилась.

Привалившись к изгороди, я отдыхал, судорожно хватая воздух. Издалека до меня долетал боевой клич, который все еще издавал Спиди. Где-то неподалеку послышался топот. Оглядевшись в поисках убежища, я увидел пару экипажей, стоящих у дома, выходящего на огороженный садик. До них было недалеко, а оба возницы сидели в первом из экипажей, обсуждая лошадей. Меня они не видели; если мне удастся доковылять до второго и забраться внутрь, ищейки останутся с носом.

Хромать бесшумно не так и просто, но мне удалось незамеченным добраться до экипажа, открыть дверь и укрыться в нем. Я скорчился, чтобы меня не было видно и, затаив дыхание, стал прислушиваться к звукам погони. Несколько минут все было тихо. «Потеряли след», — подумал я, и тут услышал новый звук. От двери одного из домов донеслись женский и мужской голоса. Раздался смех, пожелания доброй ночи, цоканье шагов по мостовой и скрип подножки. У меня перехватило дыхание, а сердце бешено забилось; дверь экипажа распахнулась, стало светло, и я осознал, что смотрю в глаза одной из самых красивых девушек, которых мне доводилось встречать.

Нет, самой красивой. Когда я оглядываюсь назад и вспоминаю женщин, которых знавал: блондинок и брюнеток, худеньких и полных, смуглых и белолицых — их сотни, сотни… — я не могу найти ни одной, что могла бы сравниться с ней. Одну ногу она поставила на подножку, руки, придерживающие юбку из алого сатина, были отведены назад, открывая взору белоснежную грудь, на которой сверкало колье из бриллиантов, соперничающих своей роскошью с ниткой жемчуга в ее иссиня-черных волосах. Большие темные глаза уставились на меня, а губы, не слишком большие, но полные и алые, приоткрылись в удивленном вздохе.

— Господи боже! Мужчина! Какого черта вы тут делаете, сэр?

Должен вам признаться, такого рода приветствие не часто можно было услышать из уст леди в дни молодой королевы Виктории. Любая другая завизжала бы и рухнула в обморок. Подумав, я решил, что в данной ситуации лучше всего сказать правду.

— Я прячусь.

— Это-то я вижу, — говорит она. В голосе ее слышались нотки приятного ирландского акцента. — Но от кого? И почему в моем экипаже, не потрудитесь ли объяснить?

Я не успел ответить, поскольку из-под ее локтя появилось лицо мужчины. При виде меня он выругался по-иностранному и подался вперед, словно желая защитить даму.

— Умоляю, я не причиню вреда, — торопливо заверил я. — За мной гнались… полиция… нет, нет, я не преступник, честное слово. Я находился в клубе, когда туда нагрянула облава.

Мужчина по-прежнему не сводил с меня глаз, зато женщина приоткрыла ротик в очаровательной улыбке, и рассмеялась, откинув голову. Я улыбнулся самой заискивающей улыбкой, какую смог изобразить, но мое обаяние произвело на ее спутника не больший эффект, чем если бы я был Квазимодо.

— Убирайся отсюда немедленно! — отрезал он ледяным тоном. — Немедленно. Слышишь?

Я сразу же почувствовал к нему крайнее нерасположение. И не только из-за его манер или выражений, но еще и из-за внешнего вида. Он был высок, примерно с меня ростом, узок в бедрах и широк в плечах, и при этом чертовски привлекателен. У него были серые глаза и одно из тех четко очерченных лиц в обрамлении русых волос, при виде которого вспоминаешь про моральный облик скандинавских богов — в любом случае, он был слишком правильным, чтобы находиться в компании с такой жгучей красоткой.

Я попытался было что-то сказать, но он снова рявкнул на меня. И тут на помощь мне пришла женщина.

— Ах, оставь его, Отто, — говорит она. — Разве ты не видишь, что это джентльмен?

Я собирался сердечно поблагодарить ее, как вдруг на мостовой послышались тяжелые шаги и мрачный голос спросил, не видели ли здесь джентльмена, пробегающего через площадь. Ищейки снова напали на след, и на этот раз загнали меня в угол.

Но не успел я даже рта раскрыть или пошевелиться, как леди уселась в экипаж и прошептала:

— Вставай с пола! Ну же, болван!

Я подчинился, несмотря на боль в ноге, и плюхнулся рядом с ней на сиденье. Тут ее компаньон, лопни его глаза, и говорит:

— Вот тот человек, констебль. Арестуйте его.

Сержант просунул голову в дверь, оглядел нас и в сомнении спрашивает русоволосого:

— Этот джентльмен, сэр?

— Конечно, кто же еще?

— Ну… — бобби пришел в замешательство, видя, что я сижу важный, как король. — Вы уверены, сэр?

Блондин издал еще одно чужеземное проклятие, и сказал сержанту, что уверен, обозвав его дураком.

— Ах, Отто, прекрати, — говорит вдруг леди. — Сержант, это и вправду слишком жестоко с его стороны. Он разыгрывает вас. Этот джентльмен с нами.

— Розанна! — блондин вышел из себя. — Что ты задумала? Сержант, я…

— Не валяй дурака, Отто, — говорю я, входя в роль, и вспыхиваю от радости, чувствуя как леди сжала мою ладонь. — Залезай к нам и поедем домой. Я устал.

Иностранец одарил меня разъяренным взором; между ним и сержантом разразилась ожесточенная перебранка, доставлявшая леди Розанне невероятное удовольствие. Подошли кучер и другой констебль. Тут сержант, весь спор хмуро косившийся на меня, снова просовывает голову в экипаж и говорит:

— Постойте-ка. Я вроде как вас знаю. Вы не капитан Флэшмен, а?

Я кивнул. Он выругался и стукнул кулаком по двери.

— Герой Джулуулабада! — заорал полисмен.

Я скромно улыбнулся мисс Розанне, глядевшей на меня удивленными глазами.

— Защитник форта Пайпера! — продолжает констебль.

— Ну да, да, — говорю я. — Все в порядке, сержант.

— Гектор Афганистана! — не успокаивался полисмен, явно не чуравшийся прессы. — Проклятье! Вот это да!

Он весь расцвел в улыбке, что совсем не понравилось моему обвинителю, который злобно требовал моего ареста.

— Он беглец, — настаивал Отто. — Он забрался в наш экипаж без разрешения.

— Да заберись он без разрешения хоть в Букингемский дворец, я бы пальцем не шевельнул, — говорит сержант, поворачиваясь ко мне. — Капрал Вебстер, сэр, Третий гвардейский полк. Был под началом майора Макдоналда при Угумоне,[88] сэр.

— Для меня честь познакомиться с вами, сержант, — говорю я, пожимая ему руку.

— Это для меня честь, сэр, ей-богу. Но довольно, пора покончить с этим. — Он повернулся к блондину. — Вы ведь не англичанин, а?

— Я прусский офицер, — говорит Отто, — и я требую…

— А капитан Флэшмен — английский офицер, так что вы не можете ничего требовать, — говорит сержант. — И все, не стоит нарываться. — Он козырнул и подмигнул мне. — Доброй вам ночи, сэр. И вам, мэм.

Мне показалось, немца хватит апоплексический удар, таким разъяренным он выглядел, и настроение его вовсе не улучшилось, когда раздался безжалостный смех Розанны. Он с минуту стоял, глядя на нее и кусая губы, потом она овладела собой и говорит:

— Ну, хватит, Отто, залезай в экипаж. Ох, не могу… — она расхохоталась снова.

— Я счастлив, что повеселил тебя, — говорит он. — Ты выставила меня дураком, ты только этим и занимаешься сегодня вечером. — Вид у него был чертовски злой. — Ну, хорошо, мадам, не исключено, что вы еще пожалеете об этом.

— Не надо дуться, Отто, это всего лишь шутка. Залезай и…

— Я бы предпочел лучшую компанию, — продолжает он. — Я имею в виду настоящих леди. — И, отсалютовав шляпой, он отошел от двери экипажа.

— Ну так черт с тобой! — крикнула она, внезапно приходя в ярость. — Кучер, гони!

И надо же тут мне было раскрыть рот! Перегнувшись через нее, я крикнул:

— И как ты смеешь так обращаться с леди, ты, грязный иностранный пес!

Уверен, промолчи я тогда, немец бы про меня забыл, поскольку весь его гнев сосредоточился на ней. Но теперь Отто обратил свои ледяные глаза в мою сторону и принялся сверлить меня ими. На мгновение я почувствовал страх — в лице этого человека читалась смертельная угроза.

— Я тебя запомню, — пообещал он.

К своему изумлению я заметил в его глазах отблеск любопытства. Немец подошел на шаг ближе. Любопытство исчезло. Отто запоминал меня, и одновременно ненавидел.

— Я тебя запомню, — снова сказал он.

Экипаж тронулся, оставив Отто стоять у обочины.

Несмотря на мгновенный приступ страха, который он пробудил во мне, плевать я хотел на его угрозы: опасность миновала, я овладел собой, а все мое внимание поглощала несравненной красоты загадка, сидевшая рядом. У меня появилась возможность оценить ее профиль: широкая бровь, волосы цвета воронова крыла, маленький, но при том слегка изогнутый нос, пышные губки сердечком, твердый аккуратный подбородок, и дерзко выпирающие из-под алого сатина белые груди.

Аромат ее духов, бросаемые искоса взгляды и звуки хрипловатого, чувственного голоса — все влекло к ней. Любой скажет вам: оставьте Гарри Флэшмена наедине с такой женщиной, и неизбежно происходит одно из двух — либо звучат вопли и пощечины, либо леди капитулирует. Иногда и то и другое одновременно. Я с первого взгляда понял, что в данном случае воплей и пощечин не будет, и оказался прав. Когда я поцеловал ее, прошло не более секунды, чем ее губы раскрылись в ответ. Я тут же намекнул на свою больную ногу, заметив, что нежные женские прикосновения способны умерить боль в мышцах. Она с игривой улыбкой согласилась, а свободной рукой с удивительным искусством отражала все мои домогательства до тех пор, пока мы не добрались до ее дома, находившегося где-то в Челси.

К этому моменту я находился уже на такой стадии возбуждения, что едва мог удержать руки в покое, пока она отпускала служанку и провожала меня в салон, весело щебеча о том и о сем и действуя со спокойствием опытной шлюхи. Едва закрылась дверь, я положил этому конец, стиснув ее груди и препроводив даму на кушетку. Ее реакция была неописуемой: она обхватила меня руками и ногами, вонзив мне в спину свои ноготки. Ее яростный способ заниматься любовью вызывал почти что ужас: мне приходилось встречать страстных женщин, и немало, но мисс Розанна скорее напоминала дикое животное.

Второй раз, уже ночью, получился еще более горячим, чем первый. Теперь мы оказались в постели, и на мне не было одежды, способной защитить от укусов и царапин; я протестовал, но это было все равно что говорить с сумасшедшей. Она даже начала колотить меня чем-то тяжелым и твердым — видимо, расческой — и к моменту, когда ее стоны и дерганье прекратились, мне показалось, что я совокуплялся с мотком колючей проволоки.[89] Я был избит, исцарапан, изранен и искусан с головы до пят.

В промежутках же она была совершенно другой: веселой, остроумной, и мало кто мог бы сравниться с ее очаровательным голосом и манерами. Выяснилось, что я имею дело с Мэри Элизабет Розанной Джеймс — вот так, не меньше, — женой одного офицера, так кстати отсутствующего в городе по делам гарнизонной службы. Подобно мне, она лишь недавно вернулась из Индии, где он служил. Жизнь в Лондоне казалась ей смертельной тоской — все ее знакомые скучные снобы, нет и намека на тот размах, к которому она привыкла. Ей хотелось попасть обратно в Индию или хотя бы чем-нибудь поразвлечься. Вот почему мое появление в экипаже было воспринято столь благосклонно: ей пришлось коротать невыносимо унылый вечер среди друзей мужа в сопровождении немца Отто, которого она нашла редкостным занудой.

— Одного взгляда на человека, который делает вид, что в нем есть… ну, искорка, что ли, — для меня было достаточно, — говорит она. — Дорогой, я бы не выдала тебя полиции, будь ты хоть убийцей. А еще это был шанс сбить спесь с этого прусского осла: можешь ты представить, что у человека, имеющего столь шикарную внешность, в жилах течет ледяной уксус?

— Кто он такой?

— Отто? А, один из немецких офицеров, совершающих турне по загранице. Иногда мне кажется, что в нем сидит какой-то бес, только хорошо прячется: Отто ведет себя так безупречно, потому что, как и все иностранцы, желает произвести на англичан впечатление. Сегодня, в надежде вдохнуть хоть искорку жизни в это собрание педантов, я предложила им продемонстрировать испанский танец — так тебе бы показалось, что я ляпнула нечто неприличное. Они даже не сказали: «Ах, дорогая!». Просто склонили головы на бок, как делают эти английский дамы, желая показать, что им дурно.

И она наклонила головку, изогнувшись на кровати, словно нагая нимфа.

— Но в глазах Отто я заметила блеск, хоть и на мгновение. Сдается мне, что со своими немецкими девицами у себя в Шенхаузене, или как он там называется, парень вовсе не так застенчив.

Я подумал, что для Отто это слишком, что и высказал.

— Ах, так ты ревнуешь? — говорит она, дразня меня высунутым язычком. — Ты нажил себе смертельного врага, дорогой. Или прославленный капитан Флэшмен не боится врагов?

— Мне наплевать на всех: немцев, французов, ниггеров, — отвечаю я. — А про твоего Отто я и думать забыл.

— Напрасно, — насмешливо говорит она. — Поскольку придет день, и он станет большим человеком — он сам мне сказал. «Я избран», — говорит. «Для чего?» — спрашиваю я. «Чтобы править». В ответ я ему сказала, что у меня тоже есть амбиции: жить как мне угодно, любить кого мне угодно, и никогда не стареть. Не удивлюсь, если это никогда не приходило ему в голову. Он заявил, что я легкомысленна и ничего не добьюсь. «Только сильным, — говорит, — подвластно достигать цели». На что я ответила, что у меня есть гораздо лучший девиз.

— И какой же? — спрашиваю я, пытаясь дотянуться до нее. Но она перехватила мои руки, вид у нее был немного странный.

— Не падать духом и тасовать колоду, — отвечает она.

— И впрямь, девиз гораздо лучше, чем у него, — отозвался я и завалил ее на себя. — А вот я гораздо более велик чем он.

— Так докажи это снова, — говорит Розанна и кусает меня за подбородок.

И я доказал, хоть и ценой новых царапин и ушибов.

Таково было начало нашей связи. И какой бы неистовой и страстной она ни была, ей не суждено было продлиться долго. Прежде всего, Розанна оказалась столь требовательной любовницей, что меня могло не хватить надолго, а что до нее как до развлечения, то вряд ли можно было отнести ее к разряду тех, что мне по нраву. Она была слишком властной, мне же нравятся женщины мягкие, понимающие, что именно мое удовольствие важнее всего. Розанна — дело другое, именно она использовала мужчин. Это было все равно, что быть поедаемым заживо, и не дай бог не подчиниться ее приказу. Все должно исполняться по ее воле, и меня это утомляло.

Окончательно я потерял терпение примерно через неделю после первой нашей встречи. Мы провели бурную ночь, но когда я хотел уже заснуть, ей взбрело в голову поболтать со мной — а даже хрипловатый ирландский говор может осточертеть, если его наслушаться сверх меры. Видя мое равнодушие, она вдруг закричала «На караул!» — таков был ее военный клич перед началом любовных игр, и снова набросилась на меня.

— Во имя неба! — возопил я. — Отстань. Я устал.

— От меня нельзя устать, — возражает она и начинает меня тормошить.

Но я отвернулся и предложил оставить меня в покое. Некоторое время она настаивала, потом затихла. И вдруг в один миг превратилась в настоящую фурию: прежде чем я успел сообразить, она набросилась на меня как дикая кошка, урча и царапаясь.

Ну, мне и раньше приходилось иметь дело с разъяренными женщинами, но с такой — никогда. Она вызывала ужас — прекрасная, нагая дикарка. Она крушила все, что попадало под руку, обзывала меня самыми обидными прозвищами, и ей удалось — охотно признаю — запугать меня до такой степени, что я схватил в охапку одежду и обратился в бегство.

— Трус и ублюдок! — вот последнее, что я запомнил, и звон ночного горшка, разбившегося о дверь, которую я едва успел захлопнуть. Пригрозив ей в ответ из коридора, куда она выскочила, белая от гнева и с бутылкой в руке, я решил долее не задерживаться. Так или иначе, у меня был больший опыт одевания на ходу, чем у большинства прочих, но на этот раз я не стал заморачиваться, пока не оказался вне пределов досягаемости, за порогом дома.

II

Должен признаться, я был потрясен, и пришел в себя не прежде, чем удалился от ее дома на порядочное расстояние. Нужно было обдумать, как избавиться от этой проклятой вздорной шлюхи. Вам это все покажется одной из обычных печальных развязок любовных похождений Флэшмена, но я задерживаюсь на этой истории не без основательной причины. И не только потому, что она, на свой лад, была самой классной штучкой, которую мне выпало счастье оседлать; или потому что я каждый раз вспоминаю про нее при виде расчески. Этого было бы недостаточно. Нет, мое оправдание лежит в том, что это была первая моя встреча с одной из самых выдающихся женщин в моей жизни — или в жизни всех людей девятнадцатого века, коли уж на то пошло. Кто бы мог представить, что Мэри Элизабет Розанна Джеймс будет носить корону, править великим королевством и впишет в историю имя, сравнимое с именами мадам Дюбарри или Нелл Гвинн?[90] Так вот, она была девчонкой Флэши на недельку, а этим уже можно и похвастаться. Но в свое время я был рад, слиняв от нее, и не только из-за ее обращения: вскоре мне стало известно, что она рассказала о себе не всю правду. Так, например, выяснилось, что ее муж-вояка подал на развод; знай я об этом раньше, предпочел бы менее сомнительную постель. Не говоря уж о неприятном социальном аспекте — быть замеченным в таких делах — я разводов в принципе не одобряю.

Но в каком-то смысле она оказала большое влияние на мою жизнь — при ее посредстве я свел знакомство с блистательным Отто. Можно еще сказать, что именно благодаря ей между нами возникла размолвка, переросшая в будущем во вражду, да еще какую!

Но всего этого могло не быть, не натолкнись я на него снова — по чистой случайности — примерно месяц спустя. Произошло это у Тома Персеваля в Лестершире, куда я с компанией приехал посмотреть, как Ник Уорд колотит местных бойцов, и немного поохотится в угодьях Тома.[91] Там были молодой Конингем — совершенно бесшабашный игрок[92]; старина Джек Галли, бывший некогда чемпионом Англии, а теперь заделавшийся фабрикантом и членом палаты общин; еще с дюжину парней, которых я не помню, ну и Синдикат, конечно. Когда я поведал ему, как провел ту ночь, он только расхохотался и воскликнул: «Везунчик Флэши! Что ж, как известно, удача любит отважных!» Он постоянно просил меня рассказывать всем, как было дело: сам он сидел в грязной каталажке с пьянчугами, а я тем временем тискал красотку.

Большая часть компании к моменту моего приезда уже гостила у Тома, и, встречая меня в холле, последний сказал:

— Все они хорошо друг друга знают, за исключением одного иностранца, от которого мне так и не удалось избавиться, черт его дери. Приятель моего дяди, ему очень хочется посмотреть на наши сельские развлечения. Беда в том, что он жутко задается, и кое-кто из наших парней уже сыт им по горло.

Я ничего не подозревал до тех самых пор, пока, войдя вслед за Томом в оружейную комнату, откуда слышались веселые возгласы парней, коротающих холодную ночь за пуншем у жаркого камина, не увидел — среди затрапезных домашних одежд официального застегнутого на все пуговицы — не кого иного, как Отто. При виде меня он вскинулся, я же коротко выругался про себя.

Ребята встретили меня «ура» и бросились угощать пуншем и чирутами. Том же исполнял при иностранце роль любезного хозяина.

— Барон, — говорит Том, — (Так-так, — думаю, — мерзавец-то из знати), — позвольте представить вам капитана Флэшмена. Флэш, это барон Отто фон… э-э, проклятье… фон Шорнхозен, или как его там… Мой косный язык не в состоянии это выговорить.

— Шенхаузен, — отвечает Отто, с напыщенным видом отвешивая поклон и не сводя с меня глаз. — Но, по сути, это лишь название моего имения, прошу простить меня за поправку. Мое родовое имя — Бисмарк.[93]

Конечно, это стариковская причуда, но мне кажется, что произнесено это было тоном, дающим понять, что вы еще услышите это имя. Тогда, разумеется, оно ни о чем мне не говорило, но ощущение такое возникло. И снова я ощутил холодок в спине: холодные серые глаза, точеная фигура и правильные черты, выражение превосходства на лице — все это заставляло меня трепетать. Если вы по натуре мягки как масло — как я, к слову — и при этом с изрядной примесью подхалимства, то вам не устоять перед таким человеком, как Бисмарк. Вы можете обладать всем: приятной наружностью, манерами и осанкой — всем этим я был наделен — но сознаете, что по сравнению с ним вы ничтожество. Если вам доведется, как говорят американцы, перехлестнуться с таким, — мой вам совет: сначала напейтесь. Но я был трезв, поэтому принялся заискивать.

— Знакомство с вами честь для меня, барон, — говорю я, протягивая ему руку. — Надеюсь, вам нравится здесь?

— Мы уже знакомы, и уверен, вы это знаете, — отвечает он, сжимая мою ладонь. Хватка у него была железная; полагаю, он был сильнее меня, а уж людей крепче меня поискать, по крайней мере в физическом смысле. — Припоминаете тот вечер в Лондоне? Там еще присутствовала миссис Джеймс.

— Ну надо же! — прикидываюсь я удивленным. — Так и есть! Конечно, конечно! Что за встреча! Проклятье, вот уж чего не ожидал… Да, барон, я так рад видеть вас. Да… хм. Надеюсь, миссис Джеймс поживает неплохо?

— А я думал, об этом стоит спрашивать у вас, — отвечает он с ехидной улыбкой. — Я не встречал эту… леди с того самого вечера.

— Неужели? Так, так… Я и сам уже давненько ее не видел, — я старался быть любезным и предать прошлое забвению, если ему будет угодно. Он стоял, улыбаясь одними губами, и изучающее смотрел на меня.

— Знаете, — говорит он наконец. — Мне кажется, я видел вас раньше, только не могу вспомнить где. Это необычно, учитывая мою великолепную память. Нет, нет, не в Англии. А вы, случайно, не бывали в Германии?

Я покачал головой.

— Ну что ж, тогда это не представляет интереса, — холодно промолвил он, давая понять, что это я не представляю интереса, и отвернулся.

До этого момента Бисмарк мне не нравился, теперь же я его просто возненавидел, и решил, что если мне представится шанс, в свою очередь, дать ему почувствовать себя ничтожеством, то я этот шанс не упущу.

Том сказал, что Отто большой задавака, и за ужином это полностью подтвердилось. Компания, как вы можете себе представить, подобралась простая и душевная, чисто мужская, поэтому мы без всякого стеснения ели, пили, перебрасывались через столь репликами; все изрядно набрались и не обращали внимания на манеры. Бисмарк жрал как конь и пил не хуже, впрочем, внешних признаков опьянения не выказывал. За едой он говорил мало, но как только пошел по кругу портвейн, вмешался в беседу и вскоре совершенно завладел ей.

Должен признать, это человек не из тех, кого легко игнорировать. Вы скажете, что иностранцу пристало помалкивать да слушать, но это не о нем. Его манера заключалась в следующем: задать вопрос, получить ответ и затем вынести свое суждение. Так, он поинтересовался у Тома, на что похожа местная охота. Тот заметил, что это отличное занятие, и Бисмарк заявил, что намерен попробовать, хотя он и не сомневается, что охота на лис даже в подметки не годится травле кабанов, каковой ему приходилось заниматься в Германии. Имея дело с гостем, никто из нас не стал противоречить, мы только обменялись многозначительными взглядами; и он погнал дальше, распространяясь о том, как великолепна охота в Германии, и как прекрасен он сам, и как много мы теряем здесь, в Англии, из-за отсутствия диких свиней.

Когда он умолк, повисла тягостная тишина, которую Спиди нарушил своим замечанием о том, что мне приходилось охотиться на кабанов в Афганистане. Парни повернулись ко мне, рассчитывая, что я перехвачу разговор у Бисмарка, но не успел я и рта раскрыть, как тот спрашивает:

— В Афганистане? И какими же судьбами вас туда занесло, капитан Флэшмен?

При этих словах все так и рухнули со смеху, а Том, стараясь не дать гостю почувствовать смущение, пояснил, что я воевал там и практически в одиночку выиграл войну. Он зря старался, поскольку Бисмарк и глазом не повел, наоборот — тотчас разродился пространной речью о прусской армии и всем таком прочем, о своей службе в чине лейтенанта, и том, как ему жаль, что в те годы было так мало возможностей, чтобы отличиться.

— Ну, — вмешиваюсь я, — в таком случае был бы рад уступить вам все опасности, что выпадают на мою долю, и милости просим.

Именно такого рода реплики народ обожает слышать из уст героев. Парни заржали, а Бисмарк нахмурился.

— Вы предпочитаете избегать опасностей службы? — удивился он.

— Ну, по крайней мере стараюсь, — говорю я, подмигивая Спиду. Если бы он только знал, как близко это к истине! — Черт побери эту рискованную, неприятную службу. Пули, клинки, ребята режут друг друга почем зря — никакого тебе покоя!

Когда стихли приступы хохота, Том пояснил, что я шучу: на самом деле Флэши — человек недюжинной отваги, не упускающий ни единого шанса сразиться и завоевать славу. Бисмарк выслушал все это, не сводя с меня ледяного взора, и тут, вы не поверите, принялся читать нам лекцию о солдатском долге, о благородной миссии службы Отечеству. Очевидно, он и сам в это верил, настолько торжественно звучали его слова, и только это помогало младшим из нас сохранять серьезное выражение на лицах. Бедолага Том очень переживал, как бы не оскорбить своего гостя, но в то же время Бисмарк его уже совсем достал.

— Господи, и почему дядя не подобрал кого-нибудь другого, чтобы нянчиться с ним? — поделился Том позже со мной и Спидикатом. — Видали вы большего зануду и осла? И как мне вести себя с ним, а?

Нам нечем было ему помочь — про себя я решил держаться подальше от Бисмарка. Он нервировал меня: столько в нем было этого чертова превосходства. В одном Том ошибся: кем-кем, но ослом Бисмарк не был. В нем было что-то общее с тем непревзойденным идиотом — Кардиганом, под началом которого мне пришлось служить в Одиннадцатом гусарском, но сходство это было поверхностным. Та же надменная убежденность в правоте всего, что он говорит и делает; такой человек взирает на мир так, будто тот создан исключительно для него одного. Он прав, и все тут. Но если под блестящим обличьем Кардигана прятался прирожденный тупица, то с Бисмарком было не так. Внутри него скрывался глубокий ум, и тот, кто слышал в его речах лишь монотонные проповеди и подмечал только отсутствие юмора — юмора в нашем понимании слова — и потому почитал его напыщенным дураком, — тот очень сильно заблуждался.

Я старался не пересекаться с ним, но за время краткого визита к Тому Бисмарк все же дважды зацепил меня, и оба раза, кстати, именно в тех вещах, в которых я знаю толк. Будучи по жизни подлецом и трусом, я тем не менее наделен двумя талантами: способностью к иностранным языкам и верховой езде. Я могу в кратчайший срок овладеть практически любым языком, и оседлать любое существо, у которого имеется хвост и грива. Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что Бисмарк почуял во мне эти таланты, и решил уязвить меня именно в них.

Уж и не припомню как, но однажды за завтраком зашел разговор об иностранных языках — обычно темой служили женщины, вино, лошади и кулачные бои, ну, иногда еще такие высокие материи, как возмутительная ставка налога в семь шиллингов с фунта.[94] Но так случилось, что упомянули и о моей одаренности. Откинувшись в кресле, Бисмарк с ироничным смешком заявил, что этот талант очень полезен для метрдотелей.[95]

Я разозлился, попытался придумать какой-нибудь остроумный ответ, да так и не сумел. Потом мне пришло в голову, что можно было многозначительно на него посмотреть и заявить, что это также полезный талант для немецких сводников, но было уже поздно. Кроме того, никогда нельзя быть уверенным, стремится ли Отто поддеть тебя или просто озвучивает свои мысли, так что я просто решил не обращать на него внимания.

Второй случай произошел в день, когда после не слишком удачной охоты мы возвращались домой. Конингем притормозил на вершине небольшого холма, откуда открывался вид на пересеченную местность, на мили протянувшуюся во всех направлениях, и указал на церковь, размытые очертания которой виднелись сквозь предзакатное марево.

— Кто за стипльчез? — спрашивает он.

— Уф, я так устал, — отвечает Том. — Кроме того, скоро стемнеет, и животные могут споткнуться. Я за возвращение домой.

— Стипльчез? — говорит Бисмарк. — А что это?

Ему объяснили, что нужно скакать, не разбирая дороги, прямо к шпилю. Он кивнул и заявил, что это превосходный спорт.

— Вот это молодец! — вопит Конингем. — Вперед, ребята! Флэши, ты в игре?

— Слишком далеко, — ворчу я. Как и Тому, мне не доставляла удовольствия перспектива скакать через изгороди по мокрой траве, да еще в наступающих сумерках.

— Чепуха! — заявляет Бисмарк. — Как, джентльмены, неужто англичане спасуют в своем же собственном спорте? В таком случае, маркиз, остаемся мы с вами?

— Вперед! Талли-ху! — завопил Конингем, и, естественно, остальные ослы помчались за ним. Мне не к лицу было отступать, так что, кляня Бисмарка почем зря, я пришпорил коня и тоже поскакал.

Конингем и следующий за ним по пятам Бисмарк повели стремительную скачку через луга, но пара изгородей задержала их, и мы быстро сели им на хвост. Я держался чуть-чуть позади, поскольку стипльчез в стиле всех этих старомодных сорвиголов, готовых рисковать свой шкурой где только представится возможность — это самый верный из известных мне способов свернуть шею. Если ты внимательно следишь за местностью и наблюдаешь, как прыгают и приземляются лидеры, то можешь пожать все плоды их открытий без риска совершать их самому. Так я проскакал с приятной легкостью с милю или около этого, и вот мы въехали в небольшой лесок с редко стоящими деревьями. Тут я пришпорил своего гунтера и прибавил ходу.

Бывают моменты, которые знакомы каждому наезднику: когда чувствуешь, как твой конь мчится вперед, а ты пригибаешь голову к его гриве и видишь, как перед тобой возникает ров, но знаешь, что тебе все по плечу. Это я чувствовал в тот миг, когда летел за толпой, слыша стук копыт и видя взлетающие из-под них куски влажного торфа, ощущая бьющий в лицо ветер; как сейчас вижу в свете заката алые сюртуки, чувствую запах пропитанной дождем почвы и слышу крики товарищей, подбадривающих друг друга смехом и ругательствами. Боже! Как тогда было здорово — быть молодым, да еще и англичанином!

Мы пронеслись сквозь лесок как отряд атакующих драгун и выскочили на затяжной, идущий вверх склон. До его вершины лидировал Конингем, но как только мы помчались под уклон, пришло время более тяжеловесных парней. Бисмарк обогнал его, я тоже; мы подлетели к живой изгороди. Бисмарк перелетел через нее как птица — ездить он умел, уж можете мне поверить — и я направил своего гунтера к тому же излому и махнул следом за ним. Так я скакал у него на хвосте: сквозь изгороди, заборы, кусты, канавы и рытвины, пока не увидел в полумиле перед собой шпиль. «Теперь, — думаю, — самое время высунуть вперед нос».

Я прибавил. Увидев меня рядом, Бисмарк повернул голову, приподнялся на стременах и взмахнул рукоятью хлыста, но я держался на расстоянии. Когда мы перемахнули через штакетник и оказались на выгоне, отделенном одной-единственной изгородью от пустыря, выходившего прямо к церковному двору, он держался на полкорпуса впереди. Я поравнялся с ним, потом вышел чуть-чуть вперед, приглядывая место для прыжка через изгородь. Она была не из лучших: высокие кусты боярышника перемежались растущими поодаль друг от друга деревьями, отбрасывающими длинные тени на зелень ограды. Было одно местечко, выглядевшее подходящим — боярышник рос там не так густо, и лишь пара жердей загораживала проем. Я дал лошади шенкелей и ринулся туда — кто перемахнет забор первым, тот наверняка победит. По мере приближения я, идя на полкорпуса впереди, сообразил, что прыжок над жердями должен быть добрых футов пять в высоту; мне это не шибко понравилось, не даром Хьюз пишет, что Флэшмен блистал только в тех играх, где не было никакого физического риска. Но ничего не поделаешь: Бисмарк поджимал, так что я стал готовить своего гунтера к прыжку. И тут, откуда ни возьмись, прямо у меня под локтем возникает серый Бисмарка, тоже заходящий на прыжок.

— Дорогу! — ору я. — Это мой прыжок, лопни твои глаза!

Бог мой, он даже бровью не повел, продолжая переть стремя в стремя со мной прямо к изгороди.

— Отвали, черт тебя побери! — снова завопил я, но он только смотрел вперед, стиснув зубы и работая плеткой, и до меня дошло, что нужно осаживать, или же, если мы попытаемся вместе прыгнуть там, где место только для одного, нас ждет жесточайшее столкновение. А раз так, остается только шаг, чтобы переломать все кости; я натянул поводья и одновременно попытался отвернуть от изгороди. Гунтер осадил, и мы проскользнули вдоль изгороди, отделавшись несколькими царапинами, а мистер Бисмарк тем временем с легкостью перемахнул через жерди.

Пока я объезжал забор, ругаясь почем зря, подоспела остальная кавалькада; Бисмарк, спокойный и довольный собой, поджидал нас у ворот церковного кладбища.

— Разве вам не известно, что идущего впереди нужно пропускать? — говорю я, кипя от злости. — По вашей милости мы могли бы переломать себе шеи!

— Ну же, ну, капитан Флэшмен, — отвечает он. — Если это случилось бы, то благодаря вам: с вашей стороны глупо было бросать вызов лучшему наезднику.

— Что? Какого черта вы сочли себя лучшим наездником?

— Я ведь победил. Не так ли?

С уст моих готово было сорваться замечание, что он выиграл нечестно, но тут с радостными воплями подскакали остальные и стали поздравлять его с прекрасной гонкой, и я счел за лучшее промолчать. Он весьма вырос в их глазах. «Чертовски отчаянный парень!», кричали они и хлопали его по спине. Так что я ограничился предложением, что прежде чем в следующий раз участвовать в гонках в Англии, ему стоит выучить правила верховой езды. Остальные весело заржали:

— Точно, Флэш, черт побери! — и принялись подшучивать над моим вспыльчивым характером. Они находились слишком далеко, чтобы разглядеть, как все было, и никто из них даже представить себе не мог, что сорвиголова Флэшмен мог пойти на попятный, но Бисмарк-то знал, и это читалось в его глазах и холодной улыбке.

Но я сквитался с ним еще до конца недели, и если первоначальное мое хамство в Лондоне заронило между нами искорку вражды, то именно этот случай раздул ее в настоящее пламя.

Произошел он накануне отъезда, после того, как мы посмотрели бой между Ником Уордом, чемпионом, и местным боксером. Матч получился на славу: здешнему парню сломали нос и вышибли половину зубов; Бисмарка это весьма заинтересовало, он наблюдал за избиением бедолаги с не меньшим наслаждением, чем я.

Вечером за ужином разговор, естественно, зашел о боксе, и первую скрипку играл старый Джек Галли, о котором я упоминал. Вообще-то Джек был не самый разговорчивый человек, даром что член парламента, но заведи он речь о двух своих пристрастиях: призовых боях и лошадках — любо-дорого послушать. Хотя прошло уже лет тридцать, как ему последний раз приходилось выходить на ринг — и с момента своего ухода он достиг процветания и был хорошо принят в лучших кругах — Джек знал все о лучших боксерах, и мог без конца рассказывать о таких гигантах, как Крибб, Белчер или Бойцовый Петушок.[96]

Разумеется, вся компания готова была слушать его всю ночь на пролет — не думаю, что в Англии найдется другой человек — Пиль, Рассел или еще кто — способный так завладевать всеобщим вниманием, как этот невозмутимый старый чемпион. Ему тогда было уже под шестьдесят, он был седой как лунь, но по-прежнему подвижен как блоха, и стоило заговорить о боксе, как Джек буквально загорался и возвращался к жизни.

Бисмарк, как я заметил, не слишком внимательно слушал, но когда Джек сделал паузу, наш немец вдруг заявляет:

— Похоже, вы придаете этому боксу слишком большое значение. Ну да, достаточно любопытно глядеть, как двое простолюдинов молотят друг кулаками, но разве со временем это не надоедает? Ну раз, ну два, можно и посмотреть, но не сомневаюсь, что люди образованные и благородные презирают этот спорт.

За столом раздался ропот.

— Вы этого не понимаете, потому что вы иностранец, — говорит Спиди. — Это развлечение наше, английское. Вот в Германии, судя по вашим рассказам, парни дерутся друг с другом на дуэли вовсе без намерения убить, а только чтобы разукрасить шрамами свои лица. Мы, англичане, позвольте заметить, тоже не видим в этом особого смысла.

— Шлагер[97] одаряет мужчину почетными шрамами, — говорит Бисмарк. — А что за честь в том, чтобы побить противника кулаками? Кроме того, наши дуэли только для джентльменов.

— Что касается этого, минхер,[98] — улыбается Галли, — то в нашей стране джентльмены не стыдятся пускать в ход кулаки. Я разбогател бы, плати мне гинею за каждую дворянскую башку, которую я угостил своим прямым левой.

— Моя всегда в твоем распоряжении, Джек, — восклицает Конингем.

— Но упражнения со шлагером относятся к воинскому искусству, — продолжает гнуть свое Бисмарк, пристукнув кулаком по столу.

Эге, смекаю я, ну и дела. Неужто наш прусский друг выпил больше обычного? Выпивоха он был знатный, должен признать, но, видно, в тот вечер что-то пошло не так.

— Если вам кажется, дружище, что в боксе не требуется искусства, тот тут вы попали пальцем в небо, — говорит один из гостей, угрюмый гвардеец по имени Споттсвуд. — Разве вы сегодня не видели, как Уорд сделал отбивную из парня, который на три стоуна тяжелее его самого?

— А, этот ваш Уорд силен и быстр, — кивает Бисмарк. — Но скорость и сила — вот и все, что нужно. Я не заметил ни грана искусства в этой драке.

И он допил до дна свой бокал, словно подводя черту этому спору.

— Ну, сэр, — говорит с улыбкой старина Джек, — искусства там немало, можете поверить мне на слово. Вы не видели, потому что не знали, как смотреть, так же как я не понял бы, в чем соль этих ваших шлаг-бах-маг… или как там их называют.

— Еще бы, — кивает Бисмарк. — Вы бы точно не поняли.

И что-то в его голосе заставило Галли пристально посмотреть на немца, хоть он и не произнес ни слова. Тут Том Персевал, чувствуя, что не миновать беды, если не поменять тему разговора, начал толковать про охоту, но я-то разглядел шанс окунуть этого надутого пруссака, и вмешался.

— Вы, возможно, полагаете, что боксировать — это просто? — говорю я Бисмарку. — А вот сами вы смогли бы устоять в схватке?

Он пристально посмотрел на меня через стол.

— Против одного из тех деревенщин? — говорит наконец. — Приличествует ли джентльмену касаться этих людей?

— У нас в Англии рабов нет, — говорю я. — Из сидящих за этим столом никто не почтет за оскорбление сразиться с Ником Уордом — скорее для нас это честь. Но в случае с вами… Может, если бы нашелся какой-нибудь немецкий барон-спортсмен, прикосновение к которому не запятнало бы вас?

— Перестань, Флэш, — говорит Персевал, но я продолжал гнуть свое.

— Или, может, кто-нибудь из присутствующих здесь джентльменов? Готовы вы провести раунд-другой с кем-нибудь из нас?

Его ледяные глаза буквально вонзались в меня, но я не отвел взгляда, так как понимал, что зацепил Бисмарка. Он поразмыслил немного, потом говорит:

— Это вызов?

— О Боже, нет, — говорю я. — Просто вы сочли наш старинный добрый спорт простой дракой, и я хочу показать вам разницу. Если бы мне предложили, я бы с удовольствием попробовал себя в этом вашем искусстве шлагеров. Ну а вы что скажете?

— Вижу, вам не терпится отомстить за те скачки, — с улыбкой говорит он. — Хорошо, капитан, я попробую побоксировать с вами.

Полагаю, он держал меня за труса, не годного на серьезное дело, и был в этом совершенно прав, а еще считал — как большинство дилетантов — что бокс требует только грубой силы, и вот тут весьма заблуждался. Еще он сделал вывод, что по большей части это борьба, в которой он, без сомнения, имел кое-какой опыт. И вдобавок прикинул, что силой и массой ничуть не уступит мне. Но у меня имелся для него сюрприз.

— Не со мной, — говорю. — Я не Ник Уорд. Кроме того, я имею в виду не месть, а науку, а лучший учитель в целом свете сидит буквально в десяти футах от вас. — И я кивком указал на Галли.

Все мое намерение заключалось в том, чтобы выставить Бисмарка дураком, а Галли был способен сделать этой одной левой, потому мой выбор и пал на него. Я даже не надеялся, что Галли нанесет ему травму, ибо как большинство чемпионов, старина Джек принадлежал к породе добрейших и безобиднейших идиотов. И впрямь, услышав мое предложение, он залился смехом.

— Господи, Флэш, — говорит Джек. — Тебе же известно, сколько я привык получать за каждый выход на ринг? А теперь ты решил поглядеть на это задаром, проныра!

Но Бисмарк не смеялся.

— Дурацкое предложение, — отрезал он. — Мистер Галли слишком стар.

Улыбка исчезла с лица Галли как по волшебству.

— Ну погодите-ка, минхер, — вскинулся он, но я снова опередил его.

— Так вот в чем дело? — говорю. — Значит то, что он профессионал, вас не слишком смущает?

Все, естественно, загалдели, но голос Бисмарка перекрыл всех.

— Мне все равно, профессионал он или нет…

— А может, загвоздка в том, что он некогда сидел в тюрьме? — продолжаю я.

— …я лишь отмечаю факт, что он гораздо старше меня. А что до тюрьмы, то какое это имеет отношение к делу?

— Ну, вам-то лучше знать, — не унимаюсь я.

— Ну же, проклятье, покончим с этим, — вмешивается Персевал. — Какого черта, Флэши?

— Ах, я так устал от его манер, — отвечаю я, — и его насмешек над Джеком. Конечно, он твой гость, Том, но не стоило ему заходить так далеко. Пусть покажет на что способен или пусть заткнется. Мое предложение простое: пускай он простоит раунд против настоящего боксера, и поймет, что все его насмешки мимо цели. И пусть не задирает нос, что Галли-де недостаточно хорош для него. Это еще неизвестно, кто для кого недостаточно хорош.

— Недостаточно хорош?! — взревел Джек. — Что за…

— Никто не говорил ничего подобного, — говорит Том. — Флэши, не знаю, к чему ты клонишь, но…

— Намерение капитана Флэшмена состоит в том, чтобы вывести меня из себя, — говорит Бисмарк. — Оно не увенчалось успехом. Единственный мой довод против боя с мистером Галли состоит в его преклонном возрасте.

— Значит, в возрасте, говоришь, — заявляет Джек, багровея от ярости. — Я не настолько стар, чтобы не суметь указать свое место тому, кто забыл где оно!

Его утихомирили. Поднялся всеобщий шум-гам, в результате которого большинство присутствующих, хоть и будучи навеселе, уразумело, что я в дружеской форме предложил Бисмарку выстоять раунд против Галли, а тот оскорбил старину Джека своим высокомерием. Порядок взялся навести Споттсвуд, заметивший, что причины для ссоры и обид нет.

— Вопрос в том, желает ли барон испытать свои силы в товарищеском поединке? Вот и все. Если да, то Джек готов помочь в этом. Не правда ли, Джек?

— Нет, — говорит Джек, уже овладевший собой. — Ей-богу, я уже лет тридцать не выходил на ринг. К тому же мне не ясно, — добавляет он с улыбкой, — желает ли наш гость выходить против меня?

Бисмарк окинул его высокомерным взглядом, но Споттсвуд настаивал.

— Ну же, Джек, если ты проведешь с ним пару раундов, я продам тебе Раннинг Риббонса.

Как вы догадались, он знал слабое место Джека: Раннинг Риббонс был родным братом Раннинг Рейнса, и отличным ходоком.[99] Джек хмыкнул, но продолжал отнекиваться: мол, его боксерское прошлое осталось далеко позади. Парни, видя его колебания и подогреваемые перспективой увидеть в деле знаменитого Галли (да еще и угостить выскочку Бисмарка оплеухой-другой), насели на него, похлопывая по плечу и подбадривая возгласами.

— Ну ладно, ладно, — говорит Джек, дурное настроение которого улетучилось. — Раз вы так настаиваете, то вот что нужно сделать. Дабы убедить барона в том, что в боксе больше настоящего искусства, чем может показаться на первый взгляд, я встану напротив него, опустив руки, и пусть он попробует нанести мне несколько ударов в лицо. Что вы на это скажете, сэр?

Немец, сидевший с презрительным видом, был, похоже, более заинтересован, чем старался показать.

— Вы хотите сказать, что позволите бить вас и даже не станете защищаться?

Джек ухмыльнулся.

— Я сказал, что дам вам попробовать ударить, — говорит он.

— Но ведь я обязательно вас ударю, если только вы не убежите прочь.

— Боюсь, вы еще не слишком преуспели в нашем языке, — отвечает Джек с улыбкой, но только на губах. — Во всяком случае, с выражениями «слишком стар» и «убегать прочь». Не беспокойтесь, минхер, я не сойду с места.

Началась суматоха — чтобы расчистить место для представления, стол придвинули к стене, ковер скатали, всю мягкую мебель разнесли по углам. Один Персевал не радовался:

— Это неприемлемо по отношению к гостю, — говорит он. — Мне это не нравится. Ты же не повредишь его, Джек?

— С его головы и волос не упадет, — отвечает Галли.

— Разве что его спесь слегка пострадает от открытия, что не так-то легко быть настоящим боксером, как ему это кажется, — фыркает Спиди.

— И это мне тоже не нравится, — вздыхает Персевал. — Получается, что мы выставляем его дураком.

— Ну не мы, — говорю, — он сам так хочет.

— И это послужит немецкому пустозвону хорошим уроком, — вставляет Споттсвуд. — Кто он такой, чтобы учить нас, а?

— Но мне все равно не нравится, — говорит Персевал. — Черт тебя побери, Флэши, это все твои проделки.

И он, нахмурившись, отошел в сторону.

В другом углу комнаты Конингем и еще несколько человек помогали Бисмарку снять сюртук. Вам может показаться, что он недоумевал, как его угораздило в это вляпаться, но немец старался держать хорошую мину на лице, изображая интерес и веселье. Ему закрепили перчатки, как и Джеку, и объяснили, что он него требуется. Споттсвуд вывел обоих на середину комнаты, где была проведена мелом черта, и держа их за руки, призвал всех к тишине.

— Это не обычная схватка, — говорит он («Позор!» — закричал кто-то). — Нет, нет, это только товарищеский матч во имя спортивного духа и дружбы между нациями. («Ура!», «Правь, Британия!»). Наш добрый друг, Джек Галли, чемпион среди чемпионов (звучное «ура», на которое Джек отвечает улыбкой и подпрыгиванием) любезно предлагает герру Отто фон Бисмарку выступить против него и попробовать попасть в противника ударом в голову или в корпус. Мистер Галли также обещает не наносить ответных ударов, но ему дозволяется использовать руки для защиты и блокировки. Я стану рефери («Позор!», «Гляди за ним, барон, это мошенник!»), по моей команде бойцы начинают и прекращают схватку. Все согласны? Тогда, барон, можете наносить любые удары выше пояса. Готовы?

Споттсвуд отступил назад, оставив соперников стоять друг против друга. Странное было зрелище: от яркой люстры было светло как днем; свет падает на зрителей, пристроившихся у сдвинутой к стенам мебели, на висящие над их головами охотничьи трофеи, на до блеска натертый пол, на серебряную посуду и бутылки, стоящие на заляпанной вином скатерти, и на две фигуры, расположившиеся лицом к лицу у меловой черты. За всю историю бокса никто не видел более странной пары.

Бисмарк в рубашке, брюках и лакированных туфлях, дополненных боксерскими перчатками на руках, возможно, и чувствовал себя не в своей тарелке, но держался молодцом. Высокий, прекрасно сложенный, гибкий как рапира, с русыми волосами, он напомнил мне картинки могучих скандинавских богов. Губы сжаты, прищуренные глаза пристально изучают противника.

Галли же… Ох, этот Галли! Мне доводилось видеть Мейса, Большого Джека Хинена и маленького Сэйерса, я смотрел, как Салливан побил Райана (и при этом я выиграл у Оскара Уайлда десять долларов), но сомневаюсь, что кто-то из них мог бы устоять против Галли в лучшие его годы.[100] Теперь лучшие годы остались позади, но стоило мне увидеть его, почти шестидесятилетнего, стоящего напротив Бисмарка, и этого было довольно. Как большинству трусов, мне присуще некое неосознанное преклонение перед истинно отважными людьми, при всем их идиотизме; и я способен получать академическое наслаждение при виде настоящего искусства, если оно не направлено против меня, конечно. Галли был истинно отважен и невероятно искусен.

Он стоял на носках ног, низко опустив голову и руки. На смуглом лице по-прежнему светилась легкая улыбка, а глаза пристально наблюдали за Бисмарком из-под густых бровей. Вид у него был спокойный, уверенный и несокрушимый.

— Бокс! — вскричал Споттсвуд, и Бисмарк взмахнул правым кулаком. Джек слегка изогнулся и удар прошел мимо его лица. Бисмарк пошатнулся, вызвав чей-то смешок, потом ударил еще, правой и левой. От правой Джек ушел, левую остановил ладонью. Бисмарк отступил на шаг, посмотрел на противник, и ринулся вперед, целя Джеку под дых, но тот лишь немного развернул корпус, и немец пролетел мимо, молотя воздух.

Все орали и смеялись; Бисмарк развернулся, он был бледен, губа закушена. Джек, словно и не сдвинувшийся с места, с любопытством посмотрел на него, приглашая продолжить атаку. Бисмарк постепенно пришел в себя, вскинул руки и выбросил вперед левую так, как видел сегодня на боксерском поединке. Джек отдернул голову и немного скакнул вперед, заставляя правый кулак Бисмарка также пройти мимо цели.

— Хорошая работа, минхер, — воскликнул Галли. — Это было недурно. Левая, потом правая: то что нужно. Попробуйте еще раз.

Бисмарк попробовал раз, потом другой, и в течение трех минут Джек уклонялся, подныривал или блокировал удары открытой ладонью. Бисмарк продолжал молотить, но ни разу так и не попал, к вящему удовольствию ревущих от восторга зрителей.

— Время! — воскликнул наконец Споттсвуд, и немец остановился; грудь его вздымалась и опадала, лицо раскраснелось от усилий. Джек же стоял, как ни в чем не бывало, на том самом месте.

— Не принимайте близко к сердцу, минхер, — говорит он. — Ни один из них не сумел бы лучше, а большинство и так бы не смогло. Вы быстры, и можете еще ускориться, а двигались просто отлично для новичка.

— Ну, теперь-то вы убедились, барон? — спрашивает Споттсвуд.

Бисмарк, переводя дыхание, отрицательно затряс головой.

— Это искусство, должен признать, — говорит он, после чего все разразились насмешливыми возгласами. — Но я был бы очень признателен, — тут Бисмарк повернулся к Джеку, — если бы вы дали мне попробовать еще раз, но при этом сами постарались ударить меня в ответ.

При этих словах все идиоты завопили, что он настоящий игрок и спортсмен, а Персевал потребовал немедленно прекратить схватку. Но старина Джек заявляет со своей хитрой усмешкой:

— Нет, нет, Том. В этом парне больше от настоящего боксера, чем в любом из вас. Я бы тоже не стал драться с человеком, который не может ударить в ответ. Я буду осторожен, зато когда он вернется домой, то сможет заявить, что участвовал в настоящей схватке.

И они продолжили; Джек теперь двигался, легкий как танцор, несмотря на свои годы, и хлопал перчаткой то по лицу, то по корпусу Бисмарка, тот же по-прежнему без толку махал кулаками. Я подбадривал его при каждом промахе, желая дать ему понять, каким ослом он выглядит, и Бисмарк распалялся все сильнее, стремясь достать Джека, но старый чемпион кружил и уклонялся, оставляя немца с носом.

— Ну, хватит, — воскликнул кто-то. — Довольно, парни, давайте лучше выпьем!

Несколько голосов поддержали призыв, и Джек опустил руки, глядя на Споттсвуда. Но Бисмарк кинулся на него, и Джек, останавливая его левой, стукнул немца немного сильнее, чем рассчитывал, раскровив ему нос.

Бисмарк замер, и Джек, побледнев, бросился к нему с извинениями. Но ко всеобщему изумлению Бисмарк кинулся на противника, обхватил его за талию, сбил с ног и повалил на пол. Джек приземлился с ужасным грохотом, стукнувшись головой об пол. Все вскочили, вопя и горланя. Кто-то кричал: «Нечестно!», кто-то аплодировал немцу — это были самые хмельные — но когда Джек замотал головой и тяжело поднялся, наступила тишина.

Галли выглядел потрясенным и разгневанным, но держал себя в руках.

— Так-так, минхер, — говорит он. — Не знал, что у нас допускаются захваты и подсечки.

Надо думать, с ним подобного никогда не случалось, и гордость старого бойца пострадала гораздо сильнее, чем его тело.

— Ладно, сам виноват, — продолжает он, — нужно было смотреть. Ну ладно. Можете похвастать, что свалили самого Джека Галли.

И он медленно обвел взглядом комнату, будто пытаясь прочитать мысли присутствующих.

— Думаю, нам лучше закончить, — заключает Джек.

— А не хотите ли продолжить, — восклицает Бисмарк. Выглядел он порядком измотанным, но обычная надменная нотка в голосе была тут как тут.

— Лучше не надо, — отвечает Галли после некоторого раздумья.

В комнате повисла напряженная тишина. Потом Бисмарк коротко рассмеялся и пожал плечами:

— Ну ладно, раз уж с вас довольно.

На щеках у Джека заалели два пятна.

— Полагаю, лучше остановиться, — говорит он хриплым голосом. — Если вы умный человек, минхер, то удовлетворитесь этим.

— Как хотите, — говорит Бисмарк, и добавляет к моему удовольствию: — Но это вы выходите из схватки.

Лицо Джека окаменело. Споттсвуд положил руку ему на плечо, а Персевал подскочил сбоку; прочие столпились вокруг, возбужденно тараторя. Бисмарк бросал вокруг себя взгляды, исполненные обычного самодовольства. Это переполнило чашу терпения Джека.

— Хорошо, — рявкает он, отталкивая Споттсвуда. — Уберите свои руки!

— Довольно! — кричит Персевал. — Все зашло слишком далеко.

— Ничего с меня не довольно, — заявляет Джек, ухмыляясь как висельник. — Я выхожу из схватки, да? Это он у меня сейчас выйдет, как пить дать!

— Ради Бога, парень, — говорит Персевал. — Вспомни кто ты, и кто он. Это же гость, иностранец…

— Иностранец, который нечестно повалил меня.

— Он не знал правил.

— Тем хуже.

— Это был честный прием.

— Ничего подобного.

Старина Джек тяжело дышал.

— Послушайте, — говорит он. — Допускаю: он не знал, что повалил меня нечестно, воспользовавшись моей неготовностью, пока я ему кларет из-под носа подтирал. Допускаю: он был зол и не соображал как надо, потому что я побил его. Я готов покончить на том и обменяться рукопожатием — но не допущу, чтобы он тут подбоченивался и заявлял, будто я прошу его закончить бой. Такого мне никто не говорил — нет, нет, даже сам Том Крибб, ей-богу!

Все заговорили одновременно, Персевал старался растащить соперников и успокоить Джека, но большинству из нас нравилось, что недоразумение разрастается: не всякий раз удается посмотреть, как Джек Галли дерется по-настоящему, а судя по всему, он до этого дозрел. Том обратился к Бисмарку, но немец, презрительно ухмыльнувшись, только заявил:

— Я готов продолжать.

Сделав все возможное, Том вынужден был уступить, и вот соперников снова поставили друг против друга. Я, разумеется, ликовал: на такой оборот мне даже не приходилось рассчитывать, хоть и оставалось опасение, что добрый нрав Галли позволит Бисмарку отделаться лишь небольшой трепкой. Гордость старика была задета, но я подозревал, что этот прекраснодушный болван ограничится тем, что стукнет немца пару раз, доказав ему, кто тут главный, и на этом все кончится. Персевал, судя по всему, думал также.

— Полегче, Джек, Бога ради, — взмолился он, и бой начался.

Не знаю, на что надеялся Бисмарк. Он ведь был не дурак, и Галли уже показал, что способен сделать с ним что угодно. Могу только предположить — он рассчитывал снова сбить Галли с ног и был слишком самоуверен, чтобы прекратить схватку на почетных условиях. Как бы то ни было, немец ринулся вперед, раскинув руки. Джек стукнул его в корпус и когда, Бисмарк потерял равновесие, угостил его левой в голову, сбив с ног.

— Время! — кричит Споттсвуд, но Бисмарк ничего не слышал. Вскочив, он бросился на Галли и, ловко извернувшись, ухватил того за ухо. Джек пошатнулся, потом выпрямился и, словно инстинктивно, дважды врезал Бисмарку под дых. Тот свалился, хватая ртом воздух. Персевал кинулся вперед, вопя, что больше этого не потерпит.

Но немец поднялся и, переведя дыхание и подтерев текущую из носа кровь, выразил готовность продолжить. Галли отказался, но Бисмарк стал насмехаться над ним; в результате они сцепились снова, и Галли сбил его с ног.

Тот снова встал, и опять Галли заколебался, отказываясь продолжать, но стоило ему отвлечься, как Бисмарк бросился на него, схлопотал мощный удар в лицо и упал как подкошенный. Галли тут же принялся клясть себя безмозглым дураком и просить, чтобы Споттсвуд снял с него перчатки. Том помог Бисмарку подняться, демонстрируя всем его феноменально расквашенную физиономию. Поднялся гвалт; пьяные парни орали: «Позор!», «Остановите бой!» и «Врежь ему еще!». Персевал чуть не плакал от досады, а Галли забился в угол, твердя, что не хотел бить этого малого, но что еще оставалось делать? Побледневшего Бисмарка усадили в кресло, обтерли ему лицо и налили бренди. Звучали извинения и протесты; в конце концов Галли и Бисмарк пожали друг другу руки. Джек заявил, что как настоящий англичанин, он стыдится своего поведения и просит простить его. Бисмарк, чьи губы распухли и саднили после последнего удара Джека, а в аристократическом носу хлюпала кровь — я бы двадцать гиней не пожалел, лишь бы увидеть его сплющенным в лепешку — заверил Галли, что это пустяки, и поблагодарил за урок. И добавил, что готов был продолжать, и что бой остановили не по его просьбе. При этих словах старина Джек засопел, но ничего не сказал, а Конингем, поддержанный остальными, завопил:

— Молодец, пруссак! Настоящий бойцовый петушок! Ура!

Это послужило сигналом к продолжению попойки. Дошло до того, что двое из компании, распаленные бойцовским задором, нацепили перчатки и стали шутки ради боксировать, но будучи во хмелю, сцепились всерьез и покатились по полу. Персевал не отходил от Бисмарка, бормоча извинения; последний только отмахивался и потягивал разбитым ртом бренди. Галли просто отошел к буфету и опрокидывал стакан за стаканом, пока не опьянел окончательно. Никогда раньше его не видели таким потрясенным и убитым, или пьяным до такой степени. Я знал, что с ним — ему было стыдно. Как это ужасно — иметь идеалы и совесть, не говоря уж о профессиональной гордости. Позже он мне признался, что предпочел бы, чтобы его побили тогда — тогдашнее избиение Бисмарка есть «самое постыдное из всех моих дел за всю жизнь», сказал Джек.

А вот я бы гордился, окажись на его месте: у этого немецкого выскочки ни одного целого зуба не осталось бы. Пользуясь случаем, когда разгул достиг пика и шум стоял просто оглушительный, я как бы невзначай оказался рядом с креслом Бисмарка, с осторожностью потягивавшего бренди. Немец заметил меня, нахмурился, и говорит:

— Никак не могу понять вас, капитан. Вы меня интригуете. Но не сомневаюсь, что у меня еще будет случай заняться этим. Что ж, надеюсь, вас не разочаровало сегодняшнее представление?

— Могло быть и лучше, — говорю я, усмехаясь.

— Но даже так, ваш план сработал. Примите мои поздравления, — он потрогал разбитые губы и багровый нос. — Придет день, и я напомню вам про ваше обещание и покажу, что такое дуэль на шлагерах. Посмотрим, много ли удовольствия получите вы от нашего национального спорта.

— Полагаю, больше, чем вы от нашего, — рассмеялся я.

— Надеюсь, что так, — говорит он. — Только я не очень уверен.

— Отправляйтесь вы к черту! — говорю ему я.

Он отвернулся, и процедил сквозь зубы:

— Только после вас.

III

Одна из трудностей, с которой сталкиваешься, когда пишешь мемуары, состоит в том, что события в них не развиваются плавно, как в романе или пьесе. Я уже описал свою встречу с Розанной Джеймс и Отто, но до того момента, как в конце года мне попалось на глаза объявление в «Таймс» о ее разводе с капитаном Джеймсом, я, на протяжении нескольких месяцев, не слышал о ней ни слова. Что же до Бисмарка, то до очередной радости лицезреть его физиономию прошли годы, впрочем, можно сказать, и пролетели.

Здесь придется пропустить несколько месяцев до моей новой встречи с Розанной, которая состоялась благодаря присущей мне долгой памяти и неодолимому желанию платить по старым счетам. В гроссбухе Флэши она проходила по графе «должники», и едва появился шанс сквитаться с ней, я тут же за него ухватился.

Случилось это следующим летом. Я все еще был в Лондоне, по официальной версии дожидаясь, пока дядя Биндли из Конной гвардии подыщет мне какое-нибудь местечко, а на деле слоняясь по городу и ведя развеселую жизнь. Она не была такой веселой, как прежде, поскольку хотя я все еще считался чем-то вроде идола в военных кругах, блеск моей персоны начал потихоньку меркнуть. Вчерашние герои быстро выходят из моды, и хотя мы с Элспет не испытывали недостатка в приглашениях в течение этого сезона, мне начало казаться, что принимают нас уже не так радушно, как раньше. Я уже не владел безраздельно вниманием присутствующих, кое-кто начинал морщиться, если мне доводилось упоминать про Афганистан, а на одной ассамблее до меня донеслись слова какого-то малого: ему-де уже настолько знаком каждый проклятый камень в форте Пайпера, что он мог бы водить экскурсии по этим развалинам.

Это я просто к слову, но в том одна из причин, почему жизнь в последующие месяцы казалась мне все более однообразной, и почему я с такой готовностью ввязался в представившуюся при первой возможности авантюру.

Уже точно и не помню, что именно привело меня тем майским вечером в один из театров на Хаймаркете: то ли это была актриса, то ли акробатка, за которой я тогда ухлестывал. Да, наверное, она. Как бы то ни было, я болтался во время репетиции среди гентов и мунеров и заметил женщину, упражняющуюся в танцах на другом конце сцены.[101] Мое внимание привлекла ее фигура, поскольку на ней был обтягивающий костюм, который носят балерины; пока я восхищался ее ножками, она повернулась в профиль, и, к своему изумлению, я узнал Розанну.

У нее была новая прическа, с пробором посередине и перехваченным косынкой пучком на затылке, но лицо и фигуру я не мог не узнать.

— Классная штучка, а? — говорит один из мунеров. — Говорят, что Ламли — это ее менеджер — заплатил за нее целое состояние. Ей-богу, на его месте я, наверное, сделал бы то же самое.

Ого, думаю про себя, любопытно. И как бы невзначай спрашиваю у мунера, кто она такая.

— Как, вы не знаете? — восклицает он. — Это же новая танцовщица. Похоже, эта опера приносит не слишком много звона, так что Ламли выписал ее специально для танцевальных интермедий между актами. Считает, что она станет настоящим гвоздем программы, и, глядя на эти ножки, я готов с ним согласиться. Посмотрите-ка.

И он вручил мне отпечатанную афишу. В ней значилось:

ТЕАТР ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА

Особое представление

Мр. Бенджамин Ламли имеет честь сообщить,

что между актами оперы

донья Лола Монтес из Театро Реаль в Севилье

будет иметь честь дать первое свое представление

в Англии,

выступив с оригинальным испанским танцем

«Эль Олеано».

— Ну, разве она не прелесть? — заявляет мунер. — Боже, гляньте какие прыжки!

— Так это донья Лола Монтес, значит? — говорю я. — И когда же она выступает?

— Премьера на следующей неделе. Не удивлюсь, если будет целое столпотворение. Ах, прекрасная Лола!

Так-так, я никогда не слышал о Лоле Монтес, но чувствовал, что в этом деле стоит разобраться. Поболтав с одним-другим, я пришел к выводу, что благодаря настойчивому старанию Ламли, о его новом оригинальном приобретении уже судачит добрая половина города. Критики авансом расточали свои похвалы «прекрасной Андалузске», предрекая ей грандиозный успех, и никому не приходило в голову, что она вовсе не прирожденная испанка. Но я-то знал, поскольку был достаточно близок с Розанной Джеймс, чтобы не сомневаться.

Поначалу это меня просто развлекало, но потом мне пришло в голову, что это небом данная возможность свести с ней счеты. Если разоблачить ее, открыв, кто она на самом деле, вот это будет удар! Будет знать, как метать во Флэшмена ночные вазы. Но как лучше это сделать? Я пораскинул мозгами, и в пять минут нашел способ.

Из наших разговоров в ту сладострастную неделю мне припомнилось имя лорда Ранелага, который уже в то время был одним из самых влиятельных парней в городе. Розанна любила болтать про своих воздыхателей, а он был среди тех, кого она отвергла, даже отшила, вернее сказать. Я знал его только понаслышке, поскольку он был жутко надменным и не водил знакомства даже с такими героями как Флэшмен, если они не принадлежали к высшему сословию. Но судя, по всему, лорд был первоклассной свиньей, а значит, именно тем, кто мне нужен.

Я проследил лорда до его клуба, проскользнул внутрь, когда швейцар зазевался, и разыскал Ранелага в курительной комнате. Он возлежал на кушетке, попыхивая сигарой и надвинув шляпу на брови. Я перешел прямо к делу.

— Лорд, Ранелаг, — говорю я. — Здравствуйте. Меня зовут Флэшмен.

Он чертовски надменно окинул меня взором из-под полей шляпы.

— Не имею чести знать, — говорит. — Всего хорошего.

— Нет, нет, вы меня знаете, — отвечаю я. — Гарри Флэшмен, к вашим услугам.

Лорд немного сдвинул шляпу на лоб и воззрился на меня, как на некую диковину.

— Ах, — фыркает он наконец, — Афганский воитель. И в чем же дело?

— Я взял на себя смелость обратиться к вашей светлости, — говорю, — так как у нас с вами имеются общие знакомые.

— Не уверен, — цедит он сквозь зубы, — что такие могут найтись. Разве что вы свели знакомство с кем-то из моих грумов.

В ответ я весело рассмеялся, хотя мне хотелось от души пнуть его ногой в аристократический зад. Но он был мне нужен, так что приходилось заниматься подхалимажем.

— Недурно, недурно, — щебечу я. — Однако речь идет о леди. И мне кажется, она вам небезразлична.

— Вы что, сутенер, что ли? Если так, то…

— Нет, нет, милорд, вовсе нет. Но, возможно, вам доводилось слышать о миссис Джеймс, миссис Элизабет Розанне Джеймс?

Он нахмурился и стряхнул пепел со своей дурацкой бороды, спускавшейся до середины груди.

— Причем тут она, и что, черт побери, вас с ней связывает?

— О, совершенно ничего, милорд, — заверяю я. — Дело в том, что на следующей неделе она будет выступать на сцене Театра Ее Величества, замаскировавшись под знаменитую испанскую танцовщицу. Донья Лола Монтес, так она себя называет, и представляется уроженкой Севильи. Предерзостный подлог.

Лорд переваривал услышанное, я же наблюдал, как работает его грязный умишко.

— Откуда вы узнали? — говорит он.

— Видел ее на репетиции, — отвечаю. — И никаких сомнений нет — это Розанна Джеймс.

— И почему это должно меня заинтересовать?

Я пожал плечами, он же спросил, какую цель преследую я, сообщая ему про это.

— Ах, уверен, вам захочется поприсутствовать на ее первом представлении — дабы засвидетельствовать свое почтение старой знакомой, — отвечаю я. — А коли так, я прошу вас предоставить мне место в вашей свите. По отношению к ней меня обуревает та же страсть, которую, без сомнения, испытывает и ваша светлость.

Он понял меня.

— А вы на редкость мерзкий тип, — говорит он. — Почему бы вам самому не развенчать ее — ведь именно этого вы добиваетесь, не так ли?

— Убежден, что ваша светлость наделена даром к таким вещам. Кроме того, вас все знают, в то время как меня… — Мне вовсе не хотелось оказаться в центре скандала, но в то же время я намеревался быть в первых рядах зрителей грядущей потехи.

— Значит, я должен сделать за вас грязную работу? Так, так…

— Вы пойдете?

— Вас это не касается, — говорит он. — Всего хорошего.

— Могу я прийти?

— Дорогой сэр, не в моих силах запретить вам ходить куда нравится. Зато строго-настрого запрещаю вам обращаться ко мне на публике.

И лорд повернулся на другой бок, спиной ко мне. Но я ликовал: он наверняка пойдет и развенчает «донью Лолу». У него имелся к ней свой счет, и к тому же он был из того сорта людей, которые способны на такие вещи.

Будьте уверены, как только фешенебельный сброд прибыл в следующий понедельник в театр Ее Величества, подкатили две кареты с лордом Ранелагом и его свитой. Я был тут как тут, встретив его у дверей. Лорд заметил меня, но ничего не сказал, и мне позволили пройти в большую ложу, снятую Ранелагом как раз напротив сцены. Некоторые из его друзей окинули меня высокомерными взглядами, и я скромно устроился в задней части ложи, в то время как его светлость вместе с приятелями расположились впереди. Они громко разговаривали и смеялись, чтобы все могли заметить, какие они невежи.

Общество собралось представительное — совсем не по масштабам оперы, которой оказался «Севильский цирюльник». Я был поражен рангом присутствующих: вдовствующая королева, разместившаяся в королевской ложе с парой иностранных князьков; старый Веллингтон, морщинистый, но зоркий, вместе со своей герцогиней; министр Бругам; баронесса Ротшильд; бельгийский посол граф Эстергази, и многие другие. В общем, все великосветские распутники тех лет, и я не сомневался, что в театр их привлекла совсем не музыка. Гвоздем вечера была Лола Монтес, и весь партер говорил только о ней. Ходили слухи, что на частных вечеринках высшей испанской знати она танцевала нагишом, еще говорили, что ей одно время довелось быть первой красавицей турецкого гарема. О да, к моменту, когда открылся занавес, все пребывали в высшей степени возбуждения.

Не стану скрывать: в моем представлении лучшим театром является мюзик-холл — полуголые девицы и низкопробные комедии — вот мой стиль, а все эти ваши драмы и оперы наводят на меня смертную тоску. Так что «Севильского цирюльника» я нашел совершенно невыносимым: жирные итальянцы орут во все горло, а ни слова не понятно. Я малость почитал программку, и счел рекламные объявления намного более интересными, чем происходящее на сцене. «Анатомические дамские корсеты миссис Родд придадут вашей фигуре невероятную симметричность». «Да уж, — подумал я, — примадонна из „Цирюльника“ много выиграла бы от знакомства с изделиями миссис Родд». Еще расхваливались патентованные клизмы, которыми якобы пользовались все знаменитости во время путешествий. Не мне одному, как я подметил, опера показалась скучной: в партере раздавались зевки, а Веллингтон (сидевший рядом с нашей ложей) даже всхрапнул, пока герцогиня не ткнула его локтем в бок. Потом закончился первый акт, и после того, как смолкли аплодисменты, все затихли в ожидании. Оркестр заиграл бодрую испанскую мелодию, и Лола (или Розанна) в драматическом па выпорхнула на сцену.

Я не специалист по танцам: артистки, а не артистизм — вот что меня привлекает. Но мне показалось, что танцевала она чертовски здорово. Ее поразительная красота заставила партер затаить дыхание. На ней был черный лиф с таким низким вырезом, что груди ее постоянно подвергались риску выскочить наружу, а коротенькая алая юбочка демонстрировала ножки в самом выгодном ракурсе. Белоснежная шея и плечи, угольно-черные волосы, сверкающий взгляд, алые губы, сложенные в почти презрительную улыбку, — эффект был самый потрясающий и экзотический. Вам знакомы эти будоражащие испанские ритмы: она раскачивалась, изгибалась и отбивала чечетку с пленяющей страстностью, и зрители сидели ни живы ни мертвы. В ней одновременно читались и призыв и вызов: думаю, ни один цензор не смог бы счесть хоть один жест или па предосудительным, но общий эффект танца был именно таков. Она словно говорила: «Возьми меня, если посмеешь», и все мужчины в зале буквально раздевали ее глазами. О чем думали женщины, мне не известно, но полагаю, они столько же восхищались ею, сколь и ненавидели.[102]

Когда она резко завершила танец, притопнув под финальный звон цимбал ножкой, театр взорвался. Зрители вопили и хлопали, она же застыла на секунду, словно статуя, гордо глядя на них, и упорхнула со сцены. Аплодисменты были просто оглушительными, но Лола так и не показалась, и под вздохи и стоны занавес раздвинулся. Начался новый акт оперы, и эти чертовы макаронники загорланили опять.

Все это время Ранелаг просидел в своем кресле, не сводя с нее глаз, но не произнеся ни слова. На оперу он не обращал ни малейшего внимания, но когда Лола вышла исполнять второй танец, оказавшийся еще более зажигательным, нежели первый, лорд без стеснения стал пристально рассматривать ее через бинокль. Все, разумеется, делали то же самое в надежде, что ее лиф разойдется, и это, похоже, могло случиться в любой момент, но когда овация, еще более мощная, стихла, Ранелаг так и не опустил бинокля. Когда Лола исчезла, лорд озадаченно нахмурился. Дело шло к разоблачению, как пить дать, и когда она появилась, играя веером, в третий раз, я услышал, как Ранелаг сказал своему соседу:

— Смотрите за мной внимательно. Я кое-что скажу, и мы здорово повеселимся.

Она кружилась в танце, демонстрируя большую часть своих бедер, и изгибалась в такт движениям веера, и стоило ей закончить, как поднялась настоящая буря восторгов: на сцену полетели букеты, люди вскакивали с мест и аплодировали стоя. Лола в первый раз улыбнулась, и кланяясь и рассылая воздушные поцелуи, попятилась к кулисам. И тут из нашей ложи раздался оглушительный свист, и овация постепенно смолкла. Она повернулась и обратила в нашу сторону яростный взгляд, а поскольку свист становился все громче, остальной театр разразился криками возмущения. Зрители вытягивали шеи, стараясь понять, что происходит. Тут Ранелаг вскакивает — черная борода и элегантное пальто делали его фигуру весьма импозантной — и выкрикивает во весь голос:

— Это же сплошное надувательство, леди и джентльмены! Это не испанка Лола Монтес. Это ирландская девка, ее зовут Бетси Джеймс!

На секунду воцарилась тишина, а потом началось светопреставление. Снова раздался свист, послышались крики «Обман!», «Жулье!», начались и затихли аплодисменты, галерея шикала и улюлюкала. В один миг настроение публики поменялось на противоположное: подхватив инициативу Ранелага и его клаки, зрители начали освистывать ее, на сцену полетели мелкие монеты. Дирижер, с раскрытым ртом наблюдавший за происходящим, бросил вдруг свою палочку и убежал. Вскоре весь театр вопил, топал и требовал вернуть деньги, злобно рекомендуя ей убираться назад, в родные болота Донегала.

Лола буквально искрилась от ярости, и когда она направилась к нашей ложе, кое-кто из парней отступил назад, от греха подальше. Она остановилась; грудь ее бурно вздымалась, а глаза буравили ложу — да, да, Розанна наверняка узнала меня, и когда из ее уст полились ругательства, я понимал, что они предназначаются в равной степени и мне и Ранелагу. К несчастью, ругалась она по-английски, что завело толпу еще больше. Потом она бросила букет, который держала в руке, растоптала его и пинком отправила в оркестровую яму; изрыгнув в наш адрес последнее проклятье, Лола покинула сцену и скрылась за упавшим занавесом.[103]

Должен признать, я был доволен: даже не предполагал, как здорово все получится. Когда все двинулись к выходу — про «Цирюльника», естественно, забыли — я протиснулся к Ранелагу и поздравил его. Мне не под силу было отплатить ей в таком блестящем стиле, в чем я ему и признался. Он удостоил меня холодного кивка и укатил прочь, напыщенный ублюдок, но я был не в том настроении, чтобы принять это близко к сердцу. Ведь это именно я поквитался с миссис Лолой за ее оскорбления и выходки, так что домой я отправился в самом распрекрасном настроении.

Само собой, с лондонской сценой для нее было покончено. Ламли расторг контракт, и хотя было еще несколько попыток пристроить ее в другие театры, ничего не вышло. Теперь очень многие узнавали в ней миссис Джеймс, и хотя она написала письмо в газету с опровержением этих слухов, никто ей не верил. Через несколько недель актриса пропала из поля зрения, и я полагал, что на этом участие Лолы Монтес в моей жизни закончилось. И скатертью дорожка: великолепная в своем роде любовница, не стану отрицать, и даже сейчас, когда я вспоминаю ее голую в постели, во мне что-то екает — но особой симпатии я к ней не испытывал, поэтому был только рад, что она взяла, да и испарилась.

Но ставить на ней крест оказалось рановато. Хотя и прошло немало лет прежде чем я увидел Лолу снова — причем при самых невероятных обстоятельствах — время от времени в газетах мелькало ее имя. И всегда в разделе сенсаций: у нее, похоже, был просто талант встревать в разные громкие скандалы. Сначала была статья, как она отхлестала плетью полицейского в Берлине, потом он танцевала на столе во время гражданского банкета в Бонне, к вящей ярости нашей королевы и принца Альберта, находившихся там с визитом. Потом давала представление в Париже, и когда публика не слишком тепло приняла ее, она сорвала с себя подвязки и чулки и запулила их на галерку. Потом Лола затеяла бучу на улицах Варшавы, и когда ее попытались арестовать, встретила ищеек выстрелами из пистолетов. Ну и конечно, была масса историй о ее любовниках, в большинстве своем высокопоставленных: вице-король Польши, русский царь (хотя насчет него я не уверен), композитор Лист.[104] Она сходилась с ним два или три раза, а однажды он сбежал: запер ее в номере отеля, а сам выскользнул через черный ход.

Кстати, позже мы как-то повстречались и обсуждали нашу любезную Лолу, весьма сойдясь во мнениях. Подобно мне, он отдавал ей должное как любовнице, но находил ее слишком неотразимой. «Ее сжигает огонь, — признавался он мне, качая своей седой гривой, — и он так часто опалял меня, о, так часто!» Я сочувствовал ему: меня она побуждала к любви с помощью расчески, в его же случае это был хлыст для собак. А ведь сложения он был вовсе не крепкого, бедный малый.

Так или иначе, эти обрывки слухов долетали до меня время от времени в течение последующих нескольких лет. Большинство из них я провел вдали от Англии — об этом будет рассказано в другой части моих мемуаров, если представится такая возможность. Мои свершения в середине сороковых годов не имеют отношения к настоящей истории, поэтому я пока опущу их и перейду к событиям, прелюдией к которым послужила моя встреча с Лолой и Отто Бисмарком.

IV

Сейчас я понимаю, что если бы я не бросил Спидиката в ту ночь, не нахамил Бисмарку, не подначил Джека Галли поколотить его и, наконец, не отомстил Лоле, настучав на нее Ранелагу, — не будь всех этих «если», мне удалось бы избежать одного из самых невероятных и ужасных приключений в моей жизни. Еще одна замечательная глава не была бы вписана в историю героической карьеры Гарри Флэшмена, и не был бы создан один знаменитый роман.

Конечно, я пережил за свою жизнь слишком много, чтобы удручаться по поводу «но» и «если». С ними ничего не поделаешь, и если в итоге жизни ты размениваешь восьмой десяток, у тебя есть деньги в банке, а в баре выпивка — то ты настоящий болван коли мечтаешь о том, чтобы твоя судьба сложилась по-иному.

В общем, в 1847-м я снова оказался в Лондоне, в своем доме, и с денежками в кармане — моими собственными, к слову сказать, пусть и нечестно нажитыми. Но вряд ли они были грязнее, чем капиталы старого Моррисона, моего тестя, который подкармливал нас, чтобы обеспечить респектабельную жизнь своей «милой крошке». Его «милая крошка», моя Элспет, была рада видеть меня, впрочем, как и всегда. Мы по-прежнему изумительно проводили время в постели, несмотря не ее бесконечные проделки со своими воздыхателями. Да и я перестал переживать на этот счет.

Впрочем, когда я вернулся домой, предвкушая несколько месяцев отдыха, необходимых для того, чтобы восстановить силы после извлечения из моей филейной части пистолетной пули, меня ждал жестокий удар. Мои драгоценные тесть с тещей — мистер и миссис Моррисон из Пэйсли, оказывается, переехали на постоянное место жительство в Лондон. Благодарение Богу, мне не слишком часто приходилось видеть их с того самого момента, как я, тогда молоденький субалтерн гусаров Кардигана, женился на их прекрасной пустоголовой шлюхе-дочери. Меня с ее родителями связывало чувство взаимной антипатии, и с годами оно не ослабело ни у одной из сторон.

Что еще хуже, моего отца не было дома. В минувшие год-два старый хрыч здорово прикладывался к бутылке — а «здорово прикладываться» означало в его случае, что он лакал спиртное все время, пока бодрствовал. Пару раз папашу сбагривали в одно местечко в деревне, где спирты выпаривались из него, а розовые мышки, обгрызавшие пальцы на руках и ногах, оставляли-таки бедолагу в покое — так он, во всяком случае, утверждал — но вскоре эти твари возвращались, и батюшка отбывал в ссылку на новый «курс лечения».

— Милое дельце, — хмыкнул старина Моррисон — это было за обедом в первый вечер по моему возвращению; я бы предпочел оказаться в постели с Элспет, но нам, разумеется, нужно было проявить «вежливость» к ее родителям. — Милое дельце. Он так до могилы допьется, ей-ей.

— Вполне возможно, — говорю я. — Раз его отец и дед сумели, то чем же он хуже?

Миссис Моррисон, приобретшая с возрастом, вопреки ожиданиям, еще большее сходство со стервятником, при этом допущении разочарованно вздохнула, а ее супруг выразил уверенность, что и достойный отпрыск моего батюшки не преминет свернуть на протоптанную предками кривую дорожку.

— Ничего удивительного, — подхватываю я, подливая себе кларета. — У меня по сравнению с ними есть более весомые оправдания.

— И что вы хотите этим сказать, сэр? — вскинулся старик Моррисон.

Я не удосужил себя ответом, так что он разразился тирадой по поводу неблагодарности и развращенности, а также о распутных привычках моих и моей семьи в целом, и закончил излюбленным своим стенанием на судьбу, сведшую его дочь с мотом и подлецом, не способным даже просто жить дома с женой, как подобает христианину, а шляющемуся по всему миру подобно измаильтянину.[105]

— Погодите-ка, — говорю я, чувствуя, что с меня довольно. — С тех пор как я женился на вашей дочери, мне два раза пришлось бывать за границей по делам службы, и уж по крайней мере после первого из них я вернулся домой, имея за плечами изрядные заслуги. Готов держать пари, что вы не стеснялись направо и налево хвастать своим выдающимся зятем, когда тот прибыл из Индии в сорок втором.

— А толку-то что? — бурчит он. — Кто ты есть? Как был капитаном, так им и останешься.

— Вы не устаете напоминать Элспет в своих письмах, что именно вы содержите нашу семью, наш дом, и прочее. Ну так купите мне новый чин, раз воинские звания так много для вас значат.

— Чтоб тебе провалиться! — заорал Моррисон. — Неужто мало, что я содержу тебя, твоего отца-пропойцу и этот проклятый дом, в котором ты живешь?

— Это верно, — киваю я, — но если вам хочется, чтобы я сделал и военную карьеру, — что ж, это стоит денег, вы же знаете.

— Ха, черта с два ты получишь с меня хоть пенни, — рычит он. — Достаточно уже потрачено на глупости.

Мне показалось, что он глянул при этом на свою кислую супругу, которая фыркнула и слегка покраснела. «Что бы это значило? — думаю я, — неужто она просила купить ей пару эполет? Но в Конную гвардию ее и за деньги не возьмут, ну, разве сержантом-коновалом, не больше».

Больше за обедом, завершившимся в теплой обстановке искренней взаимной неприязни, не было произнесено ни слова; зато ночью перед сном я получил от Элспет кое-какие объяснения. Выходило так, что ее матушка испытывала все усиливающееся беспокойство по поводу перспектив выдать двух сестер Элспет замуж. Старшая была пристроена за одним торгашом из Глазго, и с редким усердием плодила потомство, но Агнес и Гризель оставались в девках. Я выразил мнение, что в Шотландии сыщется довольно искателей приданого, готовых покуситься на деньги ее отца, на что она ответила, что матушка отшила всех. Миссис Моррисон метила выше, говоря, что если уж Элспет сумела отхватить мужа, имеющего знатных родичей и стоящего на полпути в великолепный мир модного общества, то уж Агнес и Гризель и подавно сумеют.

— Да она рехнулась, — говорю я. — Если бы сестры имели твою внешность, у них мог бы появиться хоть полушанс, но один вид твоих дражайших родителей способен распугать всех знатных отпрысков за милю вокруг. Прости, дорогая, но это бред, ты ведь понимаешь.

— Моим родителям, конечно, не хватает достоинств, — заявляет Элспет (выйдя за меня, она сделалась жутким снобом), — тут я не спорю. Но отец очень богат, как тебе известно…

— Послушать его, так это совсем не наша заслуга.

— …ты же знаешь, Гарри, что очень немногие из наших титулованных знакомых способны с пренебрежением взирать на богатое приданое. Мне кажется, что при правильном подходе мама вполне может подыскать для сестер подходящих мужей. Агнес, конечно, не красавица, зато маленькая Гризель очень мила, а образование их почти не уступает моему.

Не так-то легко красивой женщине с голубыми глазами, пышной фигурой и золотистыми волосами придать себе величественный вид, особенно если из одежды на ней только французский корсет, обшитый розовыми ленточками, но Элспет это удалось. В тот миг мной вновь овладело то ревностное обожание, которое я испытывал к ней по временам, несмотря на все ее измены. Мне трудно назвать причину, могу только сказать, что в ней было нечто колдовское, что-то такое по-детски наивное, эта ее задумчивость, ее ясный, непроходимо тупой взгляд. Весьма сложно не любить милых идиотов.

— Раз уж ты так хорошо образована, — говорю я, заваливая ее рядом с собой, — то давай-ка поглядим, чему же ты научилась.

И пока длился этот чрезвычайно строгий экзамен она — Элспет есть Элспет — время от времени изрекала свои обдуманные соображения по поводу шансов миссис Моррисон пристроить своих малышек.

— Так, — говорю я, пока мы восстанавливали силы, — насколько понимаю, от меня не ожидают помощи в их введении в общество. Тем лучше, и дай Бог каждой из них найти себе по герцогу.

Но без меня, ясное дело, не обошлось. Элспет была полна решимости использовать остатки моей популярности на пользу своих сестер, а мне ли не знать: если Элспет уперлась в чем-то, ее уже не свернешь. Завязочка от кошелька была в ее руках, как вам известно, а я не сомневался, что привезенных мною денег при моей привычке жить на широкую ногу надолго не хватит. Так что по возвращении передо мной открывалась не самая блестящая перспектива: старый сатрап далеко — в объятиях эскулапов и белой горячки; папаша Моррисон дома — постоянно гундосит и ко всему придирается; Элспет и миссис Моррисон разрабатывают коварный план: как обрушить двух сестричек на ничего не подозревающий Лондон; и я увяз в этом деле по уши — в том смысле, что мне предстоит повсюду представлять моих очаровательных шотландских родственников. Мне придется волочить папашу Моррисона в свой клуб и стоять за креслом миссис Моррисон на вечеринках, выслушивая, как она излагает какой-нибудь высокородной мамочке рецепт приготовления телячьего рубца по-шотландски. А люди будут говорить: «Видели тестя и тещу Флэши? Они же питаются торфом, разве вы не знаете? И говорят только по-гэльски. Разве их язык можно назвать английским, не правда ли?»

О, я знал, чего мне ждать, и не собирался терпеть все это. У меня мелькала мысль повидать дядюшку Биндли из Конной гвардии и попросить его организовать мое назначение в какой-нибудь полк вне столицы — я тогда не числился на действительной службе, и идея сидеть на половинном жалованье мне совсем не улыбалась. И пока я гадал, что делать, пришло письмо, которое разрешило все мои затруднения, и заодно перекроило карту Европы.

Оно грянуло как гром среди ясного неба, вынырнув из счетов от портных, антипапистских трактатов, подписки на клуб и предложения приобрести железнодорожные акции — обычного хлама. Почему мне запомнились эти бумаги, даже не знаю. Должно быть, у меня извращенная память, потому что содержимое большого белого конверта способно было выветрить все иные воспоминания из любой нормальной головы.

Конверт был шикарный — из бумаги самого лучшего качества, украшен с обратной стороны неизвестным мне дотоле гербом. Тот являл собой щит, разделенный на четыре поля: красное, синее, синее и белое, в которых были помещены меч, коронованный лев, нечто, смахивающее на толстого кита, и алая роза. Ясное дело, отправителем был или кто-то жутко высокородный, или какой-нибудь производитель нового сорта патоки.[106]

Внутри оказалось письмо, в верхней части которого замысловатым шрифтом и в окружении орнамента из розовых купидончиков были вытиснены слова: «Gräfin de Landsfeld». «Кто же это, черт побери, может быть? — недоумевал я. — И чего ей от меня надо?»

Письмо я воспроизвожу в совершенной точности, так как оно лежит сейчас передо мной, сильно истрепавшееся и засалившееся, но вполне читабельное. Мне представляется, это было самое удивительное послание за всю мою жизнь — включая даже благодарственный адрес от Джефферсона Дэвиса и отсрочку от исполнения приговора в Мексике. Оно гласило:

Достопочтеннейший Сэр,

Я пишу Вам по поручению Ее Светлости, графини Ландсфельд, которой вы имели честь быть представлены несколько лет тому назад в Londres.[107] Ее Светлость приказать мне сообщить Вам, что она сохранила самые живейшие воспоминания о Вашей дружбе и желать передать Вам ее сильнейшие благодарности за тот случай.

Я ничего такого не помнил. Хотя мне вряд ли удалось бы перечислить имена всех женщин, которых я знавал, имя некоей иностранной графини уж точно не выскользнуло бы из моей памяти.

Сэр, хотя Ее Светлость не сомневается, что Ваши обязанности есть самого важного и утомительного свойства, она надеется, что Вы изыщете возможность вникнуть в дело, которое я, по ее повелению, изложу здесь перед Вами. Она полагать, что бывшие между вами дружеские связи, не в меньшей мере чем Ваша рыцарственная натура, о которой она сохранила столь приятные воспоминания, побудить Вас помочь ей в деле, имеющем самое деликатное свойство.

Видно, этот малый спятил, подумал я, или же ошибся адресом. Сомневаюсь, что в мире найдется хотя бы три женщины, способных думать обо мне как о рыцаре, даже из близких знакомых.

Ее Милость указать мне потребовать, чтобы Вы как можно скорее после получения этого письма поспешили прибыть в Minga, где услышать из ее собственных уст все детали о службе, которую она так хотеть получить от Вас. Она спешит уверить Вас, что это не составит для Вас ни малейшего труда или затрат, но именно благодаря свойств именно Вашей натуры она чувствовать, что именно Вы из всех ее лучших друзей наиболее подходить для этого дела. Она не сомневаться в тепло Вашего сердца, и что оно сразу же заставить Вас согласиться с ней и действовать так, как подобает настоящий английский джентльмен.

Достопочтенный Сэр, в подтверждение того, что Вы намерены помочь Ее Милости, советую Вам нанести визит в адвокатскую контору Уильям Крейг и сыновья по адресу Уайн-Оффис-корт, Londres, для получения инструкции о Вашем путешествии. Они выдать Вам в дорогу 500 фунтов в золоте и пр. Дальнейшие выплаты будет производиться по мере необходимости.

Сэр, Ее Милость повелевать мне завершить письмо уверениями в самом ее глубочайшем дружеском расположении и в нетерпении удовольствия видеть Вас снова.

Соглашайтесь, уважаемый Сэр, и т. д.,

Р. Лауэнграм, управляющий.

Первой моей мыслью было, что это шутка, сыгранная кем-то, кто не совсем в ладах с головой. Совершенная чепуха: у меня не было ни малейшего представления, кто такая эта «Gräfin de Landsfeld» или где находится этот «Minga». Но перечитав письмо несколько раз, я поймал себя на мысли, что будь это подделка, автор постарался бы исковеркать английский язык значительно сильнее и не потрудился бы написать некоторые из предложений без грубых ошибок.

Но если письмо настоящее, то какого дьявола, оно означает? Что это за служба такая (без труда и затрат, заметьте) ради которой некая иностранная титулованная особа готова отвалить мне пятьсот фунтов, и это только в виде первого платежа?

Добрых минут двадцать я глядел на эту штуку, и чем больше думал, тем меньше мне все это нравилось. Уж если я и выучился чему-нибудь за свою треклятую жизнь, так это правилу, что никто, как бы он ни был богат, не станет платить за просто так, и чем больше затраты, тем поганее окажется дельце. Кому-то, пришел я к выводу, хочется крепко насолить старине Флэши, вот только хоть убей не пойму за что. Я не находил в себе качеств, способных пригодиться в делах «самого деликатного свойства» за исключениям таланта к языками и верховой езде. И тут ни слова не говорилось о страшных опасностях, где мог бы пригодиться мой предполагаемый героизм. Да, я оказался в совершеннейшем тупике.

Я всегда старался хранить попавшие мне в руки иностранные книги и памфлеты, такое у меня было хобби, и поскольку наиболее вероятным казалось предположение, что автором является немец, мне не составило труда найти словарь. Оказалось, что «Minga» это диалектное написание города Мюнхена, что в Баварии. Никого знакомых у меня там не было, тем более какой-то «Grafin» или графини; говоря по правде, я вообще из немцев мало кого знал, в Германии никогда не был, и мое знакомство с немецким языком ограничивалось несколькими досужими часами, проведенными несколько лет назад за грамматикой.

Как ни крути, оставался один-единственный способ разгадать эту загадку, так что я отправился на Уайн-Оффис-корт и разыскал контору «Уильям Крейг и сыновья». Я был наполовину готов к тому, что они пошлют меня куда подальше, но нет: меня встретили такими поклонами и расшаркиваньем: «прошу сюда, сэр, прошу туда, сэр», будто я был настоящий герцог. Это озадачило меня еще больше. Молодой мистер Крейг усадил меня в кресло; это был скользкий, довольно спортивного вида тип в синем сюртуке и с пышной гривой темных волос — совсем не похож на этих адвокатов из Сити. Когда я показал ему письмо и потребовал рассказать, что ему обо всем этом известно, он одарил меня понимающей улыбкой.

— Ну же, все в порядке, дорогой мой сэр, — говорит он. — На ваше имя оформлен перевод на пятьсот фунтов, нужно только удостоверить личность получателя, но с этим-то у нас проблем не будет, верно? Капитан Флэшмен ведь достаточно известен, ха-ха! Мы все помним его знаменитые подвиги в Китае…

— В Афганистане, — вставляю я.

— Ну да, точно. Перевод отправлен на «Английский банк». Да, все в совершенном порядке, сэр.

— Но кто она, черт побери, такая?

— Какая такая, любезный сэр?

— Это графиня как ее там… Ландсфельд?

От удивления его улыбка сошла с лица.

— Я не понимаю… — говорит он, теребя черную бородку. — Неужто вы хотите сказать, что не знакомы с этой леди? Как же так, ведь ее управляющий писал вам…

— Никогда о ней не слышал, — говорю я, — насколько помнится.

— Так, так, — говорит он, удивленно глядя на меня. — Это черт… очень удивительно, скажу я вам. Вы уверены, дорогой сэр? Не говоря уж о письме, содержащим, как мне кажется самые… ну, сердечные приветствия. Да уж, уверен, что в Англии не найдется ни одного человека, который не слышал бы о прекраснейшей графине Ландсфельд.

— Так вот, тот самый человек перед вами, — отвечаю я.

— Не могу поверить, — вопит он. — Как, вы не слышали о Червонной Королеве? О Ла Белль Эспаньоль? О повелительнице, разве что не коронованной, Баварского королевства? Уважаемый сэр, да весь свет знает о донье Марии де… куда оно опять запропастилось? — он зашуршал бумагами — а, вот: донье Марии де Долорес де лос Монтес, графине Ландсфельд. Ну же, сэр, ну…

Поначалу это имя ничего мне не сказало, но потом меня осенило.

— Де лос Монтес? Не о Лоле Монтес, случаем, идет речь?

— О ком же еще, сэр? Близком друге — на самом деле, многие говорят более чем друге — короля Людвига. Да ведь газеты никогда не испытывают недостатка в сенсациях, связанных с ней, каких-нибудь свежих скандалах… — он продолжал трещать, идиотски ухмыляясь. Но я не слушал его. Голова у меня шла кругом. Лола Монтес, моя Розанна — графиня, некоронованная королева, любовница короля? И она пишет мне, предлагая значительную сумму. Ей-ей, мне требовалось больше информации.

— Простите меня, сэр, — говорю я, прерывая поток его излияний. — Меня смутил титул, поскольку мне никогда не приходилось о нем слышать. Когда я знавал Лолу Монтес, она была просто миссис Джеймс.

— Ах, дорогой мой, мой дорогой сэр, — говорит он, изменившись в лице. — Те дни остались далеко позади! Вообще-то наша фирма представляла интересы миссис Джеймс несколько лет тому назад, но мы никогда не вспоминаем об этом! О нет, ни в коем случае! Но графиня Ландсфельд — дело другое — эта дама имеет совсем другой коленкор, ха-ха!

— Когда она получила титул?

— Ну, несколько месяцев назад. Разве вы не…

— Я был за границей, — говорю я. — До этой недели я почти год не читал английских газет. Конечно, о выходках Лолы Монтес мне за минувшие три года доводилось слышать, но об этом — ни слова.

— Ну и как вам, а? — заявляет он, буквально излучая похабство. — Знаете ли, мой дорогой сэр, ваша подруга — ха-ха — весьма влиятельная леди, в самом деле! Все королевство у нее под каблуком, она назначает и смещает министров, командует политиками — и сеет раздор по всей Европе, поверьте моему слову! Ходят слухи — да, в одной газетенке даже появилась статья, где ее назвали современной Мессалиной, — он понизил голос и склонил свое сальное лицо поближе ко мне, — об ее охране из отборных молодых людей, представляете, сэр? Она путешествует по загранице с отрядом кирасир, скачущих за ее каретой, и травит собаками тех, кто посмеет оказаться у нее на пути — о, одного несчастного, не снявшего перед ней шляпу, сэр, едва не засекли до смерти! Правда-правда, сэр. И никто не решается сказать ей «нет». Король от нее без ума, придворные и министры перед ней трепещут, студенты ее боготворят. Да, сэр, она настоящая сенсация!

— Так, так, — говорю. — Малютка Джеймс, значит.

— Умоляю, сэр! — возопил он. — Не упоминайте это имя. Графиня Ландсфельд — вот ваша знакомая, да простите мне смелость напомнить вам об этом.

— Ну, хорошо, пусть так, — киваю я. — Скажете, чего она от меня хочет?

— Мой дорогой сэр, — говорит он, ухмыляясь. — Дело весьма деликатное, понимаете? Ну кто я такой, чтобы говорить об этом вам? Ха-ха. Почему бы вам не отправиться в Баварию и не услышать все подробности «из ее собственных уст»?

Об этом я и сам себя спрашивал. Мне, конечно, не верилось: Лола — королева? Прямо в голове не укладывается. Но то, что Лола просит меня о помощи — это когда наша последняя встреча ознаменовалась обменом «любезностями» и метанием ночных горшков, не говоря уж о фуроре в театре, где она явно видела меня среди разоблачителей? Конечно, мне ли не знать о переменчивости женщин, но я сомневался, что она способна вспоминать обо мне хоть с тенью теплоты. И все-таки ее письмо дышало едва не раболепием, и уж если не слова, то дух его явно был продиктован ей. Возможно, она решила предать прошлое забвению — на свой лад Лола была благородным созданием, как и большинство шлюх. Но почему? Что она надеется получить от меня — ведь из моих способностей ей известны только мои альковные подвиги. Не собирается ли maitresse en titre[108] возвести меня в ранг своего любовника? В моем воображении, всегда крайне богатом по части амурных картин, уже представал величественный образ Флэши — Красы Гарема… Но нет. Хотя самомнением я обделен не был, мне не верилось, что в окружении всех этих юных жеребцов из дворцовой охраны она станет скучать по моим шикарным бакенбардам.

Но вот сидит адвокат, уполномоченный ею вручить мне в качестве аванса пятьсот фунтов на дорогу до Мюнхена — это в десять раз больше суммы, необходимой для такого путешествия. Все это было лишено всякого смысла — если только она не влюблена в меня. Но это чушь: я неплохо поразвлек ее с недельку, но не более того, уж это точно. Что же за услугу мог я ей оказать, да еще такую важную?

У меня чутье на риск: то недоброе предчувствие, которое охватило меня при первом прочтении письма, завладело мной опять. Будь у меня хоть капля здравого смысла, ей-богу, я порекомендовал бы этому сальному мистеру Крейгу убираться куда подальше и перевод с собой захватить. Но даже величайший трус не обращается в бегство, пока не увидит первых признаков опасности, а их не было и в помине, если не принимать в расчет инстинкт. Но ему я мог противопоставить заманчивую перспективу слинять от моих проклятых родственничков — о, боже! — и от ужаса сопровождать их в обществе, и получить изрядную сумму сейчас, а в последствие еще большую. И вдобавок удовлетворить свое любопытство. Если я отправлюсь в Баварию и дело покажется более скверным, чем представляется сейчас — всегда ведь можно сделать ноги. А мысль о новой встрече с Лолой — «знойной» и «дружелюбной» Лолой — распаляла самые потайные мои желания: если судить по рассказам Крейга, будь они хоть наполовину правда, жизнь при дворе доброго короля Людвига[109] была развеселая. Мне уже мерещились дворцовые оргии в древнеримском стиле: старина Флэши возлежит словно султан, Лола склоняется над ним, рабы подносят чаши с растворенным в вине жемчугом, а чернокожие евнухи стоят наготове, вооруженные огромными позолоченными расческами. И пока трезвый рассудок нашептывал мне, что где-то здесь кроется западня, я до поры не мог разглядеть никаких признаков этой ловушки. Поживем — увидим.

— Мистер Крейг, — говорю я, — где можно обналичить мой перевод?

V

Слинять из Лондона не доставило особых проблем. Элспет немного подулась, но когда я дал ей глянуть — очень бегло — на подпись Лауэнграма и конверт письма, подкрепив это выражениями типа «особое военное подразделение в Баварии» и «заграничная дворцовая служба», она совершенно оттаяла. Идея, что я буду вращаться в высших сферах, льстила ее незамутненному знанием уму; она чувствовала неосознанную гордость от того, что окажется сопричастна этому.

Моррисонам все это, разумеется, не понравилось, и старый скряга начал плести про безбожных бродяг, уподобив меня Картафилу,[110] который, надо думать, оставил по штанам и рубашке в каждом городе Древнего мира. По его словам, в меня вселился демон, не дающий покоя, и он проклинает тот день, когда согласился выдать свою любимую дочь за беспутного проходимца, не имеющего даже тени понятия о супружеском долге.

— Ну раз так, — говорю я, — то чем дальше я от нее окажусь, тем больше удовольствия вам доставлю.

Он оторопел от такого цинизма, но в тайне, думаю, был согласен. Побурчав напоследок про плохой конец, неизбежно ожидающий змеиное отродье, он оставил меня собирать вещи.

Их было не слишком много. Военная служба учит путешествовать налегке, и мне хватило пары чемоданов. Я захватил с собой свой старый вишневый мундир — самую эффектную форму, в которую когда-либо одевался солдат — поскольку чувствовал, что она поможет произвести впечатление; в остальном ограничился самым необходимым. В число последнего попали, после некоторого раздумья, дуэльные пистолеты, презентованные мне оружейником после истории с Бернье. Оружие было превосходное, достаточно точное в руках хорошего стрелка, и для того времени, когда револьверы еще считались экспериментальной игрушкой, являлось последним словом техники.

Но я колебался, брать ли их. По правде говоря, мне не хотелось верить, что они могут понадобиться. Пока ты молод, горяч и стоишь на пороге приключений, для тебя кажется важным, чтобы оружие было всегда под рукой, потому как тебя обуревают романтические картины его применения. Даже я ощущал трепет, когда впервые сжимал в руке рукоять сабли на тренировках Одиннадцатого легкого драгунского, и воображал, как крушу ею наповал орды жестоких, но вежливо подставляющихся под удары врагов. Но когда вам приходится видеть рассекшую тело глубокую рану или раздробленные пулей кости, все мечтания как рукой снимает. Задумчиво взвешивая пистолеты в руках, я думал, что, беря их, допускаю тем самым возможность своей собственной насильственной смерти или увечья в ходе грядущих событий. Как видите, в своем развитии как труса я поднялся на новую ступень. Но хоть оружие и наводило на неприятные мысли, с пистолетами было как-то приятнее, поэтому я упаковал и их. Заодно взял с собой и небольшой морской нож. Конечно, это не подходящее оружие для англичанина, но чертовски удобная вещица для самого разного рода дел. Опыт научил меня тому, что нужда в оружии возникает редко, но уж если возникает, то ощущается как ни в чем другом.

Итак, повидавшись на прощание с дядей Биндли в Конной гвардии — тот едко заметил, что британская армия сможет обойтись без моих услуг еще некоторое время, — и зашив в пояс половину от пятисот фунтов (другая половина была положена на хранение в банк), я был готов тронуться в путь. Оставалось только одно дело. Я потратил целый день, разыскивая по Лондону немецкого лакея, а когда нашел, предложил ему оплатить дорогу домой и выдать хорошую премию при условии, что он согласится ехать вместе со мной. Немецкого языка я не знал совершенно, но, учитывая мой талант, не сомневался, что за время пути до Мюнхена уже смогу хотя бы немного болтать на нем. Я уже не раз говорил, что идеальный способ выучить иностранный язык — учить его в постели со шлюхой, но когда он недоступен, то умный попутчик может послужить не хуже. Овладение иностранной речью всегда давалось без труда, чему я весьма рад.

По счастливой случайности малый, которого я нашел, оказался баварцем, и запрыгал от радости, узнав про шанс вернуться домой. Звали его, как помнится, Гельмут, впрочем, не это важно: мне с ним очень Повезло. Как все немцы, он был одержим старательностью, и, узнав о моем желании, принялся с энтузиазмом удовлетворять его. Час за часом: на корабле, на поезде, в экипаже, он разговаривал со мной, повторял слова и предложения, выправлял мое произношение, разъяснял правила грамматики, но самое главное — научил меня самому важному — чувствовать ритм языка. Похоже, этим умением наделены лишь немногие счастливчики, и я из их числа. Дайте мне ухватить ритм, и я смогу понять сказанное человеком, даже если не знаю слов, которые он употребил. Я не хочу сказать, что выучил немецкий за две недели, но к концу этого времени мне уже по силам оказалось пройти свой собственный простейший тест, который заключается в умении задать местному жителю вопрос: «Скажи мне, только медленно и членораздельно, каковы взгляды твоего отца на крепкие напитки (религию, лошадей или иное что придет на ум)», — и достаточно ясно уразуметь ответ. Гельмут был поражен моими успехами.

Ехали мы не спеша, тем более что по пути лежал Париж, город, который мне так давно хотелось посетить, ибо я был наслышан, что распутство возведено там в ранг высокого искусства. Меня ждало разочарование: шлюхи по всему миру одинаковы, и парижские ничуть не лучше других. От французов меня воротит с души, и причем давно. Уж на что я выродок, так они еще хуже. И не только в физическом смысле — у них мозги извращенные. У многих иностранцев изо рта воняет чесноком, у лягушатников же им несет даже от мыслей.

Вот немцы совсем другие. Не будь я англичанином, я хотел бы быть немцем. Они говорят что думают, а это редкость, и все у них в образцовом порядке. Каждый немец знает свое место и не рыпается, и пресмыкается перед тем, кто выше его, из-за чего эта страна очень хороша для джентльменов и хамов. В мои юные годы в Англии, дозволив себе грубость к кому-то из рабочего люда, запросто можно было схлопотать в глаз, зато в Германии все нижестоящие раболепны как ниггеры, только с белой кожей. Вся страна прекрасно дисциплинирована и организована, прибавьте к этому покорность населения — и вы получите лучших в мире солдат и рабочих. Что мой приятель Бисмарк и доказал. В основе этих качеств лежит, разумеется, глупость, ибо умного человека не очень-то заставишь воевать или работать. Сейчас от немцев стонет весь мир, но поскольку мы ближе к ним, чем кто-либо другой, то вполне можем пользоваться этим себе во благо.

Впрочем, все вышеописанное мне еще предстояло открыть, хотя из знакомства с Гельмутом за время путешествия я уже был склонен к подобным выводам. Кстати, не стану утомлять вас детальным описанием нашей поездки: ничего необычного не случалось, главное мое беспокойство заключалось в опасении, не подхватил ли я сифилис в Париже. Оказалось, что нет, но с тех пор я зарекся по возможности держаться подальше от французов.

Прибыв в Мюнхен, я сразу почувствовал симпатию к этому городу. Чистенький, аккуратный, цены существенно ниже чем у нас (пиво стоит пол пенни за пинту, а слугу можно нанять за два шиллинга в неделю), народ вежливый и услужливый, а нравы, если верить приобретенному в Лондоне путеводителю, «весьма свободные». Самое место для старины Флэши, решил я, и стал искать, где бы остановиться. Я совсем потерял бдительность: нетерпение возобновить знакомство с Лолой и узнать, чего же ей таки от меня понадобилось, начисто вытеснили все сомнения, терзавшие меня в Лондоне. Хуже того: знай я, что поджидает меня за углом, то бросился бы со всех ног в Англию, и был рад, что в состоянии драпать.

В Мюнхен мы прибыли в воскресенье; рассчитав Гельмута и найдя отель на Терезиенштрассе, я стал обдумывать свой первый шаг. Проще простого было выяснить, что Лола обитает в собственном дворце, который обезумевший от любви Людвиг выстроил специально для нее на Барерштрассе. Можно было просто заявиться туда и известить о своем прибытии. Но никогда не стоит пренебрегать разведкой, поэтому я решил послоняться пока часок-другой по улицам и ресторанам, послушать о чем говорят. Может быть, даже удастся выведать причину ее заинтересованности во мне.

Я побродил по прелестным улочкам, осмотрел Хофгартен и великолепный Резиденц-палас, в котором обитал король Людвиг, попил превосходного немецкого пива в одной из их забегаловок под открытым небом, а тем временем навострил ушки, пытаясь уловить, о чем толкуют люди. Трудно представить себе жизнь более спокойную и умиротворенную: несмотря на позднюю осень, светило солнце, дородные важные бюргеры в сопровождении миловидных жен или сидели, потягивая пиво и попыхивая внушительных размеров трубками, или же чинно прогуливались по мостовой. Никто не спешил, за исключением прислуги, тут и там группки молодых людей в длинных плащах и ярких шляпах — их я принял за студентов — весело смеялись, немного оживляя картину, в остальном же это был сонный, спокойный вечер. Казалось, сам Мюнхен довольно щурится на мягкое солнышко и вовсе не ожидает беспокойства ни с какой стороны.

И тем не менее разыскав французскую газету и пообщавшись с людьми, говорящими на французском или английском, мне удалось выведать кое-какие слухи. Выяснилось, что не меня одного интересует Лола: добрые мюнхенцы толковали о ней не меньше, чем британцы о погоде — и при этом в схожем ключе — что-де она плоха и обещает стать еще хуже, но поделать тут ничего нельзя.

Она, как кажется, олицетворяла собой верховную власть Баварии. Людвиг был у нее под пятой, она сместила враждебный себе кабинет ультрамонтанов[111] и назначила министрами своих ставленников, и даже факт, что Лола была закоренелой протестанткой, не мог помочь католической иерархии в борьбе против нее. Профессура, имевшая тут гораздо больший вес, чем у нас в Англии, единодушно выступала против нее, среди студенчества же царил жестокий раскол. Часть ненавидела и проводила манифестации у нее под окнами, зато остальные, называвшие свою партию «Аллемания», провозгласили себя ее защитниками и повсюду нападали на своих оппонентов. Кое-кого из этих молодых людей мне показали: их выделяли алые шляпы. Парни это были крепкие, сплоченные и хладнокровные, они расхаживали с важным видом и громко разговаривали; прохожие старались поскорее убраться у них с дороги.

Так или иначе, подчинив себе Людвига, Лола себе не изменила, и если верить франкоязычному журналисту, чью статью я читал, ее возвышение наделало много шума за пределами Баварии. Ходили слухи, что она — агент Пальмерстона,[112] засланный с целью организовать революцию в Германии; многие государства, напрягающие все силы в борьбе с нарастающим по всей Европе недовольством общественности, воспринимали Лолу как серьезную угрозу стабильности старых режимов. Было произведено по крайней мере одно покушение на нее; Метгерних, архиреакционный повелитель Австрии, предпринял попытку заставить Лолу покинуть Германию по добру по здорову. Секрет в том, что в те дни мир стоял на пороге величайшей революции: мы оказались на рубеже между старой эрой и новой, и все, что являлось фактором беспорядка и нестабильности, вызывало резкое неодобрение властей. Так что Лолу не жаловали: газеты поливали ее грязью, священники клеймили в проповедях как Иезавель и Семпронию,[113] а обыватели почитали ее за дьявола в человеческом обличье — и то, что обличье это было прекрасным, только усугубляло гнев.

На этом профессор Флэшмен заканчивает лекцию по истории, по большей части списанную из учебника, но кое-что из вышеприведенного сделалось для меня очевидным уже в тот первый день в пивных Мюнхена.

В одном я был точно убежден, и история это подтвердила: что бы там ни говорили, простые люди в Лоле души не чаяли. Они могли качать головой и бросать укоризненные взгляды, когда ее конный эскорт прокладывал себе путь среди толпы протестующих студентов; могли выражать неодобрение, слыша об оргиях во дворце на Барерштрассе; могли издавать вопли ужаса, когда «Аллемания» порола хлыстом какого-нибудь редактора и громила его издательство — но в глубине душе они любили Лолу, при всей ее вычурности и грубости. Женщин же тешила мысль, что особа одного с ними пола сумела поставить на уши всю Европу. Каждый раз когда непосредственная и темпераментная Монтес затевала новый скандал, много находилось таких, кто думал про себя: «Вот так вам и надо», — но мало кто осмеливался говорить это вслух.

Так какого же дьявола ей нужно от меня? Впрочем, затем я и приехал в Мюнхен, чтобы узнать. В тот воскресный вечер я нацарапал записку, адресованную управляющему Лауэнграму, сообщив, что нахожусь здесь и жду его распоряжений. Затем прогулялся к Резиденц-Палас и полюбовался на портрет Лолы в публичной галерее — так называемой «Галерее красавиц», куда Людвиг собирал изображения самых прекрасных женщин своего времени. Там можно было встретить принцесс, графинь, актрис, даже дочь мюнхенского городского глашатая; среди них красовалась Лола в непривычном образе, похожая на монахиню из-за своего черного платья и постного выражения лица.[114] Под портретом было помещено сочиненное королем стихотворение (он был одаренным поэтом), заканчивающееся следующими строчками:

О, словно лань, так трепетна, нежна,

Ты, Андалузии народом рождена!

Что ж, возможно, ему виднее. Подумать только: несколько лет назад ее, нищую танцовщицу, с позором гнали с лондонских подмостков!

Учитывая истерический характер письма Лауэнграма, я рассчитывал попасть во дворец Лолы уже в понедельник, но прошел день, другой — тишина. Но я ждал, не покидая отеля, и в среду поутру был вознагражден за терпение. Я был в своей комнате и заканчивал завтрак, еще не сняв халата; тут в коридоре послышался шум, и появился лакей, доложивший о прибытии некоего фрайгерра фон Штарнберга. Снова топот и звяканье, и за лакеем возникли два кирасира, занявшие места по обе стороны моей двери. Пройдя между них, в комнату стремительно вошел человек — щеголеватый молодой, одаривший меня белозубой улыбкой и протянутой для пожатия рукой.

— Герр риттмайстер Флэшмен? — спрашивает он. — Моя иметь привилегия приветствовать вас в Бавария. Штарнберг, очень сильно к вашим услугам. — Он щелкнул каблуками и поклонился. — Простите мне мой французский, но он лучше чем мой английский.

— И уж, во всяком случае, лучше, чем мой немецкий, — отвечаю я, пристально разглядывая его.

Лет около двадцати, среднего роста, очень стройный, с правильным, приятным лицом и намеком на усики на верхней губе. Уверенный, изящный джентльмен, облаченный в мундир и бриджи некоего гусарского полка, как я понял по наброшенному на плечо ментику и висящей на бедре легкой сабле. Он тоже внимательно изучал меня.

— Драгун? — поинтересовался он.

— Нет, гусар.

— В таком случае, английские строевые лошади должны быть очень крепкий, — хладнокровно замечает он. — Но это не важно. Простите мой профессиональный интерес. Я помешал ваш завтрак?

Я заверил его, что нет.

— Отлично. В таком случае будьте любезны одеваться. Нельзя больше терять время. Лола не любить ждать. — Он закурил чируту и стал оглядывать комнату. — Проклятое место — эти отели. За ничто не согласился бы жить в таком.

Я сказал, что проторчал здесь добрых три дня, на что он рассмеялся.

— Ну, девушки есть девушки, — говорит, — нельзя заставить их торопиться ради мужчин, в то время как они от нас только этого и ждать. Лола не отличима от прочих — в этом отношении.

— Похоже, вы хорошо ее знаете, — говорю я.

— Достаточно хорошо, — небрежно бросает он, присаживаясь на край стола и покачивая лакированной туфлей.

— Я хотел сказать, для посыльного, — продолжаю я, надеясь немного сбить с него спесь. Но он только ухмыльнулся.

— Ну, для леди — любой каприз, разве не так? При необходимости я исполнять и иные обязанности. — И он одарил меня совершенно невинным взглядом голубых глаз. — Не хочу торопить вас, старый дружище, но мы терять время. Мне все равно, но ей — нет.

— Нам ни к чему ее злить.

— Вот именно. Уверен, вы иметь представление о леди с настоящим южным темпераментом. Бог мой, я бы сойти с ума, будь она моей жена. Но хвала небесам, это не так. У меня не хватать духа выносить ее вспышки гнева.

— Неужели?

— Ни ее, ни вообще чьи-либо, — заявил фон Штарнберг и принялся расхаживать по комнате, насвистывая себе под нос.

Как правило, самоуверенные люди меня раздражают, но не так-то просто было осадить этого молодого хлыща, и внутренний голос подсказывал, что ничего доброго из этого не выйдет. Предоставив ему хозяйничать в моей гостиной, я нырнул в спальню и стал одеваться, решив облачиться в свой вишневый мундир с расшитым золотым шнуром доломаном и лосинами. При моем появлении Штарнберг окинул форму удивленным взглядом и присвистнул.

— Шикарный мундирчик, — говорит он. — Честное слово. Ради такого Лоле стоило подождать немного.

— Скажите-ка, — говорю я. — Вам, похоже, многое известно: зачем, по вашему мнению, она послала за мной? Полагаю, вы в курсе ее поступка.

— Ну, конечно, — кивает он. — Раз вы знать Лолу, то советую вам взглянуть в зеркало: разве вы не находить там ответ?

— Идемте же, — говорю я. — Я тоже знаю Лолу, и не стану скромничать насчет своих достоинств, но вряд ли она стала бы тащить меня из Англии только для того…

— Почему нет? — говорит Штарнберг. — Тащить же она меня из Венгрии. Ну, так мы идем?

Мы вышли на улицу — кирасиры следовали за нами по пятам — и сели в ждавшую у дверей карету. Когда он усаживался рядом со мной, рука его легла на раму окна, рукав задрался, и я заметил белеющий на запястье шрам от пули. Мне пришло в голову, что этот фон Штарнберг гораздо более серьезный тип, чем кажется на первый взгляд; пока мы шли, я обратил внимание на настоящую кавалерийскую выправку, твердую походку, и вообще, несмотря на юные годы, ощущалась в нем какая-то уверенность, присущая человеку гораздо более зрелых лет. С таким нужно держать ухо востро, решил я.

Дом Лолы располагался в лучшей части Мюнхена, рядом с Каролинен-плац. Я говорю «дом», хотя по правде это был небольшой дворец, построенный личным архитектором короля Людвига без оглядки на расходы. Нужно было видеть это сооружение, сияющее новизной, похожее на сказочный замок из Италии с его облаченными в мундиры стражниками у ворот и зарешеченными окнами (предосторожность против враждебной толпы), великолепными садами, развевающимся на крыше флагом. Зрелище заставило меня подивиться, как же высоко взлетела эта женщина. Роскошь эта подразумевала не только деньги, но и власть — власть безграничную. Так зачем же ей понадобился я? У нее не могло возникнуть нужды во мне. Может, ей хочется рассчитаться со мной за то, что я сидел в ложе Ранелага, когда ее со свистом турнули со сцены? Она способна на все. В тот миг, глядя на ее дворец, в душе я проклинал себя за то, что приехал — страх всегда готов расцвести пышным цветом в груди труса, особенно если совесть у него не чиста. Коли на то пошло, при ее всемогуществе и мстительности, дело может обернуться крайне нежелательным образом…

— Вот мы и прибывать на место, — провозгласил Штарнберг. — Пещера Аладдина.

Сравнение было вполне уместным. Тут же подскочили слуги, помогая нам выйти из кареты, в холле нас встретили новые стражники: кругом начищенная сталь и яркие ливреи, а от роскоши интерьеров просто дух захватывало. Мраморный пол блестел, как стекло, стены украшали дорогие гобелены, в громадных зеркалах отражались альковы с белокаменными статуями и изящной мебелью, над лестницей висела люстра — по виду, из чистого серебра — все сияло, подразумевая наличие целой армии прислуги, трудящейся не покладая рук.

— Ну, вот вам ее скромный уголок, смею заверять, — объявил Штарнберг, пока мы сдавали свои кивера лакею. — А, Лауэнграм, вот риттмайстер Флэшмен. Графиня принимает?

Лауэнграм оказался шустрым маленьким человечком в придворном облачении, с узким, невыразительным лицом и цепким взглядом. Он приветствовал меня на французском — позже я уяснил, что этот язык был здесь в ходу благодаря плохому немецкому Лолы — и проводил нас вверх по лестнице (минуя по пути новых лакеев и стражников) в приемную, полную картин и людей. Я на такие вещи смотрю глазом солдата и могу заявить, что ценностей в этой комнате хватило бы на содержание целого полка, включая коннозаводческую ферму. Стены были обиты шелком, а позолоты на рамах с лихвой достало бы для работы небольшого монетного двора.

Народ здесь тоже был не из простых: придворные и военные в мундирах всех цветов радуги, и несколько весьма прелестных женщин среди прочего. При нашем появлении разговоры смолкли; будучи выше Штарнберга на три дюйма, я, не смущаясь, выкатил грудь колесом, подкрутил усы и обвел собравшихся высокомерным взглядом. Не успел он представить меня и нескольким близстоящим, как дверь в дальнем конце комнаты распахнулась, и оттуда выскочил, пятясь задом и спотыкаясь, какой-то коротышка.

— Это бесполезно, мадам! — яростно протестовал он, обращаясь к кому-то на том конце комнаты. — Я не располагаю такой властью! Главный викарий не разрешит! Ach, no, lieber Herr Gott![115]

Ему пришлось отпрянуть, ибо мимо просвистело что-то из посуды, вдребезги разбившись о мраморный пол. В следующий миг в дверях появилась сама Лола. При виде ее сердце мое бешено забилось.

Ее благородный гнев был так же прекрасен, как в тот достопамятный мне день, только на этот раз она была одета. И хотя вспышки ярости у Лолы происходили так же внезапно, как и раньше, теперь ей гораздо лучше удавалось владеть собой. По крайней мере не было никаких криков.

— Можете передать доктору Виндишманну, — говорит она, и в ее хрипловатом голосе явственно читаются нотки презрения, — что если лучшей подруге короля хочется иметь свою личную часовню и исповедника, она их получит. И пусть он постарается, если вообще ценит свою должность. Или он решил потягаться со мной?

— О, мадам, прошу, — взмолился коротышка. — Просто будьте рассудительны! Ни один священник в Германии не сможет исповедовать вас. Помимо прочего, вы же лютеранка, и…

— Лютеранка? Чушь! Я фаворитка короля, вот что вы хотите сказать! Вот почему ваш начальник позволяет себе дерзость глумиться надо мной. Пусть поостережется, да и вам тоже не помешает. Лютеранка не лютеранка, фаворитка не фаворитка, но раз я решила заиметь свою часовню, я ее получу. Слышите? И если надо, сам главный викарий станет моим духовником.

— Мадам, прошу вас, умоляю! — коротышка едва не плакал. — За что вы меня так? Это же не моя вина. Доктор Виндишманн возражает только против личной часовни и исповедника. Он говорит…

— Так, и что же он говорит?

Коротышка замялся.

— Говорит, — выпалил он, — что если вам приспичит покаяться в любом из ваших бесчисленных грехов, то в Нотр-Дам есть общественная исповедальня. — Голос его сорвался почти на писк. — Его слова, мадам! Не мои! О, Боже, смилуйся!

Стоило ей сделать решительный шаг в его сторону, как коротышка обхватил руками голову и бросился бежать что есть мочи, только каблуки застучали по ступенькам лестницы. Лола притопнула ногой и рявкнула ему вслед: «Проклятый ханжа-папист!», на что собрание подпевал из передней откликнулось дружным хором сочувственных реплик:

— Дерзкий иезуит!

— Невыносимое оскорбление!

— Какая наглость!

— Старый идиот! (это была лепта Штарнберга).

— Как невероятно заносчивы эти прелаты, — заявил стоявший рядом со мной дородный розовощекий мужчина.

— Я сам принадлежу к англиканской церкви, — говорю я.

Эти слова обратили на меня внимание всех присутствующих. Лола заметила меня, и гнев постепенно испарился из ее взора. Несколько секунд она разглядывала меня, потом улыбнулась.

— Гарри Флэшмен, — говорит она и протягивает мне руку — но на манер, как это делают монархи: ладонью вниз, указывая на пространство между нами. Я подхватил игру, вышел вперед и поднес ее руку к губам. Если ей взбрело в голову поиграть в Добрую Королеву Бесс, кто же против?

Она не спешила высвободить руку, глядя на меня со своей головокружительной улыбкой.

— Полагаю, ты стал даже еще привлекательнее, чем был, — говорит она.

— Могу сказать тоже самое о тебе, Розанна, — отвечаю я, галантный донельзя. — Но «привлекательнее» — слишком слабо сказано.

Уж поверьте, я вовсе не преувеличивал. Я уже говорил, что в момент нашей первой встречи она показалась мне самой красивой девушкой, которую мне приходилось встречать, не изменилось мое мнение и теперь. С тех пор ее фигура сделалась более пышной, и поскольку на ней была легкая сорочка из красного шелка, а под ней явно ничего более, я мог убедиться в этом без труда. Эффект ее приближения был головокружительным: волнующие голубые глаза, правильный рот и зубы, белоснежная шея и плечи, роскошные черные волосы — о да, она по праву занимала свое место в галерее короля Людвига! Но если она сделалась более зрелой со времен нашей последней встречи, то изменения коснулись не только внешности. В ней появились статность и царственность: и ранее при виде ее у вас перехватило бы дыхание — теперь это произошло бы не только из желания, но и из благоговения.

Я уже пожирал ее глазами, но тут вмешался Штарнберг.

— Розанна? Что это означать, Лола: ласковый кличка?

— Не ревнуй, Руди, — говорит она. — Капитан Флэшмен мой старый, очень близкий друг. Он познакомился со мной задолго до всего этого, — она взмахнула рукой вокруг себя. — Мы дружили еще в те времена, когда я была никому не известной бедной девушкой в Лондоне.

Она подхватила мою ладонь обеими руками, подтянула меня к себе и поцеловала, улыбаясь своей прежней дьявольской улыбкой. Ага, раз она именно так предпочитает припомнить старого знакомого, тем лучше.

— Послушайте все, — воззвала Лола, и в зале воцарилась мертвая тишина. — Риттмайстер Флэшмен — не просто самый сердечный мой друг среди всех англичан — а среди моих знакомых имеются, как вам известно, весьма высокородные особы — но и самый храбрый воин британской армии.

— Вы видите его награды, — она потянулась ко мне, чтобы прикоснуться к моим медалям, и при появлении рядом с моим лицом двух почти обнаженных, округлых грудей во мне колыхнулось нечто весьма приятное. Лола всегда гордилась своей грудью, и меня так и подмывало ее ущипнуть.[116]

— Кому еще приходилось видеть молодого капитана с пятью медалями? — продолжала она, и по комнате прокатился шепот восхищения. — Так вот, имейте в виду: он достоин уважения не только потому, что является моим гостем. Во всей Германии не найдется солдата, имеющего такую высокую репутацию воителя за христианскую веру.

Мне хватило здравого смысла принять вид смущенный и снисходительный, ибо я знал, что так и должны вести себя самые знаменитые герои. За последние несколько лету меня накопился изрядный опыт таких спектаклей, и роль не составила для меня труда. Зато меня позабавило, что присутствующие, как и всегда, приняли все всерьез: мужчины подтянулись, дамы заахали.

Покончив с этой маленькой лекцией, Лола поочередно представила меня присутствующим: барон такой-то, графиня такая-то — и все расплывались передо мной в улыбках и расшаркивались как перед королем. Подозреваю, они все смертельно боялись ее, так как хотя она и была сама любезность, с шутками и смехом водя меня от группы к группе, под этой прекрасной наружностью скрывалась все та же grande dame,[117] и дьявольски могущественная. О, она их там здорово вышколила.

Только когда Лола отвела меня в сторонку, усадив на кушетку и угощая принесенным слугой токайским, — остальные при этом замерли в почтительном отдалении, — она позволила маске немного приоткрыться, и ирландский говорок снова прорезался в ее голосе.

— Ну дай же мне получше разглядеть тебя, — говорит она, откидываясь назад и рассматривая меня поверх бокала. — Симпатичные усы, Гарри, они тебе так идут. И эти беззаботные локоны: ах, ты все такой же милый мальчик.

— А ты по-прежнему самая красивая девчонка в целом свете, — отвечаю я, не желая уступить ей в любезности.

— Они об этом только и твердят, — кивает она. — Но мне приятно слышать это из твоих уст. Кроме того, когда тебе говорят об этом немцы — это не комплимент, зная тех жирных коров, с которыми тебя сравнивают.

— Ну, некоторые из них совсем ничего, — не подумав, брякаю я.

— Неужели? Да, за тобой нужен глаз да глаз, мой мальчик. Я видела, что баронесса Пехман готова была наброситься на тебя в тот же самый момент, когда ты был ей представлен.

— Это какая же?

— Так, так, уже лучше. Последняя из всех — вон та, с рыжими волосами.

— Жирная. Ни в какие ворота.

— О да, бедняжка. Но я слышала, некоторым мужчинам это нравится.

— Только не мне, Розанна.

— Розанна, — с улыбкой повторила она. — Как хорошо. Знаешь, никто теперь не зовет меня так. Это напоминает об Англии — ты даже не представляешь, как здорово снова слышать английскую речь. Особенно, когда разговор на такую тему как сейчас.

— Так зачем ты послала за мной — ради разговоров?

— В том числе и поэтому.

— В том числе? — говорю я, хватаясь за шанс перейти к делу. — Что это за крайне деликатное дело, о котором мне толковал твой управляющий?

— Ах, это, — она загадочно на меня посмотрела. — Это может немного подождать. Тебе следует знать, что со времени прибытия в Баварию у меня появился новый девиз: «Сперва удовольствия — потом дела». — От ее томного взгляда из-под густых черных ресниц у меня защемило в груди. — Ты же не будешь столь невежлив, чтобы торопить меня, Гарри?

— В делах — нет, — говорю я, пожирая ее взглядом. — А вот удовольствия — это совсем другое.

— Ах ты распутник, — говорит она, лениво потягиваясь, словно избалованная черная кошечка. — Распутник, распутник, распутник.

Удивительно, о каких только глупостях можно говорить с красивой женщиной! Мне стыдно, когда я вспоминаю тот разговор, когда мы сидели с Лолой на кушетке; прошу только принять во внимание, что у нее имелся такой опыт по части соблазнения, как ни у кого из носящих юбку. Просто оказавшись рядом с Лолой, даже в комнате, полной людей, ты уже начинал подпадать под ее дурманящее воздействие. Дурман этот был стойким, необоримым, как у тропических цветов, и мужчин влекло к ней словно магнитом. Тот самый доктор Виндишманн, главный викарий, имя которого так часто упоминалось всуе, сказал однажды, что, находясь рядом с ней, ни один священник не мог должным порядком исполнять свои обязанности. Лист выразил эту мысль более откровенно и точно, заявив мне: «С момента, как ты видишь Лолу, ты думаешь только о том, как затащить ее в постель».

Это все к тому, чтобы вы не удивлялись, видя, как проведя в ее обществе несколько секунд, я напрочь забыл про недавние свои опасения насчет того, не вынашивает ли Лола планы мести за наше расставание в Лондоне и за мое участие в истории с Ранелагом. Она очаровала меня, в самом буквальном смысле. Мы весело болтали за бокалом токайского, и в голове у меня крутилась одна-единственная мысль: затащить ее как можно быстрее в кровать, а все остальное — к черту.

Пока мы так мило общались и я, глупый осел, впитывал ее чары, в приемную прибывали новые гости. Лауэнграм, изображая из себя мажордома, объявлял о них, и Лола поочередно приветствовала прибывающих. Эти ее приемы явно пользовались в Мюнхене успехом, она же собирала у себя самый разнообразный народ: помимо светских персон и череды разных там артистов и поэтов там встречались даже государственные деятели и послы. Не могу сказать, кто присутствовал там в то утро, поскольку Лола и токайское занимали меня почти целиком, видел только, что все без конца лебезили и заискивали перед ней.

Неожиданно она заявила, что приглашает присутствующих понаблюдать, как ее кирасиры проводят учения. Все смиренно ждали, пока Лола переоденется. Она вернулась в полном гусарском облачении, великолепно подчеркивающем ее формы, и происходи это дело в Лондоне, не миновать вызова полиции! Сикофанты[118] разразились единодушными «Ох!», «Ах!» и «Wunderschon!»,[119] и мы дружно проследовали за ней к конюшням, а затем верхами отправились в близлежащий парк, где совершали эволюции два эскадрона кавалерии.

Лоле, сидевшей верхом на миниатюрной белой кобыле, зрелище доставляло большое удовольствие, она со знанием дела комментировала маневры, указывая на них хлыстом. Ее свита с энтузиазмом вторила похвалам, только Руди Штарнберг, как я подглядел, смотрел на все критичным взглядом. Впрочем, как и я. В кавалерии я кое-что смыслю, и могу сказать, что кирасиры Лолы весьма неплохо держали строй и браво выглядели, несясь в атаку. Штарнберг поинтересовался, что я о них думаю.

— Весьма недурны, — говорю я.

— Лучше английских? — ухмыляется он.

— Скажу, если увижу их в деле, — без обиняков парирую я.

— Думаю, вы не хотеть отрицать, что муштровать их на славу?

— В плане строевой, да, — говорю я. — Не сомневаюсь, что атака плотной массой тоже на высоте. Но дайте посмотреть на них в рукопашной, когда каждый сам за себя — вот где познается настоящая кавалерия.

Это и в самом деле так: по этой причине никто не удирает подальше от рукопашной быстрее, чем я — но Штарнберг ведь не догадывался об этом. В первый раз он посмотрел на меня почти что с уважением, задумчиво кивнул и добавил, что я, пожалуй, прав.

Часа через полтора Лоле наскучило зрелище, и мы вернулись во дворец, но тут же пошли на улицу снова, ибо ей приспичило прогулять в саду своих собак. Похоже, что бы ни пришло ей в голову, остальным полагалось следовать за ней, а развлечения у нее, бог мой, были самые тривиальные. Собакам на смену пришло музицирование: сначала какой-то жирный ублюдок-тенор раздирался что есть мочи, потом Лола пела сама — у нее оказалось весьма приятное контральто, кстати — и публика чуть не спятила от оваций. Затем последовала декламация — ужасно, но было бы, наверное, еще хуже, будь я в состоянии полностью уловить содержание стихов — и опять разговоры в приемной. Центром внимания служил большеротый коренастый малый, имя которого мне тогда ни о чем не говорило; он болтал без умолку обо всем — от музыки до либеральной политики, и все без удержу восторгались им, Даже Лола. Когда мы проследовали в соседнюю комнату, чтобы подкрепиться — «erfrischung», как говорят немцы — она представила его мне как герра Вагнера. Впрочем, наше с ним общение ограничилось тем, что я передал ему имбирь и удостоился в ответ «danke».[120] Я застрял на этом эпизоде только, чтобы показать, какими чудными становятся люди, как только дело касается знаменитостей. Потом я рассказывал эту историю в приукрашенном виде: я будто бы заявил ему, что «Пей, малыш, пей!» и «Британские гренадеры» для меня звучат гораздо лучше любой чертовой оперы. Но поступал я так только потому, что эти россказни на ура шли в компаниях и работали на мою популярность.[121]

Впрочем, мои воспоминания о том вечере не могли не получиться расплывчатыми в предвкушении ночи. Короче говоря, я весь день проторчал во дворце, жутко устал и только и ждал, чтобы остаться с Лолой наедине, что выглядело весьма непростым делом: народ вокруг нее так и кишел. Иногда нам удавалось перемолвиться словом-другим, но неизменно в чьем-нибудь присутствии; за обедом же я оказался далеко от нее, сидя между толстой баронессой Пехман и неким американцем, имя которого не помню.[122] За такой расклад я очень обозлился на Лолу: мало того, что я, по моему мнению, заслуживал места во главе стола, так еще этот треклятый янки оказался первостатейным занудой, а хихикающая белобрысая пышка с другого бока совершенно взбесила меня своими восхищенными воплями по поводу моего убогого немецкого. А еще она постоянно стремилась положить под столом свою руку мне на бедро — не то, чтобы это было противно — тот, кому нравятся этакие вот куколки, счел бы ее весьма недурной — особенно, если скинуть стоунов шесть — но я весь был полон красоткой Лолой, а та находилась далеко.

Истомившись, я сделался беспечен и не слишком следил за количеством выпитых бокалов. Обед был роскошный, и вина следовали одно за другим в головокружительной последовательности. Гости налегали на них от души, немцы всегда так себя ведут, и я следовал их примеру. Это было объяснимо, но глупо: со временем я уяснил, что напиваться без опаски можно только дома, в кругу друзей, но в тот вечер надрался до безобразия и вскоре обо мне можно было сказать: «Флэши нализался как свинья», в очередной раз цитируя моего доброго приятеля Тома Хьюза.

И не я один: разговор сделался громким, лица — красными, а шутки — грубыми. И то, что половину из присутствующих составляли дамы, ничего не меняло. За столом горланили песни, выходили вон, чтобы опорожниться, а все разговоры состоял из криков в полный голос. Помнится, в конце зала без передышки играл оркестр, и в какой-то момент мой американский друг вскочил на стул и под аккомпанемент всеобщих воплей принялся дирижировать ножом и вилкой. Потом он не удержался и свалился под стол. Думаю, это была оргия, но какая-то ненастоящая. В голове у меня крепко засела идея — совершенно очевидная — что такая вакханалия непременно должна закончиться в постели, и я, естественно, искал взглядом Лолу. Она вышла из-за стола и стояла в стороне, У алькова, разговаривая с какими-то людьми; я поднялся и принялся лавировать между стоящими гостями — теми из них, которые в состоянии еще были стоять — пока не оказался прямо перед ней.

Я, видать, был в стельку пьян, поскольку лицо ее Двоилось у меня в глазах, а бриллиантовый венчик в черных волосах так искрился в огнях свечей, что голова шла кругом. Она что-то сказала, не помню, что, а я промямлил:

— Давай пойдем в кровать, Лола. Ты и я.

— Тебе надо отдохнуть, Гарри, — говорит она. — Ты так устал.

— Не слишком устал, — говорю. — Но я так разгорячен. Пойдем, Лола, Розана моя, идем в постель.

— Ну, ладно, тогда пойдем.

Готов поклясться: так она и сказала, и повела меня за собой, прочь из шумного и душного банкетного зала в коридор. Я сильно шатался, разок налетел на стену, но Лола терпеливо ждала, пока я обрету равновесие, а потом подвела меня к двери и распахнула ее.

— Входи, — сказала Лола.

Рядом с ней я запнулся и уловил мускусный запах лолиных духов, схватил и потащил прекрасную андалузску в темноту за собой. Она была такой податливой, волнующей, и через мгновение ее уста слились с моими. Потом она выскользнула, я потерял равновесие и почти рухнул на кушетку. Я позвал ее, но услышал в ответ: «Минутку, всего одну минутку». Дверь тихо притворилась.

Я полулежал на кушетке, голова шла кругом от выпитого, а в мыслях роились сладострастные желания. Видимо, я на время впал в ступор, поскольку очнувшись, обнаружил, что по комнате разливается тусклый свет, а моей щеки касается чья-то нежная рука.

— Лола, — бормочу я, словно лунатик.

В ответ руки обвили мою шею, а сладкий голос зашептал мне в ухо. Но это была не Лола. Я заморгал, вглядываясь в нависшее передо мной лицо, а руками ощутил плоть — да еще в каком объеме! Моей гостьей была баронесса Пехман, причем совершенно голая.

Я попытался оттолкнуть ее, но куда там — она прицепилась ко мне как пиявка, бормоча что-то нежное по-немецки и прижимая к кушетке.

— Убирайся прочь, жирная шлюха, — пищу я, вырываясь. — Gehen Sie weg,[123] черт побери! Я не тебя хочу, а Лолу!

С таким же успехом можно было пытаться сдвинуть собор Святого Павла. Она навалилась на меня, стараясь поцеловать, и не без успеха. Я чертыхался и барахтался, баронесса же по-идиотски захихикала и начала расстегивать на мне брюки.

— О, нет! — кричу и хватаю ее за кисть, но то ли я был слишком пьян, чтобы защищаться, то ли при всем своем жире она была слишком сильна. Она пришпилила меня к кушетке, обзывая своим утеночком, цыпленочком и еще по-разному, и не успел я опомниться, как баронесса поставила меня на ноги и мои роскошные вишневые лосины сползли на колени, а ее толстый зад заерзал по мне.

— Oh, eine hammelkeule! — выдохнула она. — Kolossal![124]

Ни одной женщине не стоит повторять мне это дважды: я ведь такой впечатлительный! Я постарался обхватить ее и приступил к действию. Может, она и не Лола, зато тут как тут, прямо под рукой, а я был слишком пьян и распален, чтобы привередничать. Мое лицо погрузилось в копну русых волос у самой шеи, и она застонала от наслаждения. И только-только я взялся за дело как следует, как дверь распахнулась, и в комнату ворвались люди.

Их было трое: Руд и Штарнберг и двое гражданских в черном. При виде меня, захваченного, как сказали бы мы — питомцы классической школы — flagrante seducto,[125] Руди заулыбался. Но я знал, что тут не до шуток. Даже будучи пьян, я понял, что мне грозит опасность, страшная опасность — причем в тот момент, когда я меньше всего готов к ней. Угрюмые лица тех двоих, что пришли с ним — мощных, атлетически сложенных парней с ухватками борцов, — настраивали на серьезный лад.

Я тут же оттолкнул от себя жирную баронессу, и она шлепнулась пузом на пол. Отпрыгнув назад, я попытался натянуть штаны, но лосины кавалериста — они что кожа, и не успел я прикрыться, как те двое уже набросились на меня. Каждый ухватил меня под руку, а один прорычал на скверном французском:

— Не шевелись, злодей! Ты будешь арестован!

— Какого дьявола? — взвился я. — Уберите от меня свои лапы, черт побери! Что это значит, Штарнберг?

— Вы арестованы, — говорит он. — Это офицеры полиции.

— Полиция? Бог мой, да что же такого я сделал?

Подбоченившись, Штарнберг смотрел, как женщина поднимается на ноги и пытается накинуть на себя одежду. К моему удивлению, она хихикала, прикрыв рот ладошкой. Видно, чокнутая или пьяна, подумал я.

— Не знаю, как у вас в английском, — сухо говорит Руди, — но в наш язык для этого иметься несколько не слишком красивых терминов. Гретхен, иди отсюда, — он повел в сторону двери большим пальцем.

— Господи, но это же не преступление! — вскричал я, но видя его холодную спокойную улыбку, буквально весь затрясся.

К этому моменту я достаточно протрезвел и был смертельно напуган.

— Отпустите меня! — возопил я. — Вы сошли с ума! Я хочу видеть графиню Ландсфельд! Я требую доставить меня к английскому послу!

— Ну не без штанов же, — усмехается Руд и.

— Помогите! — закричал я. — Помогите! Пустите меня! Вы мне за это заплатите, скоты! — и я затрепыхался, пытаясь вырваться из лап полисменов.

— Ein starker mann,[126] — заметил Руди. — Утихомирьте его.

Один из обидчиков шагнул мне за спину; я попытался обернуться, но тут в затылке что-то больно и ярко вспыхнуло. Комната закружилась перед глазами, и прежде чем сознание покинуло меня, я почувствовал, что падаю на подкосившиеся колени.

Иногда мне приходит в голову мысль: а был ли не свете человек, который чаще попадал в заточение, нежели я? Со мной это происходило по жизни, и с завидным постоянством. Наверное, пора подать заявку с претензией на рекорд? Впрочем, стоит это сделать, как найдется какой-нибудь американец, который тут же его побьет.

Это пробуждение ничем не отличалось от прочих: голова чертовски болит — внутри и снаружи — тошнота и меня охватывает страх перед будущим. Но хотя бы последний вскоре улегся. Едва серый рассвет забрезжил сквозь решетку окна — расположенного, как я догадывался в полицейском участке, ибо камера была приличной — охранник в мундире принес мне чашку кофе, а потом провел через длинный коридор в скромную, отделанную панелями комнату, в которой стоял весьма официального вида стол, с расположившимся за ним весьма официально выглядевшим человеком. Лет ему было около пятидесяти, седые волосы, подкрученные усы, холодный взгляд и нос с горбинкой. Рядом с ним, за пюпитром у стола, Устроился клерк. Туда-то и втолкнул стражник меня: небритого, очумелого, перепачканного в крови и злого на самого себя.

— Требую сию же секунду встречи с нашим послом, — начал я. — Чтобы заявить протест на выходящие за всякие рамки…

— Успокойтесь, — говорит чиновник. — Сядьте, — и указывает на стул перед столом.

Такого я стерпеть не мог.

— Кто ты такой, чтобы отдавать мне приказы, кочанноголовый ублюдок. Я — английский офицер, и если только вы не намерены устроить жуткий международный скандал, за который вам придется держать ответ, то вам…

— Если вы не прикусите свой поганый язык, то я устрою вам хорошую порку и суну обратно в камеру, — сухо отвечает он. — Садитесь.

Услышав такое, я ошарашенно уставился на него. Тут за моей спиной раздался жизнерадостный голос:

— Уж лучше присядемте, дружище, он ведь так и поступить.

Обернувшись, я увидел Руди Штарнберга, развалившегося за столиком у двери: я не заметил его, когда входил. Руди был свеж и весел, со сдвинутым на один глаз кепи и чирутой во рту.

— Ты! — вскричал я, но больше ничего не мог вымолвить. Он махнул рукой и показал на стул. Чиновник в ту же секунду стукнул кулаком по столу, так что я предпочел сесть. Да и голова у меня болела так сильно, что я не уверен, долго ли сумел бы и далее простоять на ногах.

— Это доктор Карьюс, — заявляет Руди. — Он магистрат и представитель законной власти, и у него имеется, что сказать вам.

— Тогда пусть начнет с того, что объяснит мне причину такого недопустимого обращения, — кричу я. — На меня напали, проломили череп, бросили в вонючую камеру, отказывают в праве видеть посла, и вообще бог знает что творят. Да, еще угрожали поркой, кстати!

— Вас заключили под стражу вчера вечером, — говорит Карьюс на удобоваримом французском. — Вы оказали сопротивление представителям власти. Они применили силу. Вот и все.

— Применили силу? Да они чуть не убили меня! И что это за несусветная чушь насчет ареста? В чем меня обвиняют, а?

— Что до обвинения, то оно пока не выдвинуто, — продолжает Карьюс. — Повторяю: пока. Но могу сказать, каким примерно оно будет. — Он выпрямился, устремив на меня презрительный холодный взгляд. — Первое: непристойное и неприличное поведение; второе: оскорбление общественной морали; третье: буйство; четвертое: сопротивление полиции; пятое…

— Да вы с ума сошли! — завопил я. — Это смешно! Неужто вы допускаете, что какой-нибудь суд способен осудить человека за то, что случилось вчера? Боже правый, неужели правосудие в Баварии настолько…

— Вот как? — прерывает он меня. — Тогда заявляю вам, сэр, что не только допускаю, но даже уверен в этом. Так и будет.

Голова у меня пошла кругом.

— Ах, ну вас к черту! Я не собираюсь выслушивать эту чушь! Требую встречи с послом. Мне известны мои права, и….

— Посол вам не поможет. Я ведь еще не упомянул о самом серьезном из обвинений. Не исключено, что вас обвинят в преступном посягательстве на женщину.

При этих словах я едва не сполз со стула от страха.

— Но это ложь! Подлая ложь! Бог мой, ведь это она можно сказать изнасиловала меня. Она ведь…

— Она не даст таких показаний перед судьей и присяжными, — голос чиновника был холоден, как лед. — Баронесса Пехман известна как особа безукоризненных нравов. Ее муж — бывший комиссар полиции Мюнхена. Вряд ли можно найти более солидных свидетелей.

— Но… но… — слова путались, но в голове моей забрезжила ужасная догадка. — Это же заговор! Да, да! Это же преднамеренная попытка очернить меня! — я повернулся к Штарнбергу, преспокойно наводившему лоск на свои ногти. — Ты замешан в этом, негодяй! Ты дал ложные показания!

— Не изображайте из себя осел, — отвечает он. — Давайте выслушаем чиновника.

В отчаянии и ужасе я обмяк на стуле. Карьюс наклонился ко мне, постукивая ладонью по крышке стола. У меня создалось ощущение, что он наслаждается ситуацией.

— Вы начинаете осознавать серьезность вашего положения, сэр. Я указал пункты, по которым против вас выдвинут обвинение — и, не сомневаюсь, найдут виновным. Если угодно, скажу вам это не как следователь, а как адвокат. Ваше дело проиграно — против вас выступят как минимум четыре важных свидетеля: два офицера полиции, задержавшие вас, баронесса Пехман и присутствующий здесь барон фон Штарнберг. Ваше слово — слово человека, который стрелялся из-за женщины, которого за пьянство изгнали из школы в Англии…

— Откуда, черт возьми, вам это известно?

— Мы тщательно собираем информацию. Разве это не правда? Так что можете себе представить, чего будет стоить ваше слово в подобных обстоятельствах.

— А идите вы! — вскричал я. — Ничего вы мне не сделаете! Я друг графини Ландсфельд! Она говорила со мной! Господи, да стоит ей услышать об этом, как она тотчас же…

Я не закончил. Новая ужасная догадка пронзила мой мозг. Почему всемогущая Лола, одно мановение бровей которой являлось в Баварии законом, до сих пор ничего не предприняла? Ей ведь должно быть известно все: это мерзкое дело свершилось прямо в ее собственном дворце! Она была со мной за пять минут до того как… И тут, несмотря на головную боль и затуманенность рассудка, мне все стало ясно как день. Да, Лола все знала: разве не она сама заманила меня в Мюнхен? И вот, не прошло и двадцати четырех часов с нашей встречи, как я уже пал жертвой гнусного, хорошо спланированного заговора. Боже! Неужели это месть за то, что свершилось много лет тому назад, когда я смеялся над ее унижением в Лондоне? Неужели женщина может быть так жестока, так злопамятна и ненавистна? Я не мог в это поверить.

Слова Карьюса подтвердили наихудшие мои опасения.

— Вам также не стоит рассчитывать на поддержку графини Ландсфельд, — заявляет он. — Она уже отреклась от вас.

Я обхватил руками раскалывающуюся от боли голову. Нет, это ночной кошмар, это не может быть правдой.

— Да я же ничего такого не сделал! — почти рыдая, вскричал я. — Ну, порезвился с этой жирной девкой, в чем же тут преступление? Скажите Христа ради: немцы этим не занимаются? Клянусь богом, я буду бороться! Наш посол…

— Минуточку, — потерял терпение Карьюс. — Похоже, мы говорим впустую. Неужели я не убедил вас, что с точки зрения закона дело ваше безнадежно? А после суда, смею Уверить, вас могут упечь в тюрьму пожизненно. Даже если обвинения будут самыми легкими, то несколько лет вам гарантировано. Это понятно? Именно так и произойдет, если вы, настаивая на встрече с послом, устроите неизбежный в таком случае публичный скандал. Пока же, позволю себе напомнить, никаких обвинений против вас не выдвинуто.

— И в них нет необходимости, — подал голос за моей спиной Руди. — Если, конечно, вы не настаивать на это.

Это было уже слишком: я ничего не понимал.

— Никто не желать быть нелюбезен, — говорит Руди шелковым голосом. — Но нам нужно было показать вам, каково ваше положение, разве вы не понимайт? Показать, что может случиться — если вы вздумать упорствовать.

— Так вы шантажируете меня! — взгляд мой запрыгал с тонкогубого Карьюса на любезного юнца и обратно. — Но бог мой, почему? Что я такого сделал? Чего вы хотите от меня?

— А, так-то лучше, — говорит Руди и дважды хлопает меня своей плетью по плечу. — Много лучше. Знаете, доктор, — это он Карьюсу. — Полагаю, нет необходимость далее причинять вам беспокойство. Уверен, что риттмайстер Флэшмен осознать, наконец — хм-м… серьезность своего положения, и готов — не в меньшей степени чем мы — заняться поиском выхода из ситуации. Имею премного быть обязан вам, доктор.

Даже будучи испуган и ошарашен, я подметил, что Карьюс воспринял эти слова, как лакей принимает приказ господина. Он встал, поклонился Штарнбергу и, сопровождаемый своим клерком, покинул комнату.

— Так еще лучше, — произнес юный Руди. — Терпеть не могу этих треклятый щелкопер, ей-богу. Я бы и вас не стать изнурять общением с ним, но нужен был кто-то, способный правильно изложить юридический тонкость. Сигару? Нет?

— Ничего он не объяснил, за исключением того, что я стал объектом гнусного заговора! Боже, за что вы на меня ополчились? Эта чертова тварь Лола? Это она решила так отомстить мне?

— Ту-ту-ту, — говорит Руди. — Полегче.

Он уселся на край стола Карьюса и с минуту задумчиво глядел на меня, покачивая ногой. Потом негромко рассмеялся.

— Это скверное дельце, правда. Ничуть не удивляться, что вы так расстроены. Истина в том, что мы быть не совсем искренни с вами. Уверены, что не хотите сигару? Ладно, дело обстоять вот как.

Он закурил очередную чируту и продолжил.

— Полагаю, Карьюс дать понять, что вы влипать в пресквернейший историй. Если мы захотеть, то всадить вас в тюрьму пожизненно, и ваш посол и ваше правительство быть первыми, кто скажет «аминь». Принимая в расчет обвинения, хочу я сказать.

— Наглая ложь! — вскричал я. — Все доказательства фальшивые!

— Верно. Как вы сами заметить, это подлый заговор. Но вот в чем суть: вы попасться в силок, и теперь можете говорите что угодно. Если вы откажетесь — обвинение быть выдвинуто, вас осудят, и прощайте.

И этот наглый юнец этак мило ухмыляется и выпускает колечко дыма.

— Будь ты проклят! — ору я. — Грязный немецкий пес!

— Австрийский, если точнее. Ну, так вы уяснить свое положение?

Еще бы не уяснил, куда же яснее. Для меня оставалось загадкой, ради чего они все это затеяли, но я прекрасно понимал, что меня ждет, если мне вздумается отказаться играть в их чертову игру, в чем бы она не заключалась. Буйство тут не поможет, а поглядев на ухмыляющееся лицо Руди, я понял, что плакаться тоже бесполезно. Лишившись двух козырей, с которых я обычно захожу в трудные моменты, я сразу почувствовал себя выбитым из седла.

— Вы скажете мне, зачем вы затеяли все это? И почему именно я? Чего вы хотите от меня, бога ради?

— Нужна служба — чрезвычайно важная служба — выполнить которую по силам только вам, — говорит он. — Большего пока сказать не могу. Но именно по этой причине вас вызвать в Мюнхен — о, все быть спланирован великолепно. Письмо Лолы — его, кстати, диктовал я — было отчасти правдивым. «Дело самого деликатного свойства» — все так и есть.

— Но что же это за служба, которая по силам только мне?

— Все в свой время. И Бога ради, перестаньте стенать, как жертва в дешевой мелодраме. Поверьте мне на слово, мы не стали бы взваривать такой каша ради пустяка. Я знать, что вы человек умный. Готовы ли вы покориться неизбежному, как полагается хороший парень?

— Но эта тварь Лола! — взревел я. — Она наверняка по уши увязла в этом — этом подлом деле, не так ли?

— Ну, не настолько. Она послужить средством привлечения вас в Германию, но идея принадлежит не ей. Мы прибегли к ее содействию…

— Мы? И кого же вы, черт побери, имеете в виду под этим «мы»?

— Себя и своих друзей. Знаете, вам не стоит слишком сердиться на нее. Сомневаюсь, что Лола хотеть причинить вам вред — на самом деле, она скорее сочувствовать вам — но ей прекрасно известно, чей хлеб она кушать. И как бы могущественный она ни быть, в Германии есть люди, которым ей хватает ума подчиняться. Но хватит глупых вопросов: намерены вы быть хорошим мальчиком или нет?

— Похоже, у меня нет выбора.

— Превосходно. В таком случае давайте залатать царапина у вас на голове, отправить вымыться и переодеться, а затем…

— Что затем?

— Мы с вами предпринять небольшой путешествий, дорогой мой Флэшмен. Или я могу называть вас Гарри? Меня же прошу называть Руди. «Пес паршивый», «дьявол», «свинья» и прочее вполне подходить в общений между людьми относительно незнакомыми, но у меня складывается ощущение, что нас с вами ждать по-настоящему крепкий и плодотворный дружба. Вы не согласны? Ладно, жаль, но там поглядим. А теперь, с вашего позволения, пройдемте со мной в крытый экипаж, который доставить нас в мой скромный обиталище. Там вы мочь привести себя в порядок, чтоб все было клим-бим, как говорят пруссаки. Ну и отвратные же места эти тюрьмы, не правда ли? Никаких удобств для настоящий джентльмен…

Ну и что, по вашему, мне оставалось делать? Пришлось следовать за ним, с головой, обуреваемой сотнями сомнений. Что бы там «они» ни замышляли, я уже был захвачен потоком, и покуда приходилось просто плыть по течению. Безошибочный инстинкт подсказывал мне, что «служба», на которую меня шантажом вынудили согласиться, окажется наверняка неприятной, да при этом еще и чертовски опасной, но для меня трясущиеся поджилки — это одно, а логический процесс — совсем Другое. Я реалист, и понимал, что при любом развитии событий — ну, скажем, во время путешествия, о котором упомянул Руди — обязательно представится какой-нибудь шанс сбежать. Если только вас не держат непосредственно взаперти, то сбежать бывает намного проще, чем принято Думать: ты просто даешь деру, хватаешь первую попавшуюся лошадь и гонишь во весь опор к безопасному месту. В данном случае это, скорее всего, будет австрийская граница. Или лучше швейцарская? До нее дальше, но Руди и его зловещие друзья явно имеют определенный вес в Австрии. Кроме того, им не придет в голову, что я могу ринуться именно в Швейцарию.

— Да, кстати, — говорит Руди, когда мы вышли из участка и уселись в экипаж. — Как человек действия, вы, возможно, попытаться ускользнуть от меня. Пробовать не стоит. Не успеть вы пробежать и пять ярдов, как я вас пристрелить. — И он с добрейшей улыбкой уселся напротив меня.

— Вы так уверены в себе, — огрызнулся я.

— Не без причины, — говорит он. — Гляньте-ка. — Он взмахнул правой рукой и в ладони его оказался карманный пистолет. — И стрелять я без промаха, кстати.

— Ну-ну, — говорю я, но про себя думаю, что так, скорее всего, и есть. Любой человек, у которого в рукаве спрятан пистолет, является обычно неплохим стрелком.

— И при всей моей скромности, посмею заявить, что сильнее вас в бою на саблях или на ножах, — заявляет Великий Руди, пряча пистолет. — Так что вы смотреть, и хорошенько подумать, прежде чем попытаться сбежать.

Я промолчал, но барометр моего настроения опустился на несколько пунктов. Сдается, из него, чтоб ему пусто было, получится неплохой сторожевой пес, да вдобавок он держит меня за «человека действия». Ясное дело, ему известна моя репутация как отчаянного, бесшабашного парня, привыкшего рисковать. Знай он про мою трусость, не был бы так бдителен.

Так что на какое-то время я оказался отдан на милость барона Рудольфа фон Штарнберга, и знай я его так хорошо, как узнал впоследствии, то переживал бы еще больше. Ибо этот малый, этот бесшабашный юнец с курчавыми локонами и обаятельной улыбкой, был одним из самых несносных типов, с которыми мне приходилось иметь дело: испорченным, беспринципным и смертельно опасным негодяем — а я, можете мне поверить, знаю в них толк. Лишь немногие из них, этих негодяев, творят свои мерзкие дела ради удовольствия, но Руди был именно из таких. Ему, скажем, нравилось убивать и обращать убийство в шутку: даже если здесь оказывались замешаны дамы, это его не останавливало и не пробуждало в нем жалости. Полагаю, можно найти преступления, в которых он не был замешан, но исключительно по причине того, что ему не представилось возможности в них поучаствовать. Мерзкий, злой, жестокий подонок.

При всем том, мы в результате неплохо поладили. И вовсе не потому, что я разделял большинство присущих ему пороков, а из-за его ложной уверенности в том, что мне присуща единственная имеющаяся у него добродетель — храбрость. Он был еще слишком молод, чтобы знать, на что способен страх, и представлял меня таким же сорви-головой, каким был сам: все-таки афганская репутация работала на меня. Кроме того, не могу не признать, что Руди мог быть прекрасным товарищем, если хотел, умел поддержать беседу, был мастак на пошлые проделки и любил мелкие радости жизни — поэтому мы легко нашли общий язык.

В тот первый день он был сама предупредительность. По прибытии домой Руди препоручил меня прекрасно вышколенному лакею-французу, который обработал и забинтовал мне голову, вымыл меня и помог одеться — они забрали мои вещи из отеля — а затем накормил роскошным омлетом. Потом мы отправились на станцию: Руди боялся опоздать на поезд. Едем мы в Берлин, сообщил он мне, но больше из него ничего не удавалось вытянуть.

— В свое время все узнать, — заявил он. — А пока нам нечего делать, предлагаю тебе забыть про французский и поупражняться в немецкий — он тебе скоро понадобится.

Мне пришлось удовольствоваться этим загадочным указанием — и следовать ему, ибо с этого момента он не желал ни слышать ни говорить по-французски. Впрочем, влив в себя бутылку рейнского, я стал с меньшим страхом вглядываться в свое неопределенное будущее, и, когда мы сели на вечерний поезд, мне оставалось просто следовать течению событий. Снова начинать бояться предстоит лишь по прибытии в Берлин.

Поездка заняла у нас три дня, хотя сегодня на нее потребовалось бы лишь несколько часов. Но тогда эра железных дорог только начиналась, и линия между Мюнхеном и Берлином не была еще достроена. Помню, часть пути мы проделали в экипаже, но не могу сказать какую. Одну ночь провели в Лейпциге, это точно, хотя меня мало заботила окружающая обстановка. По мере того как мы отсчитывали мили, мое беспокойство снова начало расти: какого же дьявола «им» от меня нужно? Несколько раз я пытался вытянуть что-нибудь из Руди, но без успеха.

— В свое время все узнаешь, — вот и все что он говорил и при этом многозначительно улыбался. — Скажу только, что будь моя воля, я бы сам взялся за эту работенку Я прямо завидую тебе. К сожалению, ты — единственный, кто для нее подходит. И не дергайся — это вполне по силам тебе.

Видимо, это должно было меня подбодрить, но выходило не очень. Дело в том, что он и все прочие представляли, что мои «силы» лежат в области войны, смертоубийства и геройщины, но я-то не желал иметь с этим ничего общего. Тем не менее у меня хватало ума не выдавать своих трясущихся поджилок; даже если самые мои страшные опасения справедливы, ему до поры лучше ничего не знать.

В поезде мы развлекались игрой в пикет и экарте, и нашли друг друга заядлыми картежниками, хотя в данной обстановке никому из нас игра не доставляла истинного удовольствия. Я был слишком напряжен, он же был всегда на стороже, не спуская с меня глаз. Руди оказался из тех несгибаемых парней, что способны быть начеку день и ночь, и ни разу за всю поездку мне не представилось ни малейшего шанса захватить его врасплох. Не уверен, что я воспользовался бы таковым, выпади возможность — к тому времени у меня сформировалось здоровое уважение к Руди, и я не сомневался, что в случае чего он без колебаний пристрелит меня и чихать ему на последствия.

Итак, холодной снежной ночью мы прибыли в Берлин, где нас встретил на станции другой экипаж, в котором мы поехали по освещенным фонарями оживленным улицам. После теплого вагона в карете было чертовски холодно, не спасали даже подбитые мехом плащи, теплые пледы и грелки, и меня вовсе не радовал факт, что наше путешествие, видимо, будет долгим — о чем свидетельствовали две коробки с едой и корзина с бутылками.

Продлилось оно еще три дня — с учетом занесенных снегом дорог, да сломанного колеса — и получилось крайне утомительным. Согласно моим наблюдениям, ехали мы на запад, делая около двадцати миль в день, но больших сведений из этого унылого германского ландшафта извлечь не получалось. Снег стучал в окно, наша карета напоминала ледяную избушку; я ворчал и бранился, Штарнберг же невозмутимо сидел в углу, закутавшись в шубу, и мелодично насвистывал сквозь зубы. Его реплики дышали или беззаботной веселостью, или едким сарказмом, и не знаю даже, что именно бесило меня сильнее.

Близился вечер третьего дня, когда, очнувшись от дремы, я обнаружил что Руди, открыв окно, вглядывается в сумерки. Снег на время прекратился, но резкий ветер врывался внутрь экипажа, и я намеревался уже посоветовать Руди закрыть окно, пока мы не окоченели, как он сел на место и сказал:

— Слава Богу, приехали. Наконец-то нас ждут настоящая еда и постель.

Я наклонился вперед, чтобы посмотреть, и увидел радужные перспективы. По длинной усаженной деревьями аллее мы катились к высокому мрачному зданию: наполовину дворцу, наполовину замку. В наступающих сумерках, на фоне затянутого облаками неба, его силуэт напоминал дома из готических романов, с их шпилями, башенками и грубой каменной кладкой. В нескольких окнах горел свет, а большой желтый фонарь указывал на арку главных ворот. Огни только подчеркивали древний мрак, окутывающий это место. «Чайльд-Флэши к Темной Башне пришел»[127], — пробормотал я, стараясь не думать о том, что ждет меня внутри.

Интерьер вполне соответствовал наружному впечатлению. Мы очутились в просторном, вымощенном камнем холле, стены которого были увешаны выцветшими гобеленами, старым оружием и охотничьими трофеями; арочные пролеты без дверей вели в другие помещения. Здесь царила жутковатая средневековая атмосфера, были даже факелы в скобах на стенах. Место сильно смахивало на склеп, и встретивший нас древний дворецкий вполне годился на роль могильщика.

Но больше всего меня насторожило присутствие в холле колоритного трио парней с военной выправкой, поприветствовавших Руди и смеривших меня расчетливым, профессиональным взглядом. Один был массивный, коротко стриженный — типичный пруссак. Его мясистое лицо украшал глубокий сабельный шрам, идущий от брови до подбородка. Второй — высокий, гибкий джентльмен зловещего вида с прилизанными темными волосами и хищной усмешкой. Третий был коренастым, крепким, лысым и тоже не симпатичным. Все были в простых мундирах и вид имели такой внушительный, что дальше некуда. Сообразив, что рядом с такой командой мои шансы на побег становятся вообще призрачными, я еще более упал духом.

Руди представил друзей.

— Это мои приятели: Крафтштайн, — здоровенный пруссак щелкнул каблуками, — де Готе, — зловещий Скарамуш[128] поклонился, — и Берсонин, — лысый детина ограничился кивком. — Можете заметить, они военные, как и мы с вами. Вы убедитесь, что самая заветная их цель: обеспечивать и э-э… оберегать вас, — любезно добавляет мастер Руди. — И ни один из них не уступит мне в этом деле, nicht wahr?[129]

— Ich glaube es,[130] — осклабившись, восклицает де Готе. Еще один самоуверенный ублюдок, и пренеприятный к тому же.

Покуда он и Крафтштайн разговаривали с Руди, Берсонин препроводил меня в комнату на третьем этаже, где под бдительным оком стража мне было великодушно дозволено переодеться, помыться и перекусить тем, что принес древний дворецкий. Еда оказалась приличной, рейнское — просто превосходным, и я пригласил молчаливого Берсонина пропустить по стаканчику вместе со мной, но тот только покачал головой. Я испытал на нем свое знание немецкого, но в награду за старания получил только мычание, и потому отвернулся и занялся ужином. Раз ему угодно изображать из себя тюремщика, то и с ним будут обращаться соответственно.

Тут заявляется мастер Руди, весь такой из себя, в чистой сорочке, отутюженных бриджах и начищенных ботинках, в сопровождении братцев Гримм — Крафтштайна и де Готе.

— Сыто-пьяно? — говорит он. — Отлично. Вижу, вы двое отлично поладили. Надеюсь, старина Берсонин не слишком докучал тебе досужей болтовней? Нет? — Руди ухмыльнулся Берсонину, который осклабился в ответ. — Ах, он ведь такой говорун, — продолжает Штарнберг, который явно тоже отужинал и пришел в самое любезное из своих настроений. — Что ж, пойдемте со мной и посмотрим, какие еще развлечения может предоставить нам это милое заведение.

— Все развлечения, которые меня интересуют — это узнать, какого дьявола меня сюда привезли, — говорю я.

— О, ждать осталось уже совсем недолго, — отвечает Руди.

Мы вышли в коридор, поднялись по лестнице и попали в длинную галерею. Едва мы вошли в нее, сверху до нас донесся звук, который не мог быть ничем иным, как пистолетным выстрелом. Я вздрогнул, но Руди ободряюще улыбнулся мне.

— Крысы, — говорит он. — Дом просто кишит ими. Мы пробовали яд, собак, но наш хозяин предпочитает более прямые методы. Вот опять, — добавил он, когда раздался очередной выстрел. — Сегодня они совсем распоясались.

Он остановился перед массивной, обитой железом дверью.

— Вот и пришли, — воскликнул он, широко распахнув ее и жестом предлагая мне войти. — Ваше терпение будет вознаграждено.

Это была роскошная, просторная комната, намного лучше обставленная по сравнению с теми, что я уже видел: на полу ковер, жаркий огонь на огромной каминной решетке, солидная кожаная мебель, на отделанных панелями стенах висят книжные полки, а в центре, под сверкающей люстрой, стоит узкий полированный стол. За дальним его концом сидел, задрав ноги наверх и перезаряжая длинноствольный пистолет, какой-то человек. Увидев его, я остановился, словно столкнувшись со стеной. Человеком этим был Отто фон Бисмарк.

VI

За всю жизнь, преподносившую слишком много неприятных сюрпризов, вряд ли мне удастся вспомнить удар пострашнее этого. Может показаться странным, но с самого начала германских приключений мысль о Бисмарке ни разу не приходила мне в голову — возможно, потому, что мне не хотелось вспоминать о нем. Устроив ему подлянку в Англии при помощи Джека Галли, я вовсе не горел желанием вновь повстречаться с ним, да еще в таких неважных обстоятельствах, как в данный момент. Еще бы: если вы сделали из человека боксерскую грушу и выставили его дураком перед всей честной компанией, то вряд ли вас обрадует новая встреча с ним, да еще в уединенном замке, где вас стережет шайка из четырех наемников-головорезов.

Не менее тревожным было открытие, что именно к Бисмарку ведут ниточки заговора, в который я оказался втянут: если дело и раньше пахло не лучшим образом, то теперь аромат стал совсем скверным.

— Добро пожаловать в Шенхаузен, мистер Флэшмен, — говорит он, чуть улыбаясь уголками рта. — Прошу, садитесь.[131]

Берсонин поставил для меня стул напротив Бисмарка, после чего занял пост у двери. Трое остальных расположились у камина, Руди прислонился к резной планке у очага. Бисмарк внимательно разглядывал меня через стол; выглядел он все так же вульгарно: белесые голубые глаза и заносчивый взгляд. Впрочем, с прошлого раза лицо его несколько огрубело, а на лице топорщились густые усы. Излишества в еде и питье прибавили жира, особенно в области загривка.

Сердце у меня заколотилось как молот, и, как всегда бывает в случаях, когда я перепуган до полусмерти, лицо мое сделалось пунцовым. Бисмарк неверно истолковал признаки.

— Похоже, вы не слишком рады видеть меня? — говорит он, откладывая пистолет. — Да и с чего бы? Ведь у меня есть к вам неоплаченный счетец: по милости вашего драчливого друга я до сих пор страдаю из-за отсутствия зуба. — Он замолчал, меня же всего затрясло. — Впрочем, не стоит думать, что я потащил бы вас сюда из Англии только ради улаживания личных дел. Возможно, это покажется вам диким, но я сделал это, потому что нуждаюсь в вас. Что вы на это скажете?

— Господи, — простонал я. — Коли так, то какого дьявола было просто не попросить меня, а не городить эти шарады с Мюнхеном? Все это глупо, опасно, да и вдобавок чертовски невоспитанно…

— Не будьте идиотом. Попроси мы вас, вы бы вряд ли приехали. Чтобы наверняка заполучить вас сюда, потребовалось прибегнуть к обману и насилию. Это должно побудить вас быть… покладистым. У вас не должно оставаться сомнений, что произойдет, если вы не будете в точности следовать моим указаниям.

— У меня не остается сомнений, что меня похитили самым гнусным образом! К тому же напали и сделали жертвой ложных обвинений! У меня не остается сомнений, что вы — мерзкий негодяй, и…

— Может, бросим эти излияния? — резко прервал он меня. — Вам кое-что известно обо мне, я же точно знаю, что вы — низкий развратник и подлец. Но у вас есть определенные способности, которыми вы воспользуетесь но моему указанию.

— Так какого же дьявола вы от меня хотите, черт побери? Чем я могу быть вам полезен?

— Так-то лучше. Крафтштайн, дайте ему бренди и сигару. А теперь, Флэшмен, вы выслушаете то, что я вам скажу, и если вам дорога жизнь, то никогда и никому не расскажете об этом.

Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне даже тяжело поверить, что это действительно было: что я сидел в той длинной комнате, покуривая и попивая бренди, а этот суровый, властный человек, которому предстояло стать величайшим государственным деятелем своей эпохи, излагал мне свой удивительный план, призванный стать первой маленькой ступенькой в его выдающейся карьере. Звучит нелепо и невероятно, но это правда. Тогда Бисмарк был ничем — в смысле политики, это уж точно. Но он давно лелеял свои мечты (как и говорила Лола еще много лет тому назад), а теперь с непреклонной, чисто немецкой решимостью готовился превратить их в реальность. Не правда ли интересно, удалось бы ему стать тем, чем стал, без меня? Ему нужен был «низкий развратник и подлец» (характеристика неполная, но Бисмарк ведь всегда славился искусством говорить полуправду).

— Позвольте начать с вопроса, — говорит он. — Что вам известно о Шлезвиге и Гольштейне?

— Никогда с ними не встречался, — отвечаю я.

Руди расхохотался во все горло, а де Готе ехидно ухмыльнулся.

Бисмарк даже не шелохнулся.

— Это государства, а не люди, — заявил он. — Я вам про них расскажу.

И он принялся излагать то, что историки называют «Шлезвиг-Гольштейнским вопросом». Не стану утомлять вас, поскольку даже дипломаты утверждают, что это одно из самых запутанных дел, когда-либо терзавших европейских политиков. Никому не удалось разобраться в нем полностью — Палмерстон, правда, уверял, что знавал трех человек, докопавшихся до сути: первым был сам Пэм, но он все забыл; вторым — один знаменитый государственный деятель, который умер; а третьим — немецкий профессор, который спятил, рассуждая над этим вопросом. Вот так. А заморочка в том, что две эти страны, расположенные между Данией и Германской конфедерацией, находились номинально под скипетром короля датского, в то время как большинство их жителей являлись немцами. И Дания и Германия заявляли свои права на Шлезвиг и Гольштейн, а население этих земель постоянно спорило по поводу того, к кому им следует относиться.

Вот и весь знаменитый «вопрос» — и Бисмарк, разумеется, знал ответ.[132]

— Даже не обсуждается, — заявляет он, — что оба эти государства принадлежат Германии де-юре. Делом первой важности является сделать их германскими де-факто.

Мне было не понятно, какого дьявола я-то здесь затесался, о чем и сказал.

— Молчите и слушайте, — фыркнул он. — Скоро узнаете. Скажите лучше вот что: в перерывах между пьянством, распутством и охотой вам доводилось интересоваться политикой?

— Ну, я вроде как тори. Впрочем, участием в голосовании я себе голову никогда не забивал. Так в чем дело?

— Gerrechter Herr Gott![133] — восклицает Бисмарк. — Вот, Джентльмены, — он обвел взором остальных, — перед вами образец правящей касты самой могущественной на земле державы — на данный момент. Невероятно, не правда ли? — Его насмешливый взгляд вернулся ко мне. — По сути, вы ничего не знаете ни о положении своей Страны, ни прочих. Прекрасно. Но даже вы, мистер Флэшмен, обязаны отдавать себе отчет, что над всей Европой сгущаются тучи. В воздухе витает опасный дух либерализма, распространяемый так называемыми прогрессивными группами интеллектуалов, и дух этот поражает население всех стран. Раздуваются недовольство и разочарование, повсюду слышится требование реформ, — он почти выплюнул последнее слово. — Реформы: это девиз бездельников, которые стремятся к хаосу и разрушению в надежде половить рыбку в мутной воде. Реформы! Да, даже ваша страна оказалась охвачена ими, о чем, возможно, даже вам приходилось слышать…

— Еще бы не слышать! Мой сатрап вот лишился своего места в Парламенте.

— …и что в итоге? Уступки ведут к анархии, так бывает всегда. Разве ваши массы удовлетворены? Конечно нет, и никогда не будут.

— Нельзя сказать, конечно, что он проводил там много времени, но все же…

— Однако пока Англия не прочувствовала всех последствий глупости ее правителей. Это случится в свое время, как и во всей Европе. Мы расслабились и успокоились за тридцать лет мира, и не нашлось ни одного человека — за исключением Меттерниха — кто сумел бы заглянуть за пределы собственной страны, воспарить над мелочами своей собственной местечковой политики, дабы увидеть черные тучи над континентом. Никто не желал видеть, что происходит вокруг: всех заботила безопасность только их крошечных государств, а не всей Европы. Похоже, им невдомек, что даже если те, кто правит Европой, объединятся во имя сохранения нынешнего порядка и строя, лавина революции все равно сметет их на своем пути.

Постепенно Бисмарк входил в раж: глаза его засверкали, он наклонился вперед, буквально вколачивая в меня слова через стол.

— Отлично, — говорю я. — Согласен с вами, что не все у нас так хорошо, как хотелось бы, да и жена моя утверждает, что хороших слуг теперь днем с огнем не сыскать. Но если вам кажется, что Англия стоит на пороге революции, то вы дали маху. Эти вещи мы давно уже предоставили лягушатникам и ниггерам.

— Меня совершенно не интересуют ваши идиотские рассуждения. Я говорю вам о положении дел в Европе и последствиях, которые могут наступить, если не принять вовремя меры. Здесь, в Германии, эта зараза приобрела особо пагубную форму: либеральные идеи идут рука об руку с идей конфедерации. Как член ландтага Пруссии, я вижу их за работой в Берлине; как землевладелец, ощущаю их влияние даже в глубинке. Я вижу, как они истощают жизненные соки германской нации. Если эти зловредные доктрины одержат верх, особенно в такой разобщенной, недисциплинированной конфедерации как наша, результатом будет хаос. Германия, а прежде всего идея объединенной Германии, над которой дальновидные люди трудились многие поколения, получит сокрушительный удар, оправляться от которого придется столетия. Этого нельзя допустить. Мир пришел в движение: великие державы вступили в гонку друг с другом за обладание верховной властью, и благодаря импульсу, придаваемому наукой и промышленностью, гонка эта будет жесткой. Если Германия хочет занять место среди лидеров, ей необходимо единство, ей необходима сила, ей необходим порядок, — при каждом утверждении его могучий кулак с грохотом опускался на стол, — ей нужно склониться перед руководством и авторитетом могучей силы, способной сделать для нее то, что Наполеон сделал Для Франции, что Вашингтон сделал для Америки. И эта сила — вовсе не либералы, мистер Флэшмен, и не прогрессивная интеллигенция. Германии нужен свой Наполеон, если она намерена получить свое…

— Ватерлоо? — мне уже невмочь стало терпеть его славословия. И знаете, ли в тот самый момент, когда я это произнес, мне пришлось пожалеть об этом: он резко замолчал и уставился на меня своими пронзительными голубыми глазами. Потом сел обратно в кресло и продолжил спокойным тоном:

— Ватерлоо не будет. Что ж, это все учености, и глупо было растрачивать их на ум, подобный вашему. Полагаю, я сказал достаточно, чтобы вы уяснили необходимость положить предел этим либеральным веяниям прежде, чем они породят революцию в собственном смысле этого слова. Для этого необходимо принять все возможные меры для поддержания существующих правительств и сохранения порядка. Стабильность должна быть сохранена вопреки всем этим разлагающим веяниям. А нигде они не укоренились сильнее, чем в Шлезвиге и Гольштейне.

— А я все гадал, когда же мы к ним вернемся, — говорю я, бросая взгляд на остальных, чтобы посмотреть, как они восприняли тираду Бисмарка. Юный Руди как ни в чем не бывало пускал колечки дыма, зато де Готе был весь внимание, что же до Крафтштайна — тот подобострастно вытянулся, словно ретривер, готовый залаять от восхищения. Мне пришло в голову, что коли ему трескучая риторика Бисмарка кажется увлекательной, то в Германии вряд ли окажется недостаток в идиотах, способных разделить его чувства.

— Если вы потрудитесь изучить карту Европы, висящую над этой полкой, — продолжал Бисмарк, — то увидите, что у восточных рубежей Гольштейна, там, где он граничит с Мекленбургом, расположено маленькое герцогство Штракенц. Оно, как Шлезвиг и Гольштейн, в равной степени связано с Германией и Данией. И подобно им является ареной бесконечной борьбы враждующих партий. Учитывая аграрный характер и провинциальный уклад, можно подумать, что герцогство имеет намного меньшее значение, чем его крупные соседи, но это иллюзия. На деле оно как запал: если борьба между соперничающими сторонами в Штракенце выльется в беспорядки, это непременно будет использовано революционными элементами, как повод для разжигания волнений в соседних провинциях; Дания и Германия окажутся вовлечены в события — поверьте мне, великие войны разгорались из-за гораздо более ничтожных поводов, нежели Штракенц. Ясно ли вам, что мир в этой маленькой провинции должен быть сохранен любой ценой? Тогда дайте только время, и немецкая дипломатия обеспечит вхождение Шлезвига и Гольштейна в Германскую конфедерацию, и процесс нашего национального объединения получит свое начало. Но если в ближайшем будущем случится нечто, что погрузит Штракенц в беспорядки, если враждующие партии получат кризис, способный повести к взрыву, — вся моя работа окажется разрушенной прежде, чем начнет приносить плоды.

Не возьмусь утверждать, что меня хоть на грош заботила эта его работа или создание единого германского государства и что я находил хоть какую-нибудь связь этих вещей со мной. Потому мне оставалось только слушать. Бисмарк снова наклонился ко мне, пристально глядя на меня и пристукивая кулаком по столу.

— И такой кризис близится. Вот факты: правит Штракенцем герцогиня Ирма, недавно достигшая брачного возраста. Она необычайно популярна среди своих подданных — в глазах темных крестьян молодость и приятная наружность служат достаточными качествами для правителя. Существует договоренность, что она выйдет замуж за представителя датской королевской семьи — речь идет о племяннике самого короля Христиана, принце Карле-Густаве. Вот вам иллюстрация к тому, какое значение придает Дания такой крошечной провинции, как Штракенц. Дело в том, что этот брак будет на ура воспринят сторонниками Дании в Штракенце. А это жутко беспокойная группа — возможно, потому, что они находятся так далеко от самой Дании. И если они будут довольны, в Штракенце сохранится мир. Немецкое население герцогства умеет ждать, — закончил он весомо.

Признаюсь, я едва не зевнул, но он не обратил внимания.

— С точки зрения политической, этот союз не просто желателен, но жизненно необходим. Даже оставляя в стороне его воздействие на поддержание спокойствия, не могу не отметить, что я возлагаю определенные надежды на Карла-Густава, с которым знаком лично. У него есть прекрасные шансы сделаться популярным консортом и хорошим правителем Штракенца.

Он замолчал, не сводя с меня немигающего взора, и я нетерпеливо заерзал.

— В таком случае пожелаем молодым совет да любовь, — говорю я, — и да хранит их Господь. Нельзя ли перейти к тому пункту, которым предусматривается мое участие — если оно вообще необходимо, поскольку, выслушав вас, я уже стал сомневаться.

— Да уж без вас не обойдется, — с угрюмым кивком отвечает Бисмарк. — Я ведь сказал, что в Штракенце кризис. Вот почему свадьба, которая должна была состояться через шесть недель, может не иметь места.

— Как же так? Почему?

— Принц Карл-Густав, во многих отношениях прекрасный молодой человек, все же не лишен присущих людскому роду недостатков. — Бисмарк замялся. — У него обнаружилось постыдное заболевание, делающее бракосочетание невозможным, по крайней мере пока он не излечится.

— Чем он заболел?

— Венерическим заболеванием.

— Хотите сказать, подцепил триппер? — я позволил себе хохотнуть. — Да уж, крайне неразумно с его стороны. И для графини как-там-ее-зовут тоже. Но ведь парни есть парни, не правда ли? Впрочем, ситуация действительно выглядит не очень, тут я согласен. И что же вы намерены предпринять?

Бисмарк медлил с ответом. В комнате повисла мертвая тишина, и было в ней нечто такое, от чего мне сделалось не по себе.

— Ну так что? — повторил я спустя некоторое время.

Бисмарк резко встал, подошел к столику у стены и взял с него какой-то небольшой предмет. Возвращаясь на свое место, он взвешивал его в руке.

— Если свадьба не состоится, Штракенц взорвется. Агитаторы-либералы подстегнут антинемецкие настроения датской фракции слухами про заговор. Но как бы то ни было, принц Карл не в состоянии жениться в течение нескольких месяцев, пока его… состояние не улучшится благодаря лечению.

Он, похоже, ждал ответной реплики, поэтому я предположил, что свадьбу придется отложить.

— Под каким предлогом? Если станет известна истинная причина, свадьба вообще не состоится, это очевидно. И штракенцкий котел взорвется. На данный момент о болезни Карла-Густава известно только его личному доктору и двум высокопоставленным датским министрам. Все остальные в Дании, так же как в Германии и самом Штракенце, ни о чем не подозревают и ждут, что свадьба состоится в срок.

— Вы говорите, что только трое в курсе, что принц подхватил болячку Купидона? Откуда же тогда вы…

— У меня есть свои источники. Все известно только тем троим, принцу и нам с вами. Остальные понятия не имеют. — Он подкинул предмет на ладони. — Свадьба должна состояться.

— Ну так пусть женится на ней, и есть у него триппер или нет — какая разница? Что тут еще…

— Даже не обсуждается, — заявляет де Готе, заговоривший в первый раз за все время. — Уж не говоря про гуманистические соображения, секрет вскоре раскроется, что повлечет за собой скандал, имеющий эффект не менее сокрушительный, чем перенос свадьбы.

— Что ж, звучит резонно, — соглашаюсь я. — Если принц не сможет жениться на ней через шесть недель, свадьба не состоится, не так ли? Вам нужно найти какой-то выход.

— Уже нашли, — говорит Бисмарк. — И свадьба состоится.

— Какая чушь, — отвечаю я. — Впрочем, мне-то что за дело? Какое я имею отношение ко всему этому?

Бисмарк запустил по столу предмет, который держал в руке. Он заскользил по дереву и остановился передо мной. Это был овальный позолоченный медальон дюйма четыре в длину.

— Откройте, — говорит Бисмарк.

Я нажал на застежку и крышка откинулась. Внутри обнаружилась красочная миниатюра, на которой был изображен одетый в мундир мужчина — молодой, но совершенно лысый, что придавало ему несколько неестественный вид. Впрочем, назвать некрасивым его было нельзя, а еще мне показалось, что мы с ним знакомы… И тут медальон выпал у меня из пальцев, а стены комнаты завертелись перед глазами. Я узнал его: если отбросить лысину, лицо на миниатюре было моим собственным. Оно было слишком знакомо мне по отражению в зеркале — сходство было точным до оторопи.

— Карл-Густав, принц датский, — объявил Бисмарк, и голос его донесся до меня словно сквозь пелену тумана.

Не так часто мне приходилось лишаться дара речи, но в тот момент я словно онемел. Безумие идеи — а она словно в результате озарения стала ясна для меня как день — не выдерживало никакой критики. Я просто сидел и отупело переводил взор с миниатюры на присутствующих и обратно. Тут Руди весело расхохотался.

— Великолепно! — вскричал он. — Я не хотел бы пропустить такой момент даже в обмен на герцогство! Вот бы ты видел сейчас свое лицо — свое собственное лицо, хочу я сказать.

— Если припоминаете, — говорит Бисмарк, — во время нашей встречи в Лондоне меня мучило, где же я видел вас раньше. Вас-то я, конечно, не видел, зато встречался с молодым принцем Карлом во время его визита в Берлин. Я сообразил, что вы с ним doppelgangers, двойники, и отметил это про себя как интересный факт, не более. Три месяца назад, когда я узнал о ситуации с принцем, и о том, что его излечение продвигается слишком медленно, чтобы свадьба состоялась в намеченные сроки, этот факт снова всплыл в моей памяти. Мне показалось, что это выход. Как вы можете себе представить, поначалу я отверг такую мысль как абсурдную. Потом взвесил все более тщательно и решил, что это возможно. Невероятно, допустим, но все-таки возможно. После тщательно проработал план шаг за шагом и понял, что при соответствующей подготовке и старании он не только выполним, но и просто обречен на успех. Приняв решение, я запустил в действие цепочку событий, которая привела вас сюда, в Шенхаузен.

Речь наконец вернулась ко мне.

— Да вы сумасшедший! — заорал я. — Чокнутый! Вы собираетесь выдать меня за него, чтобы… поставить… чтобы предпринять самую безумную, самую нелепую…

— Молчать! — рявкнул он, и обогнув стол, оказался передо мной. Лицо Бисмарка пылало от ярости. — Неужто вам кажется, что мне легко далось это решение? Что я не проверял все раз за разом прежде, чем принял его? Или вам кажется, что я разработал план вашей сюда доставки, потратив собственные время и деньги, не будучи уверен целиком и полностью в успехе всего предприятия? — Он наклонился, приблизив лицо вплотную к моему, и заговорил негромко и быстро. — Примите во внимание, если угодно, изящество стратегмы, благодаря которой вы оказались здесь. Мой недалекий английский друг, она спланирована с тщательностью и точностью, недоступными вашим тупым мозгам.

— Гений, — проговорил Крафтштайн, мотая головой как китайский болванчик.

— Только одно было оставлено случаю: удастся ли застать вас в Англии. Это было необходимое условие, и по счастью вы оказались там. Прочее мы организовали. — Бисмарк выпрямился и перевел дух. — И раз уж мы начали, то доведем дело до конца.

Так-так, он безумец, это точно. Все они спятили. Но если, Богом клянусь, они рассчитывают втянуть меня в свою чокнутую затею, то не на того напали, ребята.

— Я в этом не участвую, — говорю. — И точка. Неужели вы держите меня за такого же идиота, как вы сами? Боже правый, это же невыполнимо: я и пяти минут не продержусь как… двойник этого побитого триппером датского джентльмена. И что тогда, а?

Бисмарк с минуту помолчал, потом бросил:

— Плесни-ка ему еще, Крафтштайн. — Он вернулся на свой стул и вытянул ноги. — Возможно, было глупо полагать, что вы согласитесь участвовать в предприятии, не будучи убеждены в его надежности. Скажите, в чем вы видите слабое звено?

На этот вопрос напрашивалось сотен семь ответов, и я выпалил первый, что пришел мне в голову:

— Я же просто не гожусь для этого! Как мне удастся выдать себя за датского принца?

— Поверьте на слово — вы справитесь. Сходство, уверяю вас, поразительное. Никто и не заподозрит подмены.

— Но, черт возьми, я же не говорю по-датски!

— Но у вас же дар к языкам, припоминаете? За оставшиеся несколько недель вы вполне сможете потренироваться. Особой глубины не требуется, ибо Его Высочество неплохо владеет немецким, и к моменту, когда вы займете его место, вы с ним сравняетесь. Даже сейчас вы говорите довольно бегло.

— Но… но… Ладно. Но как, по-вашему, черт побери, мне удастся занять его место? Я, скажем, что, заявлюсь в Данию и предъявлю соответствующие документы? Вздор!

— Вам нет необходимости ехать в Данию. Я постоянно поддерживаю отношения с принцем Карлом-Густавом. Естественно, он понятия не имеет о нашем плане, зато полностью доверяет мне. Один из упомянутых выше министров — мой человек. С его помощью мы все и организуем. Когда придет время, принц со своей свитой отправится из Дании; ему дадут понять, что я нашел средство решить его проблему. Парень он неплохой, но простоватый, и поверит в мою готовность уладить дела. Пребывая в этой уверенности он, по пути в Штракенц, заедет в Гольштейн. Там-то мы и произведем подмену. Механизм можете предоставить мне.

Все это звучало как волшебная сказка. Но сухой, сдержанный тон, которым она излагалась, внушал оторопь.

— Однако… эта свита — его люди, я имею в виду…

— Являющийся моим агентом министр будет сопровождать принца. Его зовут Детчард. Рядом с ним вам нечего будет бояться. И никто вас не заподозрит — с какой стати им подозревать?

— Да потому что я выдам себя тысячью мелочей, приятель! Голос, жесты — да все что угодно!

— Не могу согласиться, — заявил Бисмарк. — Говорю вам: я знаю принца — его голос, манеры, все. Смею вас уверить, что если побрить вам голову и верхнюю губу, то ваши родные матери не отличат вас друг от друга.

— Это точно, — бросает Руди от камина. — Вы не то что похожи — вы как один человек. Стоит вам разучить кое-какие его привычки — жестикуляцию и прочее — и все будет в порядке.

— Но я же не актер! Как мне удастся…

— Вам ведь, кажется, приходилось путешествовать по Афганистану, выдавая себя за местного? — говорит Бисмарк. — Как видите, мне известно о Флэшмене все, не хуже чем вам самому. Раз вы справились тогда, то теперь-то и подавно справитесь. — Он опять наклонился ко мне. — Все уже продумано. Не будь вы человеком действия, не докажи вы свои способности и отвагу, geist und geschichlichkeit — ум и ловкость, я бы ни на секунду не стал полагаться на этот план. Вы здесь только потому, что наделены этими талантами и доказали их на деле.

Так вот что он знал! Да смилуется над ним Господь: он поверил газетами и моей раздутой репутации — и считал меня тем самым отчаянным Гарри Флэшем из газетных статей, героем Джелалабада и прочая. И не было никакой надежды, что его удастся переубедить.

— Боже мой! — побледнев, восклицаю я. — Вы же предлагаете мне отправиться в Штракенц и жениться на этой треклятой женщине! Но я ведь уже женат!

— Вы протестант. Тот обряд будет католическим. Так что он вас никак не свяжет, ни по закону ни морально.

— Да наплевать на это. Я вот о чем: мне же придется жить с ней в качестве короля Штракенца или как там он называется. Разве я смогу? И что насчет настоящего принца Карла?

— Его будут содержать под замком в одном укромном месте в Мекленбурге. Там он и завершит излечение от своей болезни. Когда придет час, я расскажу ему все — всю правду. И дам понять, что у него нет иного выбора, как завершить исполнение моего плана.

— И каким же образом, скажите, Бога ради?

— Когда он поправится — а это примерно через месяц или два после вашей свадьбы — вы поедете на охоту в один охотничий домик. Отделитесь от своих провожатых. Они вас, разумеется, найдут — вернее, найдут настоящего принца. Принц якобы упал с лошади и слегка повредил голову. Ему необходимо несколько дней отдохнуть и оправиться. А затем он возвращается в столицу, к своей супруге. Если она обнаружит в нем некие странности, это спишут на результат удара головой. Герцогиня ни за что не догадается, что это совсем не тот человек, за которого она выходила замуж. Уверен, что их ждут долгие годы счастливого правления и семейной жизни.

— А что же, черт побери, будет со мной?

— Вы, дорогой сэр, к тому времени окажетесь вдали от пределов Германии — с десятью тысячами фунтов стерлингов в кармане, — Бисмарк позволил себе улыбнуться. — Мы ведь не просим вас работать бесплатно. Ваше молчание гарантировано: если вам вздумается поведать столь невероятную историю, то кто же в нее поверит? Да и зачем вам болтать? Ведь дело окажется для вас весьма выгодным.

«Ага, выгодным оно окажется для тебя, — подумал я, — когда меня найдут с пулей в голове или с ножом в сердце». Было ясно как день, что по завершении этого дела мертвый я буду куда безопаснее, чем живой — с их точки зрения. Я перевел взгляд с Бисмарка на весело ухмыляющегося Руди, примостившегося на краю стола; на Крафтштайна, хмуро взиравшего на меня с высоты своего роста; на де Готе с его змеиными глазками; посмотрел даже на Берсонина, угрюмо молчавшего у двери. Ей-ей, за свою жизнь я сталкивался с весьма примечательными негодяями, но готов поклясться: если бы кто-то поручил мне подобрать шайку головорезов для некоего гнусного предприятия, красавчики Бисмарка значились бы в начале списка.

— Догадываюсь, о чем вы думаете, — говорит Бисмарк. Он встал, взял коробку с сигарами и угостил меня одной, предварительно прикурив ее от свечи. — Вы не верите мне. Считаете, что после всего я разделаюсь с вами, nicht wahr?[134] Что я нарушу свое обещание.

— Ну, — отвечаю я, — такая мысль не приходила мне в голову, но раз вы изволили высказать ее…

— Дорогой мой мистер Флэшмен, попытайтесь поверить мне. Я просто ставлю себя на ваше место, а вы, без сомнения, ставите себя на мое. Будь я Флэшменом, мне это все показалось бы очень подозрительным. Я бы потребовал, чтобы игра шла в открытую, не так ли?

Я промолчал, а он обошел вокруг стола.

— Задайте себе вопрос, — продолжает он, — что я выигрываю, если обману вас? Безопасность? Вряд ли, поскольку, оставшись в живых, вы едва ли сможете причинить нам какой-либо вред. Как я уже сказал, никто не поверит в вашу историю, которая, кстати, будучи обнародованной, обернется против вас. Продолжить? Ваша смерть может представить собой э-э… проблему. Вы же не дитя, и ваше исчезновение может создать для моего плана некоторые непредвиденные затруднения.

— Как видите, мы честны с вами, — заявляет Руди. Крафтштайн энергично закивал, а де Готе постарался изобразить обнадеживающую улыбку, смахивающую на оскал опечаленного волка.

— А десять тысяч фунтов, можете мне поверить, вовсе не та сумма, — продолжал Бисмарк. — Это очень дешевая плата за основание новой Германии — а именно этот приз стоит на кону. Вы сочтете нас мечтателями, пустыми визионерами — возможно, даже мерзавцами. Мне все равно. Это не имеет значения. Мы затеваем великое дело, и вам предстоит внести в него лишь малую лепту — но, как всегда бывает с малыми лептами, она является самой важной. Вы нужны мне, а я всегда плачу за то, что мне нужно.

Он выпрямился — мужественный, грозный, исполненный властности.

— Вы желаете удостовериться в правдивости моих обещаний. Я старался доказать вам, что держать их в интересах как моих, так и Германии. К этому я готов прибавить свое честное слово как юнкера, солдата и джентльмена: клянусь честью исполнить то, что я обещал и что как только вы сыграете свою роль в плане, то будете без риска препровождены за пределы Германии, в целости и сохранности и с оговоренным вознаграждением.

Бисмарк развернулся на каблуках и вернулся на свое место. Остальные молча ждали. После длинной паузы он продолжил:

— Если хотите, могу поклясться на Библии. Сам я убежден, что человек, желающий солгать, не остановится и перед клятвопреступлением. Я так никогда не поступаю. Впрочем, я в вашем распоряжении.

Сказано было весьма впечатляюще. На мгновение ему почти удалось убедить меня. Но по части грязных делишек Мы с Бисмарком друг друга стоили, и мне не хуже его были известны все эти трюки.

— Мне наплевать на клятвы, — говорю я. — В любом случае, я не уверен, что мне по нраву ваш маленький заговор. Вы же знаете — я не нищий, — это, кончено, было бессовестной ложью, — и не намерен горбатиться на вас ради десяти тысяч. Это бесчестное, коварное и чрезвычайно опасное предприятие. В случае провала оно будет стоить мне головы…

— И нам тоже, не забывайте, — восклицает де Готе. — Если вас схватят, вы можете нас выдать.

— Спасибо вам огромное, — говорю я. — Утешили так утешили. Но знаете ли, мне до всего этого нет дела. Я всецело за тихую, мирную жизнь…

— В баварской тюрьме, — мило вставляет Руди, — отбывая десять лет за изнасилование?

— А вот и пальцем в небо, — говорю я. — Даже если вы теперь отправите меня назад в Мюнхен, то как вам удастся объяснить мое отсутствие в промежуток между совершенным преступлением и арестом? Это будет не так-то просто.

Это заставило их задуматься, и слово взял Бисмарк.

— Не стоит тратить время. Какие средства мы использовали, чтобы доставить вас сюда, теперь уже не имеет значения. Стоит ли объяснять, что случиться с вами, если вы отвергнете предложение? Мы здесь совсем одни. Никто не видел, как вы приехали, никто не увидит, как уехали. Я понятно выражаюсь? По сути, у вас нет выбора, кроме как согласиться, и принять плату, которую — обещаю — вы получите.

Ну вот наконец и они — старые добрые открытые угрозы. Если им заблагорассудится, они как пить дать, перережут мне глотку. Я вляпался по полной, и потроха мои болезненно сжались. Но выхода не было — да и в конце концов: а вдруг они не врут? Ей-богу, на десять тысяч я бы развернулся! Но мне никак не верилось, что они заплатят — окажись я на месте Бисмарка, ни за что бы не заплатил, когда уж получил свое. Мне даже думать не хотелось о риске, с которым связано выполнение их чокнутого плана, но, с другой стороны, я не мог не отдавать себе отчета, что будет со мной в случае отказа. В первом случае меня ожидает сумасшедшее приключение, сулящее страшную опасность, но и солидное вознаграждение; во втором — смерть, и не иначе, как от рук герра Крафтштайна.

— Скажите-ка, Бисмарк, — говорю я. — Вы не добавите до пятнадцати тысяч?

Он холодно посмотрел на меня.

— Слишком много. Вознаграждение составляет десять тысяч и увеличению не подлежит.

Я старался придать себе огорченный вид, но в душе радовался. Намеревайся Бисмарк сыграть со мной в грязную игру, то не постеснялся бы задрать ставки; тот факт, что он не сделал этого, внушал определенную надежду.

— Ты же сказал, что не нищий, — хмыкнул Руди, чтоб ему провалится.

Я помедлил, словно в нерешительности, потом говорю:

— Ладно, я сделаю это.

— Отлично, парень! — вскричал Руди и похлопал меня по плечу. — Клянусь, мы с тобой одной крови!

Де Готе пожал мне руку и заявил, что чертовски счастлив, идя на дело вместе с таким решительным и хладнокровным товарищем; Крафтштайн налил мне еще бренди и предложил выпить за мое здоровье; даже Берсонин оставил свой пост у двери и присоединился к тосту. Но Бисмарк проговорил только: «Прекрасно. Мы начнем дальнейшие приготовления завтра», — и вышел вон, оставив меня в колоде с четырьмя валетами. Последние теперь просто излучали дружелюбие: мы-де товарищи по оружию, и парни хоть куда, и «будем рады напиться с вами от души». Я шибко не сопротивлялся; меня буквально трясло от напряжения, и укрепляющее воздействие изрядной дозы спиртного казалось вовсе не лишним. Но пока они шумно нахваливали меня и похлопывали по спине, в голове пульсировала все та же мысль: Господи, я опять вляпался! И повезет ли, Боже милостивый, выбраться на этот раз?

Можете представить, как провел я ту первую ночь в Шенхаузене. Хотя я здорово набрался к тому моменту, когда Берсонин с Крафтштайном отволокли меня в кровать и стащили с ног сапоги, ум мой оставался слишком ясным: я лежал, полностью одетый, вслушивался в завывания ветра в башенках, смотрел на тени, отбрасываемые трепещущим огоньком свечи на высокий потолок, а сердце мое колотилось так, словно я бежал что есть духу. Комната была промозглой, как могила, но с меня градом катился пот. Как же, черт возьми, так получилось? И как, черт побери, мне теперь быть? Я по-настоящему рыдал, проклиная тупость, благодаря которой меня занесло в Германию. Сидел бы себе сейчас дома, развлекался с Элспет, подтрунивал над ее толстокожим отцом и не знал бы больших неприятностей, чем представлять эту медвежью семейку в обществе; вместо этого я оказался в уединенном замке в окружении пяти смертельно-опасных чокнутых, втягивающих меня в сумасшедшую авантюру, которая неизбежно закончится виселицей. А если я воспротивлюсь или попробую удрать, они задушат меня с легкостью, с какой прихлопывают муху.

Впрочем, как это бывало всегда, пока я клял себя последними словами, ум мой уже пытался уловить хоть малейший луч надежды, любую соломинку, за которую можно ухватиться — если ты трус до мозга костей, то в минуты крайней опасности твой мозг может работать просто с запредельной четкостью. Бисмарк сказал, что до этой идиотской свадьбы еще шесть недель, это значит, остается четыре-пять недель до того момента, когда мне нужно будет занять место Карла-Густава. За это время много воды утечет. Как бы ни была бдительна и умна шайка Бисмарка, она не сможет наблюдать за мной неотрывно — за четыре недели наверняка выдастся минутка, которой такому поднаторевшему уклонисту, как я будет достаточно, чтобы сделать ноги. Лошадь — вот что мне нужно, и еще один взгляд на солнце или звезды, и я не сомневался, что месть Бисмарка не угонится за моим страхом. Одному Богу известно, как далеко отсюда до границы, но желание спасти свою шею заставит меня скакать быстрее любого всадника на свете. А уж свою шею я всегда почитал достойным сохранения объектом.

Вот так и провел я ту веселенькую ночку, изобретая сумасбродные планы спасения — каковое занятие время от времени перемежалось кошмарами, в которых Бисмарк заставал меня как раз в момент осуществления этих планов. Я, разумеется, понимал, что это все пустая трата времени: человек, способный разработать столь изощренный и продуманный план, ни за что не предоставит мне и тени надежды на бегство. А еще у меня было смутное подозрение, что, даже улучив шанс для побега, я буду дураком, если попытаюсь им воспользоваться. Эти парни ни перед чем не остановятся.

Это подтвердилось в первое мое утро в Шенхаузене.

Верзила Крафтштайн поднял меня на рассвете, и пока я влезал в сапоги, в комнату вбежал Руди — свеженький и весело насвистывающий — чтоб ему пусто было.

— Приятно ли изволило почивать, ваше высочество? — говорит он. — Надеюсь, ваше высочество хорошо отдохнули после путешествия.

Я сухо ответил ему, что не в настроении для комедий.

— Ах, какие уж тут комедии, — отозвался он. — Самая настоящая драма, и, если ты не хочешь, чтобы она переросла в трагедию, лучше принять ее как данность. С этого момента вы — Ваше Высочество принц Карл-Густав, особа королевской крови и помазанник Божий. Понимаете о чем я? Вы говорите по-немецки, и никак иначе — вашим датским мы займемся безотлагательно — и вести себя вы должны как подобает члену правящего дома Дании.

— Сказать легко, — буркнул я. — Я даже не знаю как.

— Верно. Но мы вас научим, ваше высочество, — заявляет он, и на этот раз в глазах его не блеснули веселые искорки. — Так. Первое, что нужно, это придать соответствующий вид. Крафтштайн, приступаем.

И вот, не взирая на мои протесты, Крафтштайн усадил меня в кресло и принялся за работу: сначала остриг волосы и баки, потом намылил и выскоблил мой череп. Процесс оказался долгим и мучительным, а когда по его завершении я посмотрел в зеркало, слезы так и брызнули у меня из глаз. Отразившееся в нем уродливое существо с блестящим лысым черепом было отвратительной пародией на меня: мое лицо, приставленное к голове каторжника.

— Проклятье! — взревел я. — Проклятье! Вы же изуродовали меня!

Я, конечно, ожидал шуток и подначек, но никто из них не шевельнул и мускулом.

— Перед вашим высочеством будет стоять необходимость ежедневно брить голову, — проговорил Руди. — Крафтштайн проинструктирует вас. А теперь, можем ли мы посодействовать вашему высочеству облачиться в мундир?

Слова у них не разошлись с делом. Мундир был хорош, что уж говорить: зеленый, цвета бутылочного стекла, он очень шел мне, и мог бы придать моей фигуре весьма бравый вид, если бы не уродливая лысина, торчащая из воротника.

— Превосходно, — заявляет Руди, немного отходя от меня. — Могу я выразить вашему высочеству восхищение его наружностью?

— Да брось ты, чтоб тебя! Уж если вы хотите, чтобы я сыграл эту чертову роль, так хоть избавьте меня от своих бесконечных ужимок. Я ведь пленник — разве не так? Этого недостаточно?

Он помолчал с минуту, а потом говорит тем же самым тоном:

— Могу я выразить вашему высочеству восхищение его наружностью?

Я глядел на него и едва сдерживался, чтобы не заехать кулаком по этой безмятежной физиономии. Но он спокойно выдержал мой взгляд, и мне оставалось лишь сказать:

— Ну ладно. Раз иначе нельзя — то извольте.

— Очень хорошо, ваше высочество, — на полном серьезе говорит он. — Могу ли я покорнейше предложить спуститься к завтраку? Мне сдается, Шенхаузен навевает зверский аппетит — свежий воздух виноват, разумеется. Вы согласны, Крафтштайн?

Есть мне не хотелось, зато Руди навалился на еду от души, беззаботно болтая о том и о сем. Его обращение со мной являло очаровательную смесь фамильярности и уважения, и если бы кто-то видел нас в тот момент, ни за что не заподозрил бы, что все это спектакль. Актер он был превосходный. Его поведение могло внушить мне мысль о собственном идиотизме, не будь я так зациклен на своих несчастьях. Подспудно я понимал, что во всех поступках Руди прослеживается определенная метода. Крафтштайн просто кивал головой и глотал, но когда один-единственный раз обратился ко мне, то тоже поименовал меня «высочеством».

Когда мы почти закончили, вошел Бисмарк. И хотя сей джентльмен был не из любителей гадать шарады, при виде меня он сразу озадачился, на мгновенье застыв на пороге. Потом медленно вошел в комнату, разглядывая мое лицо, обошел вокруг, и еще с минуту изучал меня самым внимательным образом.

— Сходство просто поразительно, — говорит он наконец. — Это настоящий Карл-Густав.

— В этом и пытаются убедить меня ваши друзья, — буркнул я.

— Замечательно. Но еще не идеально. Остаются две небольшие детали.

— Что такое? — говорит Руди.

— Шрамы. По одному с каждой стороны: левый прямо над ухом, правый — дюймом ниже и идущий вертикально вниз — вот так.

И он провел пальцем по моей свежевыбритой щеке. От прикосновения у меня мурашки побежали по коже.

— О небо, вы правы, — говорит Руди. — Совсем забыл. Как мы это устроим?

При виде ледяной усмешки Бисмарка внутри у меня все похолодело.

— Хирургическим путем? Можно. Не сомневаюсь в способностях Крафтштайна искусно орудовать бритвой…

— Я не позволю вам уродовать мою бедную голову, ублюдки! — возопил я и попытался вскочить со стула, но могучая рука Крафтштайна вернула меня на место. Я вопил и отбивался, но он сдавил своей лапищей мои челюсти и сдавливал до тех пор, пока боль не заставила меня подчиниться.

— Так-то лучше, — говорит Бисмарк. — Шрамы должны быть получены естественным путем — при помощи шлагера. Для де Готе это не составит труда. — Потом добавляет, с иронией глядя на меня: — Заодно я смогу уплатить небольшой должок нашему приятелю Флэшмену.

— Ага, — задумчиво протянул Руди. — Но сумеет ли де Готе расставить их точно — они же должны оказаться именно там, где нужно. Какой смысл ставить ему метку там, где у Карла-Густава пусто?

— Я всецело уверен в де Готе, — заявляет Бисмарк. — Саблей он мухе крылья на лету срежет.

Я в ужасе прислушивался к разговору: эти два монстра преспокойно обсуждают вопрос, как лучше изуродовать мне голову. Уж если я чего и не выношу, так это боли, и одна мысль о впивающейся в кожу холодной стали едва не заставила меня упасть в обморок. Стоило Крафтштайну убрать руку, как я снова разразился воплями: Бисмарк некоторое время слушал, потом говорит:

— Утихомирь его, Крафтштайн.

Гигант ухватил меня за шкирку, и нестерпимая боль пронзила мне спину и плечи. Он, видно, пережал какой-то нерв, я заверещал и затрепыхался в его тисках.

— Он может задавить вас до смерти, — говорит Бисмарк. — Встаньте и прекратите вести себя как старая баба. Пара порезов от шлагера не убьет вас. Каждый молодой немец гордится, получив такой; а глоток пунша из «почетного блюдца» быстро поставит вас на ноги.

— Бога ради! — не выдержал я. — Ведь я согласен делать все, что вы хотите, но это ужасно! Я не хочу…

— Вам придется, — отвечает Бисмарк. — У принца Карла-Густава есть два дуэльных шрама, полученных им в бытность студентом в Гейдельберге. Не может быть и Речи, чтобы вы стали выдавать себя за него без шрамов. Сверен, — продолжает он с мерзкой улыбкой, — что де Готе сделает все по возможности безболезненно. Но если они-таки будут немного докучать вам, то можете утешить себя мыслью, что это лишь расплата за аванс, полученный благодаря вашему драгоценному дружку мистеру Галли. Припоминаете тот случай?

Еще бы не припоминать, и это меня совсем не утешало. Значит, теперь волк решил скинуть овечью шкуру, и, если я буду сопротивляться, Крафтштайн попросту разорвет меня на куски голыми руками. Оставалось только смириться, и мы спустились в большой зал рядом с внутренним двориком. На стенах там были развешаны маски и рапиры, а на полу начерчены мелом линии, как в фехтовальной школе.

— Наш гимнасий, — объявляет Бисмарк. — За время нашей подготовки вам предстоит провести здесь немало времени: насколько я могу судить, вы тяжелее принца на пару фунтов. Возможно, уже этим утром мы сможем частично избавить вас от лишнего веса.

Слышать это от человека, у которого жир свисал над воротником словно сосиска, было курьезно, но я был слишком поглощен своими страхами, чтобы веселиться. Появился де Готе, сейчас еще более напомнивший мне змею, чем прошлым вечером, а когда Бисмарк объяснил, что от него требуется, у мерзавца буквально потекли слюнки.

— Нужна ювелирная точность, — говорит Бисмарк. — Взгляните. — Он встал напротив меня, достал из кармана миниатюру, которую показывал мне ночью, посмотрел на нее, потом на меня и нахмурился. — Смотрите, как они идут: вот так и так. Дайте карандаш. — И к вящему моему ужасу он взял поданный ему Крафтштайном толстый карандаш и стал тщательно наносить на мою кожу места будущих шрамов.

Это грубое прикосновение словно выбило затычку из моего рта, и меня чуть не вырвало прямо на него. Он стоял передо мной, буквально нос к носу, негромко насвистывая, и преспокойно рисовал на моей дрожащей плоти, как будто на доске. Я дернулся, он рявкнул на меня, и мне пришлось замереть: думаю, что ни одно сотворенное человеком зверство, ни один пережитый мной ужас не может сравниться с этой хладнокровной, циничной разметкой моей шкуры под удар де Готе. Сказать тут можно только одно — немцы. И если вы не поняли, о чем я, возблагодарите за это Господа.

Наконец все было сделано, и Крафтштайн стал снаряжать нас перед поединком на шлагерах. Тогда мне это казалось ужасным, но сейчас, глядя на пережитое с безопасной высоты времени, я расцениваю все как в высшей степени детскую забаву. Хотя немцы ревностно стараются заполучить шрамы, дабы показать всем, какие они мужественные, на самом деле их очень заботит, как не заработать при этом серьезных ран. Крафтштайн надел нам на затылки стальные шапочки — впереди с них спускалась пластина, защищающая глаза и нос. Вокруг шеи наматывается плотный галстук из войлока. Затем идет стеганая кираса, прикрывающая тело, с фартучком, закрывающим причиндалы, на правую руку надевается войлочная повязка от кисти до плеча. К моменту, когда меня снарядили полностью, я чувствовал себя как раздувшийся от водянки Панталоне: было так смешно, что я едва не забыл про свои страхи.

Даже вложенный в мою руку шлагер выглядел столь нелепо, что мне трудно было принять это оружие всерьез. Длиной более ярда, с трехгранным клинком и огромной металлической чашей (не меньше фута в диаметре, надо полагать), прикрывающей ладонь.[135]

— Почетная тарелка для супа, — кивнул на нее Бисмарк. — Как я понимаю, вы неплохо знакомы с саблей?

— Спросите у своего человека, когда мы закончим, — говорю я, демонстрируя уверенность, которой на деле не испытывал: де Готе размахивал своим шлагером уж как-то слишком мастеровито.

— Отлично, — говорит Бисмарк. — Как вы можете заметить, голова вашего оппонента, как и ваша, прикрыта целиком, за исключением щек и нижней части виска. Это ваша цель — и его тоже. Смею вас уверить, что имея дело с де Готе, вы можете с таким же успехом пытаться поразить его в эти места, как я пытался ударить мистера Галли. Можно рубить, но не колоть. Все ясно? Знаки к началу и концу схватки буду давать я.

Он отступил назад, и я оказался один на один с де Готе на разлинованном полу; Руди и Крафтштайн заняли места у стены, а Бисмарк встал в паре шагов от нас, вооруженный шлагером, чтобы развести наши клинки в случае необходимости.

Де Готе шагнул вперед и церемонно отсалютовал: в своем пухлом облачении он напоминал сардельку, если бы не глаза, хищно блестевшие сквозь прорези шлема. Я не стал салютовать, просто встал ангард, как при поединке на саблях, — правая рука над головой, лезвие наклонено немного вниз над лицом.

— Салютуйте! — рычит Бисмарк.

— Пошел ты! — говорю я, надеясь, что оскорбление заставит гордый тевтонский дух пренебречь формальностями. Как видите, я петушился, ибо вся эта атрибутика убедила меня в несерьезности разыгрывающегося действа. Я вовсе не виртуоз сабли — скорее крепкий, чем хороший фехтовальщик, как охарактеризовал меня каптенармус Одиннадцатого гусарского — и орудовать ею предпочел бы не в поединке, а в свалке, когда ты, держась в сторонке от основной сшибки, орешь во всю мочь и ждешь, когда кто-то из противников повернется к тебе спиной. И все же мне казалось несложным делом прикрывать незащищенные зоны, на которые станет нацеливаться де Готе.

Тот встал в позицию, наши клинки соприкоснулись, и тут он закрутил кистью, быстро как молния, угрожая мне короткими замахами справа и слева. Но Флэши-то не дурак: я поворачивал кисть вместе с ним, парируя его удары клинком. Он нанес новый удар, и шлем зазвенел у меня на голове, но я сдвинулся с места и рубанул наотмашь, как пьяный драгун. Позже до меня дошло, что шлагером надо орудовать только при помощи кисти, но тогда я был просто неопытным иностранцем. Достигни мой могучий замах цели, кишки мистера де Готе пришлось бы соскребать с пола, но он оказался быстр, отразив мой удар клинком.

Он снова двинулся вперед ангард, не сводя с меня прищуренных глаз, и наши лезвия соприкоснулись друг с другом. За обманным движением последовала опасная атака, но я был настороже, и когда мы снова выпрямились, я стал глумиться над ним из-за перекрещенных шлагеров, и налег на клинок со всей силой, стараясь продавить его защиту. Я почувствовал, как его лезвие подается под моим, а потом оно метнулось как молния, и мой правый висок словно обожгло раскаленным железом. Боль и изумление заставили меня податься назад, я уронил шлагер и схватился за лицо. Бисмарк прыгнул между нами, а я тем временем наблюдал самое неприятное из зрелищ — свою собственную кровь, струящуюся со щеки на руку. Я застонал и зажал рану, пытаясь остановить кровь.

— Halt![136] — вскричал Бисмарк и подбежал с намерением осмотреть мою рану. Но не потому что беспокоился обо мне, нет — чтобы убедиться, там ли, где надо, она находится. Он повернул мою голову и вгляделся. — Прямо в точку! — воскликнул он и торжествующе помахал де Готе, который с ухмылкой поклонился.

— Fahren sie fort![137] — говорит Бисмарк, отступая назад и жестом приказывая мне подобрать шлагер. Ослабевший от боли и ярости, чувствуя бегущую потоком кровь, я напрямик сказал ему, куда он может убираться со своими затеями: у меня нет намерения стоять и позволять резать себя на куски ради его удовольствия.

Бисмарк залился краской гнева.

— Поднимайтесь, — выдавил он, — или я прикажу Крафтштайну держать вас пока мы будем ставить второй шрам ржавой пилой!

— Это нечестно! — завопил я. — У меня, наверное, расколот череп!

Он обругал меня трусом, поднял шлагер и сунул его мне в руку. И уж коли худшего не избежать, я пошел прямо на де Готе, решив поскорее получить второй порез, а уж потом свести с ним счеты на свой манер, если получится.

Он уклонился, отпрыгнув, и ловко размахивая клинком вправо-влево. Я отразил удары, попробовал достать его сам, а потом отвел клинок в сторону, оставляя свою левую сторону неприкрытой. Он инстинктивно рванулся в брешь, а я зажмурился и стиснул зубы в ожидании худшего. Боже мой, это было так больно, что я не сдержал крика и покачнулся, но рукоять шлагера сжимал крепко. И когда де Готе отступил на шаг, наслаждаясь кровопусканием и поглядел на Бисмарка, я распластался в резком выпаде, намереваясь нанизать на острие его мерзкое тело.

Следующее, что я помню, это как лежу на полу, ослепший от собственной крови и едва живой. Кто-то с жуткой силой пинает меня по ребрам, слышатся крики Руди и стоны де Готе — какой приятный звук! Потом я, должно быть, отрубился, ибо когда я открыл глаза, то лежал на скамье, а Крафтштайн смывал с моего лица кровь.

«Ну, теперь они меня точно прикончат», — была моя первая мысль, но тут я заметил, что Бисмарк и де Готе ушли, остался только юный Руди, весело ухмыляющийся мне.

— Я бы и сам не справился лучше, — говорит он. — Наш друг де Готе не будет так петушиться в следующий раз. Но сильно ты его не ранил — немного поцарапан бок — поболит пару дней и все. Как и у тебя, естественно. Дай-ка взглянуть на почетные шрамы.

Голова у меня болела невыносимо, но когда Руди и Крафтштайн осмотрели раны, они сочли их прекрасными — со своей точки зрения. Де Готе отлично справился, и теперь раны надо оставить на открытом воздухе, чтобы они быстро превратились в превосходные шрамы, как заверил меня Крафтштайн.

— Они придадут неотразимый вид, — говорит Руди. — Все прусские девчонки будут от тебя без ума.

Я был слишком разбит и вымотан даже для того, чтобы послать его куда подальше. Боль пульсировала в голове, и я впал в полузабытье; Крафтштайн перебинтовал мои раны, а потом они вдвоем оттащили меня в комнату и уложили в постель. Последнее, что я помню, прежде чем провалиться в сон, это слова Руди: тот говорил о необходимости дать его высочеству отдых. У меня мелькнула странная мысль: как легко Руди вышел из своей роли недавно, и как быстро вернулся в нее.

Это был мой единственный опыт в поединке на шлагерах, но и этого оказалось слишком. Но кое-что я из него почерпнул: боязливое уважение к Отто фон Бисмарку и его подонкам. Коль они способны хладнокровно кромсать человека, то ждать от них можно всего. С этого момента я выбросил все мысли о побеге из Шенхаузена из головы. Я не сумасшедший.

Что до шрамов, то под надзором Крафтштайна они быстро заживали. Мне суждено носить их до могилы: один рядом с ухом, другой чуть выше — но он тоже хорошо виден, поскольку волосы мои поредели. К счастью, ни один из них не уродлив: как и обещал Руди, они привносят в мою внешность некий бравый оттенок. Мне часто кажется, что по своей способности создавать у людей ложное впечатление о моем характере они стоят пары военных кампаний.

Но в течение пары дней шрамы страшно донимали меня, и это время я провел в своей комнате. Это был единственный перерыв на лечение, который подручные Бисмарка смогли мне позволить, хотя и сгорали от нетерпения приступить к тому, что Руди нравилось называть процессом «обучения принца».

Процесс этот потребовал самой напряженной за всю мою жизнь умственной работы. Добрый месяц, каждый божий час, я жил, говорил, ходил, ел и пил как принц Карл-Густав. И так пока я не готов был завыть при мысли о нем — а иногда такое случалось. В худшие моменты это напоминало изощренную пытку, но сейчас я готов признать, что все было организовано блестяще. Трудно поверить, но эта троица — Руди, Крафтштайн и Берсонин — сумела достичь почти невозможного в деле моего перевоплощения в другого человека.

Они делали это исподволь, но настойчиво, исходя из факта, будто я и есть Карл-Густав, и час за часом помогали мне вспомнить себя самого. Склонен считать, что любой иной метод был бы неэффективен, постоянно указывая на обман. Какой же идиотской, чокнутой была эта схема! Сотни раз они проводили меня через всю жизнь этого датского ублюдка от самой колыбели, и так до тех пор, пока мне — готов поклясться — не стало известно о нем больше, чем ему самому. Детские болезни, родственники, предки, учителя, домашние, товарищи по играм, образование, предпочтения, привычки — за эти двадцать лет не нашлось бы похода по нужде, о котором я не знал бы где и когда это случилось. Час за часом, день за днем они усаживали меня за длинный стол и вдалбливали в меня факт за фактом: его любимые блюда, домашние питомцы, книги, цвет глаз сестры, уменьшительное имя, которым называла его гувернантка (Тутти, кстати сказать), сколько он прожил в Гейдельберге, каковы его музыкальные вкусы («Фра Диаволо» некоего Обера явно произвело на него большое впечатление, и он постоянно насвистывал арию из него — о выдающихся способностях моих преподавателей говорит то, что я уже лет сорок ее так и насвистываю). Одному Богу известно, откуда они получали информацию, но у них были две толстенные папки с бумагами и рисунками, где, похоже, содержался полный отчет обо всех его действиях и поступках. Я не назову вам имя своей собственной бабушки, зато — помилуй меня Господи — помню, что мастиффа прадедушки Карла-Густава звали Рагнар, и прожил он двадцать три года.

— Во что больше всего любило играть ваше высочество будучи ребенком? — спрашивает, бывало, Руди.

— В моряков, — отвечаю я.

— Как назывался английский корабль, который вы, как хвастались перед матерью, захватили при Копенгагене?[138]

— «Агамемнон».

— И как вы его захватили?

— Да откуда мне знать? Мне же тогда три года было, Разве нет? Не помню.

— Вы должны знать. Он сел на илистую отмель. Разыгрывая это событие, вы перепачкались илом в пруду, не припоминаете?

Такие вот вещи мне полагалось знать, а когда я говорил, что никому не придет в голову спрашивать, в какие игры я играл будучи маленьким, никто со мной не спорил — они просто терпеливо продолжали гнуть свое: напоминали о лихорадке, которую я перенес в четырнадцать лет, или как я сломал руку, упав с яблони.

Все наши разговоры происходили на немецком, в котором я чрезвычайно продвинулся — Руди даже опасался, что слишком, — хотя вопреки годам в Гейдельбергском университете Карл-Густав явно не преуспел в языке. Берсонин, который вопреки своей молчаливости оказался терпеливым учителем, занимался со мной датским, но, возможно, из-за того, что для него это был не родной язык, я толком его не освоил. Я так и не научился думать на нем — что для меня необычно — и нахожу его грубым и невыразительным благодаря этим долгим гласным, из-за которых ваша речь звучит так, будто вы страдаете одышкой.

Но самым страшным испытанием тех дней были занятия по подражанию. Позже я понял: нам страшно повезло, что мы с Карлом-Густавом оказались настоящими doppelgangers,[139] похожими как две капли воды. Даже голоса наши звучали похоже, но вот его манерам и оборотам речи мне предстояло выучиться, и единственным способом было раз за разом, на всякие лады повторять фразы и выражения, и так до тех пор, пока Руди не щелкал пальцами и восклицал: «Er ist es selbst![140] Теперь повторите это еще, и еще раз».

К примеру, если бы вы задали Карлу-Густаву вопрос, ответ на который был бы «да» или «разумеется», он, вместо того, чтобы ограничиться «ja», употребил бы в большинстве случаев «sicher», что значит «точно, непременно». Причем сказал бы с самодовольным видом, сопроводив легким тычком указательного пальца правой руки. Опять же, слушая кого-нибудь, он имел привычку смотреть мимо человека, по временам слегка кивая головой и издавая почти неразличимые звуки согласия. Так делают многие люди, но я не из их числа, так что мне пришлось упражняться до тех пор, пока это не стало получаться почти механически.

А еще у него был короткий, резкий смешок, при котором он оскаливал зубы — я работал над ним, пока у меня не пересыхало во рту и не сводило челюсти. Но все это оказалось чепухой по сравнению мучениями, которые я претерпел, стараясь научиться как бы непроизвольно вскидывать бровь. У меня уже начала постоянно подергиваться щека, когда учителя наконец-то решили махнуть на все рукой в надежде, что никто не обратит внимания на мои упрямо поднимающиеся вместе брови.

По счастью, Карл-Густав был веселым, легкого нрава малым, почти как я, но мне пришлось следить за собой, и внести поправки в свою манеру проявлять плохое настроение, избавившись от привычки кипятиться и выпячивать нижнюю губу. Тусклое датское солнце явно не способствует проявлению темперамента, и свое недовольство он выказывал, сердито хмурясь, так что мне, естественно, приходилось до онемения морщить лоб.

Насколько я преуспел в науках, вы сможете судить, если скажу, что с тех пор у меня появилась его привычка потирать одной ладонью тыльную сторону другой (когда сильно задумаюсь), зато исчезла моя собственная привычка чесать свой зад (когда озадачен). Особы королевской крови — клятвенно заверил меня Берсонин — никогда не скребут задницу в надежде облегчить мыслительный процесс.

Результаты этих каждодневных занятий и несгибаемой уверенности, руководившей моими тюремщиками, получились удивительными, подчас даже пугающими. Стоит признать, что я неплохой актер — это неудивительно, так как если ты всю жизнь шельмуешь, как приходилось делать мне, иначе и не выйдет — но иногда я сам забывал, что играю роль, и начал сам себя считать Карлом-Густавом. Бывало, кручусь перед высоким зеркалом под критическими взглядами Руди и Берсонина, и вижу в нем лысого юношу в зеленом гусарском мундире, скалящегося в улыбке и тычащего указательным пальцем, и думаю: «О да, это я», — и тут в памяти моей всплывает смутный образ смуглого, отчаянного красавца с волнистыми волосами и пышными бакенбардами — и я понимаю, что не в силах вспомнить его. Именно это было пугающим — то, что мне не под силу было вспомнить, как я на самом деле выгляжу.

Как вы понимаете, особых изменений моя личность не претерпела, затмения эти были лишь кратковременными. Но во мне стала крепнуть уверенность, что наш подлог увенчается успехом, и ужас, который поначалу владел мной, уступил место обычным малодушным терзаниям по поводу того, что произойдет потом — когда наступит час расплаты и настоящий Карл-Густав вступит в свои права.

Но все это в будущем; а пока я плыл по течению, как делал всегда, и позволял своим кукловодам тешить себя мыслью, что все идет как по маслу. Они, в свою очередь, казались весьма обрадованными моими успехами, и как-то раз, недели три спустя после моего прибытия в Шенхаузен, за ужином в присутствии Бисмарка и прочих, я совершил нечто, убедившее Руди и Берсонина, что первый раунд таки за ними.

Мы подошли к столу — я первый, как обычно, и тут Бисмарк плюхнулся на стул раньше меня. К тому времени я настолько привык усаживаться первым, что посмотрел на Бисмарка взглядом, в котором читалось скорее удивление, чем что-либо еще, и тот, перехватив мой взгляд, вскочил как ошпаренный. Не упускающий ничего Руди не смог сдержать смешок и удовлетворенно похлопал себя по ляжке.

— Истинно по-королевски, Отто, — говорит он Бисмарку. — Клянусь, он заставил тебя ощутить себя нашалившим школяром. Браво, ваше высочество, высший класс!

Руди проявил еще большую фамильярность, чем позволил себе после моей дуэли с де Готе. Мне-то было все равно, зато Берсонин оскорбился и заявил, что Руди забывается. До меня дошло, что я не единственный, кто начал верить в мое королевское происхождение. Я замял дело, невзначай проронив Берсонину, что барон еще не вышел из возраста, когда на смену дерзости приходит благоразумие, и поинтересовался, подали ли нам снова то самое рейнское?

Бисмарк смотрел на все это, не проявляя эмоций, но я чувствовал, что в душе он сильно впечатлен естественностью моего поведения в роли принца, а еще больше — своей собственной непроизвольной реакцией на него.

К слову сказать, нельзя было не отметить, что Бисмарк в тот вечер выглядел как-то странно. Несколько дней его не было видно, и из разговоров сообщников я уловил, что он в Берлине. Будучи членом тамошнего парламента, Отто заседал в нем, естественно, в свободное от похищения полезных ему англичан и плетения заговоров время. Еще выяснилось, что в столице у него есть жена, чему я очень удивился: мне почему-то представлялось, что он живет в угрюмом одиночестве в своем мрачном замке, грезя как станет императором Германии. Мне вспомнилось, что Лола характеризовала его как бесчувственного пня в отношении женщин, но, похоже, это была только личина: вероятно, до женитьбы он переспал со всеми шлюхами Германии и наплодил тучу незаконных отпрысков. В те годы его называли Шенхаузенским Людоедом, но потом Отто посвятил себя политике и своей молодой супруге — как сообщил Берсонин — и всерьез занялся сельским хозяйством. Свежо предание, думаю я: единственный его интерес к политике — это как был дорваться до власти, не взирая на средства, а по пути вдоволь ублажать себя едой, вином и женщинами. Мерзкая скотина.

Впрочем, как я уже говорил, мы редко его видели, да, по правде говоря, и вообще кого бы то ни было. Меня держали под строгим надзором в одном крыле дома, и хотя в замке должно было быть много слуг, я не видел никого, кроме старого дворецкого. Женщин не наблюдалось совсем, что весьма удручало, а когда я намекнул Руди, что неплохо бы скоротать вечерок-другой с парочкой подходящих девиц, он только покачал головой и заявил, что об этом не может быть и речи.

— Вашему высочеству надо хранить терпение, — говорит он. — Могу ли я покорнейше напомнить, что не за горами ваша свадьба?

— Спасибо большое, — отвечаю я ему. — А могу ли я покорнейше напомнить, что ощущаю сейчас крайнее возбуждение и не намерен сдерживать себя в ожидании женитьбы на какой-то немецкой корове, у которой, вполне возможно, фигура боцмана.

— На этот счет вашей светлости нечего опасаться, — заявляет он и показывает мне портрет герцогини Ирмы. Должен признать, зрелище меня весьма порадовало. Юная, с холодным, худым лицом, свойственным девушкам, которые всегда привыкли добиваться своего; но то, что она была красавица, это без вопросов. Длинные белокурые волосы, черты лица тонкие и правильные — она заставила меня вспомнить про детскую сказку о снежной королеве с ледяным сердцем. Ладно, мне по силам его растопить, коли дело зайдет достаточно далеко.

— Но тем не менее что ты можешь иметь против симпатичной селяночки? — спрашиваю я его. — Она ведь может помочь мне в освоении немецкого, а я поучил бы ее знанию анатомии.

Но он и слышать ничего не желал.

Так проходили недели, и постепенно кошмарная несуразность моего положения стала казаться менее бредовой, чем это выглядит сейчас, с расстояния в половину века. Я усвоил одну истину, что в какой бы ситуации ты не оказался, пусть даже самой аховой, привыкнуть можно ко всему, поэтому, когда подошло время покидать Шенхаузен, я был уже готов к этому. Мне, разумеется, было страшно, но я был так рад смотаться из этого треклятого мавзолея, что даже угрозу грядущего суда расценивал как вполне сносную.

Прошло примерно с неделю с момента описанной выше встречи с Бисмарком, когда поздно вечером меня вызвали к нему в библиотеку. Там были все: Руди, Отто и Три Мудреца, и я сразу понял: что-то произошло. Бисмарк еще не снял пальто, последние снежинки таяли у него на плечах, и пока он стоял у камина, вокруг каждого башмака образовалась небольшая лужица. Он мрачно поглядел на меня, сцепив руки за спиной, потом говорит:

— Шрамы еще слишком свежие. Любой дурак догадается, что они появились недавно.

Этот довод казался мне достаточно убедительным, чтобы свернуть всю эту затею, но Крафтштайн в своей авторитетной манере заметил, что может позаботиться об этом: у него есть мазь, способная скрыть розоватый оттенок и придать шрамам застарелый вид. Это, похоже, удовлетворило Бисмарка. Он хмыкнул и повернулся к Руди.

— Остальное готово? Способен он сыграть свою роль? Не забывай, на кону твоя голова.

— Его высочество готово приступить к своим обязанностям, — говорит Руди.

Бисмарк фыркнул.

— Высочество! Это актер, нанятый сыграть роль. Лучше ему не забывать об этом, и о последствиях провала тоже. Для него же будет лучше, чтобы этого не случилось. Да, да, Берсонин, я в курсе твоих теорий, но предпочитаю практику. А практика такова, мистер Флэшмен, что завтра вы отправляетесь в Штракенц. Вы знаете, что нужно сделать, какова цена успеха — и какова цена неудачи. — Он не сводил с меня своего пытливого холодного взгляда. — Вы боитесь?

— О, нет, — говорю я. — Знаете ли, когда все будет кончено, я подумываю отправиться в Англию и занять место принца Альберта.

Руди захохотал, зато Крафтштайн с сомнением покачал головой — детина, видно, всерьез обеспокоился тем, что я слишком не похож на принца Альберта для такой затеи.

— Садитесь, — говорит Бисмарк. — Де Готе, плесните ему бренди. — Он стоял во главе стола, глядя на меня. — Слушайте внимательно. Завтра вы уедете отсюда в компании барона фон Штарнберга и де Готе. Они доставят вас в экипаже до условленного места — о нем вам достаточно знать только то, что это сельская усадьба, принадлежащая дворянину, у которого Карл-Густав должен провести б гостях ночь на своем пути в Штракенц. Путешествие до этого дома займет дня два, но мы предположим три, для надежности.

В назначенный день, ближе к вечеру, Карл-Густав и его свита должны прибыть в усадьбу. Расположена она в лесистой местности, но подход к ней не затруднен; когда наступит время, Штарнберг и де Готе под покровом темноты проводят вас туда. Вас встретит человек — один из трех в целом свете, за исключением находящихся в этой комнате, кто в курсе нашего заговора. Его зовут Детчард, это датский министр, всецело преданный мне. С его помощью вы тайно окажетесь в апартаментах принца; тем временем фон Штарнберг осуществит… хм, удаление настоящего Карла-Густава. Пока все ясно?

Куда же яснее! Пока я слушал его, мои присмиревшие было страхи возродились с новой силой. Вся эта затея была явным сумасшествием, а этот жуткий тип, стоящий тут в своем шикарном пальто, опасным маньяком.

— Но… но погодите-ка, — начал я. — Предположим, что-то пойдет не так — ну, например, кто-то войдет…

Бисмарк стукнул кулаком по столу и зыркнул на меня.

— Ничего не пойдет не так! Никто не войдет! Боже правый! Вы меня за дурака держите? Неужто вы допускаете, что я не продумал все до мелочей? Де Готе! Скажите ему, как зовут горничную, в чьи обязанности входит менять принцу постельное белье, пока тот гостит в доме?

— Хайди Гельбер, — отвечает де Готе.

— Штарнберг, как попасть в гардеробную принца от той двери, где вас встретит Детчард?

— Двенадцать шагов по коридору, вверх по лестнице направо, налево на первой площадке, потом десять шагов по коридору направо. Дверь в гардеробную принца будет первой по левой стороне.

— От двери до двери — пятьдесят секунд, — продолжает Бисмарк. — Если вам угодно, я могу описать вам всю Мебель в комнате принца и сказать, как она расставлена. К примеру: на каминной полке есть статуэтка коленопреклоненного купидона. Теперь вы убеждены, что все организовано от и до и что я обладаю всей полнотой информации?

— Но как вы можете гарантировать, что какой-нибудь нализавшийся лакей не окажется на пути в самый неподходящий момент, — вскричал я.

Мне показалось, что он меня ударит. Но Бисмарк сдержался.

— Этого не случится, — произнес он. — Все произойдет в точности так, как я сказал.

Разумеется, спорить было бесполезно. Я сидел, погруженный в отчаяние, а он продолжал.

— Оказавшись в комнате, вы становитесь принцем Карлом-Густавом. Это факт первостепенной важности. С этого мгновения Флэшмена больше не существует — вы меня поняли? Рядом с вами будут Детчард и Остред, врач принца, он тоже посвящен в наши планы. В случае малейшего затруднения они придут вам на помощь. А когда на следующее утро ваш кортеж пересечет границу Штракенца, среди встречающих вас будут приветствовать де Готе и Штарнберг — все устроено так, что они присоединятся к вашей почетной свите. Так что вы не будете испытывать недостатка в друзьях, — угрюмо добавил Бисмарк. — А теперь, пейте свой бренди.

Я проглотил его залпом — это было совсем не лишнее. Гнездившаяся у меня глубоко в душе надежда, что, может, все в последний момент обойдется, развеялась как дым. Мне придется пройти через все это, с притаившимися поблизости Руди и де Готе, готовыми всадить в меня пулю при первом же неверном шаге. И кой черт, спрашивал я себя в тысячный раз, понес меня в эту проклятую страну?

— Свадьба состоится на следующий день после вашего прибытия в город Штракенц, — продолжал Бисмарк совершенно будничным тоном, будто сообщал мне время на часах. — О деталях церемонии вас, разумеется, уже проинструктировали. Ну а тогда — семь футов под килем, как любят у вас говорить.

Он сел и налил себе бренди из графина. Отхлебнул глоток, пока я молча изучал свой стакан.

— Итак, мистер Флэшмен, что скажете?

— А какая, черт возьми, разница что я скажу? — не выдержал я. — Проклятье, у меня же нет выбора.

К моему изумлению, он негромко рассмеялся. Отто сидел, вытянув ноги и крутя ножку бокала между пальцев.

— Вовсе нет, — говорит он, улыбаясь. — Вы радоваться должны, Флэшмен. Вы же творите историю, да-да, большую историю. Осознаете ли вы весь размах того, что мы делаем? Мы прибиваем крошечную петлю к двери, великой двери, которая откроет путь к величию Германии! И именно вы — офицер без места на половинном жалованье, ничего не соображающей в делах даже собственной страны — именно вы делаете это возможным! Можете вы себе представить, что это значит? — Парень в тот момент прям засветился, в глазах его читалась свирепая радость. — Потому что мы победим! Нас шестеро здесь, и мы ставим на кон самих себя, свои жизни, все — и мы достигнем цели! Я гляжу на вас и знаю, что мы не можем проиграть. Бог послал вас в Германию, а я посылаю вас в Штракенц. — Недурное сравненьице, ей-ей. — А в Штракенце вам предстоит вести игру, равной которой не было во всей мировой истории. И вы не проиграете, я знаю! Какая судьба: стать одним из архитекторов нового Фатерланда! — Он поднял бокал. — Приветствую вас и пью за успех нашего предприятия!

Поверите или нет, но на короткое время его спич взбодрил меня. Ясное дело, это была болтовня, предназначенная поддержать меня — и он это знал — но этот человек излучал такую непреклонную уверенность, что та становилась заразной. Если он и впрямь верит, что у нас получится, — ну, может, и получится. Остальные подхватили тост, и мы выпили; Бисмарк вздохнул и опять наполнил бокал. Я никогда раньше не видел его таким, как в тот миг — он повеселел, приоткрывая совершенно неизвестную сторону своего характера — все это, сдается, было точно рассчитанным представлением в мою честь.

— Как мы будем вспоминать об этом, — промолвил Бисмарк, — когда станем стариками доживать свой век в сельских усадьбах, а шустрые молодые парни будут пихаться локтями в борьбе за кресло канцлера? Даже не знаю, — он покачал головой. — Я, наверное, стану носить кожаные штаны и строить из себя посмешище на штетгинском шерстяном рынке и уступать пару талеров всякому, кто обратится ко мне «барон».[141] А вы, Флэшмен, вы будете сидеть в своем клубе в Сент-Джеймсе и толстеть за портвейном и мемуарами. Мы будем жить, клянусь! Мы будем сражаться! Мы победим! Разве это не то, что вершит великие дела, что меняет течение времени?

Слов нет, мне стоило разделять его энтузиазм, подобно Крафтштайну, впитывающему каждую букву и глядящему на него словно покорный вол. Но на самом деле я думал про себя: «Господи, сделай так, чтоб Джон Галли отметелил этого парня по-настоящему!» Но вслух я сказал вот что:

— Герр Бисмарк, я очень тронут. А теперь, с вашего разрешения, я бы предпочел хорошенько напиться. Потом, завтра, я буду целиком в вашем распоряжении, раз уж ничего иного мне не остается. Но коль уж мне суждено определять судьбы Европы, то для начала мне не помешало бы влить в себя бочонок спиртного. Так не окажите ли мне любезность обеспечить меня бутылкой вина, сигарой и тем количеством похабных застольных песен, какое вы и ваши друзья смогут вспомнить? А если вы сочтете, что такие грубые языческие обряды плохо вяжутся со славным приключением во имя Фатерланда, что ж — вы ведь сделали свои приготовления, так не мешайте мне делать мои.

VII

Как последствие ночных возлияний, против которых Бисмарк не возражал, на утро в день отъезда из Шенхаузена меня мутило и страшно болела голова. Поэтому я мало что об этом помню, впрочем, потеря невелика. Если уж на то пошло, мои воспоминания о поездке на север, в Штракенц, тоже весьма смутны: по жизни мне приходилось слишком много путешествовать, чтобы испытывать иные чувства, кроме усталости, да и смотреть там было не на что: заснеженные поля, деревушки и островки леса с голыми черными древесными стволами.

Руди, как обычно, лучился весельем, де Готе же был сама любезность, но я знал, что он не забудет и не простит тот удар шлагером в живот. Я же не забыл две раны, которыми обязан ему: так что мы квиты. Де Готе никогда не говорил о нашем поединке, но в экипаже я то и дело ловил на себе взгляд его темных глаз; он тут же отводил их, начиная пялиться на что угодно кроме меня. Этот парень без колебаний спустит курок, вздумай я дернуться.

Следуя указанию Бисмарка, оба перестали называть меня «высочеством». Надо полагать, «теория» Берсонина, как окрестил ее Бисмарк, сыграла свою роль в период обучения, теперь же была отброшена за ненадобностью. Зато они не упускали случая углубить мои познания в таких предметах, как география Штракенца, дворцовый этикет и организация свадебной церемонии. Я все это запоминал тогда, поскольку делать было нечего, хотя сейчас у меня уже все выветрилось из головы.

Три дня мы провели в дороге и к вечеру последнего очутились в густо поросшей лесом местности, призрачной и тихой под своим снежным покровом. Картина была торжественной и прекрасной, и за все время пути по извилистой лесной дороге мы не встретили ни души, пока около четырех пополудни не остановились у маленькой хижины на поляне. Из печной трубы домика в бирюзовое небо поднимался дымок. Нас встретили двое или трое шустрых парней в крестьянской одежде; они обтерли лошадей и проводили нас внутрь хижины. Подслушав их разговор с Руди, я мигом раскусил, что это вовсе не крестьяне. По германским стандартам их можно было считать джентльменами — это были ребята грубые, поднаторевшие в делах особого рода — ну, в смысле, перерезать кому-нибудь глотку, а потом преспокойно сесть за обеденный стол.

Мы с Руди принялись за еду, а де Готе метался взад-вперед, глядя на часы и выражая беспокойство, пока Руди не одернул его и не предложил сесть и выпить с нами бокал вина. Время шло, и меня постепенно начало трясти. Руди плеснул мне добрую порцию бренди, чтобы успокоить.

— Еще три часа, — говорит он, — и ты облачишься в шелковую ночную рубашку с вышитыми на ней инициалами «К-Г». Боже! Как хотел бы я оказаться на твоем месте. Обычному человеку так редко выпадает шанс стать королевской особой!

— А вот я готов назвать тебе одну, с радостью отказавшуюся бы от короны, — отвечаю я. Меня начала бить крупная дрожь.

— Не говори ерунды. Обожди пару дней, и ты почувствуешь себя так, словно был рожден, чтобы носить пурпур. Может, издашь закон, запрещающий девственность, а? Де Готе, сколько времени?

— Пора двигаться, — в голосе слышалось напряжение.

— Гей-гоп, — восклицает Руди, вставая. Он был невозмутим, словно собирался прогуляться перед сном. — Тогда вперед.

Но перед выходом случилась небольшая заминка, когда де Готе, услужливо помогавший мне надеть пальто, обнаружил в моих карманах пистолеты. В Шенхаузене я спрятал их в паре обуви и теперь решил прихватить с собой. Руди покачал головой.

— Принцы не носят при себе оружия, за исключением официальных церемоний.

— А я ношу, — говорю. — Или я беру их с собой, или вообще никуда не иду.

— И какой прок ты рассчитываешь от них получить, парень?

— Надеюсь, никакого. Но если случится худшее, они, может быть, дадут мне некоторую свободу маневра.

Де Готе сгорал от нетерпения, так что, выругавшись и ухмыльнувшись, Руди таки сдался и разрешил мне взять их. Он понимал, что я не такой дурак, чтобы махать пистолетами направо и налево.

Следуя за де Готе и прикрываемые с тыла еще двумя, мы с Руди стали пробираться сквозь заросли, по колено утопая в снегу. Тишина стояла мертвая, и темно было хоть глаз коли, но де Готе уверенно вел нас вперед, пока примерно через четверть часа мы не уперлись в каменную стену. Там нашлась калитка; мы миновали аллею из кустарника, который, судя по регулярным промежуткам, представлял собой часть большого сада. Даже в темноте я смог различить под снегом ровный газон, и ТУТ перед нами открылись огни большого дома, окруженного террасами и аллеями из подстриженных кустов.

Де Готе бесшумно ринулся в одну из них, мы следовали за ним по пятам. Каменные ступени вели к одному из крыльев Дома, буквально растворившегося во тьме; мы очутились у Небольшой двери под массивной каменной аркой, и Руди принялся негромко насвистывать — что бы вы думали? — «Marlbroug s'en va-t'en guerre».[142] Несколько секунд мы провели в томительном ожидании, словно школьники, залезшие в чужой сад, потом дверь отворилась.

— Детчард?

Де Готе вошел, мы тоже. В тускло освещенном коридоре нас встретил одетый в сюртук человек; он стремительно захлопнул за нами дверь — двое остались снаружи — и жестом приказал молчать. Старый проныра оказался высоким мужчиной с запоминающимся лицом: крючковатый нос, выпяченная нижняя губа, седые волосы и окладистая, как шарф, борода. Он пристально посмотрел на меня, пробормотал «Donner!»,[143] и повернулся к Руди.

— Трудности. Его высочество рано лег. Он уже в своих апартаментах.

Ага, подумал я, хитроумные пигмеи, входящие в бандобаст Бисмарка, этого не предусмотрели. Боже, вот мы и влипли…[144]

— Пустяки, — отмахнулся Руди. — У него три комнаты. Не может же он быть во всех трех одновременно.

По мне, звучало не убедительно, но Детчард, похоже, приободрился. Не говоря больше ни слова, он провел нас через переход, вверх по лестнице, потом через хорошо освещенный, устланный ковровыми дорожками коридор, свернув затем за угол, к большой двустворчатой двери. Немного выждал, прислушиваясь, осторожно повернул ручку и вошел. Минутой позже мы все оказались внутри.

Детчард на мгновение замер, и в тишине я мог слышать, как мое сердце натужно бьется, работая словно мельничное колесо. Из соседней комнаты через дверь до нас доносились приглушенные голоса.

— Опочивальня его высочества, — прошептал Детчард.

Руди кивнул.

— Раздевайся, — говорит он мне, и де Готе стал собирать предметы одежды, которые я стаскивал. Он увязывал их в мое пальто — мне хватило ума не забыть про пистолеты и сунуть их под подушку — и вот я уже стою в чем мать родила, а Детчард, прильнув ухом к двери, пытается подслушать разговор.

— Ну и повезло же маленькой герцогине Ирме, — говорит мне Руди с ухмылкой. — Будем надеяться, что настоящий принц имеет столь же королевское достоинство. — Он отдал мне шуточный, но весьма учтивый салют. — Бон шанс, ваше высочество. Де Готе, ты готов?

Оба подошли к входу в смежную комнату; Руди кивнул, и в тот же миг они открыли дверь и проскользнули внутрь. Детчард последовал за ними. На секунду звук доносившихся голосов стал громче, потом дверь закрылась, и я остался один в королевской опочивальне в немецкой усадьбе, совершенно голый и трясущийся от страха. Несколько мгновений стояла полная тишина, потом кто-то запер соседнюю дверь на задвижку. Проходили минуты; из коридора послышался разговор, что заставило меня укрыться за шторой. Потом опять тишина. Еще несколько минут; мои зубы начали отплясывать чечетку от холода и волнения. Наконец я вышел, но обнаружил, что в комнате нет решительно никакой одежды. «Фортуна всегда играет со мной злые шутки, — подумалось мне, — кому-то приходится поколениями идти к трону, я же заскочил на него как чертик из табакерки — так зато у меня нет даже полотенца, чтобы прикрыть наготу». Я завернулся, насколько мог, в штору, и стал напряженно ждать.

Через некоторое время отворилась дверь, голос Детчарда негромко произнес:

— Wo sind Sie?[145]

Я высунул голову. Слава Богу, он принес шелковую ночную рубашку, и я схватил ее трясущейся рукой.

— Его высочество покинул дом, — говорит Детчард. — Все идет по плану. Как вы?

— А, прекрасно, если не считать того, что я едва не окоченел. Есть тут где-нибудь очаг, Бога ради?

— В спальне есть печь, — ответил он и повел меня в роскошные апартаменты, богато устланные коврами, с массивной кроватью, накрытой шикарным пологом на четырех столбах и великолепной печью, створки который были открыты для вящего тепла. Пока я оттаивал, Детчард, почесывая свою седую гриву, внимательно глядел на меня.

— Это невероятно, — говорит он наконец. — Не могу поверить: вы прямо он и есть. Удивительно!

— Ладно, ладно. Надеюсь, тому, другому, сейчас теплее, чем мне. Не найдется ли у вас бренди?

Он аккуратно наполнил мой бокал и смотрел, как я залпом опрокидываю его.

— Вы нервничаете, — говорит. — Это естественно. Ну, в вашем распоряжении есть ночь, чтобы привыкнуть э-э… к новизне ситуации. Его высочество рано отправился почивать, с легкой головной болью, вызванной, без сомнения, усталостью после путешествия, так что вас не побеспокоят. Вашему хозяину, графу фон Тарленхайму, даны специальные инструкции. Вы, кстати, встретитесь с ним утром, прежде чем мы отправимся к границе. Милый старикан. Его… — то есть, пожалуй, мне следует говорить ваше высочество — до сих пор держался с ним совершенно формально, так что ни у кого не вызовет вопросов, если завтра вы ограничитесь простой данью вежливости.

— Ну и слава Богу, — говорю я. Мне хотелось выиграть время, чтобы войти, так сказать, в игру, и оживленная болтовня за завтраком никак не вписывалась в мои планы.

— Единственные люди, с которыми вы близко общаетесь во время поездки — это, помимо меня, доктор Остред, ваш врач, и юный Йозеф, ваш лакей. На службе он первый день. Ваш прежний слуга, Эйнар, внезапно заболел, когда мы приступили к действию.

— Как мило. Он хоть жив?

— Разумеется. И вы очень переживаете за его здоровье, — он повернулся, а я прямо подскочил на месте, услышав звук отворяемой двери. В комнату вошел маленький, растерянного вида малый.

— А, Остред, — говорит Детчард, а тот заморгал, переводя взгляд с меня на Детчарда и обратно.

— Я думал… — промямлил коротышка. — Это… прошу прощения, ваше высочество. Я полагал… вы уже спите… что вы в кровати. — Он беспомощно поглядел на Детчарда, и я подумал: «Господи, он же принял меня за настоящего принца! Ему кажется, что-то пошло не так. Вот первоклассный шанс сделать проверку: если мне удастся обмануть своего собственного врача, то остальных и подавно».

— У меня разболелась голова, — заявляю я совершенно невозмутимо. — Но это не значит, что я должен лежать в кровати.

— Да, да… конечно, ваше высочество. — Он облизнул губы.

— Может, померяете у его высочества пульс, доктор? — говорит Детчард. Коротышка подошел ко мне и взял мое запястье так осторожно, словно оно было из фарфора. На лбу у него выступили крупные капли пота.

— Немного частый, — выдавил доктор и посмотрел мне в лицо. Выглядел он испуганным и озадаченным, а потом вдруг буквально отпрянул, будто увидел привидение.

— Он… он…, — забормотал он, тыча пальцем.

— Да, Остред, — кивает Детчард. — Это не принц.

— Но… — маленький доктор хватал ртом воздух, не в силах выдавить ни слова, и я не смог удержаться от смеха. — Но он же копия! Боже правый! Не могу поверить! Когда я увидел его, то решил, что дело не выгорело, что это все еще принц. Бог мой!

— Что же его выдало? — спрашивает Детчард.

— Шрамы. Они свежие, розовые.

Детчард обеспокоенно стиснул зубы.

— Шрамы, ну, конечно. Совсем забыл. Это может дорого нам обойтись. Впрочем, у нас есть средство.

Он вытащил фляжку, которую, как я подозревал, дал ему Руди, и наносил средство на шрамы до тех пор, пока они с доктором не сочли вид удовлетворительным.

— Так, — говорит Детчард. — Когда вы в последний раз брили голову?

— Вчера вечером.

— Пока сойдет. Остред займется ей завтра, — он посмотрел на часы. — А теперь, доктор, нам с вами лучше вернуться к нашим хозяевам. — Ради надежности Детчард сообщил мне еще ряд подробностей про Тарленхайма и завтрашние приготовления. — Скоро придет ваш слуга и проводит вас в кровать, — заключил он. — Можете спать совершенно спокойно, уверяю. Когда я вас увидел, все мои опасения рассеялись. Сомневаюсь, что ваш собственный отец сумел бы распознать подмену. Ха, смотрите-ка, я сказал «ваш» отец, — он мрачно усмехнулся. — Я сам наполовину поверил в вас. Итак, ваше высочество, позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Они с поклоном удалились, оставив меня в тревоге — но теперь уже не в такой безысходной. Я выиграл — я сумел одурачить Остреда. Бог мой, это должно сработать! Я прошелся по комнате, смеясь про себя, выпил еще бокал бренди, потом еще и остановился у зеркала. Отлично, принц Гарри, — думал я, — вот бы Элспет видела тебя сейчас. И старый скряга Моррисон. И лорд Кардиган Всемогущий. Вот бы рад он был заполучить особу королевской крови в свой занюханный Одиннадцатый гусарский. Ибо я в тот миг был особой королевской крови — настоящим принцем, не меньше, хотя бы на время — да, до тех пор, пока Бисмарк не разыграет свою маленькую партию. А потом… ах, да гори оно все! Я выпил еще бокал и занялся ревизией своей королевской обстановки.

Назвать ее роскошной, было не сказать ничего: шелковые простыни, кружевные подушки, серебряный кубок и тарелка у постели — с куриной грудкой под салфеткой — ну и ну! — на случай, если мне вздумается заморить червячка. Мне с трудом удалось подавить соблазн сунуть тарелку в карман — у меня будет достаточно времени, чтобы заняться сбором трофеев позже. И это только остановка на ночлег — какая же тогда добыча ждет меня во дворце в Штракенце! Но даже эта ночь обещала пройти недурно: превосходный коньяк, жаркий очаг, сигары в футляре тисненой кожи, даже горшок под кроватью из лучшего фарфора с маленькими толстозадыми херувимчиками вокруг. Я плюхнулся на постель — она была пышной, как облако. Ладно, думаю, предоставим им ломать себе голову о государственных делах и прочей чепухе, а эта вот жизнь — самое то для старины Флэши. В следующий раз, как услышите о тяготах жизни монархов, вспоминайте мои слова: быть королевской особой чертовски приятно. Я сам был, я знаю.

Взгляд мой упал на украшение на каминной полке: Рельефная резная фигура. Я слегка вздрогнул, когда сообразил, что это тот самый купидон, о котором толковал Бисмарк — ей-богу, этот парень знал свое дело. До мельчайших деталей. Я перекатился по кровати, поближе, и испытал некоторое облегчение, убедившись, что это вовсе не купидон, а нимфа. Великий Отто дал-таки маху! Это явно была нимфа; размышляя об этом, я понял, чего не хватает моему королевскому раю: нимфа из бронзы вовсе не одно и то же, что из плоти и крови. У меня не было женщины с тех пор, как жирную баронессу Пехман так жестоко вырвали из моих объятий — да я даже и не успел обнять ее по-настоящему, как вломился Руди. Хоть она и была толстой, мысль о ней разгорячила меня, и тут вдруг в дверь тихо постучали, и вошел худощавый, смышленого вида паренек. Это явно был Йозеф, мой лакей.

Я сразу снова насторожился.

— Не желает ли чего ваше высочество?

— Не думаю, Йозеф, — говорю я, сладко зевнув. — Я собираюсь спать. — И тут мне в голову пришла блестящая идея. — Можешь прислать ко мне горничную, чтобы разобрала постель?

Он удивился.

— Я сам могу это сделать.

В этот момент Флэши прорычал бы: «Черт побери, делай что тебе сказано». Но принц Карл-Густав ограничился следующим:

— Нет, пришли горничную.

Секунду он колебался, храня невозмутимое выражение. Потом говорит:

— Хорошо, ваше высочество, — Йозеф поклонился и направился к двери. — Спокойной ночи, ваше высочество.

Конечно, с моей стороны это был совершенно идиотский поступок, но будучи пьян и возбужден, я не отдавал себе в этом отчета. И к тому же, разве я не принц? Да и настоящий Карл-Густав, надо полагать, монахом тоже не был — да вдобавок оказался чертовски неосторожен. Так что я ждал в радостном предвкушении; снова раздался стук, и когда я разрешил, вошла девушка.

Это была симпатичная пухляшка с кудрявыми локонами: в толщину почти столько же, сколько в высоту. Но самое то для меня, учитывая мои мысли о баронессе Пехман. Взгляд у нее был озорной, и мне пришло в голову, что Йозеф, возможно, вовсе не дурак. Девушка сделала книксен и склонилась над кроватью. Когда я обогнул постель и подошел к ней — заперев по пути дверь на задвижку — она хихикнула и сделала вид, что старательно взбивает мои подушки.

— Как нехорошо для молодой девушки много работать и совсем не отдыхать, — говорю я и, сев на кровать, тяну ее к себе на колени.

Она почти не сопротивлялась — только покраснела и выглядела смущенной. А когда я спустил с нее лиф и припал к ее грудям, она заворковала и прижалась ко мне всем телом. Не теряя времени, мы устроили первоклассные скачки, и я с лихвой отыгрался за недели вынужденного воздержания. Девчонка оказалась сущей чертовкой, ей-ей, и к тому моменту, когда она упорхнула, оставив меня мечтать о заслуженном отдыхе, я чувствовал себя наигравшимся всласть.

Иногда я размышляю, каков мог быть итог той проделки, и не удивлюсь, если где-нибудь в Гольштейне живет себе крестьянский парень по имени Карл, который бахвалится перед всеми, что является отпрыском королевского рода. Если так, то те, кто обзывают его лживым Ублюдком, имеют на то полное основание.

Существуют средства захмелеть помимо алкоголя. Все следующие несколько дней — за исключением коротких моментов отрезвляющей паники — я провел в совершенном опьянении. Быть королем — хорошо, принцем — великолепно; перед тобой заискивают, пресмыкаются, тебе льстят и возносят хвалы; любое твое желание исполняется — нет, даже не исполняется — предугадывается людьми, которые будто и ждут, как бы его исполнить; ты в центре внимания, все гнут перед тобой спины, клонят головы и обожают тебя до безумия — штука преприятнейшая, должен сказать. Возможно, по жизни мне меньше прочих досталось всего этого, особенно в юном возрасте, тем слаще было теперь. Так или иначе, всю свою бытность принцем я просто купался в низкопоклонстве.

Не спорю, по возвращении из Афганистана я не испытывал недостатка в обожании, но то была совсем другая вещь. Они говорили: «Вот героический Флэшмен, это отважный молодой лев, который крушил направо и налево черномазых и возродил честь старой Британии. Боже, какие у него баки!» Это было здорово, но вовсе не подразумевало, что я больше, нежели человек. Но когда ты королевская особа, с тобой обращаются словно с Богом. Ты начинаешь ощущать, что в корне отличаешься от прочего человечества — ты не ходишь, а плывешь над всеми, а толпа беснуется под тобой, пресмыкаясь.

Первый раз я вкусил это блюдо в утро отъезда из Тарленхайма, когда завтракал в обществе графа и человек сорока его приближенных — восторженных дворян и сентиментальных дам. После вчерашних упражнений с горничной и хорошо выспавшись за ночь, я был милостив ко всем и каждому — даже старому Тарленхайму, который вполне мог составить компанию лучшим занудам сент-джеймских клубов. Он заметил, что сегодня утром я выгляжу гораздо лучше — тщательности его допроса на предмет моих головных болей позавидовала бы даже Королевская Комиссия[146] — и поощряемый оказанным мной вниманием принялся рассказывать про то, какой чертовски скверный урожай собрали они в этом году. Похоже, немцам вряд ли стоило рассчитывать на картофель.[147] Кое-как я все это вытерпел, и вот, после бесчисленных поклонов, целований рук и железного лязга, производимого почетным караулом, мое высочество отбыло, и мы покатили в экипаже по направлению к штракенцской границе.

Денек стоял прекрасный: ясный, солнечный; снег, морозец, но при этом довольно тепло. Моя карета представляла собой роскошный экипаж, обтянутый зеленым шелком, на отличных рессорах, с датским королевским гербом на дверцах. Мне вдруг вспомнилось, что экипаж, в который однажды усадил меня Веллингтон, выглядел как обычный кэб, и дребезжал как тачка старьевщика. По бокам сейчас скакали кирасиры эскорта — весьма впечатляюще — а сзади тянулся длинный хвост из различных повозок. Я развалился на сиденье и закурил чируту, а Детчард тем временем уверял меня, что все идет хорошо, и оснований беспокоится нет — излишние старания, ибо мной уже овладело чувство восторженной самоуверенности. Тут мы как раз въехали в первую из деревушек, и снова начались торжества.

Всю дорогу, даже в отдельно стоящих домах, нас встречали улыбающиеся лица и развевающиеся платочки: помещики и крестьяне, селянки и пахари, дети — все размахивают красно-белыми датскими флагами и причудливыми, похожими на чертополох эмблемами, представлявшими собой герб Гольштейна.[148] Рабочие в своих блузах, верховые чиновники — вся сельская округа, казалось, собралась на штракенцской дороге, чтобы поглазеть на проезд моего королевского высочества. Я излучал улыбки и приветственно водил рукой по сторонам, они же вопили и махали мне в ответ как одержимые. Это было как в прекрасном сне, и я наслаждался им по полной; но потом Детчард сухо заметил, что это пока только гольштейнцы, и мне стоит приберечь часть своей королевской энергии для штракенцев.

Настоящий цирк, разумеется, начался на границе. Нас ждала огромная толпа: знать в первых рядах, прочий же сброд орал и вытягивал шеи в порядочном отдалении. По указанию Детчарда я вышел из кареты, и крики стали еще громче, чем прежде: раздалось оглушительное троекратное «гав», которое является немецким аналогом «гип-гип-ура». Какой-то тощий седой старикан, прихрамывая, вышел вперед и принялся кланяться и целовать ручки, хриплым голосом поздравляя меня с прибытием.

— Маршал фон Зальдерн, коннетабль Штракенца, — прошептал Детчард, и я стиснул старому хрычу руку, а тот изливался в любезностях, настаивая, что это величайший день в истории Штракенца.

Я, в свою очередь, заверил его, что ни один гость не прибывал в Штракенц с таким удовольствием, и если их гостеприимство лишь предвестие будущего теплого приема, то я самый счастливый человек в целом свете, ну и тому подобное. В ответ они заорали и захлопали; потом начались представления, я провел смотр почетного караула из штракенцских гренадеров, и мы продолжили путь. Фон Зальдерн ехал в моей карете, чтобы знакомить меня с достопримечательностями, как то: поля, деревья и прочая — старикан оказался шустрым как кузнечик и трещал без умолку, что я принимал с королевским великодушием. Потом он покинул меня, предоставив мне махать рукой людям, выстроившимся вдоль дороги на всем ее протяжении, а издалека доносился ужасный грохот — это салютовали пушки. Мы въехали в предместья города Штракенц.

Народ был теперь повсюду: люди толпились на мостовой, выглядывали из окон, висели на оградах, и все вопи ли как сумасшедшие. Повсюду флаги, кокарды, бравурная музыка; тут впереди появились очертания огромной арки, и экипаж стал замедлять ход.

Гомон несколько поутих, и я заметил, что к карете приближается небольшая процессия из высокопоставленных лиц в мантиях и шапочках с плоским верхом. Возглавлял ее здоровяк, несущий что-то на подушечке.

— Ключи от города, — прохрипел фон Зальдерн. — Для верноподданого вручения вашему высочеству.

Не долго думая, я открываю дверцу и выпрыгиваю; как я потом понял, этот поступок был неожиданным, но, как оказалось, удачным. Толпа при виде меня взревела, оркестр снова загремел, и маленький бургомистр, взяв ключи — здоровенные тяжелые штуковины на громадных размеров кольце — и попросил меня принять их в знак верности и любви жителей города.

— Вашего города, принц, — пропищал он. — И вашего дома!

Мне хватило ума сказать, что я до глубины души тронут оказанной мне великой честью, и вернуть ему ключи обратно. И будучи несколько возбужден, я счел уместным стащить через голову перевязь со шпагой и вручить ему оружие, заявив, что оно будет всегда готово защищать честь и независимость Штракенца, и так далее в этом роде.

Я и понятия не имел, но эта короткая речь имела огромные политические последствия. Продатские штракенцы изрядно переживали из-за немецкой угрозы их независимости, в то время как штракенцы пронемецкие спали и видели, как бы улизнуть из-под датского суверенитета. Так или иначе, крик одобрения, которым встретили этот спич, был просто оглушительным. Маленький бургомистр весь раскраснелся от избытка чувств, и со Тезами на глазах протянул мне шпагу обратно, величая меня борцом за свободу Штракенца. Не знаю, к какой партии принадлежал он, но это, похоже, не имело значения: уверен, затяни я тогда «Лудить, паять!», прием был бы не менее горячим.

Меня пригласили войти в город, и мне показалось хорошей идеей въехать в него верхом, а не в экипаже. Идея вызвала радость и суматоху: зазвучали приказы, забегали офицеры, и вот один кавалерист подвел ко мне превосходного вороного мерина, каждая линия которого говорила о скорости, и я оседлал его при всеобщем ликовании. Должен признаться, вид у меня был бесподобный: я был в голубом, с синей лентой ордена Слона через плечо (кстати сказать, я в последние годы надевал его во время официальных церемоний в Лондоне, чем повергал в оторопь датское посольство, недоумевавшее, каким образом я его заполучил. Я же адресовал их к отставному канцлеру Бисмарку). Мундир сидел на моей статной фигуре превосходно, и благодаря тому, что моя лысая башка была скрыта под шлемом с плюмажем а-ля «оловяннобрюхие», я не сомневался, что выгляжу достаточно браво.[149]

Оркестр гремел, толпа кричала, я же, миновав ворота, въехал в Штракенц. С балконов сыпались цветы, девушки слали воздушные поцелуи, выстроившиеся вдоль улиц войска силились сдержать натиск толпы, а я махал рукой, кивал своей венценосной головой вправо и влево и улыбался своим будущим верноподданным.

— Да, наездник он хоть куда, — воскликнул кто-то, а остряк из народа подхватил: — Ну, герцогиня Ирма скоро это выяснит, — и все рассмеялись.

Уверен, что при всем этом оживлении и радости, были в толпе люди, стоявшие молча, а то и вообще враждебно настроенные. Это, без сомнения, были немцы, вовсе не расположенные видеть сближение своего государства с Данией. Но при всем том, таких было меньшинство, в основном меня встречали цветами и веселым смехом, сам же Прекрасный Принц дарил очаровательным девушкам улыбки и излучал радушие.

Возможно, по причине того, что я был так доволен собой, меня совсем не вдохновляло посещение ратуши. Должен заметить, что Штракенц не слишком велик, едва ли больше наших рыночных городов, хотя в нем есть собор и герцогский дворец с определенной претензией на величие. Если уж на то пошло, само герцогство имеет лишь тридцать миль в длину, да с дюжину в ширину, съежившись до таких размеров за прошедшие века из некогда значительной провинции. Зато национализм, как немецкий, так и датский, цветет там пышным цветом, а так же непоколебимая приверженность традициям, включая верность своему герцогскому дому. Предстоящее бракосочетание окрылило датскую партию, и именно ее гостеприимство распахивало мне свои объятия.

В ратуше нас ожидала еще более щедрая порция высокопоставленных лиц, поклонов и расшаркиваний. Мне вручили инкрустированную гербом города шкатулку и предложили подписать приказ о тюремной амнистии — здесь, как и повсюду, было в обычае в ознаменование крупных событий выпускать на волю хулиганов и прочую шваль. Каким образом это должно внести вклад в дело общего веселья, я не очень хорошо себе представляю; более того, хотя мне довелось посидеть в половине каталажек между Либби-Призон и Ботани-Бей, меня никто просто так оттуда не выпускал.[150] Я против амнистий в принципе, но мне не оставалось ничего иного, кроме как подписать приказ. И только взяв в руку перо, я, с подкатившим к горлу комом, обнаружил единственную вещь, которую упустили мои инструкторы, — они не научили Меня подделывать подпись Карла-Густава. Мне даже не Известно, как выглядит его почерк. Возможно, мне стоило поставить свою собственную закорючку, и никто ничего и не заметил бы, но в тот миг я не решился на такой риск.

Прошел казалось год, пока я сидя за большим столом бургомистра и, сжимая перо в руке, глядел на разложенный передо мной длинный свиток пергамента; толпа пялилась в предвкушении, а маленький чиновник ждал своего момента, чтобы присыпать мою подпись песком. Тут наконец моя врожденная изворотливость вернулась ко мне: я отложил перо и весомо заявил: прежде чем подписывать такой документ — воистину весьма серьезный — мне необходимо проконсультироваться с судебными властями, дабы удостовериться, что ни один злоумышленник, способный представлять опасность обществу, не окажется на свободе благодаря данной амнистии. Это может подождать день или два, заявил я решительно, и добавил, что способен найти лучший способ отметить свое счастливое прибытие в город.

Старый ханжа Арнольд, мой школьный учитель, расцеловал бы меня за каждое из произнесенных слов, но вокруг стола послышался недовольный гомон, хотя кое-кто из подхалимов одобрительно закивал, бормоча что-то насчет мудрости принца. Маленький бургомистр едва не рыдал, но вынужден был согласиться, что мои желания должны выполняться беспрекословно.

Зато следующий акт комедии вызвал бурные крики одобрения: ко мне подвели маленького мальчика, несущего персик, выращенный специально для меня в оранжерее здешнего приюта. Я сказал подвели, поскольку мальчишка так хромал, что передвигался только при помощи костылей; эта картина вызвала вздохи и сочувственные стоны со стороны присутствующих дам. Я не великий мастак по части обращения с детьми и обычно отношусь к ним как надоедливым, шумным, неуемным маленьким обжорам, но в данном случае стоило побыть жутко милым. Так что вместо того, чтобы просто принять подарок, я стал изощрять свой ум в поисках трогательного жеста. Я подхватил мальчика — он был легким как пушинка — усадил его на стол и заговорил с ним, настаивая, что мы должны съесть этот персик вместе. Он и смеялся и плакал, а когда я ради жеста похлопал его по голове, он схватил мою руку и поцеловал. Женщины к тому моменту уже захлюпали, а мужчины приняли благородный и сочувственный вид. Я же почувствовал приступ стыда и чувствую его до сих пор. Я упоминаю об этом, ибо то был единственный в жизни раз, когда мне стало стыдно, и до сих не могу понять почему.

Так или иначе, я вышел из ратуши в прескверном расположении духа, и когда услышал, что следующим пунктом программы будет посещение местной академии, едва не заявил, что с меня на сегодня хватит этих чертовых детишек. Но я, конечно, промолчал, и профессор повел меня осматривать школу. Предварительно тот произнес в мой адрес хвалебную речь на греческом, а потом приказал лучшим своим ученикам перевести ее ради моего развлечения. Эти неискушенные ослы считают, что так можно развеселить особ королевской крови!

Естественно, эти лучшие ученики представляли собой обычных бледных доходяг, которых во всех школах держат для подобных случаев. Праведные и отважные маленькие мерзавцы, которых мне так нравилось мучить в свои лучшие годы. Не сомневаюсь, Том Браун мог бы собрать из них футбольную команду и научил бы кричать «Играем на совесть!» и говорить только правду, чтобы всем тошно стало. Так что я решил немного поразвлечься и стал оглядывать задние ряды школьников в поисках здешнего Флэшмена. Ага, вот и он: здоровый, угрюмый Увалень, грызущий ногти и посмеивающийся про себя.

— А вот подходящий парень, профессор, — говорю я. — Давайте-ка послушаем его перевод.

Волей-неволей им пришлось вызвать детину, побледневшего при этом как смерть. Разумеется, он стал пускать пузыри, мычать и пучить глаза в ожидании подсказки; пай-мальчики хихикали и толкали друг друга локтями, а профессор мрачнел и хмурился все сильнее с каждой минутой.

— Займите свое место, сударь, — буркнул он. Потом повернулся ко мне. — Он исправится, ваше высочество, уверяю вас.

— Вот так тип, а, профессор? — качаю я головой. — Подвел так подвел.

И в наилучшем расположении духа покидаю академию.

Вечером в школе будет жестокая порка, или я сильно ошибаюсь. Бальзам на душу маленьким зубрилам, что и говорить, но не сомневаюсь, мой аналог не замедлит, в свою очередь, на них отыграться.

Улицы все также были заполнены людьми, когда я проделывал финальный отрезок пути, к дворцу — внушительной громаде на окраине города, с колоннами и балконами. На крыше развевался флаг Штракенца со львом, рядом с ним висело датское знамя. Народ толпился перед оградой, а пространство позади нее было заполнено шпалерами одетой в желтые мундиры гвардии герцогини — все в сияющих кирасах, с саблями наголо. Зазвенели фанфары, толпа заволновалась и заголосила, и я на скаку промчался по гравию к парадным ступеням дворца. Здесь я повернулся и помахал всем в последний раз, подивившись про себя, почему же так падки люди на все эти королевские глупости? И мы ничуть не лучше: у нас есть наш пузатый коротышка Тедди,[151] которого всем хочется видеть первым джентльменом Европы, рыцарем без страха и упрека, и в то же время все знают, что это всего-навсего старый развратник типа меня, при том лишенный моего таланта быть милым, когда требуется. Иначе как бы мне удалось оседлать Лили Лангтри[152] задолго до него?

Но это к слову; стоило мне войти во дворец, и все эти философские мечтания как рукой сняло, ибо я увидел герцогиню — женщину, с которой мне предстояло завтра идти под венец в кафедральном соборе Штракенца. В ее честь говорит тот факт, что если о разодетой толпе, собравшейся на мраморной лестнице и в роскошной зале, у меня сохранились лишь смутные воспоминания, то момент, когда я впервые увидел ее, до сих пор не померк в моей памяти. Вот я вижу ее: она стоит, стройная и изящная, на возвышении в дальнем конце залы, за ней виден затянутый в пурпур герцогский трон. Она смотрит, как я приближаюсь, придворные внезапно замолкают, и только эхо моих шагов звучно раскатывается в тишине.

Это был один из моментов, когда во мне начинала биться мысль: это же все обман, это не правда! Вот он — никакой не принц Карл-Густав из древнего королевского дома Ольденбурга, а подлый интриган Флэшмен из безродного и безвестного дома Флэшменов, — вот он идет к своей благородной невесте. Господи, я вовремя спохватился и вспомнил, чему меня учили, и, возможно, только эта мысль помешала мне принять тот развязный и похотливый вид, который я принимаю обычно в обществе красивых женщин.

А она была красива — намного красивее, чем на портрете. Ей было не больше двадцати, но она уже приобрела строгую, тяжелую стать, свойственную исключительно женщинам Севера, с их правильными, крупными чертами лица, словно высеченными из мрамора. Ее фигура, облаченная в белоснежное платье со шлейфом, была, возможно, несколько обделена по части полноты, в силу чего немного походила на мальчишескую, но все нужное было при ней и в великолепном порядке. Голову ее увенчивала небольшая серебряная диадема, переливающаяся самоцветами, а собранные в пучок блестящие русые волосы прикрывала украшенная бриллиантами сеточка. От одного вида Ирмы: бледной, нетронутой и прекрасной — меня бросило в дрожь. Она почти пугала меня.

И взгляд, которым герцогиня меня оделила, тоже не принес облегчения: серые глаза смотрели холодно и строго, и я подумал: такой заносчивой и высокомерной особы мне еще не доводилось встречать. Как бы ни относилась она к идее замужества, первое ее впечатление обо мне вряд ли было благоприятным — я чувствовал, что взгляд ее скользит по моей лоснящейся лысине, и думал сердито: эх, где же мои шикарные локоны и баки! Поданная мне для поцелуя рука была бледна и холодна, как кладбищенский туман, и почти так же дружелюбна. Я принял ее, пробормотав что-то про радость, почет и глубокое сердечное удовольствие, и почувствовал, как ее ладонь немного затрепетала прежде чем покинула мою.

И вот мы стоим вместе на помосте; я думаю, что же еще сказать, и тут кто-то в толпе захлопал, и вся эта масса двинулась к нам, в надежде, как могу предположить, получше раз глядеть молодую пару, и все светились от радости и хлопали как сумасшедшие. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь и киваю в ответ, зато ее светлость стоит невозмутимо, без тени улыбки принимая все как должное, скорее даже как обузу.

Ладно, думаю, ухаживание будет еще то. Тут к нам поднимается какой-то старикан в сюртуке с орденами, и поднимает руку, призывая толпу замолчать. Как оказалось, это был верховный министр, Шверин; он произнес короткую пламенную речь, в которую ухитрился втиснуть: сердечные поздравления с прибытием — мне, ноту преданности — герцогине (которая, как мне пришлось выяснить, была вовсе не в восторге), патетический гимн — Штракенцу вкупе с Датской державой, а совет держаться на расстоянии и не загораживать дверь в буфет, пока не пройдут принц и ее светлость — придворным.

Никто не возражал, и народ — а двор оказался прекрасно дисциплинирован — негромко переговаривался между собой, пока Шверин представлял мне наиболее важных лиц. Среди них были представители различных дворов, в том числе и английского, и я возблагодарил Бога за то, что на родине никогда не общался в дипломатических кругах, а то меня могли бы узнать. А так английский посол мне поклонился наравне с прочими, и, когда все отошли, герцогиня сделала мне знак, давая понять, что нам нужно сесть. Так мы и поступили, и пока благородная ассамблея делала вид, что не замечает нас, мы начали знакомиться. Разумеется, в этой формальной обстановке ничего путного из общения получиться не могло, и если бы я не помнил в точности фразы, которыми мы обменивались, то ни за что бы не поверил сам.

Герцогиня Ирма: Надеюсь, путешествие вашего высочества оказалось не слишком утомительным?

Флэши: Вовсе нет, хотя должен признаться, что я с нетерпением считал минуты, когда окажусь здесь.

Герцогиня: Ваше высочество очень любезны. Мы тут, в Штракенце, можем только питать надежду на то, что не слишком разочаруем вас — у нас такое маленькое и провинциальное государство.

Флэши (весьма галантно): Неужели кто-то может испытать разочарование, когда его встречает столь людная и прекрасная хозяйка?

Герцогиня: Ах. (Пауза). Холодная ли стояла погода во время путешествия?

Флэши: Иногда. А подчас было совсем тепло. Но нигде мне не было так тепло, как здесь. (Последнее с головокружительной улыбкой).

Герцогиня: Вам жарко? Я прикажу открыть окна.

Флэши: Боже, нет. Я хотел… имел в виду тепло вашего гостеприимства… и народ на улицах, приветствовавший…

Герцогиня: Ах, народ. Он такой шумный.

Да уж, я не привык сдаваться без боя, но должен признать, что был обескуражен. Обычно, имея дело с молодыми девушками, я много воды не лью. Романтическая болтовня — не мой стиль; немного галантности, пара шуточек, чтобы посмотреть, хочет она или нет, щипок за мягкое место, и вперед. Или все путем, или я линяю. Но с герцогиней Ирмой такие вещи не пройдут; высоко вскинув подбородок и смотря мимо меня, она выглядела такой собранной и величественной, что я стал опасаться, не помутился ли у нее рассудок от испуга? Но прежде чем я успел что-либо вымолвить, она встала, и я последовал за ней в вестибюль, где были накрыты большие столы; сверкали серебро и хрусталь, сновали лакеи, разнося роскошные яства, а в галерее наверху разыгрывался маленький оркестр. Я жутко проголодался, и пока одна из фрейлин приводила в порядок герцогиню, занялся ветчиной и дичью, весело болтая с аристократами, которые во время еды измарались как свиньи, что у немцев в порядке вещей.

Меня такое времяпрепровождение утомляет до смерти, и за исключением факта, что еда была превосходной, а герцогиня старалась не оставаться со мной наедине больше нескольких секунд, я почти ничего не могу припомнить о том ужине. Помню, как стоя с компанией и поддерживая светский разговор, я повернулся и поймал на себе ее пристальный взгляд; она тут же отвела глаза, и я подумал: «Бог мой, на этой женщине я завтра женюсь!» Сердце на мгновение замерло у меня в груди: так она была мила. И тут меня пробил холодный пот — я вспомнил, какому страшному риску подвергаюсь здесь каждую минуту, и подумал, каково же может быть наказание человеку, который обманом женится на наследнице трона Штракенца. Смерть, безусловно. Я старался вежливо улыбаться этим льстивым физиономиям вокруг и слушать их пустой разговор, мозг же мой лихорадочно искал пути спасения, хотя я прекрасно понимал, что их нет.

Не исключено, что я выпил немного больше, чем следовало, хотя и был предельно осторожен — но так или иначе чувство отчаяния прошло. Доброе отношение штракенцев ко мне было так очевидно, и выражалось так явно, что отогнало прочь страхи. Как выяснилось, я даже мог без стеснения поддерживать беседу с герцогиней, хотя мне, и едва не всем прочим, было ясно, что я ей не нравлюсь. Она оставалась такой же высокомерной и неприступной, но, сказать по правде, таким было ее отношение ко всем, и они проглатывали это и продолжали пресмыкаться перед ней.

Под конец старый Шверин и пара его коллег-министров — не помню, как их звали — отвели меня в сторону, чтобы обсудить детали завтрашней церемонии. Как помнится, они все ходили вокруг да около, распространяясь насчет политических выгод мероприятия, толковали про всенародное Удовлетворение и про то, какой это возымеет положительный и стабилизирующий эффект.

— Ее светлость, конечно, очень молода, — говорит Шверин. — Очень молода. — Он одарил меня грустной Улыбкой. — Ваше высочество не многим ее старше, но ваше образование, пребывание при большом дворе, ваше воспитание — все это, возможно, делает вас более подготовленным к встрече с тем, что ожидает вас обоих — (Много же ты знаешь, старый осел, подумал я.) — Это большая ответственность для вас, но вы достойно с ней справитесь.

Я пробормотал какую-то высокопарную чушь, и он продолжил:

— Нельзя ждать слишком многого от двух молодых людей — мне часто кажется, что эти государственные брачные союзы должны готовиться более тщательно… хм-м… и долго. Возможно, я сентиментален, — при этом он издал старческий смешок, — но мне сдается, что ухаживание вовсе не является неуместным, даже в отношении особ королевской крови. Ведь любовь, если на то пошло, не приходит в одночасье.

Ну, это смотря что подразумевать под любовью, думаю я. А один из министров говорит Шверину:

— У вас такое большое сердце, Адольф.

— Надеюсь, что так. Очень надеюсь. И я знаю, что у вашего высочества тоже большое сердце. Оно сумеет понять нашу… нашу маленькую Ирму. Она ведь для нас почти как дочь, — глаза его предательски покраснели, — и хотя она выглядит такой серьезной и взрослой не по годам, на самом деле Ирма все еще ребенок.

Что ж, я был готов согласиться, что для своего возраста девчонка была на редкость заносчивой маленькой стервой, но хранил величественное молчание. Он смотрел на меня почти умоляюще.

— Ваше высочество, — выдавил он наконец, — будьте ласковы с нашим сокровищем.

Интересно, мой тесть напутствовал меня почти в тех же словах перед свадьбой с Элспет. Видимо, это завуалированный способ дать тебе понять, чтобы ты не слишком ярился в течение медового месяца. Я понимающе кивнул.

— Господа, — говорю. — Что я могу еще сказать, кроме того, что всегда буду обращаться с вашей герцогиней так, как обращался бы с дочерью своего лучшего старого друга.

Это их обрадовало до крайней степени. К тому времени прием стал подходить к концу, высокопоставленные гости потихоньку расходились. Шверин по-отечески улыбнулся мне и герцогине, намекнув, что поскольку завтрашний день обещает быть очень утомительным, нам стоит хорошенько отдохнуть. Хотя вечер еще только начинался, после новых впечатлений и переживаний утра я чувствовал страшную усталость, поэтому мы с невестой обменялись формальными прощаниями. Я высказал свои насколько возможно любезно, Ирма же приняла мои слова наклоном головы и подала руку для поцелуя. Это было все равно что говорить с ходячей статуей.

Тут Детчард, тенью реявший за моим левым плечом последние несколько часов, подошел и в сопровождении слуг отвел в приготовленные в западном крыле дворца покои. Вокруг суетились слуги, но Детчард всех отослал прочь, не исключая даже, что весьма странно, Йозефа, который намеревался помочь мне раздеться и снять обувь. Я сообразил, что он хочет остаться со мной наедине, и когда мы прошли в мой главный салон, понял, почему: там нас уже ждали Руди Штарнберг и де Готе.

При виде их мое настроение упало; они напомнили, зачем я здесь и что тюремщики следят за каждым моим шагом. Из принца я снова превратился в актеришку Флэшмена.

Руди подскочил, без лишних церемоний схватил меня За запястье и нащупал пульс.

— А ты хладнокровный тип, — говорит он. — Я наблюдал за тобой внизу, и готов поклясться, ты выглядел Как прирожденный тиран. И каково это, играть принца?

За последние несколько часов я отвык от такого с собой обращения, и потому обиделся. Выругавшись, я спросил, где их, черт побери, носило весь день — ведь предполагалось, что он и де Готе должны встречать меня вместе с остальными на границе.

Руди вскинул бровь.

— Королевские замашки, значит? Ладно, твое высочество, мы, с вашего позволения, были заняты государственными делами. Вашими делами, вашего государства. Вы могли бы выказать немного более снисхождения к своим преданным слугам, — и он нахально ухмыльнулся. — Но, естественно, неблагодарность королей — притча во языцех.

— Так на что же вы тогда рассчитывали, имея дела с временными венценосными особами? — пробурчал я. — Убирайтесь-ка оба к дьяволу. Я хочу отдохнуть.

— Может, немного выпить? — предложил де Готе.

— К черту, пошли прочь!

— Похоже, он уже заразился, — хмыкнул Руди. — Да он сейчас охрану позовет! Но теперь давай серьезно, друг Флэшмен, — и он похлопал меня по плечу. — Оставь свое плохое настроение, ибо оно сейчас неуместно. Не твоя вина, если герцогине ты не по душе. Нет, не стоит поминать моих предков, просто послушай. Произошли кое-какие события, которые могут — подчеркиваю, могут — помешать исполнению наших планов.

Внутри у меня похолодело.

— Что ты хочешь сказать?

— По несчастью, один служащий из датского посольства в Берлине — малый по имени Хансен — прибыл сегодня в Штракенц. Он ехал домой и завернул по пути сюда, чтобы побывать на свадьбе. У нас нет подходящего способа избавиться от него, так что он будет присутствовать здесь завтра.

— Ну и что с того? — говорю я. — В соборе будет полно датчан, разве не так? Одним больше, одним меньше.

Из-за спины у меня раздался голос Детчарда.

— Хансен был другом Карла-Густава с детства. На деле, более близким, чем кто-либо еще.

— Ваше сходство с Карлом-Густавом просто феноменально, — вставил де Готе. — Но обманет ли оно лучшего из друзей?

— Господи! — я опустился на стул. — Нет, нет, Боже, я не хочу! Нельзя этого делать! Он меня узнает! — Я снова вскочил. — Я знаю, да, знаю! Мы пропали! Он разоблачит меня! Вы… вы… проклятые идиоты, смотрите что вы натворили со своими безумными идеями! С нами покончено, и…

— Не ори так громко, — говорит Руди. — И возьми себя в руки. — Он с силой усадил меня обратно. — Ты растерян, и это не удивительно. Берсонин предупреждал нас, что даже сильный человек способен впасть в истерию, оказавшись в твоем положении…

— Он ведь не дурак, тот малый, не так ли? — не успокаивался я. — Что, черт побери, мне делать? Он ведь выдаст меня, этот Хансен, и тогда…

— Не выдаст, — отрезал Руди. — Даю слово. Мне со стороны все видно, не то что тебе, главному актеру, и я говорю тебе, что нет ни малейшего риска — если ты сумеешь сохранить голову на плечах. Хансен встретится с тобой лишь на миг, на приеме после свадьбы: пожмет тебе руку, пожелает счастья, и — фюить! — всё. Он же не догадывается про обман, не забывай. Да и с чего бы?

— Мы бы даже не стали говорить вам, — заявляет Детчард, — если был бы способ избежать этого. Но не будучи предупреждены, вы могли бы по неосторожности совершить непоправимую ошибку.

— Это верно, — говорит Руди. — Тебе стоит подготовиться к встрече с ним. Сейчас мы должны решить, что ты будешь говорить, когда он подойдет к тебе среди череды гостей. Детчард будет у тебя под боком и прошепчет: «Хансен», — при его приближении. Завидев его, ты вскочишь, придашь себе такой радостный вид, какой только сможешь, ухватишь его руку своими обеими, сожмешь изо всех сил и воскликнешь: «Эрик, дружище, откуда ты взялся?» Потом, чтобы он тебе ни ответил, ты весело засмеешься и скажешь: «Это самая приятная неожиданность в этот счастливый день. Спасибо, что пришел поздравить меня». И на этом все. Я прослежу, чтобы он не приближался к тебе, пока ты не отправишься в Штрельхоу, где пройдет ваш медовый месяц.

— А если он все-таки меня раскусит, что тогда? — Меня мутило от страха. — Допустим, он не удовольствуется этими «приятными неожиданностями» и мне придется поддерживать с ним разговор? — Перед моими глазами мелькали кошмарные картины. — А если примется кричать: «Это не принц!». Что мы будем делать?

— Я все сделаю прежде, чем он успеет что-либо крикнуть, — спокойно заявляет Руди. — Можешь быть уверен.

Но меня было не так-то легко успокоить. Мои трусливые инстинкты разошлись не на шутку, и Детчарду и Руди потребовалось приложить всю силу убеждения, доказывая, что риск не так уж и велик — действительно, если я все сделаю как надо, его почти не будет.

— Веди себя так, как вел час назад, — говорит Руди, — и все пройдет на «ура». Смелее, приятель. Худшее позади. Ты сегодня всему Штракенцу сумел напустить пыли в глаза, да еще как! — Мне почудилось, что в его голосе прозвучала даже нотка зависти. — Остается только побывать с очаровательной герцогиней в церкви, произнести клятвы, а потом отправиться навстречу безмятежной идиллии в любовное гнездышко в тиши лесов. Лучше направь свои мысли на те удовольствия, которые ждут тебя в постели с этой милой крошкой. — Он слегка толкнул меня и похотливо подмигнул. — Не удивлюсь, если у следующего герцога штракенцского будут роскошные локоны, хотя на голове у его батюшки не сыщется даже жалкого клочка волос.

Разумеется, как это часто бывает, время бояться еще не пришло. Остред дал мне на ночь снотворного, а утро началось с безумной суеты и спешки. Не меньше дюжины всякого рода лиц окружили меня с самого момента пробуждения; меня одевали, подгоняли, наставляли. Когда меня вели по мраморной лестнице к карете, которая должна была доставить принца в собор, я ощущал себя словно породистый бык-производитель, которого выводят на продажу. На пороге мы задержались, до нас долетал многотысячный гомон людей, толпившихся за дворцовой оградой. В парке бухнула пушка, и могучий крик прокатился над крутыми крышами города Штракенц:

— Да здравствует принц Карл!

— Где бы он ни был, — вполголоса проговорил Руди. — Вперед, ваше высочество!

Наверное, этот день стоило запомнить, но спросите себя: можете ли вы в деталях рассказать о дне собственной свадьбы? А ведь это была моя вторая, не забывайте. Сейчас это вспоминается как причудливый сон: я еду в карете по переполненным, залитым солнцем улицам, гомон толпы давит мне на уши, звенят фанфары, стучат копыта, яркие знамена трепещут на ветру — но больше всего мне в память почему-то запало красное родимое пятно на затылке кучера, под шляпой у которого скрывалась такая же лысина, как у меня.

Потом вдруг наступили тишина и полумрак большого собора; характерный запах церкви, стрельчатые витражные окна, скрытые под коврами каменные плиты пола. Послышался шорох — это сотни людей поднялись на ноги, торжественно загудел орган, потом раскатистое эхо моих собственных шагов по камню. Зазвучал сладкоголосый хор певчих, передо мной замелькали лица, и я увидел внушительную фигуру епископа Штракенца. Он был невероятно бородат, и как две капли воды похож на нынешнего чемпиона по крикету Уилли Грейса.

Помню, как я стою, одинокий и испуганный, и размышляю — неужели все-таки существует место, называемое «Ад» — вопрос этот сильно беспокоил меня со времен детства, особенно после того как Арнольд стал запугивать нас проповедями про Киброт-Гаттааву, где, как я уяснил, гнездятся все сорта прелюбодеяния и развлечений.[153] Что ж, содеянное мной в этом соборе могло обеспечить мне билетик в преисподнюю, но я утешал себя мыслью, что по большому счету это последнее, о чем мне стоит сейчас беспокоиться. Еще помню стоящую рядом со мной герцогиню, такую бледную и удивительно прекрасную в своем белом платье, с золотыми волосами, увенчанными бриллиантовой короной. Ее миниатюрная ручка проскальзывает в мою, и нежный голосок отвечает «да» на вопрос епископа. Потом я слышу свой голос, хриплый и срывающийся. Мне в липкую от пота ладонь вкладывают кольцо, я одеваю его на крошечный пальчик Ирмы, и по команде старого епископа целую ее в щеку. Она стояла, словно восковая фигура, и мне стало жаль беднягу Карла-Густава: ему ведь придется прожить всю жизнь с этой холодной рыбой, а хор гремел во всю мощь, пока нам на головы водружали герцогские короны, вручали золотой жезл — символ ее власти, а меня препоясывали мечом. Потом все собрание поднялось и затянуло гимн радости, а представители младшего духовенства развешали на нас остатки королевских украшений. Должен заметить что для мелкого государства Штракенц был весьма неплохо обеспечен в этом отношении: помимо корон и жезла нашлись еще перстни и великолепная массивная золотая цепь с изумрудами, которую водрузили на мою недостойную выю; одна висящая на цепи звезда из бриллиантов тянула на добрых полфунта.

Герцогиню уснастили еще лучше — она же ведь была правящей особой в отличие от бедного старины Флэши, вынужденного находиться при ней в качестве консорта (и тогда и сейчас меня не оставляет мысль, что этот Салический закон — чертовски мудрая идея). На ней красовалось ожерелье из великолепных камней, а по сравнению с ее перстнями мои можно было выбрасывать на помойку. Не так-то просто задавить в себе инстинкт солдата, и пока звучали последние аккорды гимна, я уже прикинул в уме, сколько будет стоит все это ювелирное великолепие и как его удобнее стащить: цепь с изумрудами в один карман, ожерелье в другой, перстни и прочую мелочевку — в кармашек для часов, короны займут слишком много места, но, может быть, их удастся сплющить для удобства. А жезл можно без труда сунуть за голенище сапога.

Конечно, скорее всего, мне никогда не представится возможность снова полапать это шикарное сборище украшений, но нет ничего плохого в том, чтобы прикинуть все заранее — кто знает, как все может обернуться. Королевские сокровища герцогства Штракенц могли обеспечить дюжине таких, как я, безбедное существование до конца дней, и при этом выглядели ужасно удобными для переноски. Я решил не упускать их из виду.

Наконец смолкли последние «аллилуйя» и «аминь», и вот мы снова на свежем воздухе; толпа встречает нас оглушительным ревом, а большие колокола собора трезвонят наверху. Подали открытый экипаж, в который мы с герцогиней уселись бок о бок, в то время как подружки невесты Расположились напротив нас. Я играл на публику, махая и Даря улыбки, моя же суженая только вяло приподнимала руку. Впрочем, ей также удалось выдавить одну-две улыбки, и Даже сказать мне несколько любезных фраз, что можно было рассматривать как неплохой аванс. Пустяки, решил я, скоро мы отправимся в охотничью резиденцию, в кроватку, а уж там сумеем вернуть румянец на эти жемчужные щечки.

Ехали мы медленно, так что народ мог хорошо разглядеть нас, а энтузиазм его был так велик, что выстроенной по пути следования пехоте пришлось сцепить ружья, чтобы удержать людей. Дети болтали флажками и кричали, девушки размахивали платочками, юноши подбрасывали в воздух шляпы, пожилые женщины плакали и смеялись одновременно. В одном месте войска не выдержали, и толпа прорвалась к экипажу, люди тянули руки, чтобы прикоснуться к нам, как к святым реликвиям: знай они правду, то бросились бы прочь, опасаясь проклятья демона Флэши. Герцогине столь близкое обожание не пришлось по вкусу, и она надменно вскинула подбородок, я же по-свойски пожимал руки, и подданные визжали от восторга.

Тут произошел странный инцидент. Среди приветственных криков мне послышался доносящийся из задних рядов голос — скорее не вопящий, а произносящий что-то. Голос был мощный, трубный, хотя слов было не разобрать в шуме толпы, а его владелец оказался чудаковатого вида малым; он забрался на ручную тележку и разглагольствовал во всю мочь. Видно было, как солдаты пытаются добраться до него, а у тележки собрался кружок крепко сбитых парней, по-видимому, служащих охраной оратору, и я предположил, что крикун, должно быть, поносит нас или грозит нарушить перемирие.

Росту он был небольшого, зато в плечах широк, как бык, с мощной, всклокоченной головой и с бородой лопатой. Даже с такого расстояния видно было, как сверкают его глаза, пока он громогласно произносит фразы, молотя по воздуху кулаком, напоминая тех проповедников с Миссисипи, под завязку заправленных добродетелью и сорокаградусным виски. Люди, окружившие оратора и его группу, выкрикивали угрозы в их адрес, но глашатай не уступал, и мне показалось, что назревает первосортная потасовка. К несчастью, как раз в тот момент, когда солдаты подобрались к бородачу и стали стаскивать с тачки, наш экипаж повернул, и я не смог узнать, чем все закончилось.[154]

Герцогиня тоже все видела, и как только мы прибыли во дворец, вызвала в приемную Шверина и с ходу накинулась на него.

— Кто был этот агитатор? Как посмел он возвысить свой голос против меня, и по чьей небрежности это стало возможным? — голос герцогини был совершенно спокойный, но внутри ее трясло от гнева, и старый министр явно трепетал перед этой тощей девчонкой. — Арестован ли он сам и его шайка?

Шверин стал заламывать руки.

— Ваше высочество, это было неизбежно! Прискорбно, но факт. Я не знаю, кто был этот человек, но догадываюсь. Уверен, что это один из тех ораторов-социалистов…

— Оратор? — говорит герцогиня, и тон ее был таким ледяным, что мог заморозить бренди. — Подонок-революционер! И это в день моей свадьбы! — Она повернулась ко мне. — Позор для меня, для моей страны, что эта выходка имела место быть в вашем присутствии в такой священный миг.

Позор так позор, мне все равно. Меня больше заинтересовало то, как разозлило ее это покушение на королевское достоинство. Все говорило о том, что она страдает чрезмерным болезненным самолюбием. Я заметил, что тот человек, скорее всего, был пьян, и уж в любом случае не замышлял ничего Дурного.

— Дания должна радоваться, что столь опасные преступники не угрожают ей, — заявляет она. — Здесь, в Штракенце, мы считаем правильным принимать самые строгие меры против этих… этих ораторов! Шверин, под вашу ответственность: Дайте мне знать, как только их поймают и накажут.

Такая фраза в устах сонма епископов показалась бы высокопарной, а от девятнадцатилетней девчонки слышать ее было просто смешно, но я хранил невозмутимое выражение. Я узнавал все больше о своей крошке Ирме, этой властолюбивой молодой штучке. У меня теплилась надежда, что она все-таки не станет сводить счеты с моим большеголовым другом: кем бы он ни был, парень оказался из тех, кто предпочитает цапаться с легавыми, а не потягивать пивко в сторонке, а такие делают жизнь более интересной.

После того как Шверин ушел, а фрейлины поправили какие-то несуществующие огрехи в наряде герцогини, мы с большой помпой проследовали в бальный зал, где высший свет уже собрался для приема. «Вечеринка» была побольше той, чем устроил папаша Моррисон для меня и Элспет в Пэйсли, но мне кажется, что вся эта толпа вряд ли могла потягаться по части выпитого с теми шотландскими шельмами. Весь зал блестел от роскошных мундиров и туалетов: ордена, медали, украшения сверкали повсюду; когда мы заняли свои места на возвышении, готовясь принимать череду поздравлений, сотни аристократических спин согнулись в поклоне и сотни юбок приподнялись в книксенах. Вам никогда не увидеть такого собрания благородных подхалимов в одном месте, ей-богу. И все они, конечно, пресмыкались перед герцогиней: квадратноголовые щелкали каблуками и чванно кланялись, даго сгибались чуть не пополам[155] — поскольку у нас тут собралась целая коллекция из представителей доброй половины европейских стран. Коли на то пошло, герцогиня Ирма являлась кузиной нашей королевы — так что теперь, надо полагать, я стал родственником ей и принцу Альберту. Все стремились засвидетельствовать нам свое почтение. Впрочем, мне приятно было видеть, что английский посол ограничился легким поклоном и короткой фразой: «Мои поздравления мадам, и долгих лет счастья обоим вашим высочествам». Вот это стиль, подумал я: да здравствует добрая старая Англия, и к чертям всех иностранцев.

Я просто стоял рядом, кивая головой до тех пор, пока шея не захрустела, улыбался и бормотал благодарности каждому проплывающему мимо лицу: полному, худому, потному, напряженному, улыбающемуся, обожающему — здесь были все типы и размеры. И тут голос Детчарда за спиной шепчет: «Хансен», и мои глаза упираются в молодого, светловолосого парня с тяжелой челюстью, как раз распрямляющегося после поклона герцогине. Он поворачивается ко мне с ожидающей улыбкой, и я, охваченный приступом волнения, делаю шаг навстречу, оскалившись словно череп, хватаю его за руку и кричу:

— Эрик, дружище, это же самая неожиданная приятность в этот счастливый день!

Возможно, вместо этой фразы я произнес еще какую-то чушь, во всяком случае, не сомневался, что безбожно перепутал слова, но он только засмеялся и пожал мне руку.

— Дорогой Карл… ваше высочество — я прибыл поздравить вас. — Взгляд у него был мужественный, сентиментальный, загадочный, но улыбающийся — у меня такой получается только когда здорово напьюсь. — Желаю вам обоим счастья!

— Благослови тебя Господь, старый приятель, — говорю я, тряся его руку. Тут улыбка сходит с его лица, в глазах появляется озадаченное выражение, и он отступает назад.

Ей-богу, в жизни моей было предостаточно трудных моментов, но редко меня охватывал такой леденящий ужас, как в тот миг. На лице моем так и повисла улыбка, ибо я настолько оцепенел, что не мог пошевелить ни одним мускулом, ожидая разоблачения, готового, как мне казалось, вот-вот сорваться с его уст.

Пару секунд он глядел на меня, потом вдруг сделал нервный извиняющийся жест и снова улыбнулся.

— Прошу прощения, — сказал он. — Простите, ваше высочество… Карл.

Он быстро отошел в сторону, освобождая место следующему гостю, снова поклонился и зашагал по направлению к буфету, где собирались все остальные присутствующие. Я видел, что там он обернулся, еще раз посмотрел на меня, потирая бровь, и тряхнул головой, как человек, пытающийся выкинуть из нее какую-то блажь, а потом переключился на лакея, разносящего шампанское.

Я знал, что весь залился краской от страха, одно колено лихорадочно тряслось, но я принудил себя улыбнуться следующей гостье, которая склонилась передо мной в глубоком книксене, и ее сопровождающему. На их лицах читалось недоумение — покраснев, я являю собой любопытное зрелище — так что я делано рассмеялся.

— Простите меня, — говорю я им. — Когда в тысячный раз произносишь «спасибо», никакого дыхания не хватит.

Они были просто счастливы, что принц снизошел до общения с ними, потом кризис миновал, и у меня появилось время, чтобы взять себя в руки.

Но момент был ужасный, и остаток приема прошел как во сне, ибо я не помню ничего до той минуты, когда очутился в своей комнате, наедине с Детчардом, Руди и де Готе, глотая бренди из стучащего о зубы бокала.

— Тревожная была ситуация, — подвел итог Руди. — На мгновение мне показалось, что все пропало. Я держал его на прицеле через карман, и клянусь, промедли он еще секунду с улыбкой, пристрелил бы и закричал, что он хотел убить тебя. И одному богу известно, что бы из этого вышло. Уф!

— Но он же понял, что я не принц! — я ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Он видел меня насквозь! Разве не так? Вы же смотрели на него, де Готе — разве я не прав?

— Сомневаюсь, — говорит тот. — На мгновение ему показалось, что с вами что-то не так, но потом он убедил себя, что это плод его воображения. Вы же видели, как он тряс головой — пытался найти разгадку, но так и не смог. И теперь сомневается в вас не больше, чем в себе самом.

— Дай бог, если так, — я снова набросился на бренди. — Допустим, что он почти поверил, но все же колеблется?

— За каждым его движением здесь, в Штракенце, следят, — говорит Руди. — У нас есть причины не спускать глаз с господина Хансена.

— И какие же?

— О, его путешествие продиктовано не только желанием побывать на вашей свадьбе. Нам известно, что уже несколько месяцев он и некоторые другие члены датского правительства находятся в сношении с наиболее воинственной продатской партией Штракенца — людьми типа заграничных «эйдерских датчан», только гораздо опаснее.[156] Они как коршуны следят за всем немецким, устраивают тайные встречи, ну и так далее. Ходят слухи о существовании подпольной организации «Сыны Вёльсунгов»,[157] готовой встать с оружием в руках в случае малейшей угрозы независимости Штракенца со стороны Берлина, — Руди довольно хмыкнул. — Мы разберемся с этими господами, когда придет время. Пока же не они, ни их приятель Хансен не должны помешать нам. Игра должна быть выиграна, и точка, мальчик мой, — и он похлопал меня по плечу. — Сыграв свадьбу, мы можем сидеть, сложа руки, и ждать, пока Отто не сообщит, что наш старина Карл-Густав готов принять на себя роль, которую ты так проникновенно сыграл. А потом тебя снова ждет Веселая Англия — и будем надеяться, что прелестная Ирма не слишком огорчится из-за замены.

Это все звучало хорошо, но я сам не слишком верил, что худшее позади. За свою короткую жизнь в качестве принца Карла-Густава мне уже довелось пережить несколько неприятных ситуаций, и будет весьма странно, если за время, которое им потребуется, чтобы избавить парня от триппера, дабы тот мог заменить меня на троне консорта, не случится еще нескольких. И даже при лучшем раскладе, сдержит ли Бисмарк свое слово? До поры я гнал от себя эти мысли, но они так и гнездились в голове. Довлеет дневи злоба его, но и ночью держать ухо востро тоже не помешает.

Я еще не отошел от происшествия с Хансеном, к тому же сказалось, видимо, напряжение от двух дней притворства — так или иначе, я прикончил полбутылки бренди без всякого видимого эффекта, а это верный знак того, что я испуган не на шутку. Руди не спускал с меня глаз, присвистывая сквозь зубы, но молчал: официальных мероприятий в этот день больше не намечалось, только поездка в охотничий домик в Штрельхоу, милях в десяти от города. А для поездки мне не требовалось быть трезвым как стеклышко.

Отъезд намечался на послеобеденное время, и Йозеф с помощниками уже начали собирать меня в дорогу. Поднялась большая суматоха, пока чемоданы и коробки носили вниз по лестнице, я же сбросил парадный мундир и облачился в легкий сюртук и цилиндр, более подходящие джентльмену, собирающемуся в свадебное путешествие. Я уже достаточно оправился от нервного потрясения — а может, сказалось действие хмеля, — чтобы обсуждать с Руди сравнительные преимущества брюк «в клеточку» и «в полосочку»: тема эта в ту пору вызывала бурные дебаты среди лондонской знати.[158] Сам я принадлежал к «клеточникам», располагая достаточным ростом и длинными ногами, а вот Руди находил, что «клетка» выглядит по-деревенски. Это свидетельствует только о том, какой чертовски дурной вкус был свойственен австрийцам в те дни. Да что говорить: взгляните на Меттерниха, и сами все увидите.

Пока мы болтали, в покои вошел офицер дворцовой охраны с эскортом из солдат с саблями наголо, дабы забрать сокровища короны, снятые Йозефом с моего мундира. Корону и меч у меня забрали сразу по возвращении из собора, но цепь и перстни оставались. Теперь их аккуратно уложили в обитые бархатом ящички и передали охране.

— Милые вещицы, — говорит Руди, гоняя во рту чируту. — И куда вы их доставите, фенрих?[159]

— В хранилище, герр барон, — отвечает юноша, щелкнув каблуками.

— А, сдается, это довольно странное место. Темница, наверное, была бы надежнее?

— Если дозволите, герр барон: хранилище расположено наверху главной башни дворца. В башне только одна лестница, и ее постоянно охраняют. — Юноша замялся. — Я думаю, их держат там, потому что во времена старого герцога его светлость имел привычку каждый день посещать хранилище и инспектировать сокровища.

Я намотал это на ус, и подметил, что Руди фон Штарнберг тоже выказал к этому делу необычный интерес. Бессовестный молокосос: я догадался, что он замышляет.

Мы покинули дворец с тремя ударами часов, под приветственные возгласы верноподданных штракенцев, наслаждавшихся изобилием бесплатной закуски и выпивки, раздаваемой во всех учреждениях. Весь город уже, похоже, захмелел, поэтому на улицах нас встречали с буйной радостью и весельем. Мы с герцогиней ехали в открытом ландо в компании Руди и ослепительно красивой рыжей фрейлины, чью ножку он беспрестанно толкал своей всю дорогу. В остальном же Руди пел себя хорошо, то есть балансировал как раз на грани откровенного хамства.

Впрочем, Ирма не обращала на него внимания: как я заметил, она пребывала в бешенстве, причиной чего по моему предположению являлся факт, что Шверин так и не смог ничего доложить об агитаторе, причинившем нам беспокойство по пути из собора. Прибавьте еще к этому неурядицы с гардеробом, недвусмысленно откровенные напутствия людей, желавших нам счастливого пути, открытый экипаж, не подходящий для столь прохладной погоды, — и все, абсолютно все шло и вкривь и вкось, без всякой видимой причины. Как по мне, то что бы ни представлял собой остальной гардероб Ирмы, это синее дорожное платье и меховая шапочка а-ля гусар, все шло ей бесподобно. Я так и сказал; она соизволила счесть это за комплимент, но приняла его весьма сдержанно. Мы по-прежнему держались отчужденно, как во время церемонии в церкви, и мне снова подумалось, не скрывается ли под маской непоколебимого самообладания трепещущая от страха плоть? Этот фактор я счел благоприятным и решил помариновать ее пока в таком состоянии. Я не проявлял настойчивой заботы, и большую часть пути мы проделали в молчании.

Вечер выдался солнечный и теплый, хотя Ирма постоянно жаловалась на холод. Дорога из Штракенца проходила по очень живописной лесистой местности, впечатление усиливалось благодаря наличию столь редкого в этой части света явления: скопления небольших скал и утесов под названием Йотун Гипфель. Выглядели они очень красиво и очень дико, как выразилась бы наша покойная ныне королева, и весьма напоминали английские озерные холмы в миниатюре. За исключением нескольких пастушьих хижин горы были необитаемы, большинство жителей провинции предпочитало равнинные земли поблизости от города, зато здесь имелись одно или два прекрасных карстовых озера, на берегах одного из них притулился старинный замок Йотунберг. В плохие времена он служил старым правителям Штракенца убежищем. Теперь же принадлежал семье Бюлов — штракенцской ветви этого великого немецкого рода.

Охотничий домик находился в паре миль от Йотун Гипфеля, прячась в лесах совсем рядом с главной дорогой. Многие поколения он играл роль сельской резиденции правящего дома и представлял собой превосходное маленькое гнездышко — кругом дерево, шкуры, шикарные открытые камины, окна в свинцовых переплетах, комфортабельные апартаменты, много комнат — короче, первоклассное местечко. Путешествовали мы почти неформально: меня сопровождали — за исключением Руди и де Готе — только два адъютанта-штракенца, а герцогиня везла с собой трех фрейлин и человек пять служанок — одному Богу известно, зачем ей столько понадобилось. Детчард тоже приехал, но остался в деревне, а со мной конечно же был еще Йозеф. На месте нашлись еще слуги, разные там грумы и прочая челядь, так что мы словно отправились на веселый загородный пикник. Вот именно — веселый и смертельно опасный.

В имение мы прибыли, когда уже начало смеркаться. Моя благоверная нервничала и злилась, и потому вышедшим встречать нас слугам досталось по полной. Для нас накрыли ужин в отделанной панелями столовой, с гостеприимно пылающим очагом — все выглядело так шикарно и аппетитно. Но она извинилась и поднялась наверх в компании фрейлины и вереницы лакеев. Зато мы, мужчины, церемониться не стали, и от души навалились на еду, а потом на портвейн и коньяк. Не прошло и много времени, как ужин превратился в шумную пирушку. Благодаря отсутствию ее надутого высочества и превосходному угощению я пребывал в превосходном настроении, и, хотя де Готе сидел с кислой миной — я был готов прибить его за эту вкрадчивую, спокойную улыбку — Руди и оба штракенца подхватили мой порыв, и мы стали кутить по полной.

При всех их недостатках я отдаю должное немцам как отличным компаньонам по части пожрать и выпить. Руди был в ударе: мундир расстегнут, волосы взъерошены, он выводил рулады звучным баритоном, но глаза его были ясными и трезвыми — подозреваю, этот парень никогда не бывает пьян, сколько бы ни выпил. Я изрядно набрался и достиг стадии, когда мне хочется устроить какую-нибудь гадость. Но тут пришел лакей и сообщил, что ее высочество собирается отойти ко сну и просит прекратить этот гомон.

Все замолчали. Руди откинулся на спинку стула, улыбаясь через бокал. Штракенцы смущенно переглядывались. Я встал, слегка покачиваясь и опрокинув стул, и заявил, что раз герцогиня собирается спать, то и я иду тоже. Пожелав всем спокойной ночи, я направился — не слишком твердым шагом, надо полагать, — к двери.

Один из адъютантов вскакивает и спрашивает меня, не нужна ли мне помощь.

— Нет, сынок, спасибо, — говорю я. — Я и сам справлюсь.

Он, покраснев, отпрянул назад, и, выходя, я слышал, как Руди засмеялся и провозгласил:

— Господа, у меня тост! За слияние… вы меня понимаете, принца Карла-Густава с ее высочеством герцогиней Штракенцской.

Я проковылял вверх по лестнице, скинул одежду в гардеробной, отослал прочь Йозефа, натянул ночную рубашку и отправился прямиком в спальню. Меня переполняли алкоголь и похоть. Вид Ирмы, захваченной врасплох в белой сорочке посреди комнаты, вовсе не остудил мне голову. Ее холодная, горделивая красота разожгла меня, и я сбросил с себя рубашку. Она вскрикнула и прикрыла глаза.

— Веселее, женушка, — говорю я, — больше внизу никто не будет петь.

С этими словами я подхожу и стаскиваю с нее сорочку прямо через голову. Она вскрикнула, и поскольку, на мой взгляд, имея дело с нервными девицами, лучше переходить сразу к делу, я подхватил ее на руки и затопал по комнате, распевая:

— Вот как скачут леди: цок-цок, цок-цок, цок-цок.

Насколько помнится, я пел по-английски, но сомневаюсь, что она заметила. Помню, что мы закончили дело в кровати; я посмеивался, напевая «хром-хром, хром-хром, и в канаву кувырком», и уверял ее, что она — чертовски отличная герцогиня и что страна может ею гордиться.[160]

Полагаю, потом я задремал, а когда проснулся — снова набросился на нее. Но будучи в этот раз несколько трезвее, заметил, что она лежит словно бревно и совсем не принимает участия в забаве. Будь это любая другая женщина, я подбодрил бы ее парой хороших шлепков пониже спины, но чувствовал, что с герцогинями лучше проявлять терпение.

И, как оказалось, был прав. После происшедшего я опять заснул, оставив ее лежать с закрытыми глазами, напоминая прекрасное привидение. А разбудила меня — не могу сказать, через какое время — не что иное, как маленькая ручка, крадущаяся по моему бедру, и прядь волос, щекочущая мое лицо. Так, думаю я, королевы или селянки, все они в душе одинаковы, черт побери. Должен признаться, я был вымотан, но не мог ударить в грязь лицом, поэтому опять принялся за дело, и на этот раз она извивалась как пиявка. Прям как Элспет, подумалось мне: внешне — прям пай-девочка-недотрога, а внутри — похотливая мартышка.

Я знавал слишком многих женщин, слишком многих, чтобы утверждать, что понял их. Их ум работает слишком загадочным образом, чтобы я мог в нем разобраться, да и штудии мои как правило ограничивались изучением их тел — поэтому, возможно, я и не преуспел в иных вещах. Но я знаю, что герцогиня Ирма проснулась на следующее утро другой женщиной — по крайней мере в отношении ко мне. Накануне она была надменной, гордой, капризной девчонкой, нервной, как мышка, и холодной, как рыбья чешуя. И меня не удивило бы, если после моего с ней обращения она поставила бы крест на всем мужском роде. Но на утро она была настроена весьма дружелюбно; казалась задумчивой, но была явно довольна и весьма внимательна ко мне. Похоже, она была несколько ошеломлена, но тем не менее изъявляла готовность говорить со мной и, что еще удивительнее, слушать. Хотя не могу сказать, что я не великий охотник вести долгие разговоры по утрам.

Я пишу это все не для того, чтобы похвастаться, или заявить, что для парня типа меня плевое дело подцепить девчонку, с ходу наскочить на нее и, дескать, она уже готова есть из моих рук. Ничего подобного. Мне приходилось опробовать этот способ на иных женщинах, а в ответ те или пытались отплатить мне холодной сталью, или держались от меня подальше. Но по некоторым причинам, с Ирмой эффект получился совсем иной: могу утверждать, что начиная с той ночи и в течение всего времени нашего знакомства в ее обращении со мной сквозило нечто, очень близкое к обожанию. И это показывает, насколько глупы бывают влюбленные молодые девушки.

Все это способствовало, ясное дело, нашему счастливому времяпрепровождению в Штрельхоу. Днем у нас была масса занятий, включая выезды на пикник — хотя снег еще лежал местами, погода была не по сезону теплой, — охоту в лесу и скачки (на лошадях) после обеда. А по вечерам мы слушали музыку в исполнении наших леди или играли в бильярд, ели и пили в свое удовольствие. Я снова почувствовал себя королевской особой: люди заискивали передо мной, угадывали малейшее желания; к тому же вовсе не так плохо, когда прекрасная юная герцогиня виснет у тебя на руке — даже если из-за нее ты не высыпаешься по ночам. Это была жизнь что надо — ничего не делаешь, веселишься, охотишься, катаешь шары в бильярдной и греешься в постели с Ирмой — такие немудреные удовольствия самое то для простых парней вроде меня.

Единственной ложкой дегтя были Руди и де Готе, само присутствие которых служило постоянным напоминанием о деле. Как ни странно, я немного сблизился с де Готе, обнаружив, что он разделяет со мной одно из главных моих увлечений — любовь к лошадям. Он был авторитетом настоящего пошиба, из тех, кто никогда не претендует казаться большим, чем есть на самом деле, а в седле был хорош почти так же, как я, — а это значит, являлся одним из лучших наездников в мире, даже учитывая индейцев шайеннов, которые, на мой взгляд, вне конкуренции. Мы много катались вместе, но я никогда не забывал захватить с собой кого-то из штракенцев или пару грумов — мне не по вкусу оказаться в лесу наедине с парнем, которого я располосовал шлагером, и который явно не забыл этого.

Но де Готе был по крайней мере тихим, скромным парнем, чего совсем не скажешь о Руди. Теперь, будучи уверен, что мне предстоит в безопасности играть свою роль, он стал обращаться со мной, как обращался бы с настоящим принцем Карлом, то есть со своим обычных нахальством. Конечно, ему было начхать на всех, он даже строил глазки Ирме, обращаясь с ней в своем шутливо-уважительном стиле, который придерживал для особ с вершины социальной лестницы. Будучи достаточно женщиной, чтобы понять его взгляды и тон, она, думаю, чувствовала также его лживую натуру, и как-то раз призналась мне, что сомневается в его благородстве. Я пообещал заменить его новым адъютантом, как только мы вернемся в город, о чем со злорадством сообщил ему позже, дабы он знал, что по крайней мере одна женщина раскусила его. Но он только рассмеялся.

— Всегда знал, что у крошки нет вкуса, — заявляет он. — Что ж, она твоя. Но не думай, что так легко сможешь избавиться от меня, высочество — я ведь ваш верный и неразлучный слуга на все время нашего маленького представления. — Он выпустил колечко дыма и подмигнул мне. — Сдается мне, ты будешь жалеть, когда все кончится, не так ли? Жизнь принца тебе по нраву, или я ошибаюсь?

На самом деле он ошибался. О, жизнь в Штрельхоу была настоящей идиллией, и я проводил ее даже легче, чем большинство коронованных особ, но у меня крепло убеждение, что будущее Карла-Густава вовсе не усеяно розами. Вроде здорово быть венценосцем — и правда, если ты абсолютный монарх с неограниченной властью, то все в порядке — но если ты принц-консорт — а это более-менее и был мой случай, все уже совсем по-другому. Ты уже не в праве снять голову с того, кто тебе не по вкусу, или приказать притащить тебе какую-нибудь милашку, на которую положил глаз. Ты всегда на шаг позади своей обожаемой супруги, и даже если она боготворит тебя — а кто знает, долго ли это продлится? — ты не можешь идти тем путем, которым захочешь, без ее доброго на то согласия. Уже в те первые благословенные денечки с Ирмой я понял, к чему все клонится, и мне это не нравилось. Одному богу известно, как выносил все это наш покойный Альберт. Будь я на его месте, уже через полгода плыл бы обратно в свой Саксен-Кобург, или откуда он там приехал. Но может, его не так угнетало быть второй скрипкой — он ведь не англичанин.

Впрочем, я утешал себя тем, что могу получить двойное удовольствие: моя золотая клетка была как роскошной, так и временной. Время от времени меня немного тревожило, каково будет вознаграждение за эту комедию, но тут ничего поделать было нельзя. Или Бисмарк сдержит слово, или нет — мне оставалось только стараться не думать про последний вариант. Это путь труса, не спорю — я хотел верить, что он будет играть честно, и верил в лучшее, вопреки здравому смыслу. И как это часто бывает, едва не пал жертвой своих убаюкивающих, малодушных надежд.

Дней через десять после приезда в Штрельхоу, как мне помнится, мы проводили вечер в бильярдной, и разговор зашел про лошадей. Кто-то — думаю, Руди — упомянул про отличную конюшню, которую содержит некий господин в окрестностях Йотун Гипфеля. Я выразил интерес, и было решено, что на следующий день мы заедем к нему с визитом. Все было так просто и обычно, как любая другая наша экспедиция или пикник, которыми мы забавлялись, у меня на сей счет не возникло даже и тени подозрения.

Так что на следующее утро де Готе, я и один из адъютантов-штракенцев отправились в путь. Кратчайший путь лежал верхами через Йотун Гипфель, и Ирма сопровождала нас в экипаже, насколько позволяла дорога. Когда мы свернули к утесам, она с любовью помахала платочком вслед своему уезжающему повелителю, и вот мы карабкаемся на холмы по одной из верховых троп, которые служат единственными путями сообщения в этой пустынной и живописной местности.

День для прогулки выдался чудесный: ясный и солнечный, пейзаж вокруг был удивительный — любой наш викторианский художник тут же бросился бы рисовать эскиз, запечатлевая живописные утесы и деревья, разбросанные тут и там водопады, ну и добавил бы пару романтичных пастухов с бакенбардами и упитанным теленком для вящей выразительности композиции. Но нам не встретилось никого на пути вверх по склону, и я наслаждался поездкой, вспоминая о ночных удовольствиях с Ирмой, когда вдруг лошадь адъютанта захромала.

Меня всегда удивляло, как они это устроили, так как лошадь и вправду хромала, а я сомневаюсь, чтобы адъютант — его звали Штойбель, совсем еще мальчишка — приложил руку. Я выругался, а де Готе предложил повернуть назад. Паренек и слышать об этом не хотел: он-де потихоньку доберется до Штрельхоу, а мы должны ехать без него. Де Готе изобразил сомнение — актер он был изрядный, этот тип — и я оказался так глуп, что согласился. Сейчас даже удивляюсь, каким я был тогда простаком, но ничего не поделаешь. Я совсем не ожидал подвоха — тот самый Флэшмен, который прячется в укрытие, если кто-то неожиданно пустит ветры, — оказался застигнут врасплох. Пистолеты, конечно, были при мне, и даже нож, поскольку я взял за правило не покидать дом без оружия, но обхождение де Готе совершенно усыпило мою бдительность.

Минут двадцать после расставания со Штойбелем мы ехали рядом, пока не достигли вершины, представлявшей собой очаровательное, поросшее деревьями плато, пересеченное глубокой расселиной, по которой мчалась река, окутывая скалистые берега облаком тумана. Вся вершина была покрыта зарослями, лишь у самого края расселины оставалась травянистая полоска; там мы спешились, чтобы заглянуть на дно расселины, находившееся в сотне футов внизу. Виды с высоты меня мало трогают, но эта сцена была такой прекрасной и умиротворяющей, что у меня даже тени тревоги не возникло, пока де Готе не заговорил.

— Ущелье Йотуншлухт, — говорит он, кивнув на расселину, и что-то в его голосе обеспокоило меня. Возможно, это было безразличие в его тоне, или то, что он стоял позади меня, и разделяло нас меньшее расстояние, чем мне хотелось бы. Охваченный приступом паники, я упал на землю боком, тут же развернувшись лицом к нему.

Не дай его пистолет осечки, со мной все было бы кончено; уже в падении я услышал щелчок, и понял, что он в упор целил мне в спину. Пока я пытался подняться, он проклятьем бросил пистолет и выхватил из-под полы мундира другой, наведя его на меня. В тот момент как ублюдок взводил курок, я закричал: «Нет! Нет!». Он выждал секунду, глядя, не прыгну ли я снова, и проверяя прицел.

Конечно, в романах или пьесах убийцы так себя не ведут: они злорадствуют и бросают свирепые взгляды, а жертва молит о пощаде. Но мой опыт показывает, что душегубы типа де Готе слишком практичны для подобного вздора: они стреляют без предупреждения прямо в цель, и дело сделано. Мне было ясно, что между мной и адом сейчас не более мгновения; охваченный ужасом, я выхватил из-за голенища морской нож и изо всех сил метнул его в противника, отпрянув в тот же миг назад.

Выпади мне еще прибавка сверх моей доли невезения, я бы, наверное, и ей сумел найти полезное применение. Так и в тот раз: нож попал ему только в ногу, и рукояткой, но вынудил его сделать шаг назад. Он поскользнулся, зацепившись каблуком за камень или пучок травы, и потерял равновесие; пистолет выстрелил, пуля чиркнула у меня над головой, и я тут же оказался верхом на нем, слепо молотя его кулаками, коленями — чем придется — стараясь вогнать в землю.

Он был высоким и подвижным, но намного легче меня, а когда Флэши охвачен смертельным ужасом, когда ему некуда бежать и остается только драться, он превращается, надо полагать, в опаснейшего противника. Я орал и дубасил его изо всех сил; он пытался сбросить меня, но допустил ошибку, потянувшись за упавшим ножом, и я получил возможность нанести ему мощнейший удар башмаком в висок. Он застонал, обмяк, закатил глаза и задергался на траве.

На мгновение мне показалось, что я его убил, но проверять эту мысль не хотелось. Многолетняя привычка дала о себе знать: я повернулся и сломя голову побежал по тропе, не думая ни о чем, кроме как поскорее убраться из опасного места. Не успел я отбежать далеко, как вынужден был сделать остановку, дабы облегчить желудок — без сомнения, это было последствие пережитого ужаса — и тем временем получил возможность обдумать свои действия. Куда мне бежать? Уж не в Штрельхоу, это точно: шайка Бисмарка перешла к действиям, и теперь за мою жизнь и ломаного гроша не дадут, отправься я туда, где она сможет меня достать. Но почему они попытались убить меня сейчас? Какой им прок в моей смерти, пока настоящий Карл-Густав еще не готов занять мое место? А может, готов? Хотя если так, то они смогли избавить его от болячки чересчур уж быстро. А может, Бисмарк вообще все врал? Может Карл-Густав мертв? А может, еще тысяча причин. Я не знал, что и думать.

Полагаю, я уже говорил, что страх, как правило, завладевает моими членами — особенно органами передвижения, но редко затуманивает мой мозг. Вот сейчас, давясь рвотой, я уже знал, что должен делать. Мне надо немедленно сматывать удочки из Штракенца. Но рассудок шептал мне, что если я хочу жить, то должен иметь четкое представление о планах своих врагов, а единственным человеком, способным мне их сообщить, является де Готе, если, конечно, тот жив. Чем дольше я колеблюсь, тем больше у него времени, чтобы оправиться. Пистолеты мои остались в седельных кобурах на вершине, так что я полным ходом двинулся наверх, остановившись на секунду почти у самой цели, чтобы оглядеться и оценить обстановку.

Лошади ушли, испуганные, без сомнения, выстрелом, но де Готе все еще лежал там, где я его оставил. Притворяется? Вполне станется с этого хитрого ублюдка, поэтому я залег и стал наблюдать за ним. Он не шевелился, и я швырнул в него камнем. Камень попал, но де Готе не дернулся. Обнадеженный, я вышел из укрытия, поднял нож и, дрожа, склонился над ним. Он был как мертвый, но дышал, а на голове алел здоровенный кровоподтек. В один миг я стянул с него ремень и связал ему локти; потом разул его и перехватил ему лодыжки своим собственным поясом. И почувствовал себя намного лучше. В моей голове уже роились превосходные идеи, как мне обойтись с господином де Готе, когда тот очнется, и я стал ждать этого момента с радостным нетерпением. В одном чулке у него виднелась дырка: во многих других предметах его экипировки появятся отверстия прежде, чем я покончу с этой поганой свиньей.

Наконец он застонал и открыл глаза, и мне представилось удовольствие видеть на его лице сменяющие друг друга выражения растерянности, гнева и ярости.

— Так, де Готе, — говорю я. — Что ты теперь скажешь, подлая крыса, стреляющая в спину?

Он молчал, глядя на меня, поэтому я ширнул его ножом. Он охнул и выругался.

— Вот так, — говорю. — Привыкай. И учти: я не намерен тут с тобой рассиживаться. Я буду задавать вопросы, а ты будешь на них отвечать, и по-быстрому, понял? А если не будешь — ладно, я просто покажу тебе преимущества образования, которое дают в английских общественных школах, вот так. Прежде всего: почему ты пытался убить меня? Что вы такое затеваете со своим дружком Бисмарком?

Он задергался, но поняв, что освободиться не получится, затих.

— Ты ничего от меня не узнаешь, — говорит.

— Ошибаешься, — отвечаю я. — Гляди-ка.

По счастью, у меня с собой был кусок шнура, которым я обмотал ему два пальца на ноге, засунув между ними острый камешек. Просунув в петлю палочку, я немного крутанул. Это всегда подбадривало фагов[161] в Рагби, хотя с ними, конечно, дело не заходило так далеко. Реакция де Готе была удовлетворительной. Он застонал и скорчился, но я не ослаблял зажим.

— Видишь, дружок, — говорю я, — лучше тебе распахнуть свой лоток для картошки, пока не стало хуже.

— Скотина! — орет он, потея от страха. — Как ты можешь так обращаешься с джентльменом?!

— Именно так, — забавляюсь я. — Только не с джентльменом, а с грязным, трусливым, подлым убийцей.

И я с силой провернул палку. Он закричал, но я продолжал крутить, и вопли его стали такими, что пришлось сунуть ему в рот перчатку, дабы стало потише. Не то чтобы я опасался помех, поскольку он сам так постарался остаться со мной наедине, что вряд ли хоть один из его драгоценных друзей мог оказаться в округе, просто мне хотелось надавить на него как можно сильнее.

— Кивни головой, когда хватит, де Готе, — весело говорю я. — А когда я переломаю тебе все пальцы на ногах, то покажу, как афганки обращаются с пленниками своих мужей.

И я принялся за работу. Должен признать, процесс доставлял мне удовольствие — такое удовольствие может испытывать только истинный трус, ибо только трусы и задиры лучше всех знают, как мучительна бывает боль. Де Готе был не намного храбрее меня: еще пара витков, и он закивал головой словно Панч, и это почему-то привело меня в невероятную ярость. Я крутанул еще раз от души, и шнурок порвался. Тогда я вытащил кляп.

Он стонал и обзывал меня по-всякому, так что мне пришлось поучить его манерам, воткнув в ногу острие ножа.

— А теперь говори, ублюдок, почему ты хотел убить меня?

— Таков был приказ барона. Ах, Боже милостивый!

— Оставь Бога. Зачем? А как же десять тысяч фунтов, черт тебя побери?

— Их… их никто и не собирался платить.

— Хочешь сказать, моя смерть была предрешена с самого начала?

Он перекатился на бок, стоная и кусая губы, и посмотрел на меня расширенными от ужаса глазами.

— Если я скажу вам… все… О, моя нога! Если я скажу… Вы клянетесь, даете слово джентльмена, что отпустите меня?

— С какой стати? Ты и так все расскажешь. Хотя ладно, даю слово джентльмена. Говори.

Но он настаивал, чтобы я поклялся еще и памятью матери. Уж не знаю, чего он хотел добиться этими клятвами, но, смею заметить, он был не в себе, кроме того, эти иностранцы так и стремятся заполучить слово англичанина при первой же возможности. Это общеизвестно.

Итак, я произнес все клятвы, и вот что выяснилось. У принца Карла-Густава не было никакого триппера, он был чист как младенец. Но Бисмарк с Детчардом затеяли выкрасть его и поставить вместо него меня. Это им удалось. Историю про болезнь придумали исключительно для моего удовольствия, и если сейчас она выглядит шитой белыми нитками, то я могу сказать в свое оправдание, что в тот миг, в уединенном замке Бисмарка, с Крафтштайном, готовым в случае чего порубить меня на котлеты, она звучала весьма убедительно. Короче, их маленький план заключался в следующем: через несколько дней, когда Штракенц будет убежден, что заполучил для своей герцогини настоящего консорта, меня убьют в Йотун Гипфеле, а Де Готе испарится по ту сторону германской границы. Поднимется стон и плач, мое тело найдут и доставят в Штракенц, орошаемое слезами всех верноподданных.

А затем — о чудо из чудес! — в моих вещах обнаружат бумаги, из которых становится ясно, что никакой я вовсе не принц Карл, а отчаянный английский самозванец по имени Флэшмен, агент лорда Палмерстона, если вам угодно; готовивший одному Богу известное, какое страшное покушение на безопасность и благополучие герцогства Штракенц. Начинаются хаос и замешательство, происходит беспрецедентных пропорций дипломатический скандал.

Поначалу я отказывался поверить.

— Проклятый лжец! Неужто ты рассчитывал, будто я поверю в эту несусветную дичь? Да и кто вообще в нее поверит, раз уж на то пошло?

— Да все, — лицо его кривилось от боли. — Вы же не принц… выяснят, кто вы на самом деле — даже если потребуется время… найдут нужных свидетелей. Кто же усомнится? Все это правда.

Голова моя шла кругом.

— Но Бога ради, зачем? Какую выгоду может получить Бисмарк из всего этого?

— Дискредитация Англии. Лорда Пальмерстона. Крайнее озлобление и гнев здесь, в Штракенце. Немцы и датчане здесь на ножах… начнутся беспорядки и кровопролитие. Вот чего хочет барон… Ах, Herr Gott,[162] нога горит!

— К черту ногу! Какого беса ему понадобились кровопролитие и беспорядки?

— Как… как предлог. Штракенц, Шлезвиг и Гольштейн — яблоко раздора для датчан и немцев. Беспорядки в одной из этих земель распространятся и на другие — старинное соперничество между Копенгагеном и Берлином вспыхнет с новой силой. Под предлогом защиты интересов Германии Берлин введет войска в Штракенц, потом в остальные два государства. Кто сможет ему воспрепятствовать? Никто.

— Но как они объяснят мое убийство?

— А его нет нужды объяснять. Вы — английский агент, и этого достаточно.

Так, думаю, в жизни не слыхал ничего нелепее. Так я ему и сказал. Кто же примет меня за агента?

— Пощупайте за подкладкой своего мундира, с правой стороны, — несмотря на боль, на лице его появилась злорадная ухмылка. — Она там, чувствуете?

Бог мой, он прав. Я вспорол подкладку ножом, и извлек лист бумаги, исписанный непонятными маленькими значками — одному Богу известно, что они означали, но, зная Бисмарка, я не сомневался: это окажется надежной, истинной, неопровержимой уликой. Я хлопал глазами, пытаясь вникнуть в то, что продолжал выкладывать де Готе.

— Все было спланировано до мелочей, — говорит он. — Провал исключен. За вашей смертью последуют скандал и бунт, и Германия не упустит возможность применить силу.

Я тщетно старался охватить весь этот невероятный замысел. И найти в нем изъян.

— Ага, постой-ка, — говорю. — Все это здорово. Но то, что Бисмарку пришла в голову блестящая идея ввести в Штракенц войска, еще ничего не решает. Есть же правительство в Берлине, которое, предположим, вовсе не разделяет воинственный пыл Отто. Как тогда?

— Я же говорю, все спланировано, — кричит он. — У него есть друзья — влиятельные люди — в высоких сферах. Все согласовано: как только Штракенц даст повод, они начнут действовать по инструкциям барона. Он способен управлять событиями… у него есть дар предвидения. Das genie.[163]

Что ж, возможно, он и гений. Сейчас я, естественно, понимаю, что у него все получилось бы — сомневаюсь, что можно найти другой такой блестящий и изуверски просчитанный дипломатический ход. Хотя Бисмарк и был одним Из самых гнусных ублюдков, занимавших когда-либо кресло канцлера, он являлся величайшим государственным деятелем нашего времени. Впрочем, не все ли равно: получилось, не получилось. Где теперь Штракенц? Там же, где Шлезвиг и Гольштейн — похоронен в просторах Германской империи, созданной Отто Бисмарком.

И вот моя злая судьбина распорядилась — создав это сверхъестественное внешнее сходство — чтобы я оказался первым камнем, заложенным в фундамент его великой мечты. Это был его первый шаг к власти, первый ход в большой игре по объединению Германии и превращению ее в первое из государств мира. Сидя на сырой траве в Йотун Гипфеле, я понял, что сумасшедший план, в котором мне пришлось играть свою роль, построен на безупречной логике: все, в чем нуждался Бисмарк — это чтобы в Штракенце промелькнула маленькая искорка. А трут уже наготове — это я. А далее, направляемый гением барона, трагический фарс пойдет своим чередом.

Стон де Готе снова вернул меня на землю. Он лежал передо мной — этот мерзавец, намеревавшийся всадить мне пулю в спину — да-да, и уже разукрасивший мое лицо сабельными шрамами. В ярости я пнул его ногой. «Так вот какую участь ты и твои проклятые дружки уготовили мне, — кричал я, — заманили меня в эту чертову страну, ложно обвинили, обрекли на смерть либо от рук бисмарковской шайки, либо от властей!». Он орал и умолял меня остановиться.

— Да, теперь самое время стенать, — говорю я. — Всего час назад ты был готов убить меня без тени жалости, чтоб ты сдох! — Тут мне пришла в голову мысль. — Как я понимаю, тот датский бедолага тоже ее не удостоился? Где сейчас Карл-Густав? Лежит где-нибудь с перерезанной глоткой и с письмом в кармане: «Это вам подарочек от Флэши и лорда Пальмерстона»?

— Нет, нет, — он жив. Клянусь! Его держат… в безопасном месте.

— Зачем? Какой Бисмарку в нем прок?

— Его не… с ним ничего не случится, пока… пока…

— Пока мне не вскрыли трахею? Не так ли? Ах вы подлые псы! Раз его не убили, то где же он?

Сначала де Готе не соглашался говорить, но я пощекотал его ножиком, и он передумал.

— В Йотунберге — старом герцогском замке. Вон там, за утесами, на Йотунзее. Это правда, клянусь. Его держат под охраной — и ему ничего не известно. Барон ничего не предоставляет случаю — если что-то пойдет не так, принц может понадобиться — живым.

— Ах ты вонючий пес! А если не понадобится, то его ждет пуля, не так ли?

Мне пришлось еще некоторое время поупражняться с его пальцами, прежде чем он стал отвечать, зато открыв рот, де Готе уже не скупился на детали. Во избежание неприятностей и на случай попытки вызволения, Карла-Густава держали в подземелье замка, оборудованном хитроумным люком в полу. Туннель заканчивался в водах озера Йотунзее. Стоит бросить принца туда — что им и предписывалось сделать при получении известий о прибытии моего тела в Штракенц — его никогда не найдут, и скандал с моим разоблачением пройдет на «ура». Да, для Карла-Густава дело выглядело скверно при любом раскладе. Не то, чтобы меня это тревожило, зато давало законный повод излить праведный гнев — а его накопилось немало, должен признать.

— Де Готе, — говорю я. — Ты низкое создание, и не заслуживаешь жизни…

— Вы же клялись! — заверещал он, извиваясь в своих путах. — Дали мне торжественное обещание!

— Ну дал, — отвечаю. — Я обещал отпустить тебя, не так ли. Так и будет. Давай, поднимайся.

Я помог ему встать и развязал ремень, удерживающий ноги. Из-за боли в пальцах он едва мог стоять, так что мне пришлось его поддерживать.

— Так вот, де Готе, — говорю я. — Давай отпустим тебя. Но куда, а? Вот в чем вопрос.

— Что ты хочешь сказать? — его глаза расширились от ужаса. — Ты же обещал!

— Так же, как Бисмарк. И как ты. Ты грязная скотина де Готе, и думаю, тебе не мешает помыться. — Подтащив его к самому краю, я замер на секунду. — Я отпущу тебя, мразь, как мы и договаривались. Туда, вниз.

Вопль, который он издал, слышен был, наверное, даже в Мюнхене. Негодяй пытался вырваться, но я держал его крепко и не спешил, чтобы он уверился в неотвратимой смерти. Потом со словами: «Gehen sie weg, de Gautet»,[164] — я толкнул его.

Мгновение он балансировал на краю, пытаясь сохранить равновесие, и орал как резаный; потом рухнул вниз, и я смотрел, как его тело медленно кувыркается в воздухе, ударяется о скалы на полпути, отлетает в сторону, раскинув ноги, как тряпичная кукла, и исчезает в окутанной туманом бездонной пропасти.

Захватывающее зрелище. Конечно, мне приходилось убивать раньше — хотя никогда так хладнокровно, если позволите так сказать, — но никогда не ощущал я такого удовлетворения, как в тот раз, прикончив де Готе. Он заслужил смерть, как никто другой. Бессердечный, жестокий поддонок — повернись дело чуть иначе, не знаю, удалось ли бы мне выбраться так легко. Я себя не оправдываю — ни за пытки, ни за убийство, ибо и вины-то не чувствую. Что сделано, то сделано, но мне стоит быть честным и признать: и первое и второе доставили мне большое удовольствие. Хотя наездником он все-таки был отличным.

Впрочем, его смерть, пусть даже такая первоклассная, мало что решала по части обеспечения моего комфорта и безопасности. Оглядывая пустынную местность и пытаясь наметить план действий, я понимал, что влип по самые уши. Как пить дать, де Готе условился с Руди и K° о том, как быстро дать им знать, что с Флэши покончено и все в ажуре. Сколько пройдет времени, прежде чем они сообразят, что произошла осечка? Час? Два? День? Нужно исходить из предположения, что скорее рано, чем поздно; и тогда начнется жестокая охота, где в качестве бедной маленькой лисички буду выступать я. Мне надо убираться из Штракенца немедленно. Но куда?

Размышления эти вогнали меня в зеленую тоску, и я расхаживал по плато, восклицая: «Куда? Куда? Исусе, как мне отсюда выбраться?». Потом я встряхнулся, говоря себе, что раз уже я ухитрился уцелеть, уйдя от афганцев, то вряд ли стоит падать духом, имея дело с кучкой немцев. Все это вздор, сказал я себе минутой позже: они друг друга стоят. Но все-таки это цивилизованная страна, я неплохо владею языком, а опыта по части ускользнуть откуда-нибудь у меня вполне достаточно. Но у меня нет коня, из оружия — только нож, от разряженных пистолетов де Готе проку мало. Первое, что надо сделать, это покинуть Йотун Гипфель, а уж по ходу наметить план дальнейших действий.

Прежде чем отправиться в путь, я сжег уличающие бумаги, которые они зашили мне за подкладку. Потом углубился в заросли, взяв курс перпендикулярно тропе; я карабкался по поросшим мхом валунам и продирался через густые заросли кустарника. Это было не просто, но, погруженный в свои мысли, я почти не обращал внимания. В уме у меня билась одна мысль — это был совет, данный безвременно усопшим сержантом Хадсоном, с которым Мы вместе бежали от афридиев по джелалабадской дороге: «Когда ублюдки гонятся за тобой, иди туда, где им и в голову не придет тебя искать — даже если это место будет прямо у них под носом».

Так, в Штрельхоу идти нельзя, это ясно. Но будь я Бисмарком или Руди, куда бы по моему мнению ринулся Флэши? Конечно, на север, к побережью, лежащему в какой-то сотне миль отсюда. Значит, север отпадает. А какое из прочих направлений будет наименее привлекательным для беглеца? Все они рискованны, поскольку требуют долгого путешествия по Германии, но южное опаснее всех остальных. Господи, да самым последним местом, где они решат меня поджидать, будет Мюнхен, лежащий на дальнем краю страны, город, в котором и началась вся заварушка.

При этом предположении у меня затряслись поджилки, но чем больше я размышлял, тем выгоднее оно представлялось. Они ни за что не поверят, что я рискну идти туда, и не станут там искать. Шанс был призрачный, но я был уверен — будь Хадсон со мной сейчас, то указал бы именно это направление. Стоит мне добыть лошадь — не важно как — и я уже к ночи перемахну через границу Штракенца и галопом помчусь на юг. Лошадь можно выпросить, нанять, взять в займы, или украсть при случае — что ж, мне не в первой. Можно даже воспользоваться железной дорогой, если это покажется безопасным. В любом случае, сейчас я на свободе, и если им удастся схватить старину Флэши и покончить с ним, — ладно, тогда их можно будет признать более шустрыми парнями, чем они кажутся.

Я поспешил вниз по склону и примерно через полчаса очутился на более равнинной местности, а заросли сделались пореже. Из-за рощицы поднимался дымок, и я осторожно двинулся вперед, чтобы разведать. Там обнаружилась небольшая ферма, позади которой возвышались вековые деревья, но ни одной живой души за исключением нескольких коров на лугу и старого пса, дремлющего во дворе. Местечко вряд ли входило в разряд тех, где хорошо известен новый принц-консорт Штракенца, а это мне на руку — чем меньше народу меня узнает, тем меньше шансов у ищеек Бисмарка напасть на мой след.

Пока я размышлял, стоит ли прямиком идти туда или втихую высмотреть, не найдется ли подходящей лошади, которую можно стибрить, открылась дверь, и на пороге появился старик в гетрах и соломенной шляпе. Это был крестьянин, с морщинистым, как грецкий орех, лицом; заметив меня, он вытянулся и принял подобострастный вид — так местный люд обращается с каждым, у кого подошвы не испачканы навозом. Я вежливо поприветствовал его и сказал, что меня сбросила лошадь во время прогулки по Йотун Гипфелю; не может ли он выручить меня, дав за щедрое вознаграждение коня? И я продемонстрировал ему пригоршню крон.

Он помялся с минуту, глядя на меня настороженно, даже враждебно — старики часто так смотрят, — потом отослал меня в дом, к дочери. Та оказалась здоровенной крепкой девахой, не слишком смазливой, зато весом почти с меня; я отвесил ей изысканный поклон и повторил свою просьбу, снабдив ее очаровательной улыбкой. Долго ли коротко ли, они усадили меня за стол в кухне, и пока я подкреплялся первосортным пивом, сыром и хлебом, старик успел выйти из дому и вернуться, доложив, что Франц пошел искать Вилли, который может одолжить у Вольфов коня, и, если господин соизволит покуда перекусить и отдохнуть, скоро все будет исполнено.

Меня пока все устраивало — никто из них, похоже не Догадывался, кто я такой — вернее сказать, за кого себя выдаю — и я здесь был как у Христа за пазухой. Впрочем, оба несколько робели от присутствия в их скромном обиталище столь благородного господина и словно языки проглотили. Скажу без хвастовства, не будь дома старикашки, не прошло бы и часа, как мы с той пышнотелой девицей уже танцевали кадриль на матраце, но пока мне пришлось ограничить угощение едой и пивом.

Но вот прошел час, и я начал испытывать беспокойство. Мне не слишком светило торчать здесь, пока Руди, что не исключено, уже прочесывает Йотун Гипфель, и, когда минул второй час, а за ним третий, мое терпение кончилось. В ответ на мои требования, старый пень продолжал твердить, что не Вольф, так Франц или Вилли скоро будут здесь с лошадью. С отличной лошадью, добавлял он. Мне не оставалось ничего иного, как ждать, грызя ногти, пока старик молча сидел, а девка хлопотала по дому.

Они пришли через четыре часа, и без лошади. Зато с оружием. Их было четверо: дюжие парни в крестьянской одежде, но их решительный вид заставлял предположить, что они не все свое время посвящают пахоте. У двоих были ружья, у третьего из-за пояса торчал пистолет, а у вожака, здоровенного белобрысого детины, самое меньшее на голову выше меня ростом, на боку висел самый настоящий палаш. Завидев их, я вскочил, задрожав от страха, но здоровяк махнул рукой и отвесил мне неуклюжий поклон.

— Ваше высочество, — обращается ко мне главарь, а остальные кивают в такт ему головами. Видно, моя лысая башка снискала гораздо большую известность, нежели я предполагал. Пересилив себя, я постарался приосаниться.

— Так, ребята, — бодро говорю я. — Привели для меня лошадь?

— Нет, ваше высочество, — отвечает здоровяк. — Но если вы соизволите пойти с нами, наш хозяин обеспечит вас всем необходимым.

Что-то в этом заявлении меня насторожило.

— А кто же ваш хозяин?

— С позволения вашего высочество, я только прошу вас пойти с нами. Очень прошу, ваше высочество.

Тон был почтительный, но мне это не нравилось.

— Мне нужен конь, дружище, а не твой хозяин. Похоже, ты знаешь, кто я. Так приведи мне коня немедленно.

— Прошу, ваше высочество, — настойчиво твердил он. — Пойдемте с нами. Так хозяин велел.

При таком обороте я напустил на себя вид исключительно царственный и властный, но толку от этого не было ни на грош. Он просто стоял и гнул свое, и с каждой минутой внутри у меня становилось все холоднее и холоднее. Я грозил, ругался, метал громы и молнии, но в итоге крыть мне было нечем. И я пошел с ними, оставив обоих моих хозяев провожать нас недоуменным взглядом.

К моему ужасу, путь наш лежал прямиком в Йотун Гипфель; на мои протесты они не обращали внимания. Детина то и дело поворачивался, бормоча извинения, но его дружки неотрывно держали меня на мушке своих ружей. От страха и ярости я вышел из себя. Кто они, черт возьми, такие, кричал я, и куда ведут меня? Но не мог добиться от них ни единого вразумительного слова. Единственным утешением мне служило смутное ощущение, что кем бы они ни оказались, это не люди Руди, и вроде бы не намерены причинять мне вреда — по крайней мере пока.

Не знаю, какое расстояние мы проделали, но шли, наверное, добрых часа два. Я даже не предполагал, что Йотун Гипфель так обширен и заросли его настолько густы. Но мы, казалось, с каждым шагом оказывались во все более частом лесу. Солнце, насколько я мог судить, уже садилось, когда впереди показался человек; вскоре мы оказались на небольшой поляне, где нас встречали около Дюжины парней: все такие же дюжие крестьяне, как мои четверо стражей, и все до одного при оружии.

Среди зарослей кустарника, буйно разросшегося у подножья выдававшегося над лесом небольшого утеса, пряталась маленькая хижина, рядом с ней стояли два человека. Один из них был высокий, худой, серьезного вида тип, одетый в костюм, как у профессионального адвоката, и выглядевший совершенно неуместным в данных обстоятельствах; другой был плотный, невысокого роста мужичок в плисовом пиджаке и леггинсах, внешностью напоминавший сельского помещика или отставного военного. У него были седые, коротко остриженные волосы, бульдожье лицо, а один глаз скрывала черная повязка. Он курил трубку.

Они изучающее смотрели на меня, потом высокий повернулся к своему компаньону и затараторил:

— Он ошибся. Я убежден, он ошибся.

Другой выбил трубку на ладонь.

— Может, и так, — говорит он. — А может и нет. — Он подошел ко мне. — Могу я узнать, сударь, как ваше имя?

На этот вопрос мог быть только один ответ. Я набрал в грудь воздуху, воззрился на них через кончик своего носа и изрек:

— Полагаю, вы и так прекрасно знаете. Перед вами принц Карл-Густав. И полагаю, я вправе знать, кто вы такие и как объясните учиненный вами произвол?

Думаю, для человека, у которого сердце ушло в пятки, сыграно было неплохо. Так или иначе, высокий возбужденно заговорил:

— Вы видите! Двух мнений быть не может. Ваше высочество, позвольте мне…

— Придержите свои извинения, доктор, — обрывает его коротышка. — Может, они понадобятся, а может и нет. — Он повернулся ко мне. — Сударь, мы попали в затруднительное положение. Я слышал, что вы сказали. Ладно: меня зовут Заптен, а это доктор Пер Грундвиг из Штракенца. А теперь могу я спросить, как вы оказались в Йотун Гипфеле с перепачканным мундиром и порванными бриджами?

— Вот это очень хороший вопрос, сэр! — с жаром говорю я. — Должно ли мне напоминать вам, кто я такой и что ваши расспросы не что иное, как дерзость? Я буду…

— Да уж, звучит все очень убедительно, — говорит Заптен с угрюмой улыбкой. — Ладно, посмотрим. — Он повернул голову. — Хансен! Подойдите сюда, пожалуйста!

И тут, к моему ужасу, из хижины выходит молодой человек, поздравлявший меня во время свадебного приема — Эрик Хансен, друг детства Карла-Густава. Меня почти парализовало от страха: ему уже тогда удалось почуять неладное, теперь же он не преминет разоблачить самозванца. Словно в тумане я смотрел, как он подходит ко мне и впивается взглядом в мое лицо.

— Принц Карл? — говорит он наконец. — Карл, это ты? И вправду ты?

Я выдавил улыбку.

— Эрик! — Боже, что за хрип вылетел из моей глотки. — Эрик, как ты здесь оказался?

Он отступил на шаг, лицо его побелело, руки затряслись. Переводя взгляд с Заптена на доктора, Хансен затряс головой.

— Господа, я не знаю… Это он… и в то же время… Я не знаю…

— Заговорите с ним по-датски, — говорит Заптен, не сводя с меня единственного серого глаза.

Я понял, что пропал. Старания Берсонина были достаточны только для весьма поверхностного знакомства с одним из сложнейших языков Европы. Должно быть, на моем лице что-то отразилось, так как, когда Эрик вновь повернулся ко мне, эта подлая скотина Заптен добавил:

— Что-нибудь эдакое.

Эрик с минуту подумал и потом, глядя на меня почти умоляюще, разразился тирадой на той невнятной тарабарщине, что так терзала мой слух в Шенхаузене. Я уловил только слова «Hvor boede». Господи, он хочет узнать, где живет кто-то, а кто — одному Богу известно. В отчаянии я выдавил:

— Jeg forstar ikke, — не понимаю-де, о чем речь, и прозвучало этот так жалко, что у меня слезы готовы были брызнуть из глаз. На его красивом молодом лице стала проступать жесткая гримаса.

— Ny, — негромко произнес он. — Deforstar ту ikke.[165] Он повернулся к ним и проговорил изумленным голосом:

— Это, видно, сам дьявол. У него лицо и фигура принца. Но это не Карл-Густав — жизнью клянусь!

На поляне не слышалось ни единого звука, за исключением моего хриплого дыхания. Потом Заптен сунул трубку в карман.

— Так, — говорит он. — Отлично, приятель. Заходите в хижину, и предупреждаю: одно неверное движение, и вы отправитесь к Создателю. Эй, Якоб, — крикнул он. — Перекинь-ка через тот сук веревку!

VIII

Трусы, как мудро заметил Шекспир, умирают много раз прежде смерти,[166] но вряд ли кто из них способен похвастаться столь богатым опытом в таком деле, как я. А у меня не часто бывали столь серьезные основания, как в тот момент, когда Заптен отдал приказ своим последователям. У этого человека был вид, свойственный тем, у кого слово не расходится с делом, и брошенное мимоходом распоряжение звучит страшнее любой угрозы. Я доковылял до хижины, где рухнул на скамью, а те трое зашли следом и прикрыли дверь.

— Итак, — говорит Заптен, соединив ладони. — Кто вы такой?

Отпираться не было никакого смысла, так же как и надежды выйти сухим из воды. Единственный мой шанс состоял в том, чтобы своей болтовней вытащить голову из петли, хотя эти три угрюмые рожи плохо способствовали вдохновению. Но деваться некуда, решил я, напомнив себе, что нет лучшей лжи, чем полуправда.

— Господа, — начал я, — поверьте мне, я могу объяснить все эти ужасные события. Вы совершенно правы: я вовсе не принц Карл-Густав. Однако самым ответственным образом заверяю вас, что у меня не было иного выбора, как выдавать себя несколько последних дней за этого человека. Не было выбора… Не сомневаюсь, когда вы выслушаете меня, то согласитесь, что истинной жертвой этого невообразимого обмана был именно я.

— Весьма на то похоже, — говорит Заптен. — Поскольку вас определенно вздернут за него.

— Нет, нет! — возопил я. — Умоляю, выслушайте. Я могу доказать. Меня принудили — жестоко принудили, но верьте мне, я невиновен.

— Где принц? — рявкнул Хансен. — Говори, лжец!

Я оставил его слова без внимания, и не без причины.

— Меня зовут Арнольд, капитан Томас Арнольд. Я офицер британской армии, — тут мой поганый язык едва не ввернул «без определенного места службы». — Меня похитили и вовлекли в эту затею враги Штракенца.

Заявление вызвало у них обмен репликами; Грундвиг и Хансен начали засыпать меня вопросами, но Заптен одернул их.

— Значит, британской армии? — говорит. — И сколько же пехотных полков в вашей гвардии? Живо!

— Ну, три.

— Хм-м. Продолжайте.

— Так, — говорю я. — История эта столь невероятная… вы, возможно, не поверите ей.

— Посмотрим, — говорит Заптен, который нравился мне все меньше и меньше. — Выкладывайте все.

Что я и сделал, начиная с самого начала и держась как можно ближе к правде по мере возможности. По ходу рассказа мозг мой не переставал работать, ибо целиком историю рассказывать было нельзя. Я выкинул из нее Лолу Монтес, выдумав взамен жену и ребенка, сопровождавших меня в Германии — без них было не обойтись. Я описал свое похищение из Мюнхена, не упомянув про баронессу Пехман, а эпизод, связанный с Шенхаузеном, изложил почти дословно.

— Отто Бисмарк, значит? — протянул Заптен. — Слыхал о таком. И о юном Штарнберге нам тоже кое-что известно.

— Это невообразимо, — восклицает Грундвиг. — Этот человек явно не сказал ни слова правды. Как, кто мог…

— Не спешите, доктор, — говорит Заптен. — Невообразимо? Согласен. Но это тоже невообразимо, — и он показывает на меня. — Но вот он, сидит перед нами. Продолжайте.

Слава Богу, среди них сыскалась хоть одна трезвая голова! Я продолжил, рассказав о прибытии в Штракенц, о фарсе в соборе, о попытке де Готе убить меня и о том, как я одолел его в поединке один на один на вершине Йотун Гипфеля этим утром. Холодный взгляд Заптена не отрывался от меня ни на секунду, но Грундвиг то и дело вскрикивал от удивления и ужаса, и, наконец, Хансен не выдержал.

— Почему вы на это пошли? Отвечайте, подлец, почему? У вас что, нет совести, нет чести? Как можете вы жить и носить в себе столь ужасное преступление?

Я посмотрел ему прямо в глаза, как человек, обуреваемый сильным чувством. (Так оно и было, хотя на самом деле это был испуг, а не возмущение и душевные терзания, которые я изображал.)

— Почему, сэр? Вы спрашиваете почему? Вы полагаете, что я согласился бы участвовать в этом позоре, играть роль в этом ужасном маскараде, если бы у них не было оружия, перед которым бессилен любой мужчина, пусть даже человек чести? — Я тяжело вздохнул. — У них мои жена и ребенок, сэр. Вы понимаете, что это означает? — Эти слова я буквально выкрикнул ему в лицо, сочтя момент удобным для перехода в контратаку. — О Боже! Сокровище мое! Моя златовласая крошка Амелия! Увижу ли я тебя снова?

На этом месте любой театр Лондона залился бы слезами, клянусь. Но, подняв глаза, я убедился, что местная публика далека от оваций. Хансен выглядел растерянным, лицо Грундвига налилось краской от ярости, а Заптен набивал трубку.

— А принц Карл-Густав? — спрашивает одноглазый. — Где он?

Сначала мне казалось, что мне удастся с ними сторговаться: жизнь в обмен на информацию, но теперь инстинкт подсказывал, что это не пройдет. Заптен повесит меня на месте, я не сомневался — но персонаж, которого я так отчаянно пытался изобразить, этого вовсе не заслуживал. Моя единственная надежда заключалась именно в этом — заставить их поверить в то, что я являюсь невинной жертвой дьявольского заговора. И, положа руку на сердце, разве это на самом деле было не так?

Так что я поведал им про Йотунберг и про планы насчет Карла-Густава. Грундвиг обхватил голову руками, Хансен испуганно вскрикнул, Заптен раскурил трубку и стал молча выпускать клубы дыма.

— Так, — говорит он. — И что дальше? Этот тип пытался убить вас, вы убили его. Хорошо. Что же вы намеревались делать дальше?

— Ну… ну… Даже не знаю. Я был вне себя: жена, ребенок… судьба принца… я наполовину сошел с ума от беспокойства.

— Еще бы, — кивает он, пыхнув трубкой. — И вы утверждаете, что все это Отто Бисмарк затеял во имя строительства Германской империи? Так, так.

— Вы слышали мой рассказ, сэр, — говорю я. — Я предупреждал, что это звучит невероятно, но это правда — все, до последнего слова.

Грундвиг, расхаживавший взад-вперед, резко повернулся на каблуках.

— Не верю! Это же вздор! Майор, Эрик! Только сумасшедший способен поверить в такую историю. Это невозможно! — Он посмотрел на меня. — Это человек… этот мерзавец… можете вы представить, что найдется негодяй, способный совершить то, в чем он нам признался?

— Только не я, — подхватывает Хансен.

Заптен кивнул седой головой.

— Именно так, — сказал он, и сердце мое упало. — Но мне сдается, что не все так просто. Может ли кто-нибудь из вас: вы доктор или вы, Эрик — его сверкающий глаз перескакивал с одного на другого, — глядя на этого человека, способного две недели с успехом водить за нос целый народ, — представить себе, глядя в лицо фактам, что он не способен был придумать более правдоподобную историю, чем рассказанная им сейчас?

Они уставились на него. Он кивком указал на меня.

— Вот он сидит. Скажите-ка, — Заптен выбил трубку. — Если он врет, то каково может быть правильное объяснение?

Они долго бубнили, но, разумеется, так и не смогли ответить. Заптен соглашался, что моя история звучит неправдоподобно — но любая другая версия выглядела не лучше.

— Если мы допускаем, что двойник принца на две недели занял его место — а нам это известно — тогда я начинаю кое-что понимать, — заявляет он.

— Вы хотите сказать, что верите ему? — восклицает Грундвиг.

— За отсутствием свидетельств, способных опровергнуть его историю, — да. — Сердце мое вознеслось, как молитва Девушки. — Смотрите, все сходится. Разве мы не вздрагивали все эти двадцать лет, завидев хоть слабую тень Германии? Вы ведь знаете, Грундвиг. Разве не страх за свободу нашего герцогства привел нас сюда? Разве не потому мы — «Сыны Вёльсунгов»? — Он покачал головой. — Найдите мне брешь в рассказе этого парня, поскольку сам я не могу разглядеть ни одной.

При этих словах между ними началась оживленная перепалка, которая конечно же ни к чему не привела. Сбитые с толку, они опять повернулись ко мне.

— Что будем делать с ним? — спрашивает Грундвиг.

— Повесим, — говорит Хансен. — Этот пес того заслуживает.

— За соучастие в преступлении против нашей герцогини, — бросая на меня яростный взор, заявляет Грундвиг, — меньшим ему не отделаться.

Оба выглядели оскорбленными до глубины души, как два старых шотландца в борделе, но я понял, что наступило время моей реплики. Я принял растерянный вид, который затем уступил место выражению крайнего возмущения.

— Что вы хотите сказать? — кричу.

— Вы же женились на ней чуть более недели назад, — многозначительно заявляет Заптен.

Я запыхтел от ярости.

— Ах вы, развратный старик! Вы осмеливаетесь предположить…? Боже мой, сэр, неужто вы забыли, что я английский офицер? У вас хватает дерзости предположить, что я мог…

Я запнулся, словно меня обуял приступ гнева, хотя сомневаюсь, что на Заптена это произвело большое впечатление. Но остальные оба призадумались.

— Я не настолько утратил честь, — говорю я, пытаясь выглядеть гордым и оскорбленным одновременно, — чтобы зайти в своем притворстве так далеко. Есть вещи, которые ни один джентльмен… — и я остановился, будто не в силах продолжать далее.

— Но это было бы странно, — пробормотал Грундвиг.

С замиранием сердца я хранил молчание.

Они посидели немного — думаю, размышляли по поводу девственности своей герцогини. Потом Грундвиг сказал:

— Клянетесь ли вы, что… что…

— Даю слово чести, — говорю я, — как британский офицер.

— Ну вот и порешили, — говорит Заптен, и я готов поклясться, что губы под усами дрогнули в едва заметной улыбке. — И, рискуя показаться недостаточно верноподданным, хочу тем не менее заметить, господа, что судьба принца Карла-Густава важна, видимо, не меньше, чем возможное происшествие с… хм, не будем об этом.

Он повернулся ко мне.

— Вы останетесь здесь. Посмеете выйти из хижины — вы труп. Впрочем, эта судьба может постигнуть вас в любом случае. Полагаю, мы еще не приняли окончательного решения, доктор. Если услышанное нами сегодня правда, у нас не так много времени на то, чтобы наша герцогиня сделалась вдовой, не став невестой. Не говоря уж о сохранении для нее ее герцогства. Вперед.

Дверь за ними захлопнулась, и я остался наедине со своими мыслями. Они были безрадостными, но могло бы быть и хуже. Те трое вроде как поверили в мою историю, и я сомневался, что выдуманная ее часть позволит найти им нестыковки — да и приврано-то было совсем чуть-чуть, только чтобы поярче обрисовать мой образ «бедняги, угодившего в жестокие когти судьбы». Что лучше всего, я вполне уверился — они не будут вешать меня. Заптен пользовался среди них большим авторитетом, и, хотя мне было очевидно, что этот парень не станет цацкаться, когда считает нужным покончить с кем-то, я не видел никакой разумной причины расправляться со мной. Заптен реалист, его не захлестывают эмоции, как Грундвига или Хансена. Впрочем, и Грундвиг, как мне показалось, не дойдет До убийства — похоже, он из породы благовоспитанных, чувствительных идиотов. Хансена я опасался больше всего, возможно, из-за его дружеских связей с принцем. Такой способен, если позволите, поквитаться со мной в память о прошлом; но я надеялся, что он останется в меньшинстве.

Делать было нечего, только сидеть и ждать. По крайней мере я был в безопасности от головорезов Бисмарка, а это уже кое-что. Если это были именно «Сыны Вёльсунгов» — тайные сторонники Дании, о которых Руди говорил с таким презрением, — то с этой точки зрения я оказался в надежных руках. Мне подумалось, что Руди недооценивает их: у меня не было ни малейшего понятия, как они собираются вызволять своего драгоценного принца из Йотунберга, да меня это и не волновало, но выглядели эти ребята деятельными и бойкими. Мне доставляла удовольствие мысль, что им удастся-таки сунуть палку в колесико нашего треклятого Отто; Заптен, если я хоть что-нибудь понимаю, подходил для этого дела как никто другой. Уверенный, быстро схватывает суть, исполнен высочайших достоинств, таких, как решительность, отвага и все такое прочее, и при этом не обременен щепетильностью. Поставь такого на место командира нашей отступавшей из Кабула армии, мы бы вернулись домой в целости и сохранности, да еще и все сокровища Бала-Хиссара выторговали бы за уход.

Итак, я был не слишком удручен сложившейся ситуацией и проводил время в гаданиях, когда же они меня выпустят. Одному Богу известно, почему я сделался таким оптимистом — возможно, сказалась реакция на то, что дважды за один день избежал жестокой смерти, но мне не стоило так расслабляться. Будь я способен трезво взглянуть на вещи с их точки зрения, то понял бы: лучшее для меня место — на глубине в шесть футов под землей, где я не смогу послужить причиной никакого скандала. Впрочем, то, во что они меня вовлекли, оказалось вряд ли лучше такого исхода, и послужило мне поводом еще несколько раз пережить ту смерть, о которой писал Шекспир.

Я просидел в хижине несколько часов, и единственной живой душой, увиденной мной за это время, был здоровый крестьянин, принесший немного еды и пива. Он по-прежнему называл меня «высочеством», хотя и несколько озадаченно. К моменту возвращения моих инквизиторов наступила ночь; я обратил внимание, что ноги у Заптена и Хансена забрызганы грязью, как после хорошей скачки. Заптен поставил на стол лампу, скинул плащ и внимательно посмотрел на меня.

— Капитан Арнольд, — говорит, — если вас действительно зовут так. Вы ставите меня в тупик. А мне это не по душе. Как выразились те господа, ни один человек в здравом уме не поверит в вашу историю ни на минуту. Ладно, допустим, я не в здравом уме, но мне она кажется правдивой. По большей части. Не знаю, являетесь ли вы величайшим подлецом или несчастнейшим из смертных — я лично склоняюсь к первому, ибо у меня нюх на подлость — нет, нет, не надо возражать, мы уже все слышали. Но я не уверен, и потому склонен считать вас честным человеком. До поры до времени. Вот так.

Я молчал, в страхе и надежде одновременно. Он извлек трубку и принялся разминать табак.

— К счастью, у нас есть возможность разом проверить вас и решить нашу проблему, — продолжил он. — Но вот в чем дело, — он не сводил с меня ледяного взора, — жертва вы или негодяй, не суть важно: вы замешаны в ужасном преступлении. Готовы ли вы помочь исправить, то что натворили?

Глядя при свете лампы на эти угрюмые рожи, я не испытывал ни малейших колебаний, каков должен быть ответ. Какие уж тут колебания!

— Господа, — говорю. — Да благословит вас Бог. Что от меня требуется? — Слава Богу, в тот миг я и не предполагал, что потребуется так много. — Я сделаю все, что в моих силах. Сидя здесь, я размышлял о том жутком…

— Ясно, хватит, — прервал меня Заптен. — Нет необходимости нам рассказывать. — Он раскурил трубку: пых-пых-пых, — и выпустил клуб дыма. — Все, что мы хотим слышать, это «да» или «нет», и ваш ответ, как понимаю, означает «да».

— От всего сердца, — с жаром воскликнул я.

— Сомневаюсь, — фыркнул Заптен. — Но это не важно. Вы ведь говорили, что солдат? И часто вам приходилось участвовать в бою?

О, на этот вопрос я мог отвечать без утайки — часто, но при этом не было смысла сообщать, что всякий раз обливался потом от ужаса. Дурак дураком, я дал понять, что принимал участие в нескольких отчаянных переделках, и вышел из них (без ложной скромности) с некоторым отличием. Слова соскочили у меня с языка прежде, чем я успел сообразить, что они могут иметь весьма неприятные последствия.

— Так, — говорит Заптен. — Неплохо. Вид у вас достаточно боевой. Этому можно только порадоваться. Теперь к нашей диспозиции. Вы сказали, что принца Карла-Густава держат под охраной людей Бисмарка в Йотунберге и что они готовы расправиться с ним, не оставив следов, при первом же признаке опасности. Привяжут к трупу камень, бросят в эту свою дыру, и все дела. — Я заметил, как Грундвиг вздрогнул. — Так что если мы станем штурмовать замок — а это не просто — все, что мы найдем — это нескольких человек, которые, без сомнения станут потчевать нас безобидной историей, как они-де приехали погостить к Адольфу Бюлову. Он, кстати, предусмотрительно отбыл за границу. И принц погиб. Йотунзее глубоко, мы даже не найдем его тела.

У Хансена вырвался вздох, а по щекам потекли слезы, ей-богу.

— Так что штурма не будет, — продолжает Заптен, попыхивая трубкой. — Забудем пока про Йотунберг. Что если мы вернем вас в Штрельхоу, и посмотрим, что станут тогда делать наши немецкие друзья? Это поможет нам выиграть время.

Бог мой, мне это не нравилось. Де Готе может и промахнулся, но кто-нибудь другой может и попасть! Меньше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться на глазах публики в Штракенце.

— Вряд ли они станут убивать принца, — вмешался Грундвиг, — пока вы находитесь на троне консорта. По крайней мере до сих пор они этого не сделали.

— Это даст нам время, — неспешно повторил Заптен. — Но что нам делать дальше, а?

Я пытался придумать что-нибудь — что угодно.

— А если я отрекусь? — торопливо предложил я. — Может быть… если это поможет…

— Промедление, однако, увеличивает риск, — продолжил Заптен, будто и не слышал моих слов. — Риск вашего раскрытия, убийства принца.

— Мы не можем оставлять его там, в руках этих мерзавцев! — взорвался Хансен.

— Ладно, отставить, — говорит Заптен. — И мы возвращаемся к единственному способу: отчаянному и опасному, который в итоге может стоить ему жизни. Но ничего больше не остается.

Он замолчал, а я чувствовал, как душа моя расстается с телом. О, Боже, опять: как только я слышу слова «отчаянный и опасный», то сразу понимаю, что без меня тут не обойдется. Оставалось немного подождать, дабы услышать худшее.

— Штурм Йотунберга невозможен, — заявляет Заптен. — Замок стоит на озере Йотунзее, и с берега достижим только в одном месте, где к нему подходит дамба. Ночью дамбу охраняют двое часовых: на дальнем конце, там, где через ров между дамбой и замком переброшен подъемный мост. Мост поднят, и это говорит о том, что находящиеся внутри Догадываются о сбое в их планах. Нет сомнений, что когда Убитый вами утром человек не прибыл вовремя к своим приятелям, те подняли тревогу. По меньшей мере двое из них прискакали в замок сегодня вечером — мы с Хансеном видели их: щеголеватый молодой человек, едва не мальчишка, и с ним здоровенный детина…

— Штарнберг и Крафтштайн, — говорю я. — Майон Заптен, это адская парочка, они ни перед чем не остановятся.

— Понятно. Сколько их еще в замке, мы не знаем. Может, всего лишь горсть. Но у нас не получится захватить их врасплох. Значит, надо найти другой путь, и побыстрее. — Он откинулся на стуле. — Эрик, задумка твоя. Тебе и слово.

Один взгляд на лицо Хансена — глаза его горели, как у фанатика, — заставил меня приготовиться к худшему.

— Там, где не поможет штурм, поможет хитрость. Двое храбрецов пересекут Йотунзее под покровом ночи, отплыв с противоположного берега. Сколько можно, пройдут на лодке, дальше вплавь. Часть замка представляет собой развалины: они могут выбраться на берег, по-тихому проникнуть внутрь и выяснить, где держат принца. Затем, пока один будет охранять Карла, другой поспешит к подъемному мосту и опустит его, чтобы наши люди, прячущиеся на берегу, могли прорваться через дамбу. С гарнизоном мы легко справимся, но кто-то должен охранять жизнь принца, пока будет идти бой. Или все получится, или, — он пожал плечами, — те двое, что будут первыми, умрут, пытаясь что-то сделать.

Сам факт, что меня поставили в известность, позволил мне сообразить, кто будет одним из тех двоих. Из всех самых сумасшедших и нелепых планов, которые мне приходилось слышать, план Хансена заслуженно занимает первое место. Если эти ребята считают, что заставят меня в темноте плыть туда, где меня, скорее всего, поджидают Руди и Крафтштайн, то плохо они меня знают. При одной только мысли об этом меня едва не выворачивало наизнанку от страха. Да пусть они идут куда подальше! Я скорее буду… буду что: болтаться в петле у Заптена? Если я откажусь, такой исход более чем вероятен.

Пока я переваривал в мозгу эти веселенькие мысли, Грундвиг — о, я сразу понял, что это парень с головой — высказал разумное предположение, что если двое могут переплыть, то почему не переплыть дюжине? Но Хансен решительно замотал своей жирной мордой.

— Нет. Двое еще проскользнут незамеченными, но не более. Это не обсуждается. — Он повернулся ко мне: лицо суровое, взгляд ничего не выражает. — Одним из тех двоих буду я — Карл-Густав мой друг, и если суждено умереть ему, я буду счастлив разделить с ним судьбу. Вы его не знаете, но без вас он не оказался бы там, где оказался. Из всех вы больше всех прочих обязаны рискнуть ради него жизнью. Вы пойдете со мной?

Кем-кем, но тугодумом меня не назовешь. Позволяй ситуация прибегнуть к убедительным аргументам на основе здравого смысла, я был бы тут как тут: мог бы предложить попробовать сторговаться с Руди; или послать гонца к Бисмарку (где бы тот ни находился) и заявить тому, что игра его проиграна; я мог бы рухнуть в обморок или сказать, что не умею плавать, что у меня разыгрывается сенная лихорадка, стоит мне выйти из дому после наступления темноты; на худой конец, просто воззвал бы к милосердию. Но я понимал, что это не сработает — это были непреодолимо серьезные, напуганные люди — и боялись они не за себя, как поступил бы любой нормальный человек, а за того датского идиота. Стоило мне заколебаться, заспорить, высказать все что угодно кроме немедленного согласия, они тут же заклеймили бы меня трусом, лицемером и отступником. А потом Флэши предстоит сплясать ньюгейтский хорнпайп,[167] и вся эта чертова шайка «Сынов Вёльсунгов» навалится на веревку. Все это пронеслось в моей голове за те несколько секунд, пока я сидел, полумертвый от ужаса; потом голос, будто и не мой вовсе, прохрипел:

— Да, я пойду.

Хансен медленно кивнул.

— Не стану утверждать, что рад вашей компании, я предпочел бы вам даже самого неотесанного деревенщину из наших. Но вы военный, искушенный в оружии и такого рода делах. — «Ах, милый юноша, — думаю я, — много-то ты знаешь». — Вы человек одаренный, иначе вам бы не удалось совершить то, из-за чего вы очутились здесь. Возможно, в этом есть злая насмешка судьбы. Так или иначе, вы тот самый, кто нужнее для нашего предприятия.

Я мог бы убедительно оспорить некоторые тезисы, но промолчал.

— В таком случае, завтра ночью, — подытожил Хансен, и вместе с Грундвигом удалился, не сказав больше ни слова.

Заптен промедлил, надевая плащ. Он смотрел на меня.

— Есть одно, — заговорил он наконец, — чему человек учится с возрастом: отбрасывать свои желания, чувства — даже честь, да, — и выполнять то, что должен, не взирая на средства. Поэтому я отпущу вас завтра с Хансеном. И советую вам достичь успеха, или, Господь свидетель, я прикончу вас без малейшего сожаления.

Он подошел к двери.

— Быть может, я ошибся в вас, не знаю. Если я повинен в этом, то обещаю: при любом исходе я не буду знать покоя, пока не обеспечу безопасность вашим жене и дочери, о которых вы так переживали днем, но будто напрочь забыли вечером. Утешайтесь мыслью, что ваша златокудрая крошка Амелия пребывает в моих мыслях. — Он вышел на порог. — Доброй ночи, англичанин.

И ушел, явно весьма собой довольный.

Следующий час я провел в отчаянной попытке прорыть голыми руками подкоп под стеной хижины, но не преуспел. Грунт был твердый, то h дело встречались камни и корни. Мне удалось раскопать лишь маленькую ямку, которую я по-быстрому засыпал и притоптал, опасаясь быть раскрытым. Да и сумей я выбраться наружу, они легко догнали бы меня в лесу: они тут чувствовали себя как дома, а я даже понятия не имел, где нахожусь.

Когда первоначальный прилив паники схлынул, я сел и погрузился в мрачные раздумья. Существовал слабый шанс, что до завтрашнего вечера сумасбродный план Хансена может претерпеть изменения, или что мне каким-то чудом удастся сбежать — но я сомневался в этом. И тогда мне останется налечь на весла — в буквальном, кстати, смысле, — отправляясь в самое опасное в моей жизни приключение, из которого я вряд ли вернусь живым. Итак, мне предстоит встретить свой конец здесь, в Богом забытых немецких развалинах. Я умру, пытаясь спасти человека, которого даже не видел никогда — и это я, который бы пальцем не шевельнул, чтобы спасти свою собственную бабушку. Это было слишком: я долго скулил, оплакивая свою судьбу, потом выругался, немного помолился, призывая Господа, в которого верил только в моменты истинного отчаяния, смилостивиться надо мной.

Я пытался утешаться мыслью, что мне и раньше приходилось выпутываться из безнадежных переделок — да, но не вечно же будет так везти? О нет, Иисус не отринет раскаявшегося грешника: никогда не стану я больше прелюбодействовать, красть и говорить неправду! Я силился припомнить все семь смертных грехов, дабы не пропустить ни единого, потом направил свой ум к десяти заповедям, давая зарок никогда впредь не нарушать их — притом, как вам известно, жизнь моя никогда не была сюжетом для иконы.

От молитвы я ожидал облегчения и покоя, но обнаружил, что страх мой ни на йоту не уменьшился, и поэтому закончил хулой на все мироздание. Разницы все равно никакой.

Следующий день тянулся бесконечно: сердце мое уходило в пятки всякий раз, как до меня доносились приближающиеся к двери шаги, и когда Заптен и оба его компаньона пришли за мной вечером, я испытал почти что облегчение. Они притащили с собой кучу всякого снаряжения, сказав, что нужно все приготовить заранее, и необходимость заняться делом на время вытеснила ужас из моей головы.

Сначала мы с Хансеном разделись донага, чтобы натереться жиром для защиты от холода, когда пойдем вплавь. Увидев мои шрамы — след от пистолетной пули, прошедшей через бок и вышедшей сзади, полосы, оставленные хлыстом этой свиньи Гюль-Шаха, и белесую отметину на бедре, обозначавшую место, где срослась нога, сломанная в форте Пайпера, — Заптен тихонько присвистнул. Зрелище было впечатляющее, и хотя большая часть ран была получена со спины, не такого рода украшения можно обычно увидеть на трусе.

— А вам везло, — говорит Заптен. — До поры.

Когда мы хорошенько просалились, то одели белье из грубой шерсти — крайне неприятное занятие — а поверх него шерстяные рубашки и блузы, заправив их в штаны. На ноги натянули носки и легкие ботинки, а Заптен прихватил нам одежду под коленками и локтями шнурком, чтобы не сползала.

— Теперь к оружию, — объявляет он, указывая на пару тяжелых палашей и целую коллекцию охотничьих ножей. — Если желаете получить что-то огнестрельное, вам придется убедить наших приятелей в Йотунберге одолжить его вам, — добавил он. — Брать его с собой бессмысленно.

Хансен выбрал палаш и длинный кинжал, но я покачал головой.

— А сабли нет?

Заптен призадумался, однако поиск среди шайки его бандитов позволил найти требуемый предмет — им оказался древний, но весьма внушительный кусок стали, при виде которого я в душе вздрогнул. Но взял — если дойдет до драки, не дай бог, лучше иметь дело с оружием, в котором знаешь толк. В сабле я, конечно, не Анджело, но хотя бы привык ей пользоваться.[168] Что до остального, то они вернули мне мой морской нож, и еще выдали каждому из нас по фляжке спирта.

Оружие мы закрепили на спине, прихватив его на уровне груди и талии, также Хансен намотал вокруг туловища длинный кусок веревки. Развернулся спор, стоит ли нам брать кремень и огниво, но смысла в этом не было. В итоге, каждому из нас вручили промасленный пакет с некоторым количеством хлеба, мяса и сыра, на случай, как сострил Заптен, если у нас найдется время перекусить.

— Возможно, вам захочется съесть чего-нибудь, когда выйдете из воды, — добавил он. — Поешьте и попейте, если получится. Теперь, мистер Томас Арнольд, слушайте меня. Отсюда мы верхами направимся к Йотунзее, что займет у нас добрых три часа. Там ждет лодка с парой крепких гребцов; они подвезут вас как можно ближе к замку — ночи лунные, тут мы ничего поделать не можем. Но сейчас облачно, так что вы подойдете достаточно близко. Затем вы отправитесь вплавь, и помните: они там не дремлют.

Он дал мне переварить эту информацию, высоко задрав подбородок и глубоко засунув руки в карманы, — довольно нелепая на вид поза, — потом продолжил:

— Там, в замке, Хансен старший, ясно? Ему решать, кому что делать: кому охранять принца, кому опускать мост. Насколько нам известно, он приводится в действие лебедкой. Выньте стопор, и мост упадет. Это послужит сигналом для нас — Пятьдесят человек во главе со мной и Грундвигом — к штурму Дамбы. — Он замолчал, вытаскивая кисет. — В наши намерения не входит оставлять кого-нибудь из гарнизона в живых.

— Они все должны умереть, — торжественно заявляет Грундвиг.

— До последнего, — подхватывает Хансен.

От меня, похоже, тоже чего-то ждали, поэтому я сказал:

— Правильно.

— Послужите нам верой и правдой, — продолжает Заптен, — и прошлое будет забыто. Подведете нас… — Договаривать он не стал. — Все ясно?

Ясно, очень даже ясно, слишком. Я старался не думать об этом. Мне не хотелось вникать в эти ужасные детали; по правде, в уме у меня крутился совершенно не нужный вопрос, не имеющий ничего общего с предстоящим делом. Но он не давал мне покоя, и я спросил.

— Скажите, Хансен: тогда, в Штракенце, что заставило вас подумать, что я не Карл-Густав?

Он изумленно уставился на меня.

— Вы это хотите знать сейчас? Ну, ладно. Сходство просто удивительно, но все же… что-то было не так. Потом на мгновение я понял что: ваши шрамы не на тех местах — левый расположен слишком низко. Но это не все. Даже не знаю как сказать — просто вы не Карл-Густав, и все тут.

— Спасибочки, — говорю я. Бедный старина Бисмарк снова опростоволосился.

— А как вы получили эти шрамы? — спрашивает Заптен.

— Нанесли пару ударов шлагером, — небрежно бросаю я, и вижу, как у Грундвига вырывается изумленный вздох. — О да, — добавляю, обращаясь к Хансену, — нам с вами предстоит не в kindergarten[169] сходить, друг мой. Люди они весьма серьезные, в чем вы вскоре можете убедиться. — Мне очень хотелось слегка подсбить с него спесь.

— Ну так вперед, — буркнул Заптен. — Все готовы? Lassen sie uns gehen.[170]

Лошади ждали снаружи; в темноте все разобрались по местам, и молчаливой кавалькадой мы двинулись через лес, по тропе, ведущей на Йотун Гипфель, потом вниз, сквозь густые заросли кустарника и папоротника. Даже если бы я рискнул, ни малейшего шанса на побег не было: два человека всю дорогу скакали у меня по бокам. Мы часто останавливались — насколько понимаю, высылали вперед разведку — и мне предоставлялась возможность продегустировать содержимое фляжки. В ней оказался коньяк, примерно с полпинты, и к концу нашего путешествия фляжка уже опустела. Особого действия алкоголь на меня не произвел, разве что согрел немного: я тогда, наверное, целый галлон выпил бы без видимых последствий.

Наконец мы остановились и спешились. Полускрытая во тьме рука ухватила меня и повлекла сквозь заросли, пока я не очутился на берегу речушки, струи которой плескались у моих ног. Хансен стоял рядом, в темноте слышались оживленные перешептывания; я видел смутные очертания лодки и гребцов. Потом из-за облаков вынырнула луна, и сквозь нависающие над устьем реки деревья я разглядел покрытые рябью серьге воды озера и вырастающие из них, не далее чем в трех фарлонгах[171] от нас, могучие очертания Йотунберга.

Картина была из разряда тех, от которых кровь стынет в жилах, а на ум приходят чудища, вампиры и летучие мыши, парящие под мрачными сводами; готическим ужасом веяло от темных крепостных стен и башен, возвышающихся на фоне рваных облаков, молчаливых и грозных в лунном свете. Мое воображение населило развалины выглядывающими из бойниц призраками — но последние вряд ли были страшнее, чем Руди и Крафтштайн. Промедлив еще минуту, я, наверное, кулем плюхнулся бы на берег, но не успел даже сообразить, как оказался в лодке, бок о бок с Хансеном.

— Выждите, пока спрячется луна, — раздался из темноты хриплый шепот Заптена.

Вскоре свет померк, и Йотунберг превратился просто в громадную тень. Но он ведь никуда не делся, и перед моим мысленным взором обличье его сделалось еще страшнее. Мне пришлось схватиться за челюсть, чтобы зубы не стучали.

Заптен снова что-то пробурчал, и темные очертания башни шевельнулись — это лодка тронулась в путь; и вот мы уже выходим из реки и плывем по Йотунзее. Выйдя из-под укрытия, мы ощутили ветерок, и вскоре берег исчез у нас за спиной.

Темно было как у черта за пазухой, и в мертвой тишине слышался только шепоток воды, рассекаемой носом лодки и приглушенный скрип весел. Мы шли не спеша, но все же достаточно быстро — мрачная махина замка делалась все больше и все страшнее с каждой секундой. Мне почудилось, что подплыли уже до опасного близко: можно было различить тусклый свет, горящий в одном из окон башни, но тут Хансен тихо скомандовал: «Halt», — и гребцы подняли весла.

Он коснулся моего плеча.

— Готовы? — я был занят тем, что пытался проглотить рвотный ком, подкативший к горлу, поэтому не ответил. — «Folgen sie mir ganz nahe»,[172] — сказал Хансен и почти бесшумно, словно выдра, скользнул через борт.

Никакая сила не заставила бы меня последовать за ним: мышцы размякли как кисель, я не мог даже пошевелиться. Но даже окаменев, я сообразил, что остаться тоже не могу: откажись я сейчас лезть в воду, и Заптен порубит меня на куски в одну минуту. Я перегнулся через борт, неловко пытаясь подражать Хансену, но потерял равновесие и, перевалившись через планшир, с ужасным, раскатистым плеском свалился в озеро.

Холод был нестерпимый, он обжигал мое тело словно огнем, и я затрепыхался от боли. Пока я хватал ртом воздух, из темноты выплыло лицо Хансена; он зашипел, призывая меня к тишине, и старался нащупать меня под водой.

— Geben sie acht, idiot![173] Прекратите плескаться!

— Это же сумасшествие! — застонал я в ответ. — Господи, сейчас же зима! Мы замерзнем насмерть!

Он ухватил меня за плечо, заклиная не шуметь. Потом, повернувшись спиной к лодке, начал медленно грести к замку, ожидая, что я последую за ним. Пару секунд я колебался, даже на этом последнем рубеже — не махнуть ли мне до берега и попробовать скрыться в лесу, но сообразил, что столько мне не проплыть: не при такой температуре, да еще с саблей за спиной и в тянущей ко дну намокшей одежде. Лучше остаться с Хансеном, так что я повернул за ним, стараясь производить как можно меньше шума и судорожно хватая воздух от страха и отчаяния.

Бог мой, это было невыносимо. За какие прегрешения заслужил я такое? Если меня не трогать — я вполне безобидный парень, которому ничего не надо, кроме еды, выпивки и пары потаскушек. И никого я не обижу — за что же меня так наказывать? Холод пробирал меня до печенок, я понимал, что долго не выдержу; тут адская боль пронзила мою левую ногу, я ушел под воду, нахлебавшись раскрытым ртом воды. Работая здоровой ногой, я вынырнул на поверхность, и начал Умолять Хансена о помощи.

— Судорога! — взвизгнул я. — Господи, тону! — даже в этот миг у меня достало здравого смысла не повышать голос. Но он меня услышал, ибо когда я снова ушел под воду, Хансен вытащил меня наверх, заклиная не шуметь и не молотить по воде руками.

— Нога! Нога! — стонал я. — Иисусе, мне конец. Спаси меня, чертов ублюдок! О, Боже, как холодно!

Нога болела невыносимо, но при помощи Хансена, поддерживавшего мою голову над водой, я смог передохнуть, и боль несколько притупилась. Я осторожно вытянул ногу и вскоре смог снова шевелить ею.

Убедившись, что я на плаву, Хансен приказал поторопиться, или холод добьет нас окончательно. Мне было уже почти все равно, о чем я ему и сообщил. По мне, он может гореть в аду вместе со своим треклятым принцем, Заптеном и остальными, если им так угодно; Хансен залепил мне пощечину и пригрозил, что утопит, если я не заткнусь.

— Дурак, от этого зависит и твоя жизнь! — прошипел он. — Молчи, или мы пропали!

Я обозвал его всеми обидными словами, какие мог вспомнить (шепотом), и мы поплыли дальше — продвигались мы довольно медленно, но теперь было уже недалеко: еще пара минут ледяного ада, и мы оказались под стеной замка, в том месте, где она несколько отступала от воды. Ничто не говорило о том, что нас заметили.

Хансен греб медленно, и когда я догнал его, он указал вперед, на темнеющий у подножья стены провал.

— Туда, — произнес он. — Тихо.

— Я больше не могу, — обессиленно прошептал я. — Я замерз, говорю вам… мне конец… я знаю. Будь ты проклят, паршивая датская свинья… Эй, эй, подожди меня!

Он плыл к дыре в стене; в этот миг луне заблагорассудилось снова выглянуть, пролив свой холодный свет на уходящие ввысь крепостные сооружения. Провал на деле оказался небольшой гаванью, прорезанной в скальной основе Йотунберга. По центру и слева ее перекрывала стена, справа кладка казалась разрушенной, в ней виднелись темные проломы, в которые не проникал лунный свет.

Медленно подплывая, я ощутил холод, не связанный с температурой воды: даже до полусмерти уставший, я ощущал, что от этого места веет опасностью. Собравшись ограбить дом, не пойдешь через парадную дверь. Но Хансен уже скрылся в тени; я поплыл за ним, огибая скалу, и увидел, что он барахтается в воде, пытаясь зацепиться рукой за каменный бордюр, ограждающий гавань. Заметив меня, он повернулся лицом к камню, закинул на него вторую руку и стал подтягиваться.

Пару секунд он висел, стараясь перевалиться через бордюр, ясно различимый в свете луны; тут над водой что-то блеснуло, ударив его между лопаток. Голова Хансена откинулась, а тело конвульсивно вздрогнуло: секунду он висел без движения, потом с ужасным, свистящим вздохом, заскользил по камню обратно в воду. Я заметил торчащую из его спины рукоять ножа; тело поплыло, наполовину погрузившись в воду, и я во всю мочь поплыл прочь от него, стараясь подавить рвущийся из горла крик.

Из темноты раздался негромкий веселый смех, потом кто-то начал высвистывать «Marlbroug s'en va t-en guerre».

— Плыви сюда, Флэшмен, принц датский, — прозвучал голос Руди. — Я держу тебя на мушке, а со свинцовым балластом много не наплаваешь. Греби ко мне, приятель, ты же не намерен подхватить простуду, а?

Стоя руки в боки и улыбаясь мне, он смотрел, как, трясясь от испуга и холода, я неуклюже карабкаюсь на берег.

— Не стану утверждать, что это совершенно неожиданная радость, — заявляет он. — У меня было предчувствие, что мы еще увидимся. Однако ты выбрал несколько эксцентричный способ для визита. — Он кивнул в сторону озера. — Кто такой твой погибший друг?

Я сказал.

— Хансен, значит? Что ж, поделом ему — не нужно лезть не в свое дело. А ведь здорово я его: с двадцати пяти футов, при неверном свете, простым охотничьим ножом — и точно между лопаток. Неплохая работенка, что скажешь? Приятель, да ты же весь дрожишь!

— Окоченел, — стуча зубами, ответил я.

— Ну, не так, как он, — хмыкнул этот чертов подлец. — Давай, иди сюда. Хотя нет, сначала формальности. — Он щелкнул пальцами, и из-за его спины появились двое. — Михаэль, забери у джентльмена саблю и тот торчащий из-за пояса очень английского вида нож. Превосходно. Прошу.

Они провели меня через полуразрушенную арку, мощеный двор и боковую дверь в главную караулку, из нее мы попали в просторный сводчатый холл с большой винтовой каменной лестницей. Сквозь высокую арку слева от меня виднелись смутные очертания массивных цепей и большого колеса: видимо, это и есть подъемный механизм моста — впрочем, теперь уже не важно.

Руди, весело напевая, провел нас вверх по лестнице в комнату, расположенную на первой площадке. По контрасту с мрачной средневековой каменной кладкой холла, комната выглядела уютным холостяцким гнездышком: повсюду разбросанные бумаги, одежда, плетки, бутылки и прочее. В очаге пылал огонь, и я направился прямо к нему.

— Держи, — говорит Руди, протягивая мне бокал со спиртным. — Михаэль принесет тебе что-нибудь переодеться.

Пока я пил и стягивал мокрую одежду, Штарнберг с удобством расположился в кресле.

— Итак, — продолжает он, когда я переоделся и мы остались одни, — де Готе таки напортачил? Говорил же я, что эту работу следует поручить мне — будь там я, ты бы не выкрутился. Расскажи, как все было.

Вероятно, от пережитого потрясения и выпитого бренди я был не в себе, а может, ужас мой достиг уровня, когда ничто уже не важно: так или иначе, я выложил ему все, что случилось с его коллегой, на что он одобрительно хмыкнул.

— А знаешь, ты мне все больше и больше нравишься: я с самого начала подозревал, что мы отлично поладим. Ну а потом что? Наши друзья данскеры сцапали тебя? — Видя, что я колеблюсь, он наклонился ко мне. — Выкладывай все: я знаю больше, чем ты думаешь, а об остальном догадываюсь. И если ты намерен запираться или водить меня за нос, то имей в виду, мистер Актер, я отправлю тебя поплавать вслед за твоим приятелем Хансеном, слово даю. Кто тебя послал? Датская фракция, не так ли? Любезные бандиты Заптена?

— «Сыны Вёльсунгов», — кивнул я.

Обманывать его не рискнул, да и ради чего?

— «Сыны Вёльсунгов»! Правильнее было бы называться сынами Нибелунгов. Значит, вы с Хансеном намеревались спасти Карла-Густава? Интересно, — протянул он, — и как же вы о нем узнали? Впрочем, не важно. Но как, Бога ради, вы рассчитывали достичь цели? Что могут двое… Хотя, постой-ка! Вы же должны были послужить миной, подведенной под наши стены, не так ли? От вас требовалось открыть дорогу для патриотической шайки доблестного майора Заптена, — Руди звонко рассмеялся. — Да не гляди ты так удивленно! Ты думаешь мы тут ничего не видим? Мы смотрели, как они там шмыгали по берегу целый день. Ну а с помощью ночной подзорной трубы нам из башни было отлично видно, как вы отправляли лодку! Из всех идиотских, безрассудных, неподготовленных затей… Впрочем, чего же ожидать от кучки мужланов? — Он снова расхохотался. — И как только им удалось втравить тебя в это безумие? Приставили нож к горлу, понимаю. Так, так, любопытно, что же они намерены делать дальше?

Благодаря отдыху и теплу я постепенно стал возвращаться к жизни. Допустим, я попал из огня да в полымя, Но мне никак невдомек было: почему это они убили Хансена, а меня взяли в плен — разве что ради информации? А когда Руди узнает все, что хочет, то как поступит со мной? Оставалось только гадать.

— Да, что они будут делать дальше? — Он прохаживался перед очагом, худощавый и элегантный в облегающем черном мундире и бриджах. Потом повернулся ко мне и блеснул белозубой улыбкой. — А может, ты скажешь мне?

— Я не знаю, — говорю. — Было так… как ты и сказал. Мы должны были попытаться освободить принца и опустить мост.

— А если это не получится?

— Они не говорили.

— Хм. Им известны наши силы?

— Они предполагают только… что вас мало.

— Разумная догадка. Или хорошая разведка. Но это им не поможет. Стоит им начать штурм, и их драгоценный принц отправится в Йотунзее на корм рыбам еще до того, как они переберутся через дамбу. Полагаю, они это знают?

— Еще бы, — кивнул я.

Он довольно ухмыльнулся.

— Вот, вот, нам нет необходимости переживать из-за них, не так ли? Это дает нам время на размышление. Кстати, сколько у них там человек? И будь осторожен, очень осторожен, давая ответ.

— Они называли цифру пятьдесят.

— Умница, Флэшмен. Я в тебе не сомневался, — тут он вдруг хлопнул меня по плечу. — А хочешь увидеть своего царственного двойника? У меня так и чешутся руки свести вас лицом к лицу. Заодно посмотришь, какие превосходные меры мы приняли в целях его безопасности, так сказать — на случай непредвиденных визитов. Идем.

Он распахнул дверь.

— Да, Флэшмен, — добавил Штарнберг с беззаботной улыбкой, — имей в виду, я тебе не де Готе, понял? То есть без глупостей, хорошо? Кстати, это было бы совсем зря, потому что у меня есть на уме хм… один планчик, который мы могли бы провернуть вместе: ты и я. Посмотрим. — Он поклонился и взмахнул рукой. — После вас, ваше высочество.

Мы спустились в большой холл, там Руди свернул в боковой проход, потом вниз по крутым ступенькам спиральной каменной лестницы, уводившей в недра замка. Развешенные на расстоянии друг от друга масляные лампы поблескивали на покрытых белесым налетом стенах, местами ступени были скользкими от мха. Мы вошли в замощенную плитами галерею с массивными приземистыми колоннами, поддерживающими нависающий потолок. Здесь было темно, но из арки впереди лился свет; миновав ее, мы очутились в просторной каменной комнате, где два человека, сидя за грубо сколоченным столом, резались в карты. Они вскинулись при нашем приближении, один сжимал в руке пистолет; это были крепкие, рослые парни, одетые в нечто вроде кавалерийских мундиров, с саблями на боку. Но не они привлекли мое внимание. Позади них располагалась громадная железная решетка, простиравшаяся от пола до потолка, и у нее стоял Крафтштайн, положив свои могучие руки на бедра. В трепещущем свете лампы он напоминал сказочного людоеда.

— Крафтштайн, а вот и он, — жизнерадостно говорит Руди, — наш старый собутыльник из Шенхаузена. Разве ты не радуешься теперь, что я не дал тебе пристрелить его там, в воде? Ты же знаешь, Крафтштайн не мастак по части манер, — бросил он мне через плечо. — И как там поживает наш венценосный гость?

Крафтштайн не промолвил ни слова; не сводя с меня глаз, он повернулся и отодвинул засов решетки. Дверь заскрипела в петлях, и Руди жестом предложил мне войти. У меня волосы на затылке стали дыбом, но, подстегиваемый любопытством, я сделал шаг.

Как я понял, решетка отгораживала часть сводчатого зала; примерно сорок на сорок футов. В дальнем от меня конце, на придвинутой к стене низкой кушетке лежал человек. Рядом с ним располагался стол со стоящей на нем лампой, при скрипе петель человек сел, и, прикрыв глаза ладонью, стал всматриваться в нас.

Сам не знаю почему, я ощутил волнение, никак не связанное с опасностью моего положения; мне казалось, что моему взору предстоит увидеть нечто зловещее, впрочем, так оно и было.

— Guten abend,[174] высочество, — произнес Руди, когда мы подошли ближе. — К вам посетитель.

Человек отнял руку от лица, и я не смог сдержать изумленного восклицания. Передо мной сидел я. На меня смотрело мое собственное лицо: озадаченное, настороженное; и в тот же миг по нему пробежала тень удивления, рот приоткрылся, глаза расширились. Мужчина отпрянул, а потом вдруг вскочил.

— Что это? — голос его звучал напряженно и хрипло. — Кто этот человек?

Когда он пошевелился, раздался металлический лязг, и с приступом ужаса я увидел, что от левой его лодыжки тянется тяжелая цепь, приклепанная другим концом к массивному каменному блоку у койки.

— Позволите ли мне представить вам одного старого знакомого, высочество? — говорит Руди. — Уверен, вы не раз видели его в зеркале.

В этом было нечто мистическое: смотреть на его лицо, слышать его голос (немного ниже моего, отметил я). Сейчас он напоминал мою исхудавшую тень, и как бы уменьшился в росте, но сходство было просто поразительным, ни дать ни взять я.

— Чего вы хотите? — спросил он. — Бога ради, кто вы?

— До недавнего времени он являлся датским принцем Карлом-Густавом, — отвечает Руди, явно забавляясь. — Полагаю, вам стоит рассматривать его как самого вероятного наследника вашего титула. На самом деле, ваше высочество, это англичанин, любезно согласившийся заменить вас на время вашего здесь отдыха.

Должен признать, принц воспринял это твердо. Я-то хоть знал, что моя вылитая копия где-то существует, но для него это была новость. Мы долгую минуту смотрели друг на друга, не произнося ни слова, потом он говорит:

— Вы пытаетесь свести меня с ума. Не знаю, зачем. Это какой-то подлый сговор. Богом заклинаю, если в вас есть хоть искра сострадания и приличия, скажите мне, что все это значит. Если вам нужны деньги, выкуп — так и скажите! Если вам нужна моя жизнь — возьмите ее, черт побери! — Он пытался держаться прямо, но цепь на лодыжке дернулась, едва не повалив его. — Будьте вы прокляты! — вскричал он, потрясая кулаком. — Подлые, трусливые негодяи! Отцепите меня, и я отправлю это существо с моим лицом прямиком в ад! И тебя заодно, наглый фигляр! — На него было страшно смотреть: он Дергался на цепи и ругался, как торговец со смитфилдского рынка.

Руди поцокал языком.

— Царственный гнев, — говорит. — Полегче, ваше высочество, полегче. Не стоит обещать то, чего не можете исполнить.

На секунду мне показалось, что Карл-Густав лопнет от ярости; лицо побагровело. Потом он переборол себя и стиснул губы с выражением, осваивать которое мне давеча пришлось столько долгих часов.

— Похоже, я забываюсь, — произнес он, тяжело дыша. — Какая разница? Мне все равно, кто ты, парень, и что за этим кроется. Я больше не доставлю вам удовольствия своими расспросами. Когда сочтете нужным сказать, скажете! Но учтите, — и тут голос его взмыл вверх, так хорошо знакомым мне образом, ведь я тоже использовал этот прием, — учтите, что лучше вам убить меня, в противном случае я, с помощью Божией, так отомщу вам всем…

Он не закончил фразу, только кивнул нам, и я вынужден был согласиться, что при внешнем сходстве по духу мы с ним отличались как ночь и день. Разве я стал бы так говорить, будучи прикован на цепь в темнице — да ни за что. Когда я оказался в точно такой же ситуации, то скулил и умолял о пощаде, пока не сорвал голос. Но я-то знал, как себя вести, а он — нет, и вот результат: много ему вышло проку от этой бравады?

— Ах, не извольте беспокоиться, ваше высочество, — заявляет Руди. — Мы вас обязательно прикончим, как только придет время. Не забывайте о церемонии погребения, приготовленной для вас.

И он указал в сторону большого зала: я поглядел, и от увиденного у меня екнуло сердце.

В той стороне каменные плиты полого уходили вниз фута на четыре, образовывая отверстие диаметром около двенадцати футов. Плиты выглядели гладкими и скользкими, а ниже образуемой ими воронки зияла круглая дыра шириной в ярд. При взгляде на нее Карл-Густав тоже побледнел, закусив губу, но не сказал ни слова. При мысли о том, что лежит за этой дырой, по мне волной побежали мурашки.

— Веселыми парнями были старые владетели Йотунберга, — говорит Руди. — Когда ты им надоедал, тебе привешивали добрый груз — как нашему царственному гостю — и плюх! Да, не хотел бы я сам совершить такое путешествие! Впрочем, возможно, ваше высочество ободрится при вести, что один из ваших друзей уже ждет вас на дне Йотунзее. Его звали Хансен.

— Хансен? Эрик Хансен? — Рука принца задрожала. — Что ты с ним сделал, негодяй?

— Он решил поплавать в неподходящее время года, — весело отвечает Руди. — Как жаль, но делать нечего. Молодежь. А теперь мы, с вашего милостивого разрешения, ваше высочество, удалимся. — Он отвесил шутливый поклон и махнул мне, предлагая следовать за ним к решетке.

Когда мы подошли к ней, Карл-Густав вдруг вскричал:

— Эй ты, который с моим лицом! Ты что, язык проглотил? Почему ты не говоришь, черт побери?

Я выскочил наружу; от этого дьявольского места делалось не по себе — мне уже воочию представлялось, как я соскальзываю в ту дыру. Уф! А ведь эти кровожадные ублюдки не постесняются скинуть меня следом за ним, если сочтут нужным.

Пока я ковылял по залу, за спиной моей слышался звонкий смех Руди. Потом он поравнялся со мной, и, положив руку мне на плечо, стал засыпать вопросами: что же я почувствовал, оказавшись лицом к лицу со своим двойником? — не заставило ли это меня задуматься, кто я на самом деле есть? — заметил ли я изумление Карла-Густава и что, по моему мнению, тот обо всем этом думает?

— Клянусь, даже не подозревал, что вы настолько похожи, пока не увидел вас вместе, — сказал он, когда мы вернулись в его комнату. — Это сверхъестественно. Знаешь… не могу понять, неужели Отто Бисмарк не разглядел всех возможностей, заложенных в его плане? Бог мой, — он резко замолчал, потирая подбородок. — Помнишь, только что я говорил тебе про дельце, которое мы можем провернуть с тобой вместе? Буду откровенен: эта идея пришла мне в голову в тот миг, когда я увидел тебя плавающим в озере. Я сообразил, что с раздачей мне в руки пришли два короля, и нет никого, кроме великого Крафтштайна, кто мог бы меня подрезать. Но Крафтштайн не в счет. Два короля, — ухмыляясь, повторил он, — и один из них — переодетый валет. Выпей-ка, актер. И послушай, что я скажу.

Вы, наверное, заметили, что с момента прибытия в Йотунберг я говорил очень мало — да и не удивительно, положение было такое, что комментарии излишни. События последних сорока восьми часов привели к тому, что не только говорить, но даже трезво мыслить стало практически невозможно. Единственным осознанным моим желанием было вырваться из этого кошмара любой ценой, и чем быстрее, тем лучше. Но манера, в какой этот юный нахал скомандовал мне сесть и слушать, разозлила меня даже вопреки страху. Я так устал, что все мне указывают, приказывают сделать то, потом это, и вертят мной как куклой. И что проку от того, что я покорно следовал их указаниям: попадал из одной переделки в другую, и только чудом остался жив до сих пор. И вот, если я не ошибаюсь, блеск в глазах Штарнберга говорит о том, что меня ждет очередное заманчивое предложение сунуть голову между жерновами. Впрочем, думать об открытом сопротивлении было бы безумием, но в тот миг я чувствовал, что если соберу в кулак всю свою трусливую душонку и посмею хоть что-то заявить о своих предпочтениях, то вряд ли моя участь окажется худшей, чем та, что он наметил для меня.

— Слушай-ка, — говорит Руди, — сколько из этих проклятых датчан знают, что на самом деле ты самозванец?

— Заптен и Грундвиг точно, — сообщил я. — Насчет их крестьянских соратников не уверен. — Но последних Руди отбросил без колебания.

— То есть двое, — говорит он. — А с моей стороны трое: Бисмарк, Берсонин и Крафтштайн; Детчарда и эту клизму — доктора можно не считать. Теперь предположим, что наш плененный принц отправляется сегодня вниз по трубе, а мы опускаем мост, чтобы побудить ваших друзей начать штурм? Для них не сложно организовать горячий прием — достаточно горячий, чтобы Грундвиг и Заптен никогда не пересекли эту дамбы живыми. С Крафтштайном во время боя может произойти несчастный случай — знаешь, я прямо уверен, что так и будет, — и покуда «Сыны Вёльсунгов» будут прокладывать себе путь через ряды защитников, мы с тобой уже будем подгребать на лодке к берегу. Потом мчим в Штракенц, где нас бурно встречают все, кто уже с ума сходил в догадках, куда запропастился их драгоценный принц. О, мы придумаем какую-нибудь историю, и разоблачить нас будет некому: Детчард с доктором не рискнут. Твои датские дружки не смогут, пребывая в могиле. А у Бисмарка и Берсонина, как я подозреваю, будет слишком много забот, чтобы думать про Штракенц.

Видя, что я не понял, он пояснил.

— Ты, конечно, не слышал новостей. Берлин, похоже, живет как на вулкане. Надвигается революция, мальчик мой: студент бунтует, и все идет к тому, что прусского короля скинут с трона если не через неделю, так через две. Так что нашему дорогому Отто самое время половить рыбку в мутной воде. О, и это не в одной Германии: слышал, вся Франция взялась за оружие, Луи-Филипп, как говорят, отрекся. Революция ширится как лесной пожар.[175] — Он радостно рассмеялся. — Неужто ты не соображаешь, парень? Это подаренный небом шанс. Пройдут недели — нет, месяцы — прежде чем кому-нибудь будет дело до этого милого маленького герцогства — и до установления личности его консорта.

— А нам-то что из того?

— Господи, ты совсем без мозгов? Мы же завладеем браздами правления — настоящей властью — в целом европейском государстве, пусть даже таком крохотном, как Штракенц! И если мы не сможем извлечь из этого кое-какой прибыли — достаточной, чтобы обеспечить нас на всю оставшуюся жизнь — прежде чем отчалим оттуда, то я сильно заблуждаюсь на наш с тобой счет. Ты хоть представляешь, каков годовой доход герцогства?

— Ты сумасшедший, — говорю я. — Чокнутый. Неужто ты считаешь, что я снова суну шею в эту петлю?

— А почему нет? Кто тебе помешает?

— Мы не продержимся и недели: да половина этих чертовых крестьян в Штракенце уже наверняка толкует про двух Карлов-Густавов, шляющихся по округе! Скажешь, не так?

— Эй, где же ваше присутствие духа, господин артист? — ухмыльнулся Руди. — Да кто их слушать станет? Да и понадобится нам всего несколько недель. У тебя ведь один раз уже получилось, парень! Подумай, как будет весело!

Этих людей очень мало, но они существуют, и зовут их искателями приключений. Руди был один из них: азарт, озорство его интересовали больше, чем нажива; ему нужна была игра, а не выигрыш. Упертые, как буйволы, и опасные, как акулы, они не подпадают под общие стандарты, такие слизняки, как я, не вправе их судить. У Флэши нет ни малейшего желания иметь с ними дело, но ему хорошо известно, как они устроены. Поэтому я лихорадочно искал способ отвертеться от его предложения.

— К тому же ты сможешь вернуться к своей прекрасной герцогине, — говорит Руди.

— Мне она не нужна, — отвечаю я. — И вообще с меня уже достаточно.

— Но ведь это целое состояние, приятель!

— Спасибочки, предпочитаю остаться бедным, но живым.

Он задумался.

— Ты мне не веришь: дело в этом?

— Ну… раз ты сам сказал об этом…

— Но ведь в этом вся изюминка! — Штарнберг хлопнул в ладоши. — Мы с тобой идеальные партнеры: мы ни на грош не верим друг другу и тем не менее не можем друг без друга обойтись. И в этом единственная гарантия нашего предприятия. Ты такая же сволочь, как и я, и мы готовы продать один другого за медный грош, но нам нет смысла так поступать.

Для наших финансистов все это прописные истины, зато мне часто кажется, что дипломатам и политикам не помешает посещение лекций профессора Штарнберга. Как сейчас вижу его: руки в боки, глаза блестят, вьющиеся локоны, очаровательная улыбка и готовность поджечь сиротский приют, если понадобится раскурить сигару. Да, я — мерзкий подлец, но стал таковым в силу обстоятельств, Руди же возвел это в ранг профессии.

— Ну давай же, приятель, решайся!

В его голосе я уловил нотку нетерпения. «Осторожность, — скомандовал я себе. — Иначе он станет опасным». Его план был нелепым, но я не решался высказать ему это начистоту. Как же быть? Стоит ли мне покуда сделать вид, что я согласен, или попробовать отговориться? Во мне крепло убеждение, что самым безопасным — или наименее рискованным — выходом было найти способ сделать то, что хотел от меня Заптен. Но как сумею я опустить мост? Удастся ли мне пережить штурм? Так, так, но пока следует притвориться.

— Можем ли мы быть уверены насчет Заптена и Грундвига? — озабоченно спрашиваю я.

— Даже не сомневайся, — заверяет он. — Тут под лестницей у нас пара пушчонок: они почти игрушечные, но стреляют. Заряжаем их цепями, и они сметают с дамбы все живое, стоит атакующим пойти на приступ.

— Не забывай, их полсотни: достаточно ли у тебя людей, чтобы управляться с орудиями и держать оборону, пока мы не смоемся?

— Нас двое, трое в подвале, и еще трое в башне, — говорит Руди. — Есть еще двое на дамбе, но с ними покончат в первые минуты атаки. Нам не о чем беспокоиться.

Да, это был прирожденный вожак, ей-богу. Зато теперь я знал, сколько у него людей и где они располагаются. И самое важное: судя по всему, подъемный механизм моста никто не охраняет.

— Итак, ты со мной? — восклицает Руди.

— Ну-у, — с сомнением протягиваю я, — если есть уверенность, что мы сможем достаточно надолго задержать этих треклятых Вёльсунгов на мосту…

— Мы сосредоточим все наши силы у орудий в арке моста, — говорит он. — На все про все нужно полчаса. Потом опускаем мост, и пусть мухи летят в комнату, — глаза его сияли, рука жестикулировала. — А затем, друг мой, наше взаимовыгодное партнерство начнет свою деятельность.

Я вдруг понял: теперь или никогда — Руди быстр, и мне нужно что-то делать, пока его малочисленные силы разбросаны по замку, а меня ни в чем не подозревают. Я загнал поглубже страх перед грядущим, отчаянным усилием стараясь держать себя в руках. Моя ладонь, поданная Руди, была предательски потной.

— За это надо выпить! — радостно воскликнул он и повернулся к столу, где стояла бутылка.

«Ну, помоги Господи», — подумал я. Пока он разливал бренди по стаканам, я подошел к нему и стал рассматривать бутылки на столе. Мое внимание привлекла массивная фляга; я как бы невзначай взял ее, вроде чтобы разглядеть ярлычок. Руди был так опьянен своей силой, молодостью и отвагой, что даже мысли не допускал попасть впросак — да и чего ему опасаться, находясь в замке, среди своих и наедине с малодушным Флэшменом?

— Вот, — говорит он, поворачиваясь со стаканами в руках. Я взмолился про себя, ухватил бутылку за горлышко и со всей силы обрушил ее на голову Руди. Тот заметил движение, но не успел увернуться; фляга, ударившись о его висок, разлетелась вдребезги. Руди стал оседать, весь залитый вином, потом в полный рост растянулся на полу.

Я тут же подскочил к нему, но он лежал пластом: из большой раны на кудри стекала кровь. Пару секунд я выжидал, прислушиваясь, но все было тихо. С колотящимся сердцем я встал и стремительно подбежал к выходу, задержавшись лишь для того, чтобы выхватить из стойки в углу саблю. Сделанного не воротишь, и мое положение становилось аховым, но оставалось только идти вперед и надеяться.

Осторожно приоткрыв дверь, петли которой жутко заскрипели, я выбрался наружу. Все было спокойно: на лестнице тускло горели огни, шагов не было слышно. Я притворил дверь и на цыпочках пошел по лестнице, держась стены. В пролете арки виднелись механизмы моста — они казались громадными, и меня терзало сомнение, сумею ли в одиночку справиться с ними и успею ли сделать это, пока в холле никто не появился?

Я клял себя за то, что не прикончил Штарнберга, пока была возможность — вдруг он придет в себя? Может, вернуться и добить? Но мне было страшно, а каждая упущенная секунда увеличивала риск быть застигнутым. Затолкав страх поглубже, я сбежал по ступенькам и пересек холл, укрылся в тени арки и, замерев, попытался услышать что-либо помимо стука своего сердца. По-прежнему ни звука, а освещенный проход, ведущий в темницу, и хорошо просматриваемый из моего укромного места, оставался пустым. Я подкрался к лебедке, осторожно положил саблю на плиты пола и попытался сообразить, как работает механизм.

На лебедке имелась большая рукоятка, рассчитанная минимум на двоих — таким образом мост поднимали. Но где-то должен быть стопор. Я шарил в темноте, трясясь от страха, и не мог найти ничего, что подходило бы под определение. Цепи были туго натянуты, а углубившись в арку, я обнаружил, что другим концом они крепились к самому мосту. Тот был футов десять в ширину, а в длину раза в три больше, надо полагать, ибо верх его терялся во мраке. Сквозь зазоры в настиле пробивались полоски лунного света.

Хорошо хотя бы то, что нет дверей или решеток: стоит опустить мост, и путь свободен. Остается только суметь это сделать, и не попасть под него, когда мост станет падать. Чертова штуковина весила, похоже, Бог знает сколько: если она рухнет, перекрывая ров, Заптену и его штурмовому отряду не понадобится другого сигнала — грохот будет слышен аж в самой столице Штракенца. Разумеется, весь замок тоже поймет, что к чему, и юному Флэши в самую пору будет поискать убежище, покуда не началась пальба.

Господи, но сначала надо опустить эту чертову штуковину! Сколько времени прошло с тех пор, как я оставил Руди? Может, он уже очнулся? В панике я кинулся назад к лебедке, задел в темноте саблю, которая зазвенела по плитам, производя несусветный шум. Я схватил ее, бормоча ругательства, и этот миг услышал леденящий душу звук шагов по коридору, ведущему в холл. Я зажал рот рукой и нырнул за лебедку, скорчившись за станиной и пытаясь затаить дыхание. Шаги раздавались уже в холле.

Их было двое: Крафтштайн и еще один. Они остановились посреди холла, и Крафтштайн поглядел наверх, в направлении комнаты, в которой оставался Руди. «Господи, — молил я, — пусть они не поднимаются, сделай так, чтобы эти ублюдки убрались прочь!»

— Was machen sie?[176] — поинтересовался другой, а Крафтштайн буркнул в ответ что-то неразборчивое. Его собеседник пожал плечами и заявил, что сыт по горло сидением в подвале в компании Карла-Густава, Крафтштайн заметил, что это лучше, чем охранять дамбу. Оба рассмеялись и посмотрели в направлении арки, служившей мне убежищем. Я лежал ни жив ни мертв, подсматривая за ними через спицы колеса. И тут я заметил нечто, от чего меня пробил холодный пот: падающий из холла свет отражался на острие сабли, которая осталась лежать там, куда я загнал ее ногой — наполовину в тени, наполовину на свету.

О, Господи, они непременно заметят ее — лезвие сияло, как треклятый маяк. Немцы стояли не далее, чем в Дюжине шагов, и смотрели прямо в моем направлении; я не сомневался — секунда-другая, и мне не останется ничего, как бежать словно зайцу. Тут приятель Крафтштайна Широко зевнул и заявил:

— Gott, Ich bin mude; wie viel uhr glauben sie dass es sei?[177]

Крафтштайн пожал плечами.

— Ist spat. Gehen sie zu bette.[178]

Как я молил, чтобы оба они пошли спать! Наконец один из них отправился в кровать; Крафтштайн обвел взглядом холл — мой пульс перешел в галоп, — потом повернул к проходу, ведущему вниз.

Я выждал, пока шаги не замерли внизу, потом выбрался наружу и схватил саблю. Моему разыгравшемуся воображению казалось невероятным, что из комнаты Руди по-прежнему не доносится ни звука — а ведь на деле не прошло, видимо, и пяти минут с тех пор, как я его оставил. Я вернулся к колесу лебедки, заставляя себя не спеша все осмотреть. Должен же где-то быть стопор! Я ощупал все с обеих сторон, с каждой секундой теряя надежду; и тут заметил его. Там, где обод колеса почти касался пола, между спицами был просунут болт, крепившийся в станине лебедки. Судя по всему, если его удалить, колесо расстопорится. Но вытащить его казалось делом нелегким: тут нужна была сила.

Боже мой, здесь же должен быть какой-то инструмент! Я рыскал в тени, навострив уши и подбадривая себя какими-то идиотскими наставлениями, но лучшее, что мне удалось найти, это тяжелое полено, валявшееся в углу среди кучи мусора. Мне оставалось лишь надеяться на удачу: терять, в любом случае, было уже нечего, и я, обогнув лебедку и вслух вознося молитву, со всего маху обрушил полено на выступающую часть болта.

Грохот ударов мог разбудить покойника, но — о, Иисусе! — болт не двигался! Чертыхаясь, я молотил что есть силы, и он стал потихоньку подаваться. Еще удар, и болт вылетел. Раздался раздирающий уши лязг, колесо пришло в движение, словно гигантское животное, и рукоятка пронеслась в дюйме от моей головы, едва не вышибив мне мозги. Я проворно отскочил; уши резал нестерпимый визг и скрежет от разматывающихся цепей — звук был такой, словно все демоны ада застучали по наковальням. Но мост пошел вниз: вверху появился проем, через который хлынул лунный свет, потом с ужасающим грохотом деревянная громада обрушилась на каменную кладку дамбы. Сначала мост подпрыгнул, но потом — слава тебе, Господи! — лег на свое место поперек рва.

Полуоглушенный грохотом, я схватил саблю и укрылся у стены арки. Моим первым побуждением было ринуться сломя голову через мост, подальше от этого проклятого замка, но меня остановил оклик, раздавшийся с дамбы. Часовые! Я не видел их, но они были там, как пить дать. Тут на дальнем конце дамбы блеснула вспышка, а следом за ней донесся треск выстрела. Видно, удальцы Заптена вступили в дело: с берега раздался нестройный залп, кто-то закричал. Долее я не медлил. Все, что движется по мосту, будет представлять собой отличную мишень — значит, там не место для Гарри Флэшмена, — и я метнулся обратно в холл, высматривая укромный уголок, где можно будет без опаски переждать грядущую схватку. Ей-богу, свою роль я сыграл от и до, и вовсе не по мне посягать на славу, которую честно заслужили «Сыны Вёльсунгов».

Кто-то с криками бежал по коридору, идущему от темницы; другой голос вторил первому сверху. Через пару секунд холл обещал превратиться в оживленное местечко, поэтому я ринулся к не замеченному мной ранее дверному проему, находившемуся на полпути между главными воротами и входом в подземелье. Дверь оказалась заперта; какой-то миг я тщетно колотился в нее, потом стал осматриваться в поисках другой лазейки. Но слишком поздно: Крафтштайн прыжками выскочил на середину холла, размахивая саблей и сзывая к себе всех, кто поблизости. Еще двое появились со стороны лестницы. Я вжался в дверь — к счастью, та была утоплена глубоко в стену — и они меня не заметили, будучи озабочены распахнутым главным входом.

— Пистолеты! — заревел Крафтштайн. — Живее, они приближаются! Генрих! Давай сюда, парень! Скорее!

Крафтштайн скрылся в проеме, двое других последовали за ним. Я слышал, как они открыли огонь, и поздравил себя с тем, что догадался оставить им свободу действий в том направлении. Судя по всему, дела у Заптена шли не совсем по его сценарию; еще двое членов гарнизона выбежали из тюремного коридора, и один спустился по лестнице. Если расчеты меня не подвели, вся дружная компания защитников Йотунберга собралась у главных ворот — за исключением Руди, который, видимо, так и лежал наверху, истекая кровью.

Меня занимала мысль: когда последний из охраны принца собирался наверх, успел ли он перерезать Карлу-Густаву глотку и спустить тело вниз по трубе? Не то чтобы меня это огорчало, но я прикинул, что осаждающие отнесутся ко мне теплее, если найдут принца живым. Впрочем, это не мое дело; мне куда важнее найти для себя другое убежище: если я буду двигаться быстро, есть шанс, что защитники меня не заметят — их куда больше занимают крики и выстрелы, доносящиеся со стороны подъемного моста.

Я потихоньку выбрался наружу. Тюремный коридор казался подходящим местом: мне вспомнились замеченные там углубления в стенах, где можно было переждать в относительной безопасности. Холл был пуст. Я убедился, что в главной арке никого не видно, и стал украдкой пробираться к проходу, и в этот миг сзади, с лестницы, раздался голос, заставивший меня замереть на месте:

— А ну, актеришко, постой! Комедия еще не окончена!

На нижней ступеньке, опершись на каменную балюстраду, стоял Руди. Он улыбался, хотя лицо его было смертельно бледным, за исключением правой стороны, покрытой засохшей кровью. В свободной руке он сжимал саблю, острие которой было нацелено на меня.

— Как невежливо уходить, не сказав «прощай» хозяевам, — говорит он. — Чертовски невежливо. Вас что, не учат манерам в этих ваших английских школах?

Я метнулся к коридору, но Руди с удивительной, если принять в расчет рану на голове, стремительностью преградил путь. Его сабля рассекла воздух в такой близости от меня, что я почел за лучшее остановиться. Он расхохотался и сделал притворный выпад, отбросив упавшие на глаза локоны.

— Мы уже не такие быстрые? На этот раз ведь мы имеем дело не с де Готе.

Я стал обходить его по кругу, он следил за мной глазами, хищно ухмыляясь и поигрывая клинком. За спиной, со стороны арки, мне послышалось движение, но не успел я обернуться, как Штарнберг крикнул:

— Нет, не стрелять! Займись крысами снаружи! Тут я улажу дела сам.

Он медленно наступал, блики света отражались в его глазах.

— Итак, игра еще не окончена, — заявляет Руди. — Не исключено, что твои дружки сочтут Йотунберг не таким легким орешком, как казалось. А если и нет — что ж, им предстоит обнаружить два трупа-близнеца, чтобы их оплакать! — Он сделал выпад, я парировал его и отскочил. Молодой нахал рассмеялся. — Мы не любим холодную сталь, не так ли? И с каждой минутой наша нелюбовь все крепнет. Защищайся, черт тебя побери!

Бежать было бесполезно: он тут же всадил бы мне клинок в спину. Оставалось драться. Не многие противники могут похвастаться, что видели лицо старины Флэши в битве, но Руди входит в число избранных. И ни разу мне не приходилось иметь дело с более опасным врагом. Я предполагал, что в обращении с клинком он так же ловок, как с ножом и пистолетом, что ставило его вне моей досягаемости, но мне не оставалось ничего другого, как покрепче ухватить рукоять сабли и держаться, сколько смогу. У меня теплилась лишь одна слабая надежда: раз ему так хочется пустить мне кровь, он не позволит своим парням вмешаться, отсюда появляется шанс, что я смогу сдерживать его до тех пор, пока Заптен не сломит сопротивление защитников. Как фехтовальщик я не чета Руди, но по крайней мере каптенармус Одиннадцатого гусарского кое-что вложил в меня, и потом, я был полон сил, а Штарнберг должен был ослабеть из-за ранения в голову.

Видимо, эти мысли отразились у меня на лице, поскольку он опять рассмеялся и нанес рубящий удар.

— Можешь выбрать, как ты хочешь умереть, — бросил он. — Изящный укол? Или добрый удар с замаха — такой начисто срубает голову с плеч!

С этими словами он насел на меня; я сопротивлялся как мог, пока не уперся спиной в стену. Его клинок был повсюду: то угрожая моему лицу, то груди; то с левого фланга, то на уровне шеи. Даже не знаю, как мне удалось отразить все эти уколы и выпады, так как Руди был самым стремительным человеком из всех, кого мне приходилось встречать, а кисть его была тверда, как стальная пружина. Он прижал меня к подножью лестницы и, смеясь, опустил саблю, глядя на главные ворота, откуда доносился треск пистолетных выстрелов, а пороховой дым, словно туман, наполнял холл.

— Смелее, Крафтштайн! — прокричал Штарнберг. — Это ведь всего-навсего кучка пахарей! Огня, ребята! Скиньте их в озеро!

Он ободряюще взмахнул саблей, и я, пользуясь моментом, нанес ему страшный удар в голову. Боже, я почти достал его, но в последний миг ему удалось отвести мой клинок, и вот он уже теснит меня снова. Атака была столь яростной, что мне пришлось поднырнуть под его саблю и обратиться в бегство.

— Стой и дерись, черт тебя побери! — кричит он, преследуя меня. — Вы все там такие трусливые зайцы в своей Британии? Стой и дерись!

— Чего ради? — спрашиваю я. — Чтобы ты мог похвастать своим мастерством клинка, иностранный фигляр? Поймай меня, раз ты такой шустрый! Давай же!

В любой другой день это было последнее, что мне пришло бы в голову сказать, но сейчас я знал, что делаю. Когда Руди пошел за мной, я заметил, как он пошатывается, а приняв стойку, покачивается из стороны в сторону. Его повело из-за раны и усталости, при всей скорости и искусстве запас сил у него было не сравнить с моим. Если мне удастся увести его из холла, где он может позвать своих, я получу шанс достаточно измотать противника и покончить с ним или хотя бы протянуть до появления на сцене Заптена с его недотепами-датчанами. Так что я кинулся к тюремному коридору, обзывая Штарнберга австрийским сводником, взломщиком спален, гейдельбергским сутенером и прочими именами, приходившими мне на ум.

Вполне может статься, его и не требовалось подбадривать, прозвища только веселили Руди, но он следовал за мной не торопясь: топ-топ, топ-топ, держа руку с саблей как пику, занесенную для укола. Я быстро отступал по коридору, стараясь держать его на расстоянии, и вскоре оказался на лестнице. Теперь пошло легче, потому что строитель, кто бы он ни был, хорошо знал свое дело: ступеньки закручивались спиралью вправо, так что стена прикрывала мой открытый фланг, в то время как Руди открывался сбоку.

— Ты не можешь бежать вечно, — кричит он, рубя тыльной стороной.

— То же самое говорили Веллингтону, — отвечаю я, приняв удар гардой. — И где только тебя фехтовать учили, паяц опереточный?

— Собака лает, — хохочет он. — Дай-ка выйдем на ровное место, тогда поглядим, как ты умеешь фехтовать, не прячась за стенкой.

Руди опрометью кинулся вниз, держась у стены, и мне пришлось отпрыгнуть и помчаться вниз сломя голову. Он висел у меня на плечах, но я отмахнулся парой круговых и скатился по ступенькам. Споткнувшись на последней из них, я сумел восстановить равновесие как раз в тот момент, когда Штарнберг вслед за мной спустился на площадку.

— На сей раз ты влип, актер, — говорит он, останавливаясь, чтобы отбросить прядь волос с глаз. Дышал он тяжело, но и я тоже: если у него не иссякли силы, со мной скоро будет все кончено. Руди медленно приближался ко мне, описывая саблей неспешные круги; потом вдруг прыгнул. Дзинь-дзинь, и я подался назад под его напором. Мы были в низком подвале, со множеством колонн, за которыми можно было петлять, но сколько я ни пытался, он все равно постепенно теснил меня к освещенному арочному проему, ведущему в караулку и темницу Карла-Густава. Бился Руди в полную силу, его клинок мелькал, словно сделанный из ртути, и самое большее, чего мне удалось достичь, отступая к освещенному месту, это сохранить в неприкосновенности свою шкуру.

— Бежать почти уже некуда, — говорит он. — Знаешь ли ты молитвы, английский трус?

Я был слишком занят, чтобы отвечать на колкости: пот лился с меня ручьями, а правая кисть невыносимо болела. Но и у него дела шли не лучше: его сабля рассекла воздух в неудачном замахе, и он пошатнулся. В отчаянии я решился на знаменитый фокус старины Флэши: резкий тычок в лицо, мощный пинок в промежность и сокрушительный рубящий удар сверху вниз саблей. Но пока я ходил в школу, Руди уже заканчивал университет: шаг в сторону, и мои тычок с пинком прошли мимо, и не отложи я свой коронный удар в пользу нетрадиционного парирующего движения в купе с воплем испуга — мне бы настал конец. Но даже так острие его сабли успело рассечь мне левое предплечье. Он приостановился, чтобы перевести дух и поиздеваться надо мной.

— Значит, так вот дерутся джентльмены в Англии? — говорит. — Не удивительно, что вы побеждаете в войнах.

— Кто бы говорил: сам исподтишка тыкаешь, как уличный мальчишка, — мне было не по себе после пережитой опасности, и я был рад передышке. — Ты когда в последний раз честно дрался?

— Дай-ка вспомню, — говорит он, снова становясь ангард и проводя пробную атаку. — Году в сорок пятом или сорок шестом — я тогда молодой был. Но до тебя мне далеко.

Обозначив удар в голову, он вдруг сделал резкий выпад, и, пока я растерялся, едва не проткнул меня насквозь. Но его подвела усталость: острие прошло мимо цели.

— И кто из нас джентльмен? — вскричал я, но ответом мне был только смех и быстрая атака, почти прижавшая меня к решетке темницы Карла-Густава. Я успел бросить взгляд назад — дверь решетки была отворена, и мне понадобилось мгновение, чтобы проскочить внутрь и хлопнуть дверью перед Руди. Тот успел-таки просунуть ногу, и мы стали бороться, поливая друг друга ругательствами. Мой вес уже брал верх, когда сзади раздался крик и что-то врезалось в прутья решетки рядом с моей головой. Это была оловянная миска: этот чертов Карл-Густав был не только жив, но еще и метал в меня свою утварь. Инстинктивно я ослабил напор, а Руди налег, и меня отбросило на середину комнаты как раз в тот миг, когда венценосный идиот запустил в меня стулом, но, по счастью, промазал.

— Я же на твоей стороне, чокнутый ублюдок! — завопил я. — Кидай в него!

Но у него не осталось уже ничего, кроме лампы, а ему явно не хотелось остаться в темноте — он стоял и смотрел, как Штарнберг наседает на меня что есть силы. Я сопротивлялся как мог. Наши сабли сцепились эфесами, и мы боролись и пинали друг друга, пока Руди не умудрился высвободиться. Мне удалось задеть его левое плечо, и он с грязным ругательством ринулся в новую атаку.

— Значит, вы отправитесь туда вместе, — вскричал Руди и погнал меня по темнице. Его плечо и голова кровоточили, он едва не падал, но все равно смеялся мне в лицо, сближаясь для смертельного удара.

— Сюда! Сюда! — завопил Карл-Густав. — Ко мне, парень!

Но даже за целое королевство я не в силах был сделать этого: рука моя слабела под ударами Штарнберга. Один из них мне удалось остановить буквально в дюйме от лица. Он снова занес саблю — и в тот же миг замер, повернувшись к решетке. С лестницы доносились крики.

— На помощь! — кричал Карл-Густав. — Скорее! Сюда!

Руди выругался и отпрыгнул к двери; крики и звуки шагов слышались все сильней. Он колебался одно мгновение, потом посмотрел на меня.

— В другой раз, черт тебя побери, — воскликнул он. — Au revoir,[179] ваше высочество! — и с маху запустил в меня саблей. Вращаясь, она пронеслась у меня над головой и зазвенела о камень, но я инстинктивно подался назад, поскользнулся и покатился по плитам. Боже, они же идут под уклон! Скользя, я с ужасом вспомнил про туннель и его жуткую воронку. До меня донеслись запоздалое предупреждение Карла-Густава и издевательский смех Руди; по мере того как я скользил, отчаянно стараясь зацепиться за камни, их голоса начали удаляться. Остановиться не получалось, на секунду моя нога застряла, и меня, беспомощного, словно треску на разделочной доске, развернуло. Теперь я скользил головой вперед; перед моими глазами разверзлась жуткая черная дыра, потом голова зависла над пустотой, руки хватали воздух, и я с воплем свалился в бездну. «О, Боже, вся жизнь в помойную яму!», — пронеслось у меня в голове, пока я летел навстречу верной гибели.

Тоннель шел под углом, и, летя вниз, в черную тьму, я бился о его стены плечами, коленями, бедрами. Охваченный паникой, я не представлял, что ждет меня — но это явно был жуткий, невыразимо страшный конец: я низвергался в вечную тьму, в глубины преисподней, без всякой надежды на спасение. Все ниже и ниже; мой собственный дикий вой звучит у меня в ушах… еще ниже, ниже… и тут с сокрушительной силой я врезаюсь в ледяную воду и камнем иду ко дну. Погружение постепенно замедляется, и вот я уже чувствую, что поднимаюсь наверх.

Какой-то момент, исполненный отчаянной надежды, мне казалось, что я вынырну на поверхность Йотунзее, но, не успев даже пошевелить ногой, я ударился спиной о стенку тоннеля. Боже! Я пойман, как крыса в капкан — в трубе слишком тесно, чтобы развернуться, и, застряв вниз головой, мне остается только захлебнуться!

До сих пор удивляюсь, как я не сошел с ума в тот момент. Должен заявить, что храбрый человек в тот момент сдался бы, осознавая бесполезность борьбы. А вот моя подсознательная, врожденная трусость заставляла меня барахтаться и цепляться, ломая ногти, за стенки трубы. Падая в воду, я не успел набрать воздуха, нос и рот уже залило, и тут мои шарящие пальцы нашли вдруг выступ. С удесятеренной силой отчаяния я подтянулся к нему и обнаружил за ним следующий и снова подтянулся; потом силы оставили меня, и я почувствовал, что переворачиваюсь на спину. Я глотнул воды, удушье раздирало мою грудь, а тело немощно билось о стенки тоннеля. «Боже, Боже, не дай мне умереть, не дай мне умереть!» — проносилось У меня в голове, но я умирал, да, умирал…

И тут, какими-то остатками изменяющих мне чувств я ощутил, что голова моя уже в не в трубе, только грудь и остальное.

Я не мог четко осмыслить этот факт, помню только, как мои руки оказались на уровне лица, то есть, по сути, за горловиной трубы, и с маниакальным усилием уперлись в каменные края моей ловушки. Должно быть, мне удалось вырваться, поскольку в следующий миг, идя вверх, я притерся к наружной стенке тоннеля. В ушах звенело, перед глазами метались красные круги, но я чувствовал, что поднимаюсь, поднимаюсь… В моем гаснущем сознании промелькнула мысль о медленном воспарении в небо. И тут я ощутил на щеках воздух — холодный, кусающий ветер — только на секунду, прежде чем погрузился снова. Но даже полумертвый, я еще смог управлять членами, и вот голова моя снова вынырнула, и, подгребая руками, мне удалось удержаться на поверхности. Когда зрение восстановилось, я разглядел усыпанное звездами небо с большой, холодной белой луной, а вокруг простирались воды Йотунзее, к коим я добавлял содержимое своего желудка.

Кое-как продержавшись на плаву до того благостного момента, когда боль от удушья прошла и сознание вернулось, обретя способность подсказать, что ледяная вода может снова отправить меня на дно. Пыхтя и отплевываясь, я вяло заработал руками и огляделся: справа простиралась гладь озера, зато слева темнела, уходя ввысь, махина скалы Йотунберг с таким манящим и гостеприимным замком на ней. До острова было буквально ярдов двадцать; собрав остатки сил, я замолотил по воде, и по милости Божией, там где я подплыл, оказалась отлогая полоска. Взобравшись на нее по грудь, я потихоньку выполз на берег и лежал, беспомощный как ребенок, уткнувшись лицом в этот благословенный мокрый камень, впадая в забытие.

Полагаю, я пролежал всего лишь несколько минут, но, возможно, душевное потрясение от пережитого ужаса оказалось сильнее физического, так как следующее, что я помню, это как бреду по краю воды, не понимая, кто я и где нахожусь. Я сел и постепенно память вернулась, подобно жуткому кошмару — мне потребовалось несколько минут, дабы убедить себя, что я все еще жив.

Сейчас, возвращаясь к происходившему, уже понимаю, что с момента, когда я соскользнул в воронку до спасения на берегу Йотунберга прошло не более двух минут. Инерция падения иссякла за пару футов до горловины трубы, и по чистому везению я выкарабкался наружу и всплыл на поверхность. Случилось чудо, без сомнения, но оно воистину пугающее. Если я трус, то нет ли на то весомых причин? Только тому, кто сам умирал, знаком настоящий страх смерти, и мне, клянусь Богом, он знаком. Мне до сих пор страшно: всякий раз, переев сыра или лобстеров, я стараюсь не спать ночью, ибо как только проваливаюсь в сон, ко мне с неотвратимостью судьбы возвращается воспоминание, как я захлебываюсь, болтаясь вверх тормашками в той адовой канаве под Йотунбергом.

Но, едва поняв, что не умер, я тут же сообразил — я быстро наверстаю упущенное, если останусь сидеть здесь, замерзший и обессиленный. Когда я так внезапно покинул сцену действия, мой слух успел уловить, что приближается помощь. Допустим, Крафтштайн и его подручные потерпели фиаско, а Руди нашел свой честно заслуженный конец в схватке. Какая приятная мысль: может, они скинули его в трубу вслед за мной? Мне трудно было представить другого человека, которому бы я с такой силой желал подобной судьбы. Так или иначе, они, скорее всего, освободили из оков Карла-Густава и теперь торжествуют. Как отреагируют они на мое появление? Для них это может быть ударом — после того, как я вроде бы столь очевидно погиб. Не возникнет ли у них желания исправить эту ошибку? Нет, наверняка нет — не после того, что я для них сделал. Действительно ведь сделал, хотя, в основном, не по своей воле.

Так или иначе, выбора нет. Если я останусь здесь, то замерзну насмерть. Нужно попытать судьбу и идти в замок.

С места, где я находился, была видна дамба, в сотне ярдов впереди, а пройдя немного вокруг замка, я смог разглядеть и подъемный мост. В воротах замка я заметил фигуры людей, выглядевших точь-в-точь как «вёльсунги». Подойдя поближе, я убедился, что так оно и есть, и стал кричать и взбираться по скалистой тропинке, ведущей к подножью моста.

Трое изумленных крестьян помогли мне взобраться наверх и проводили через засыпанную обломками арку в холл. Боже, что за побоище! Крафтштайн лежал у лебедки с размозженным черепом, его могучие ладони скрючились, словно когти. Мне припомнилась их хватка, и я вздрогнул. Рядом валялось еще с полдюжины тел: выходит, Заптен сдержал слово — выживших среди йотунбергского гарнизона не было. В центре холла застыла лужа крови, в ней лежал тот малый, который жаловался Крафтштайну на скуку — что ж, теперь однообразие ему не грозит. Запах пороха бил в ноздри, а легкое облачко дыма еще висело под потолком.

Крестьяне усадили меня на скамью, и пока один помогал мне снять мокрую одежду — второй раз за ночь — другой промыл и перебинтовал саднящую рану в предплечье. Третий же — практичный парень — сообразив, что мне нужно во что-то одеться, стаскивал вещи с одного из трупов. Он выбрал того, который был застрелен в голову, и проявил любезность, не слишком заляпавшись кровью. Не могу сказать, что испытал отвращение, натягивая шмотки покойника — напротив, они пришлись как раз в пору.

Потом мне дали фляжку со шнапсом, я залпом влил в глотку половину и сразу ощутил тепло, растекающееся по членам. Я плеснул немного на ладонь и растер лицо и шею — фокус, которому научил меня в Афганистане Макензи — ничто другое не помогает так от переохлаждения, если вам, конечно, не жаль спиртного.

Остальное я допивал уже не спеша, оглядываясь вокруг. В холле находилось еще несколько «вёльсунгов», озадаченно переглядывавшихся между собой, из комнат наверху слышались голоса — видимо, все было под их контролем. Но ни Заптена, ни Грундвига не было видно.

Я рассудил, что оно и к лучшему. Теперь, когда потрясение — нет, целая череда жутких испытаний — осталось позади, и я очутился здесь, целый и невредимый, и у меня есть выпивка, теплая одежда и ничто мне не грозит, настроение мое резко пошло вверх. С каждой минутой, пока я размышлял о том, что пережил и чего избежал, мне на душе становилось все легче: впервые за многие месяцы при мысли о будущем сердце не уходило в пятки.

— Где же майор Заптен? — спрашиваю я, на что мне сообщили, что он до сих пор в темнице, и его, само собой, не велено беспокоить. Но я-то понимал, что этот запрет ко мне не относится, поэтому, приняв царственный вид, отмел в сторону их протесты — любопытно, как приживаются привычки, будучи единожды приобретены — и направился к коридору. Впрочем, у входа я задержался, чтобы поинтересоваться, точно ли все защитники убиты. Они расцвели и хором затянули: «Jah, jah».[180] Но я все равно взял саблю — не столько для защиты, сколько для форсу — и отправился вниз по лестнице в темницу. Подходя к арке, я услышал звуки голосов, а подойдя ближе, Разобрал слова Заптена:

— …тело Хансена во рву. Но хотелось бы мне достать Штарнберга — вот кого в аду заждались.

Плохие новости; я с опаской оглянулся, потом обругал себя за впечатлительность. Где бы ни был Руди, здесь его точно нет.

— Все это невероятно, — произнес другой голос, в котором я узнал Карла-Густава. — Может ли это быть? Человек, занявший мое место… Английский двойник… И тут он, вместе с Хансеном, пытается спасти меня.

— У него не было особого выбора, — хмыкает Заптен. — Или это, или петля.

Это верно, черт бы его побрал, благодетеля.

— Нет, нет, вы несправедливы к нему, — включился Грундвиг — вот ведь отличный парень! — Он же раскаялся, Заптен. Никто не смог бы сделать больше. Если бы не он…

— Разве я не знаю, — отвечает Карл-Густав. — Я видел, как он сражался, именно ему я обязан спасением от того негодяя. Бог мой, какая смерть!

Наступила пауза, потом Заптен говорит:

— Ну, хорошо, согласен трактовать сомнение в его пользу. Но, осмелюсь сказать, своей смертью он оказал вашему высочеству превосходную услугу, ибо будучи жив, представлял бы собой серьезное неудобство.

Так, этого я вынести не мог — помимо прочего, момент был подходящий. Я тихо вышел из арки.

— Прошу простить за назойливость, майор, — говорю, — но удобен я или нет, а по-прежнему здесь, чтобы служить его высочеству.

Сцена возымела эффект: Заптен резко развернулся, его трубка свалилась на пол; Грундвиг вскочил, вытаращив глаза; принц, сидевший за столом, выругался от неожиданности; там были еще двое, располагавшиеся за стулом принца, — думаю, они тоже порядком удивились.

О да, было довольно изумленных возгласов и расспросов, доложу я вам; мое появление их явно поразило, даже если не вполне обрадовало. Разумеется, ситуация для них осложнилась: герои доставляют намного меньше неудобств, когда остаются на поле боя. В вопросах, которыми меня засыпали, читался легкий оттенок сожаления: как я спасся, как выбрался. Могу поклясться, на языке у Заптена так и вертелся вопрос, зачем я все это сделал.

Я отвечал на все с предельной честностью, вкратце описав им устройство сливной системы Йотунберга и дав отчет о том, как выбрался из озера. Принц с Грундвигом твердили, что это чудо; Заптен поднял трубку и принялся набивать ее табаком.

— И вот, — подвел я итог, — я вернулся сюда, чтобы предложить свои услуги — если они необходимы. — С этими словами я положил саблю на стол и отошел. Тот парень, Ирвинг,[181] со мной и рядом не стоял.

Наступила долгая, неловкая тишина. Заптен — уж он-то не собирался нарушать ее, — попыхивал своей трубочкой, Грундвиг ерзал. Наконец принц, хмурившийся за столом, поднял взгляд. Боже, как он был похож на меня.

— Сэр, — не спеша начал он. — Эти господа сообщили мне о том… что произошло недавно в Штракенце. Это не помещается в голове… в моей, по крайней мере. Судя по всему, вы принимали участие в самом подлом обмане, в самом странном заговоре, о котором мне приходилось слышать. И в то же время делали это против своей воли. Так ли это? — Он обвел взглядом остальных, Грундвиг растерянно кивнул.

— Может статься, я не совсем в своем уме после всего этого, — продолжил принц, обведя вокруг рукой, словно человек, ищущий дорогу в тумане, — но у меня, по крайней мере, есть глаза. Кем бы вы ни были, каковы бы ни были ваши побуждения… — он замялся, но овладел собой. — Сегодня вы спасли мне жизнь, сэр. Вот все, что я знаю. Если вы затевали что-то недоброе — пусть грех будет у вас на душе. Но это все в прошлом, хотя бы для меня. — Он оглядел остальных: Грундвиг кивал, Заптен хмуро пыхал трубкой и изучал носки своих башмаков. Потом Карл-Густав встал и протянул мне руку.

Я крепко пожал ее, и мы посмотрели в глаза друг другу. Наше сходство было просто зловещим, и я понял, что он разделяет это чувство, поскольку рука его безвольно упала.

— Сказать честно, полагаю, я в долгу перед вами, — говорит он, несколько смущенно. — Если я могу что-то… Ну, не знаю…

Говоря по правде, я не думал о вознаграждении, но принц, похоже сделал ясный намек. Мне ли не знать, что лучшей политикой будет помалкивать, поэтому я просто ждал, и повисла новая томительная пауза. На этот раз ее нарушил Заптен:

— О долге и речи быть не может, — решительно заявляет он. — Мистер Арнольд уже получил сполна. Ему стоит радоваться тому, что остался жив.

Но Грундвиг и принц возмутились.

— По крайней мере это долг вежливости, — говорит Карл-Густав. — Мистер Арнольд, примите мою благодарность; полагаю, вы понимаете, что это одновременно благодарность Штракенца и Дании.

— Ну вот и прекрасно, — фыркает Заптен. — Но с позволения вашего высочества, осмелюсь предположить, что лучшей наградой для мистера Арнольда будет возможность беспрепятственно покинуть наши пределы.

Он прямо кипел от злости. Мне пришло в голову, что не уцелей принц, Флэши уже танцевал бы джигу на веревке под дудку Заптена. Мне подумалось, что сейчас не время вспоминать про златокудрую крошку Амелию: чем меньше говорить о ней, тем лучше.

— Но ему надо хотя бы отдохнуть, — говорит принц. — Затем мы препроводим его к границе. Это наша обязанность перед ним.

— Он не может оставаться здесь, — прорычал Заптен. — Боже, взгляните на его лицо! Нам и так нелегко будет предотвратить скандал. А если в государстве появятся два правителя с одним лицом, покоя не дождешься вовеки.

Принц закусил губу, и я понял, что настало время дипломатического демарша.

— С соизволения вашего высочества, — говорю, — майор Заптен прав. Каждый миг моего пребывания в Штракенце чреват опасностью для нас обоих, особенно для вас. Мне нужно уехать, и как можно скорее. Поверьте, так будет лучше. И, как сказал майор, о долге нет и речи.

Да уж, конечно! Мое лицо было невозмутимо, но внутри во мне начали нарастать гнев и обида. Я ведь не просил впутывать меня в политику их никчемного герцогства, но за это время меня бессчетное число раз убивали, били, кромсали, топили, пугали до смерти — и в итоге наградой мне служит фырчание Заптена и рукопожатие его проклятого высочества. Десять минут назад я был счастлив, что унес свою шкуру, но теперь меня обуревали досада и ярость по отношению к ним.

Меня начали убеждать в обратном, но все это было лицемерие — я не сомневался, пройдет час-другой, и Карл-Густав, оправившись от испуга и проистекающей из него благодарности ко мне, начнет с охотой прислушиваться к доводам Заптена насчет того, что меня лучше повторно спустить в трубу — на этот раз со связанными руками. Если на то пошло, раз у него мое лицо, то и характер, скорее всего, тоже.

Впрочем, на миг принц сделал милость напустить на себя озабоченный вид: скорее всего, полагал необходимым для поддержания королевского достоинства отплатить мне чем-то. Но ему удалось подавить это стремление — они в этом мастера — и в итоге все согласились, что я должен убираться отсюда, чем скорее, тем лучше. Они собирались остаться на ночь в замке, где принц сможет отдохнуть и провести совет, мне же прозрачно намекнули, что поутру мне лучше быть уже за границей. Единственным, кто сожалел о моей внезапной опале, был Грундвиг. Странный это был тип; насколько я уяснил из его слов, он один придерживался убеждения, что мне пришлось стать скорее жертвой, чем преступником. Его сочувствие ко мне выглядело не наигранным, и именно он взял на себя труд проводить меня из темницы и распорядился найти лошадь, и ждал со мной у главных ворот, пока ее не приведут с материка.

— Знаете, я тоже отец, — говорит он, прохаживаясь взад-вперед. — Я понимаю, что чувствует человек, которого разлучили с близкими, сделав их заложниками. Кто знает: возможно, я сам поступил бы так же на вашем месте? Надеюсь, что если так произойдет, я поведу себя так же мужественно.

«Много ты понимаешь, тупой ублюдок», — подумал я. Мне было интересно, что случилось с Руди, но он сказал, что не знает. Видели, как он скрылся в одной из дверей подвала; его искали, но так и не нашли. Скорее всего, ему был известен потайной выход, через который он и улизнул. Звучало маловероятно, но в любом случае было немного шансов на нашу новую с ним встречу. Я не планировал задерживаться в этих краях надолго — ровно настолько, насколько необходимо для одного дельца, забрезжившего у меня в уме.

Один из крестьян вернулся с лошадью и плащом для меня. Расспросив Грундвига насчет дороги и приняв фляжку, а также пакет с хлебом и сыром, я вскочил в седло. Уже просто почувствовав под собой лошадь, я воспрял духом: мне не терпелось убраться подальше от этого проклятого места и всего, что с ним связано.

Грундвиг не стал обмениваться рукопожатием, только торжественно помахал мне. Я развернул лошадь, дал шенкелей и проскакал по мосту, навсегда оставляя позади Карла-Густава, «Сыновей Вельсунгов», старого дядюшку Тома Кобли и всех остальных.[182] Я мчался по дороге на Штракенц, ни разу не оглянувшись на мрачную громаду Йотунберга. Надеюсь, они все подхватили там воспаление легких.

IX

Вы, наверное, решите, что после всего пережитого у меня не могло возникнуть иной мысли, как убраться из Штракенца и Германии по добру по здорову. Вспоминая об этом сейчас, я диву даюсь, как могло случиться иначе. Но случилось. Странная штука: самый последний трус в минуту опасности, по избавлении от нее я тут же испытываю прилив бодрости. Возможно — это естественная реакция; возможно — легкомыслие; возможно — результат того, что обычно после таких случаев я изрядно напиваюсь — как и в тот раз — и сочетание трех этих факторов рождает во мне дух авантюризма. Это кураж, ей-богу, но хотелось бы мне получать по гинее каждый раз, когда пережив смертельную опасность и радуясь, что хоть жив остался, я тут же впутывался в какую-нибудь глупость, на которую в здравом рассудке не клюнул бы ни за что.

В тот раз я вдобавок был зол. Меня гнобили, терзали, подвергали страшной опасности — и в уплату я получаю процеженное сквозь зубы «спасибо» от человека, который, если бы не я, отправился бы на корм рыбам! Боже, как же я их всех ненавидел: этого пентюха Карла-Густава, старого хмыря Заптена, и даже ханжу Грундвига с его блекотанием. Но я с ними поквитаюсь, ей-ей. И это, кстати, будет высшая справедливость: Бисмарк обещал мне хорошее вознаграждение — так-так, вот я и вернусь из Штракенца не с пустыми карманами.

К тому же дело-то вполне безопасное. Риска вообще почти нет, ибо у меня имеется фора в несколько часов, и я знаю, как замести следы. Бог мой, я им всем покажу, они у меня узнают, что скупой платит дважды. Значит, мне за них делать грязную работу, а потом убираться вон, вот как? Ну, придется вам немножко больше узнать о Гарри Флэшмене, подлые ублюдки!

Так кумекал я сам с собой. Но самое главное было то, что я не сомневался в безопасности своего предприятия. Да и разве найдется нечто, на что не решится человек, у которого есть быстрый конь и свободный путь прочь из города?

Когда я въехал в Штракенц, только-только начало светать, предрассветный ветерок шевелил ветви деревьев, растущих вдоль тракта. Я скакал по спящим предместьям; копыта звонко стучали по мостовой. Обогнув старый город, я подъехал к дворцу, где у ограды меня встретили двое часовых, широко распахнувшие рты от удивления.

— Offnen![183] — говорю.

Один попытался салютовать мне и уронил мушкет, другой стал поспешно раздвигать створки. Я поскакал дальше, предоставив солдатам дивиться, как их новый принц, чье исчезновение наделало в герцогстве много шуму, прибывает ни свет ни заря, нечесаный и небритый.

У дверей охраны было больше; я дал стражникам строжайший приказ оседлать для меня лучшую лошадь и быть наготове через десять минут. Еще я распорядился, чтобы никто ни под каким видом не покидал дворца, и никто не входил в него без моего ведома. Они взяли под козырек и наперегонки помчались выполнять команду. Один открывал передо мной двери, и вот я по-хозяйски вхожу в холл. «Как же все просто», — думаю.

Дремавший в кресле мажордом или швейцар вскочил и заголосил при виде меня, угрожая перебудить все здание. Пришлось успокоить его резким словом.

— Пошлите кого-нибудь на кухню, — говорю я. — Пусть соберут холодных закусок, чтобы хватило набить седельный мешок, и принесут сюда. Да захватят вина или флягу со спиртом. А, еще денег, кошель с деньгами. Живо!

— Ваше высочество опять уезжает? — заверещал он.

— Да, — отрезал я. — Beeilen sie sich.[184]

— Но, ваше высочество… Мне приказано… Ее высочеству велено докладывать…

— Герцогиня? Где она? Разве не в Штрельхоу?

— Вовсе нет. Она вернулась прошлой ночью, после того… как ваши поиски ничего не дали. — Глаза его были круглыми от испуга. — Все в жутком беспокойстве, ваше высочество. Был дан приказ при первом известии о вас тут же сообщать герцогине.

Я на это не рассчитывал, она должна была оставаться в Штрельхоу, черт ее побери! Дело осложняется… Хотя, может, и нет… Глядя натоптавшегося в нерешительности мажордома, я пораскинул мозгами и пришел к решению.

— Я сам ей скажу, — говорю. — А пока, милейший, будьте любезны исполнить все, что я приказал. И чем меньше болтовни о моем возвращении, тем лучше — ясно?

Предоставив ему лопотать про готовность исполнить мои приказания, я, перескакивая по четыре ступеньки за раз, помчался по парадной лестнице к покоям герцогини. У дверей стояли все те же облаченные в желтые мундиры стражники, при виде меня остолбеневшие и выкатившие глаза — эти парни ничто против наших из Одиннадцатого гусарского, доложу я вам. Я постучал, и минуту спустя сонный женский голос спросил:

— Wer klopft?[185]

— Карл-Густав, — отвечаю я. — Никого не впускать! — это часовым.

Изнутри послышался визг, двери открыла та самая рыжая малютка-фрейлина, с которой флиртовал Руди. Протирая рукой заспанный глаз, другим она изумленно пялилась на меня. Живописную картину беспорядка дополняла сбившаяся ночная сорочка, из-под которой выбивалась одна из грудей. «Да, мне самое время покинуть Штракенц, — подумал я, — ибо долго оставаться верным мужем я не смогу».

— Где твоя госпожа? — спрашиваю я. В этот момент распахнулась внутренняя дверь, и появилась Ирма, в наспех наброшенном на плечи халате.

— Что случилось, Хельга? Кто стучал… — при виде меня она вскрикнула, покачнулась и прыгнула мне на руки. — Карл! О, Карл! Карл! Карл!

Ладно, немного можно побыть и верным: ощущение прижавшегося ко мне юного тела было подобно электрическому разряду, и нет ничего удивительного в том, что я привлек ее к себе, отвечая на поцелуи, которыми она осыпала мое лицо.

— О, Карл! — она отстранилась, глядя на меня заплаканными глазами. — Ах, любимый, что произошло с твоей головой?

На мгновение я опешил, а потом сообразил: бритва не касалась моей шикарной полированной лысины уже дня два или три, в силу чего последняя покрылась черной и жесткой, как ершик, порослью. Как только женщины умеют вычленять самые неважные детали!

— Пустяки, моя дорогая, — отвечаю я, сжимая ее в объятиях. — Теперь, когда я снова с тобой, все в порядке.

— Но что произошло? Где ты был? Я с ума сошла от беспокойства… — она вскрикнула. — Ты ранен! Твоя рука…

— Ну же, ну, милая, — говорю я, еще крепче тиская ее. — Не волнуйся. Это всего лишь царапина. — Я развернул ее, бормоча ласковые словечки, и повел в спальню, подальше от любопытных глазенок юной Хельги. Стоило мне закрыть за нами дверь, как ее вопросы посыпались с новой силой. Я велел ей молчать, и мы сели на край кровати — как здорово было бы покувыркаться с ней, да только времени не было.

— Это бунт… точнее, заговор против герцогства. Твой трон, сами наши жизни в опасности. — Я оборвал ее испуганный крик. — Он удался, почти удался. Все висело на волоске, но благодаря преданности нескольких твоих… наших подданных, худшее уже позади и бояться нечего.

— Но… но я не понимаю, — начала она, и ее прекрасное лицо сделалось жестким. — Кто это был? Те агитаторы? Но они в тюрьме — я точно знаю!

— Ну, ну, — успокаивающе шепчу я, — не волнуйся. Все позади, Штракенц спасен, и, самое главное, ты в безопасности, любимая. — И я снова сгреб ее в охапку.

Она задрожала, потом разрыдалась.

— Ах, Карл! Благодарение Господу, ты в самом деле вернулся! Ах, мой дорогой, я готова была умереть… Мне казалось… казалось, что ты…

— О, но ты же видишь, я здесь. Ну же, ну, утри глазки, милая, и слушай. — Ирма уставилась на меня, моргая глазами. Бог мой, как она была прекрасна в своей воздушной сорочке — видно, этой зимой в Штракенце зашла мода на низкий вырез — и ее близость, аромат волос, это обожание в глазах, начали разжигать во мне пламя.

— С ним почти покончено, с этим заговором, — говорю я. — Нет, выслушай меня, я все расскажу в свое время, пока же просто поверь мне и сделай все в точности так, как скажу. Заговор уничтожен, да-да. Но остается несколько деталей, требующих личного моего участия…

— Деталей? Каких?

— Нет времени. Мне нужно уехать, — при этих словах она вскрикнула. — Это совсем ненадолго, дорогая: на несколько часов. И мы снова будем вместе, чтобы никогда уже больше не разлучаться. Никогда.

Она опять расплакалась, прижималась ко мне, отказывалась отпускать, говорила, что я не должен подвергать себя опасности и прочая. Я пытался успокоить ее, но тут плутовка запускает мне в рот язык, а рукой начинает шарить между ног, уговаривая остаться.

Ей-ей, это меня возбудило. Есть ли еще время? Нет, Господи, нельзя — я и так потратил столько драгоценных минут. Она откидывается на спину, увлекая меня за собой, но я уже принес желание в жертву здравому смыслу и мягко отстраняю ее.

— Тебе нужно остаться здесь, — твердо заявляю я. — Под сильной охраной в своих апартаментах. Поверь мне, дорогая, это вопрос жизни и смерти! Я не хочу уходить, но у меня нет выбора: не забывай, что ты герцогиня, ты должна защищать свой народ. Дорогая, ты веришь, что все мои действия направлены на благо безопасности Штракенца и твоей собственной?

О, эти венценосные шлюшки замешаны из крутого теста: напомните такой про судьбу страны, и она с охотой сделает все, воображая себя Жанной д'Арк. Я влил в нее еще немного патриотической чепухи вперемешку с любовной, и она в итоге согласилась делать, что сказано. Я поклялся вернуться через час или два, намекнув, что потом неделю не вылезу из кровати, и она снова прыгнула на меня.

— Ах, мой милый! — говорит Ирма, обвивая меня руками. — И как только я отпускаю тебя?

— Всего на миг, дорогая! А затем… ах, мне нужно спешить. — Я весь пылал. — Обещаю беречь себя. Со мной все будет хорошо… А если нет — вскоре появится другой парень… Но это… нет… я имел в виду… я вернусь, дорогая.

Крепко стиснув Ирму в объятиях еще раз, я отцепил ее руки. Ей-богу, это было так трогательно: она любила меня, и не будь такой жуткой спешки, я вовсе не торопился бы распрощаться с нею.

Встретившая меня за порогом Хельга уже привела себя в порядок, но румянец на щеках выдавал, что она подслушивала у дверей. Я строго-настрого наказал ей присматривать за госпожой и следить, чтобы та не покидала опочивальни. Затем вышел в коридор. Часовые вытянулись, словно проглотив шомпол; повторив им приказ никого не впускать и не выпускать, я направился к часовой башне.

Найти ее было не сложно — еще один пролет по главной лестнице. Наверху меня встретили двое караульных, которых я отослал на усиление поста у дверей Ирмы. Потом поднялся по спиральной лесенке, миновал короткий коридор и достиг кованых ворот. Прямо перед ними располагалась крохотная караулка, в которой я обнаружил прапорщика и двух солдат. Рядовые резались в карты, офицер дремал в кресле, но при моем появлении все мгновенно вскочили, лихорадочно оправляя мундиры и застегивая пуговицы. Я сразу перешел к делу.

— Тревога, фенрих,[186] — говорю я, — произошла попытка государственного переворота. Жизнь герцогини в опасности.

Все вылупились на меня.

— Нет времени болтать, — продолжаю я. — Мы держим ситуацию в руках, но я вынужден оставить дворец, чтобы нанести удар по гнезду мятежа. Все понятно? Теперь скажите, как вас зовут?

— Ве-ве-вессель, ваше высочество, — промямлил он.

— Прекрасно, фенрих Вессель. Послушайте меня: в целях безопасности герцогини я уже направил в ее апартаменты наряд стражи. Вы со своими людьми должны проследовать туда же немедленно и принять командование. Приказываю вам не пропускать никого — подчеркиваю: никого — в ее покои до моего возвращения. Это ясно?

— Э… э… Да, ваше высочество. Но наш пост… сокровища короны…

— Вам предстоит охранять сокровище, бесконечно более драгоценное для нас всех, — напыщенно провозгласил я. — Берите своих людей и отправляйтесь немедленно!

— Конечно, ваше высочество… тотчас же, — он замялся. — Но прошу прощения, ваше высочество — первейшее правило дворцовой стражи гласит, что сокровища ни при каких обстоятельствах не должны оставаться без охраны. Имеется ясная инструкция…

— Фенрих Вессель, — говорю я, — есть ли у вас мечта стать в один прекрасный день лейтенантом? Или вы предпочитаете чин рядового? Мне не хуже вас известна ценность регалий короны, но бывают случаи, когда даже бриллианты ничего не стоят. — На самом деле я не мог припомнить ни одного, но звучало здорово. — Так что, шагом марш. Я принимаю на себя всю ответственность. Нет, даже более: сдайте мне ключи, я буду охранять их лично.

Это уладило дело. Прапорщик щелкнул каблуками, пролаял своим команду, построил в шеренгу и отправил прочь. Отстегнул от пояса ключи и швырнул их мне, будто они были из раскаленного металла. Потом отсалютовал саблей и повернулся, но я остановил его.

— Вессель, — говорю я задушевным тоном. — Вы не женаты?

— Нет, ваше высочество.

— Но, может быть, у вас есть любовница?

— Ваше высочество, я… — он залился румянцем.

— Ну, тогда вы поймете, — я нахмурился и улыбнулся одновременно — одна из тех гримас, что способны растрогать даже сильные натуры — и положил руку ему на плечо. — Сбереги ее для меня, сынок!

Парень оказался из тех юных, впечатлительных созданий, которых вы можете видеть задирающим очи горе при созерцании полотна, где Наполеон переходит в бальных туфлях через Альпы.[187] Он покраснел от избытка чувств.

— Готов сражаться до последнего вздоха, ваше высочество, — говорит он, сглотнув. Потом хватает мою руку, целует и выбегает прочь.

Итак, прапорщик Вессель убыл. Теперь он порубит в куски половину треклятой германской армии, прежде чем допустит кого-нибудь до Ирмы. И еще, и это более важно, ни на минуту не усомниться в своем принце. Ах, идеалы молодости, думал я, подбирая ключи.

Их было три: один от наружных ворот, второй от двери за ними, а третий от небольшого, накрытого бархатным чехлом ларца, стоявшего на столе в центре сокровищницы. Все получилось так легко, что даже не верилось. В караулке нашелся саквояж; я поставил его на стол и принялся за работу.

Боже, какой улов! Там были перстни — знак власти; усыпанная бриллиантами и изумрудами золотая цепь, диадема герцогини, две короны — их и не понадобилось сминать. Меч я не взял, как слишком громоздкий, зато обнаружил пару ожерелий, которых не видел ранее, и усыпанный самоцветами шлем, который взял взамен.

Когда я захлопнул саквояж, с меня ручьем лил пот — не столько от усталости, сколько от возбуждения. Весил мой багаж целую тонну, и я вдруг спросил себя, где же мне прятать эту коллекцию? А, об этом придет время волноваться, когда я пересеку границу и вернусь во Францию или Англию. Слава Богу, что Заптен и K° знают меня только под именем Томаса Арнольда: коли угодно, могут прибыть на его могилу и потребовать назад свои денежки.[188] Им меня никогда не найти, но даже если у них это получится, что могут они сделать, если намерены избежать громкого международного скандала? Но им даже невдомек, где именно в Англии нужно меня искать. Мне ничего не грозит.

Так, пора делать ноги: время не ждет. Стало уже совсем светло. Я запер ларец, накрыл его чехлом, замкнул дверь и ворота и поспешил со своей добычей вниз. Выходя на главную лестницу, я помедлил — благодаря тому, что все часовые были предусмотрительно отосланы мной, путь был свободен. Я прокрался на цыпочках до последнего пролета, как вдруг услышал в коридоре шаги. Одним движением я спрятал саквояж за пьедесталом статуи — и вовремя. Ко мне направлялся не кто иной, как старина Шверин, премьер-министр. В ночном колпаке и домашнем халате, треплющемся о коленки, старик ковылял ко мне в сопровождении стайки слуг.

Разумеется, он был в жутком волнении, мне показалось, что старого осла вот-вот хватит удар. Заставив себя не паниковать по поводу задержки, я унял его расспросы тем же манером, что и в случае с Ирмой и прапорщиком. Я сказал унял, но на самом деле он продолжал требовать деталей и объяснений, и мне не оставалось ничего иного, как заявить ему напрямик, что мне сейчас недосуг: я немедленно должен вернуться на арену событий.

— О, Боже! — застонал он, падая на софу. — О, несчастная страна! Что нам делать?

— Ничего, сударь, — говорю я, подавляя в себе желание обратиться в бегство. — Я уже сказал, что опасности нет, все позади. Остается только проследить, чтобы не последовало беспорядков: успокоить соперничающие партии — датскую и немецкую, и сам город. Вот что должно заботить вас в первую голову. — И тут я зачем-то спросил:

— А вы, кстати, на чьей стороне?

Он прекратил стонать и поглядел на меня как издыхающий ретривер.

— Я за Штракенц, ваше высочество, — говорит. Все-таки он был не дурак, хоть во всем остальном — старая баба.

— Превосходно! — воскликнул я. — Тогда собирайте министров, как только переоденетесь, а этих людей, — я указал на прислугу, — отошлите в покои герцогини.

У нее там скоро будет толпа, как на ипподроме в день скачек, но чем больше их я уберу с дороги, тем лучше.

— Самое главное, — продолжаю я. — Постарайтесь поднимать как можно меньше шума.

Он поднялся и отослал слуг.

— Но как же вы, ваше высочество? Вам грозит опасность? Вы берете с собой достаточный эскорт?

— Нет, — отвечаю я. — Чем меньше глаз, тем лучше. — И ведь не кривил душой, заметьте. — Ни слова больше, сударь. Во имя герцогини, делайте, что я вам говорю.

— Будьте осторожны, ваше высочество, умоляю вас, — простонал он. — Ради нее, и ради нашей страны. А может, вам нет нужды ехать?

Я едва не лопался от злости, но меня спасло присущее мне извращенное чувство юмора.

— Сударь, — говорю я. — Не бойтесь. За свое краткое пребывание в Штракенце, я многим оказался обязан этой стране и намерен теперь рассчитаться сполна.

Он выпрямился и поправил колпак.

— Да хранит вас Бог, ваше высочество, — говорит он, обливаясь слезами. — Вы истинный отпрыск Ольденбургов.

Что ж, исходя из нынешнего знакомства с королевскими домами Европы, я готов с ним согласиться. Удостоив его сдержанной улыбки и рукопожатия, я проследил, как он пошаркал на защиту судьбы своего герцогства, да хранит его Бог. Да, хлопот у старика скоро будет по горло.

Стоило ему свернуть за угол, я вытащил чемодан, пристроил его за плечом при помощи ремешка и прикрыл складками плаща для верховой езды. Побрякушки имели тенденцию звенеть на ходу, поэтому я миновал лестницу и холл размеренным шагом; коротышка-мажордом уже ждал, не находя места от волнения. Лошадь у дверей, сообщил он мне, а седельные сумы полны. Я поблагодарил его и вышел на улицу.

Там, разумеется, собралась охрана и несколько сгорающих от любопытства офицеров, привлеченных распространяющимися вокруг слухами. Я наказал им расставить людей вдоль дворцовой ограды и не пускать никого без моего разрешения. Если повезет, они свернут Заптену его седую башку, когда тот припожалует. Потом я осторожно залез в седло — это чертовски непросто, когда у тебя под плащом пара стоунов награбленных ценностей, — схватил свободной рукой поводья и опять обратился к офицерам:

— Я еду в Йотунберг!

Я поскакал по широкому проезду для карет, и при моем приближении ворота открылись. Задержавшись перед часовым, я вежливо поинтересовался, где тут западная дорога, на Лауэнбург. Тот ответил. Я не сомневался, что этот эпизод дойдет до Заптена и наведет его на ложный след. Пять минут спустя я уже во весь опор мчался прочь от города Штракенц, направляясь на юго-восток, к Бранденбургу.

X

Я заметил, что в романах герой, когда ему требуется переместиться на какое-то расстояние, садится на ретивого скакуна, и тот мчит его без устали сколь угодно долго — и при этом не потеряет подкову, не захромает и даже нисколечко не устанет. Должен признать, что при бегстве из Штракенца мой конь выказал себя исключительно хорошо, хоть я и гнал его полным ходом до самой прусской границы. Миновав ее, я сбавил скорость, поскольку не желал, чтобы он пал, пока меня не отделяет от вероятной погони достаточная дистанция. И все-таки тридцать миль, учитывая мой вес, — это слишком много для любого животного, поэтому после полудня я стал подыскивать местечко, где мог бы прилечь до поры, пока конь не восстановит силы для дальнейшей дороги.

Таковое сыскалось в заброшенном старом амбаре. Прежде чем подкрепиться самому, я вычистил коня и задал ему корма. На следующий день мы взяли к югу, поскольку, поразмыслив, я пришел к выводу, что чем дальше мы будем держаться от Берлина, тем лучше. Везет как утопленнику. Таким образом, я оказывался гораздо ближе к Шенхаузену, чем хотелось, словно собирался заглянуть в гости к дорогому приятелю Отто. Как оказалось, бояться было нечего: как раз в тот момент у Бисмарка в Берлине дел было по горло. Но я придерживался разработанного маршрута: исходя из постулата, что самый безопасный путь проходит через центр Германии и ведет в Мюнхен, откуда потом можно без труда отправиться в Швейцарию, Италию или даже Францию, прежде всего стоило попасть в Магдебург, где есть железная дорога. По ней я легко доеду до Мюнхена, пока же мне стоит передвигаться небольшими переходами, держась сельской местности и по возможности избегая попадаться на глаза. И недаром. Повстречай я на пути одну из тех шаек чиновников, что постоянно рыщут по Германии и суют нос в дела всех и каждого, меня с моей поклажей замели бы в мгновение ока.

Получилось, что я перестраховывался. В те дни для перехвата беглецов не применялся телеграф, и даже окажись штракенцы достаточно сообразительны, чтобы воспользоваться им, все равно до меня в Германии никому не было дела.[189] Когда я с мешком краденого ехал от одного края прусской державы до другого, Европа начинала погружаться в пучину самого страшного со времени смерти Наполеона потрясения. Великие революции, о которых толковал Руди, готовы были обрушиться на оторопевший мир: они начались в Италии, где всполошились легкие на подъем макаронники; на очереди было изгнание из Вены Меттерниха; во Франции уже провозгласили новую республику; Берлину не далее как через месяц предстояло увидеть уличные бои; а старого приятеля Лолы, Людвига Баварского, спишут вскоре на свалку истории. Я, конечно, ни о чем подобном не догадывался, но меня наполняет гордостью мысль, что в тот миг, когда в одночасье рушились правительства и опрокидывались троны, я направлялся домой с коллекцией королевских бриллиантов. Наверное, в этом скрыта своя мораль — я бы указал, где она, если бы знал, что это такое.

Быть может, не стоит относить это исключительно ко мне. Вы можете заявить, что пока континент разваливался на части, старушка Англия продолжала идти своим курсом без революций и потрясений, если не считать нескольких выступлений рабочих. Нам безусловно нравится думать, что мы выше всего этого: англичанин, пусть даже самый захудалый, привык считать себя свободным человеком — вот идиот — и всегда жалеет несчастных иностранцев, бунтующих против своих правителей. Его же правители тем временем спекулируют на этих чувствах и держат его под пятой, уверяя одновременно, что никогда британец не станет рабом. Однако, вполне возможно, наш народ был умнее, чем кажется, ибо, насколько мне известно, ни одна революция не принесла ни на грош пользы простому люду — он все так же корячится на работе и пухнет с голоду как всегда. Единственная радость от волнений состоит, наверное, в том, что появляется возможность немного понасиловать и пограбить — но английские низшие слои не очень склонны заниматься такими вещами у себя дома, поскольку люди они большей частью женатые и обремененные собственностью.

Так или иначе, я придерживаюсь мнения, что революции сорок восьмого года пошли Англии только на пользу — она держалась от них в стороне и делала деньги. А именно той же политики намеревался придерживаться и мистер Г. Флэшмен, эсквайр.

Но редко все получается так, как рассчитываешь, даже с европейскими революциями. На третью ночь я слег с жестокой лихорадкой: горло болит, живот сводит, голова гудит, как паровой котел. Полагаю, это было неизбежно после того, как я дважды за ночь искупался в ледяной воде, был ранен и на три четверти утонул — не говоря уж про урон, нанесенный за все это время нервам. У меня едва хватило сил выбраться из рощицы, где я отлеживался. К моему счастью, неподалеку нашлась хижина. Я постучал в дверь, старики пустили меня, и последнее, что я помню, это их испуганные физиономии и себя, бредущего к убогой кушетке, таща волоком свой бесценный саквояж. Я рухнул на койку и провел в ней, насколько мне известно, большую часть следующей недели. Если, пока я валялся без сознания, мои хозяева и набрались смелости заглянуть в мою поклажу — в чем я сильно сомневаюсь, — то они все равно были слишком напуганы, чтобы что-то предпринять.

Это были простые, честные крестьяне, и — как я обнаружил, стоило мне достаточно окрепнуть, чтобы сидеть, — питавшие ко мне нечто вроде благоговения. Разумеется, по моей наружности они догадались, что имеют дело не абы с кем. Я был окружен заботой, и думаю, старуха буквально выходила меня. Стоило почесть за удачу, что я попал к ним. Они кормили меня как могли, то есть чертовски плохо, зато старикан присматривал за конем, так что как только я более-менее набрался сил, то мог тронуться в путь немедля.

За заботу я уплатил четко рассчитанную сумму — дай я больше или меньше, они могли бы начать трепать языком — и продолжил путь на юг. Мне оставался день пути до Магдебурга, но, потеряв из-за болезни столько времени, я обливался холодным потом, представляя поджидающую впереди засаду. Впрочем, все обошлось, и я благополучно прибыл в Магдебург, бросил там коня (если я что-то смыслю, он не долго останется без хозяина, а продавать его я не осмелился) и поехал дальше поездом.

На станции меня ждал шок. Магдебург — один из первых городов Германии, имеющих железную дорогу, но за билет мне пришлось отвалить столько талеров, что денег осталось только на питание во время пути. Я клял себя за то, что не рискнул выручить хоть грош за лошадь, но было слишком поздно, и мне пришлось путешествовать, везя в саквояже целое состояние, зато с пустыми карманами.

Нет смысла говорить, как угнетал меня недостаток денег. В Мюнхен-то я приеду, а вот оттуда как выбраться? Каждая лишняя минута в Германии была чревата риском влипнуть в какую-нибудь неприятность. Пребывание в Баварии меня не смущало, так как я понимал, что разыгранный Руди в Мюнхене спектакль с обвинением имел единственной целью запугать меня и реальной опасности не существует. Королевство находится далеко от Штракенца, и это последнее место, где Заптен или Бисмарк станут меня искать. Но этот проклятый саквояж, набитый драгоценностями, был источником постоянного беспокойства: стоит кому-нибудь пронюхать о его содержимом, и мне конец.

Так что всю дорогу я грыз ногти — не забывайте, как я был голоден — и в Мюнхен прибыл взвинченный донельзя: с подведенным животом, и так и не решив, что делать.

Едва я сошел на перрон, сжимая саквояж и кутаясь в плащ, как почувствовал бегущие по спине мурашки. В воздухе витало нечто, а мне слишком хорошо было знакомо это ощущение, чтобы ошибиться. Я уловил его в Кабуле, накануне падения Резиденции, потом опять в Лакноу и еще в полдюжине мест: этакое затишье, повисающее над городом в ожидании грядущей бури. Такое можно ощутить во время осады или при приближении вражеской армии: люди ходят быстро, но почти бесшумно, говорят в полголоса; улицы пустеют. Жизнь замирает, весь мир будто прислушивается, только не понятно к чему. Мюнхен был напуган, ожидая, когда созревший внутри него смерч вырвется наружу.

Вечер был прохладный и тихий, дул всего лишь легкий ветерок, но ставни на домах и лавках были закрыты так плотно, словно ожидался ураган. Я разыскал небольшую забегаловку и потратил свою последнюю мелочь на кружку пива и кусок колбасы. Жуя и прихлебывая, я пробежал глазами газету, забытую кем-то на столе: речь шла о студенческих бунтах, связанных, видимо, с закрытием университета, и о вмешательстве войск. Произошло несколько жестоких стычек, несколько человек было ранено, имуществу нанесен ущерб, а дома нескольких видных людей города практически пережили осаду.

Газета, как я подметил, не придавала этому слишком большого значения, но создавалось ощущение, что она была на стороне студентов, а это очень странно. Потом обнаружились некоторые намеки на критику короля Людвига, что еще страннее. Журналисты есть журналисты, они знают, с какой стороны у бутерброда масло: короче говоря, они не ждали быстрого окончания всеобщего недовольства, если только власти «не прислушаются к гласу народа и не прекратят травить его веками вливаемым в самую душу ядом». Уж не знаю, что они хотели сказать.

Судя по всему, Мюнхен обещал превратиться в горячее местечко, совсем для меня не подходящее. Я приканчивал колбасу, кумекая, как бы поскорее унести ноги, когда улица наполнилась жутким шумом: послышался звон бьющихся стекол и «глас народа», взывающий к мести. Все в пивнушке повскакали на ноги, а коротышка-хозяин скомандовал помощникам закрыть ставни и запереть на засов дверь. В темноте послышался грозный хор голосов и гул приближающейся толпы; окно забегаловки разлетелось вдребезги, и едва я успел юркнуть под стол со своим баулом, как на улице разразилась форменная баталия.

Ошеломленный гомоном, воплями и треском досок, не говоря о толчее в самой пивной, я сцапал саквояж и попятился к заднему выходу, но меня остановил мощный старик с седыми бакенбардами.

— Не выходи! — проревел он. — Здесь мы в безопасности! Он порвут тебя на куски, если выйдешь!

Да, он знал, что говорил. Я это понял, когда звуки борьбы удалились и мы потихоньку выскользнули наружу. По улице словно прошелся смерч: ни единого целого окна, полдюжины тел лежит на дороге — то ли мертвы, то ли без сознания; мостовая засыпана обломками кирпича, дубинками и битым стеклом. В сотне шагов дальше по улице из ручной тачки был сооружен костер, вокруг которого отплясывало несколько парней. Тут вдруг прозвучал крик тревоги, и их как ветром сдуло. Из-за угла появилась плотная толпа молодых людей, несшая перед собой знамя; некоторые были с факелами, и в их свете я разглядел красные шапочки. Они шли, скандируя на распев: «Аллемания! Аллемания!»

Больше я ничего не разглядел, поскольку мы живо нырнули обратно, а они прогромыхали мимо как эскадрон тяжелой конницы. Постепенно голоса замерли вдали, стихли и раздававшиеся по временам выстрелы и звон стекла.

Старик с баками ругался почем свет:

— «Аллемания»! Дерьмо! Адово отродье! И почему солдаты не порубят их саблями? Почему не растопчут без всякой жалости?

Я заметил, что на словах их сокрушить, видимо, гораздо проще чем на деле, и поинтересовался, кто же это такие. Он вытаращил на меня глаза.

— Откуда вы свалились, сударь? «Аллемания»? Мне казалось, всем известно, что это банда юнцов, нанятых той чертовкой Монтес, с которой и начались все неприятности, особенно в Мюнхене!

И он прибавил несколько нелестных эпитетов.

— Ну, больше от нее неприятностей не будет, — говорит другой баварец, тощий тип в цилиндре и перчатках. — Ее часы сочтены.

— Благодарение Господу! — восклицает старикан. — Воздух Мюнхена станет чище без нее и ее вонючего борделя!

И они с тощим наперебой стали склонять Лолу на все лады.

Тут я, как понимаете, навострил ушки, ибо новости были превосходные. Если добрые мюнхенцы выпихнут-таки Лолу, будет им от меня троекратное ура и тигр в придачу.[190] Естественно, я думал о ней с тех самых пор, как решил рвануть в Мюнхен, хотя и наказал себе держаться подальше от нее и Барерштрассе. Но коль идут слухи о конце ее фавора, то дай Бог! Ни одна новость не могла вызвать у меня большей радости. Я стал расспрашивать седого насчет подробностей, которыми он охотно поделился.

— Король наконец уступил, — говорит он, — и выставил ее вон. Хоть одно благое дело за время всех этих беспорядков, терзающих страну. Herr Gott![191] В какие времена мы живем! — Старик пристально посмотрел на меня. — А вы, похоже, не местный, сударь?

Я кивнул, и он посоветовал мне и впредь оставаться таковым.

— В наши дни это не место для порядочных людей, — говорит. — Продолжайте свое путешествие, и молите Бога, чтоб ваш родной край не постигла судьба оказаться под властью старого идиота и его потаскухи.

— Если, конечно, — ухмыляясь, вставляет тощий, — у вас не найдется пары часов, чтобы стать свидетелем того, как Мюнхен будет изгонять своего демона. Прошлой и позапрошлой ночью ее дом закидали камнями; слыхал, что нынче вечером на Барерштрассе снова соберется толпа: возможно, ее дворец будут грабить.

Ого, новость не хуже прежней. Лола, в угоду Бисмарку отправившая меня в ад Шенхаузена и Йотунберга, теперь вверх тормашками вылетит из Мюнхена, тогда как я, простофиля и чурбан, уеду из него, поигрывая бриллиантиками. Она теряет все, я же приобретаю состояние. Ну, разве это не божественная справедливость?

Сказать по правде, мне еще предстояло решить проблему, как уехать из Мюнхена, не имея наличных. Продать что-нибудь из добычи я не решался, как и обчистить прохожего в подворотне — у меня на такое духу не хватит — и потому до сих пор не видел способа поймать ветер в паруса. Тем радостнее было слышать про то, что проблемы Лолы неизмеримо серьезнее — похоже на то, ей повезет, если она живой ноги унесет сегодня ночью. И ее дворец разграбят? Было бы здорово поглазеть на такое зрелище с безопасного расстояния — если, конечно, не будет и тени риска.

— А как насчет ее «Аллемании»? — спрашиваю. — Встанет она на защиту Лолы?

— Да не в жизнь, — фыркает тощий. — На Барерштрассе вы их сегодня не увидите: это здесь они хорохорятся, чувствуя себя в безопасности, но ни за что не рискнут схватиться с толпой, которая станет орать «Долой Лолу!» у ворот ее дома. Нет-нет, — продолжает он, потирая ладонями в перчатках, — скоро наша Королева куртизанок убедится, как мало останется у нее друзей, когда толпа даст ей пинка.

Это решило дело: разве мог я пропустить картину, как лживую шлюху выставят из города верхом на шесте вдруг немцы позаимствуют у янки этот превосходный обычай? Пары часов ради такого было не жалко, поэтому мы: я и тощий малый, направились на Барерштрассе.

Толпа — штука страшная, даже в упорядоченной донельзя Германии, и не дай бог оказаться внутри нее. Идя на Барерштрассе, мы были подхвачены на Каролинен-плац мощным потоком: по одному, по двое или группами, народ тек в направлении великолепного дворца Лолы. Еще на дойдя до него, мы услышали гул тысяч голосов, по мере нашего приближения к краю самой толпы, он превращался в глухой рев. Барерштрассе была запружена до краев, передние ряды собравшихся буквально висели на ограде дома. В толчее я потерял своего тощего приятеля. Возвышаясь над толпой благодаря своему росту, да еще разыскав возвышенное место в отдалении, я смог разглядеть над морем голов шеренгу кирасир, выстроившихся внутри огороженной территории — видимо, Лолу до сих пор охраняли. Хорошо различимы были и освещенные окна, по направлению к которым неслись проклятия толпы и любимый ее клич: «Pereat Lola! Pereat Lola!»[192] Любо-дорого взглянуть: и станет ли теперь задирать нос наша мадама, когда эта разъяренная орава требует ее крови?

Впрочем, не наблюдалось никаких признаков, что собравшиеся намерены переходить от слов к делу: не знаю, может, они просто намеревались посмотреть на ее отъезд, так как по городу прошли слухи, что она вечером покидает Мюнхен. Я заслужил честь полюбоваться на это незабываемое зрелище и самому принять в нем участие; лучше бы мне было самому тогда хоть на карачках уползти из Мюнхена, и не разгибаться до самой границы — но в тот миг я ни о чем не подозревал.

Проторчав там где-то с полчаса, я заскучал, да еще стал беспокоиться насчет своего саквояжа, который крепко сжимал под полой плаща. Было непохоже, что народ намерен ворваться внутрь и вытащить Лолу, что мне так хотелось увидеть, и я стал уже подумывать, куда отправиться дальше, как поднялся жуткий шум, и все завертели головами, пытаясь вызнать, в чем дело. Из-за дворца выехала карета и остановилась перед парадной дверью — нужно было видеть, как заволновалась толпа, как зашевелились все, стараясь разглядеть получше.

Поверх голов я смотрел на подъезд: вокруг экипажа сновали люди; потом раздался ужасный рык толпы — это распахнулись двери. Появилось несколько фигур, потом еще одна — даже издали было видно, что это женщина, и сборище заголосило и засвистело еще громче.

— «Pereat Lola! Pereat Lola!»

Так и есть, это она — в свете больших фонарей, возвышавшихся по обе стороны от парадного входа. Я без труда узнал ее. На ней было дорожное платье, на голове меховая шапочка, руки спрятаны в муфту. Она стояла, оглядываясь вокруг, а крики и брань слились в один неумолкающий гул; люди в передних рядах выкрикивали угрозы и потрясали кулаками, заставив оцепление слегка податься назад.

Наступила пауза; окружавшие ее на крыльце люди совещались. Потом по улице прокатился стон изумления: карета тронулась к воротам, Лола же осталась стоять у дверей.

— Она не уезжает! — завопил кто-то.

В охватившем всех оцепенении ворота открылись, и карета медленно покатилась вперед. Толпа раздалась перед ней, позволяя проехать по образованному живому коридору, возница выглядел жутко испуганным и держал наготове хлыст, но сброду не было до него дела. Он проехал немного, потом затормозил ярдах в двадцати от того места, где стоял я; пришедшая в замешательство толпа переговаривалась, не зная, как быть. В карете сидел мужчина, но никто его, похоже, не знал.

Лола постояла еще на крыльце, потом спустилась и пешком пошла к воротам. Шум толпы стих. По ней прокатился ропот изумления, потом замер и он. В этой почти зловещей тишине она миновала линию кирасир, направляясь к затаившейся в ожидании толпе.

На мгновение мне показалось, что она спятила: идти прямиком в толпу, только что выкрикивавшую угрозы и проклятия в ее адрес! Они же убьют ее, подумал я, и почувствовал, как мурашки бегут у меня по коже: было нечто жуткое в зрелище этой крошечной грациозной фигурки — лихо заломленная шапочка на темных волосах, муфта болтается на одной руке — спокойно идущей к открытым воротам.

Возле них она остановилась и медленно обвела взором ряды толпы, от края до края. Та по-прежнему молчала; иногда слышалось покашливание, сдавленный смешок или чей-то одиночный голос, но в целом толпа затихла, глядя на нее и ожидая развития событий. Лола постояла добрых полминуты, потом пошла прямиком к первому ряду.

Они раздвинулись перед ней; люди толкались, перетаптывались и ворчали, уступая ей путь. Она ни на миг не поколебалась, идя прямо вперед, и живой коридор, по которому проехала карета, образовался опять: люди подавались назад, пропуская ее. По мере приближения я смог рассмотреть прелестное личико под меховой шапочкой: она слегка улыбалась, но не смотрела по сторонам, держась с такой непосредственностью, будто была хозяйкой приема в саду викария, и прохаживалась среди своих гостей. И никто из этих мужланов, несмотря на их враждебные взгляды и угрюмые лица, не осмелился поднять на нее руку или бросить в след грязное слово.

Много лет спустя мне довелось слышать, как человек, бывший тогда в толпе — насколько понимаю, кто-то из наших посольских, — рассказывал об этой сцене знакомым в одном лондонском клубе.

— Ей-богу, большей отваги в жизни не видел. Она, эта отчаянная девчонка, шла словно королева. Черт побери, как она была хороша! Шла прямо через толпу, которая жаждала ее крови и разорвала бы на куски, стоило кому-нибудь начать. А ей, чтоб мне лопнуть, словно и дела нет: улыбается себе, подбородок вздернут. Ее никто не охранял, а она шла себе невозмутимо, а эти капустники-швабы завывали и скалились — но не шевельнули и пальцем. О, она знала цену этим парням, как пить дать. Но каково было видеть ее, такую маленькую, беззащитную и храбрую! Признаюсь, никогда не чувствовал я такой гордости, сознавая себя англичанином, как в тот миг: мне хотелось подбежать к ней, показать, что здесь есть ее соотечественник, способный бок о бок с ней проложить путь сквозь сборище этих грязных иностранцев. О да, как был бы я счастлив — счастлив и горд — прийти ей на помощь, быть рядом с ней.

— Почему же тогда не пришли? — спросил его я.

— Почему, сэр? Черт побери, толпа была слишком густой. Как я мог это сделать?

Не сомневаюсь, что парень был дьявольски рад найти себе оправдание — а я вот ни на миг не желал оказаться рядом с ней, даже за двойную стоимость начинки моего саквояжа. Риск, которому она подвергалась, был исключительным: довольно было искры, чтобы все бросились на нее — у любого нормального человека застыла бы в жилах кровь, послушай он те угрозы, которыми осыпали ее несколько минут назад. Но только не у Лолы: она не боялась их, что и давала понять, целенаправленно бросая вызов, предлагая напасть. Она знала их лучше, чем те самих себя. Они даже не пошевелили и пальцем, чтобы помешать ей.

С ее стороны, конечно, это была идиотская гордыня в чистом виде — типичная для Лолы. Нечто подобное она уже совершила, как я слышал, предыдущей ночью. Когда толпа закидывала кирпичами ее окна, эта сумасшедшая стерва вышла на балкон в самом лучшем своем бальном платье, увешанная бриллиантами, и подняла за их здоровье бокал с шампанским. Правда состоит в том, что она самого черта не боялась, поэтому все и сходили по ней с ума.[193]

Она подошла к карете, сидевший внутри парень выпрыгнул и помог ей подняться, но кучер не мог дать ход, пока толпа не разошлась. Мюнхенцы расходились тихо, как побитые псы: такого жалкого зрелища вам никогда не увидеть. Экипаж тронулся, кони шли шагом, и кучер по-прежнему не нахлестывал, хотя путь был совершенно свободен.

Я некоторое время шел за ним вслед, удивляясь увиденному, и немного раздосадованный тем, как ей удалось выкрутиться. Могли бы хоть тухлым яйцом залепить на память! Вот так всегда с немцами: дай им почувствовать, что не боишься их, и они подожмут хвосты и возьмут под козырек. Английская толпа дело другое — она или порвала бы ее на клочки, или с триумфом понесла бы на руках, но у этих квадратноголовых кишка тонка что на одно, что на другое.

Карета медленно проехала по Каролинен-плац, где народу почти не было, и свернула в одну из дальних улиц. Я все шел следом, в надежде посмотреть, что же будет, но ничего так и не дождался: похоже, никому теперь не было дела до этой неспешно едущей кареты. Тут мне в голову пришла великолепная идея.

Мне же надо убраться из Мюнхена. Что если я залезу в экипаж и попрошусь взять с собой? Вряд ли она станет держать на меня зуб после всего того, что я претерпел по ее милости. Она сторицей поквиталась со мной за историю с лордом Ранелагом — если ей об этом еще не известно, то я охотно расскажу. К тому же Лола больше не в том положении, чтобы отдавать меня под арест. Черт побери, мы ведь были любовниками. Неужто она бросит меня на произвол судьбы?

Должен сказать, будь у меня время на размышление, я бы не сделал этого. Но решение было принято мгновенно. Это же шанс свалить из Мюнхена, а может, и вообще из Германии, прежде чем захлопнется расставленная на меня ловушка! И вот я уже бегу следом за каретой, сжимая саквояж и требуя остановиться. Наверное, это у меня инстинкт: в момент опасности прятаться под женскую юбку.

Кучер услышал меня и, естественно, поддал ходу, полагая, что какой-нибудь кровожадный хулиган из толпы решил-таки свести счеты и затевает недоброе. Экипаж помчался вперед, я же бежал следом, заклиная возницу натянуть поводья, и пытался объяснить, в чем дело.

— Проклятье, стой! — кричал я. — Лола! Это же я, Гарри Флэшмен! Постой, ну постой же!

Но они ехали все быстрее, а я мчался как одержимый, шлепая по лужам и вопя. К счастью, экипаж не мог сильно разогнаться на мостовой, и я на последнем издыхании нагнал его, и вскочил на боковую подножку.

— Лола! — заорал я. — Лола, это я!

Она приказала кучеру остановиться. Я открыл дверцу и ввалился внутрь. Бывший с ней малый, ее слуга, готов был кинуться на меня, но я отбросил его прочь. Она уставилась на меня как на привидение.

— Святые небеса! — воскликнула она. — Ты! Что ты тут делаешь? И какого черта ты натворил со своей головой?

— О Господи, Лола, — говорю. — Я пережил тяжелые времена! Лола, ты должна помочь мне! У меня нет денег, а этот проклятый Отто Бисмарк ищет меня! Ты говоришь о моей голове? Он со своими подонками пытался убить меня! Несколько раз! Глянь-ка, — и я показал ей забинтованную руку.

— Где ты был? — спросила она, я же тщетно пытался заметить в ее прекрасных глазах хоть тень женского сочувствия. — Откуда ты приехал?

— С севера, — отвечаю. — Из Штракенца. Бог мой, это было ужасно! Я в отчаянии, Лола — совсем без денег, без единого фартинга, а мне надо убираться из Германии. Это вопрос жизни и смерти. Я сходил с ума, и пошел к тебе, потому что знал — ты мне поможешь…

— Ты был там, был? — говорит она.

— …и я видел, как эти мерзавцы угрожали тебе. Боже, как ты была великолепна, дорогая! В жизни не видел большей отваги, а мне приходилось бывать в переделках, ты же знаешь. Лола, милая Лола, я прошел ад — и отчасти по твоей вине. Ты же не бросишь меня, а? Ах, моя дорогая, скажи, что не бросишь.

Должен сказать, что это вышло неплохо: момент выбран удачно, отчаяние отображено, просьбы звучали убедительно, а вид у меня был дикий, но не пугающий. Она повернула ко мне окаменевшее лицо, и у меня упало сердце.

— Убирайся из моей кареты, — холодно говорит она. — С какой стати мне помогать тебе?

— Как, после всего, что я вынес? Взгляни: твои проклятые друзья, Бисмарк и Руди, изрубили меня саблями! Я спасся чудом, но они гонятся за мной и убьют, если догонят, это ты понимаешь?

— Ты бредишь, — говорит она, принимая неприступный вид. — Я не знаю, о чем ты: ко мне это не имеет ни малейшего отношения.

— Ты не можешь быть такой бессердечной, — продолжаю я. — Умоляю, Лола: только позволь мне уехать с тобой из Мюнхена, или одолжи немного денег, и я уйду. Ты не можешь мне отказать — я уже наказан за все, в чем провинился перед тобой, разве не так? Боже милосердный, я бы не бросил тебя на произвол судьбы, ты ведь знаешь! В конце концов, дорогая, мы же с тобой англичане…

Я додумался плюхнуться на колени — в конечном счете, когда стоишь на четвереньках, тебя гораздо труднее выкинуть из экипажа. Она закусила губу, выругалась и стала растерянно озираться. Выход нашел слуга.

— Позвольте ему остаться, мадам. Не стоит торчать здесь. Нам нужно спешить к дому герра Лайбингера.

Она продолжала колебаться, но парень оказался настойчивым, я, в свою очередь, умолял во всю мочь, и Лола наконец приказала кучеру трогать. Моя благодарность не знала границ, я начал описывать череду событий, приведшую меня в столь плачевное положение, но она приказала мне заткнуться.

— У меня собственных забот хватает, — говорит. — Где ты там был и что делал, можешь оставить при себе.

— Но, Лола, я только хотел объяснить…

— К черту объяснения! — рявкнула она, и ее ирландский акцент вылез, как шило из мешка. — Не желаю их слушать.

Я покорно сел, поставив саквояж между ног, она сидела напротив меня, задумчивая и злая. Мне это настроение было знакомо: еще чуть-чуть, и полетят ночные горшки, — возможно, эта отчаянная прогулка сквозь толпу все-таки сказалась на ней, а может, она просто беспокоилась насчет завтра. Я осмелился отпустить успокаивающую ремарку:

— Мне так жаль, Лола: я имею в виду случившееся. Они обращались с тобой так беспардонно…

Она даже ухом не повела, и я заткнулся. Мне вдруг вспомнилось, как это было тогда, много лет назад, когда мы в первый раз встретились — я тоже был беглецом, а она спасла меня. Если понадобится, можно ей об этом напомнить, но только не сейчас. Размышляя, я сравнивал: о, даже при нынешнем моем отчаянии невозможно было не согласиться, что теперь Лола столь же прекрасна, как в тот день; похоже, эта история с Ранелагом здорово задела ее, но кто знает, может, при умелом подходе с моей стороны она сменит гнев на милость? Может, даже позволит мне сопровождать ее на пути из Германии — перспектива покувыркаться с ней еще разок-другой живо предстала в моем вечно готовом на такие штуки воображении. И мечты эти были такие сладкие.

— Прекрати глазеть на меня так хитро! — внезапно нарушила их она.

— Прошу прощения, Лола, я…

— Если я соглашусь — подчеркиваю, если — ты должен вести себя абсолютно сдержанно, — она раскусила меня. — Куда ты хочешь ехать?

— Куда угодно, дорогая, лишь бы подальше от Мюнхена, от Германии. Ах, Лола, дорогая…

— Завтра я вывезу тебя из Мюнхена. А потом тебе придется самому позаботиться о себе — это и так больше, чем ты заслуживаешь.

Пусть так. Уже хоть что-то. Даже сейчас я теряюсь в догадках, почему она была так сурова со мной тем вечером. Сдается мне, что причиной был не столько я, сколько падение ее власти и позорное бегство из Баварии. А еще, видимо, Лола так и не простила мне того провала на лондонской сцене. Так или иначе, вся ее любезность во время первого моего приезда в Мюнхен была напускной, направленной на то, чтобы я стал легкой добычей Руди. А, плевать. Пусть себе злится, только увезет подальше. Лучше уж находиться здесь, чем слоняться по Мюнхену, вздрагивая при каждом шорохе.

Ночь мы провели в каком-то доме в предместьях, где мне милостиво позволили разделить чердак с ее слугой, Папоном, храпевшим как конь, да еще и блохастым. Ну, по крайней мере меня всю ночь донимали блохи, а от кого, как не от него, было им взяться? Утром выяснилось, что в результате беспорядков поезда не ходят, пришлось ждать еще день. Лола злилась, а я сидел на чердаке и стерег свой саквояж. На следующий день ситуация с железной дорогой не прояснилась, и Лола заявила, что не намерена еще раз ночевать в Мюнхене, что меня весьма устраивало. Чем скорее мы сделаем отсюда ноги, тем лучше. Она решила, что мы сделаем дневной перегон от города и перехватим поезд на какой-то сельской станции — я забыл название. Все эти планы разрабатывались, естественно, без моего участия. Лола заправляла всем в доме, а бедный старина Флэши скромненько прижух в сторонке, готовый по первому повелению драить господские башмаки.

Впрочем, в день, посвященный ожиданию, Лола говорила со мной, и даже вполне вежливо. Она не спрашивала, что произошло с того времени, как Руди с ее помощью умыкнул меня из Мюнхена, а когда я попытался воспользоваться оттепелью в ее настроении и рассказать все сам, Лола вскинулась.

— Нет смысла ворошить былое, — говорит. — Что случилось, то случилось, пусть остается в прошлом.

При этих словах я оживился, и попытался убедить ее в глубине своей благодарности, и что понимаю, насколько не заслуживаю ее доброты и т. п. Она одарила меня насмешливой улыбкой и заявила, что об этом не стоит говорить, но дальше этого мы не продвинулись. Однако на следующий день, перед отъездом, я обнаружил, что Лола взяла на себя труд исхлопотать у хозяина дома свежую рубашку для меня, а в карете вела себя почти очаровательно, даже называла меня «Гарри».

Ага, думаю, все лучше и лучше: при таком аллюре не пройдет много времени, прежде чем я снова оседлаю ее. Так что я сделался сама любезность, и мы стали болтать буквально обо всем на свете кроме событий последних месяцев. Уже под утро стало еще лучше: она начала смеяться, и даже подшучивать надо мной в своем прежнем ирландском стиле — а когда Лола так делает вкупе со взглядом своих неотразимых глаз, она любого в момент накрутит на пальчик, если ты не слепой или не чурбан деревянный.

Должен признаться, поначалу меня такая перемена в настроении слегка озадачила, но потом я сказал себе, что Лола всегда была непредсказуемой штучкой: сей миг она податлива как воск, а через минуту уже холодна и горделива, потом весела и пленительна — королева и маленькая девочка одновременно. Также обязан еще раз отметить, что эта женщина обладала некоей мистической, выходящей за пределы дарованной ей природой красоты, способностью обольщать мужчин. Поэтому когда ближе к вечеру мы с ней снова сделались лучшими друзьями и в ее глазах появилось похотливое, томное выражение, мне на ум приходили только те мысли, в которых фигурировали диваны и кушетки.

К тому времени стало ясно, что она уже не собирается расставаться со мной: мы вместе сядем на поезд (с Папоном, разумеется) и поедем на юг. Лола еще сама не решила, куда именно поедет, но уже оживленно толковала о том, чем займется в Италии, Франции, или куда бы ни привела ее прихоть. Сколь тяжким не было бы падение, ей достанет сил взлететь снова, а может, даже найти новое королевство в качестве игрушки.

— Кому нужна эта Германия? — говорила Лола. — Да перед нами простирается весь свет: дворцы, столицы, театры, развлечения!

Веселье ее было заразительно, и мы с Папоном улыбались как слабоумные. «Хочу пожить прежде смерти!» — то и дело повторяла она. Еще один из ее девизов, надо полагать.

Вот так мы болтали и шутили, пока карета отсчитывала мили; она распевала испанские песенки — веселые, зажигательные куплеты — и меня тоже заставила петь. Я исполнил «Гэрриоуэн»[194] (песенку, которая ей, ирландке, пришлась по вкусу), и «Британских гренадеров» (вызвавшую у нее с Папоном сдержанные улыбки). Я пребывал в прекрасном настроении: меня постепенно осеняло, что все наконец-то идет как надо, я жив, здоров, при бриллиантах и все прочее. Особенно грело душу то, что наша драгоценная Лола даже не подозревает, что везет с собой ее несчастный протеже.

Прибыв в деревню, мы узнали, что поезд ожидается на следующий день, поэтому остановились в местной гостинице, весьма приличном заведеньице под названием «Дер Зенфбуш» — то есть «Горчичница». Помнится, Лола очень потешалась над названием. Ужин был превосходный, и я, надо полагать, хорошо набрался, поскольку единственное, что помню о том вечере, это как мы с Лолой отправляемся в кровать: допотопное сооружение на четырех столбах, которое стало скрипеть и раскачиваться, стоило нам приступить к делу — Лола так хохотала над тем переполохом, который мы устроили, что я едва смог довести дело до конца. Потом мы улеглись баиньки, и последнее, что я помню, прежде чем Лола погасила свечу, это огромные глаза, улыбающиеся губы и черные как смоль волосы, упавшие на мое лицо, когда она наклонилась меня поцеловать.

— Бедная головка, — проворковала Лола, поглаживая мой щетинистый череп. — Я так надеюсь, что она снова будет кудрявой, как раньше, и эти милые баки отрастут тоже. Ты же станешь носить их для меня, Гарри?

Тут мы заснули, а проснувшись, я оказался в кровати один. Солнце во всю мощь заливало комнату светом, а в качестве компании со мной пребывала только жуткая головная боль. Я оглядел все вокруг, но Лолы не было. Позвал Папона. Ни звука. Хозяин, должно быть, услышал меня, ибо поднялся наверх и спросил, чего мне угодно.

— А где мадам? — спросил я, потирая глаза.

— Мадам? — он выглядел озадаченным. — Она же уехала, сударь. Вместе со слугой. Они отправились на станцию часа вот уже три тому назад.

Я вытаращился на него, ничего не понимая.

— Какого это черта ты говоришь, что она уехала? Мы путешествуем вместе, приятель. Как же она могла уехать без меня?

— Уверяю вас, сударь, она уехала, — он стал шарить под фартуком. — Вот это она оставила для вашего превосходительства, чтобы я передал вам, когда проснетесь. — И он, ухмыляясь, сует мне письмо.

Я беру. Сомнения нет, это почерк Лолы на конверте. И тут меня сражает страшная догадка — я мчусь в свою комнату, вскакиваю на стол и с подкатывающим к горлу комом распахиваю дверцу буфета. Точно: саквояж пропал.

С минуту я отказывался верить. Я поискал под кроватью, за шторами, перерыл всю комнату, но, ясное дело, ничего не нашел. Обезумев от ярости, я проклинал себя, потом рухнул на кровать и стал молотить ее кулаками. Эта вороватая шлюха обчистила меня; Боже, и это после того, что я вынес ради этих побрякушек! Мне оставалось поливать ее громкими, но бессильными ругательствами — ибо не было и смысла тешить себя надеждой исправить что-либо. Не мог же я обратиться в суд с жалобой на кражу украденного мною добра; преследовать ее тоже не мог, не имея средств. Я потерял все, все отдал этой красивой, обольстительной стерве, усыпившей мою бдительность, да еще, вдобавок, опоившей, если судить по состоянию языка и желудка — которая бросила меня, ускользнув с моим богатством.

Я сидел, охваченный яростью, но вдруг вспомнил про письмо, которое до сих пор сжимал в кулаке. Я разорвал конверт. Господи! На нем даже стоял ее герб. Я протер глаза и прочел:

Дорогой мой Гарри!

Моя нужда гораздо сильнее твоей. Не могу даже представить, где ты ухитрился раздобыть такие сокровища, но не сомневаюсь, что нажиты они бесчестным путем, поэтому забираю их без зазрения совести. Коли на то пошло, у тебя есть богатая жена и семья, способные содержать тебя, я же одна в целом свете.

Постарайся не думать обо мне слишком дурно: если на чистоту, ты ведь не гнушался обманывать меня, когда тебе было выгодно. Надеюсь, больше мы никогда не встретимся — и все-таки говорю так не без сожаления, мой милый бесстыжий Гарри. Можешь не верить, но для тебя вечно найдется уголок в сердце той, кого зовут Розанна.

P.S. Не падай духом! И тасуй колоду.

Онемев, я глядел на письмо невидящим взором. Боже правый, попадись она мне в тот момент, я бы с легким сердцем свернул шею этой лживой, плутоватой, лицемерной, развратной, двуличной шлюхе. Подумать только, еще вчера я посмеивался в рукав, полагая, что она, даже и не подозревая, помогает мне доставить домой целое состояние, в то время как самой ей придется снова стать продажной девкой, чтобы заработать на кусок хлеба!

И вот теперь она помахала мне ручкой, и я опять остался с голым задом, а Лола будет купаться в роскоши, проживая с таким трудом украденное мной богатство. Вспомнив о муках и опасностях, которые мне пришлось претерпеть ради этого бесценного улова, я зарычал.

Да, неудивительно, что я пришел в отчаяние в тот миг. Сейчас, после стольких лет, мне это кажется уже не важным. То письмо сохранилось до сих пор: оно лишь пожелтело и истрепалось, как я сам. А вот она — нет. Она умерла такой же прекрасной, как всегда — далеко-далеко, в Америке. И успела пожить перед смертью. Может, я сентиментален, но во мне нет к ней особой злобы теперь: в конечном счете она играла в ту же игру, что и большинство из нас, и часто выигрывала. Я предпочитаю помнить о ней как о самой прелестной штучке, когда-либо возлежавшей на простынях — ну, по крайней мере из всех, известных мне. И я все еще ношу баки. Не так-то просто забыть тебя, Лола Монтес. Подлая тварь!

Ясное дело, когда ты стар и от души проспиртован, тебе не трудно простить многие прошлые обиды, приберегая нервы для соседей, которые не дают спать по ночам, и детей, путающихся под ногами. В молодости все не так, и ярость моя в то утро просто не знала границ. Я метался по комнате, опрокидывая мебель, а когда хозяин стал протестовать, свалил его с ног и отходил пинками. Тут поднялся жуткий крик, вызвали полицию, и я был чертовски близок к тому, чтобы предстать перед властями и загреметь в кутузку.

В конечном счете мне не оставалось ничего иного, как собрать оставшиеся пожитки и возвращаться в Мюнхен. У меня теперь — благодаря Лоле (Боже, ее последнее оскорбление!), — имелось немного денег, так что правдами и неправдами я мог вернуться домой, уставший, желчный и исполненный ярости. Я покинул Германию будучи беднее, чем приехал в нее — хотя дома меня, разумеется, ожидали в банке еще 250 фунтов Лолы (или Бисмарка). К приобретениям можно было причислить два сабельных шрама, рану на руке, знание немецкого языка и несколько седых волос. Про волосы вообще разговор отдельный: мой череп выглядел как кабанье рыло, хотя быстро обрастал. Чтобы еще более испортить мне настроение, накануне переправы через Ла-Манш я услышал новости, что Лола объявилась в Швейцарии и распутничает там с виконтом Пилем, сынком бывшего премьер-министра — не сомневаюсь, к моменту разрыва юнец будет очищен дочиста.[195]

С тех пор в Германии я был лишь однажды. И никогда не включал эту историю в свои обширные повествования, сделавшие меня притчей во языцех в половине лондонских клубов — той половине, куда меня пускают. Только однажды я поведал ее, несколько лет назад и с глазу на глаз, юному Хоукинсу, адвокату. Должно быть, я был в стельку пьян, или он очень втирчив, и парень положил ее в основу одного из своих романов, который, по слухам, здорово продается.

У него эта история превратилась в героическую, но поверил ли он в ее достоверность или нет, не имею понятия. Думаю, нет. Она выглядит куда причудливее, чем любой вымысел, и все-таки не так уж невероятна, потому что сходство, подобное моему с Карлом-Густавом, встречается. Да-да, мне вспоминается другой случай, связанный с этой самой историей, и произошел он, когда герцогиня Ирма приехала в Лондон на празднование бриллиантового юбилея царствования нашей старой Королевы[196] — они, как помните, были родственницами. Это был единственный раз, когда я видел Ирму: я, естественно, держался в тени, но хорошо разглядел ее. Даже на восьмом десятке она была чертовски хороша, заставляя меня вспомнить молодые годы. Будучи вдовой (Карл-Густав умер от воспаления легких в шестидесятые), она приехала с сыном; парню было уже за сорок, должен заметить, и что самое интересное, он был вылитой копией Руди фон Штарнберга! Ну, это было, разумеется, чисто случайное сходство, но настолько разительное, что на миг я дернулся, высматривая, куда бы скрыться.

О Руди в последний раз я слышал, когда он с немцами шел на Париж[197] — поговаривали, что его убили, так что наш Руди, видимо, уже лет тридцать поджаривается у Люцифера на сковородке, и поделом. В отличие от мистера Рассендила[198] я не тренировался каждый день во владении оружием в надежде провести с Руди матч-реванш; мне было достаточно одного раза, чтобы понять — когда имеешь дело с подобными типами, твое лучшее оружие — пара длинных ног и хороший разгон.

Бисмарк? Ну, про него всем известно. Полагаю, он был одним из величайших государственных деятелей нашего века, творцом истории и все такое. Зато я поставил ему подножку — мне нравится думать об этом, глядя на его фотографию. Забавно думать, что если бы не я, история Европы могла пойти совсем по другому пути. Впрочем, кто знает?

Бисмарк, Лола, Руди, Ирма, я — нити то сходятся воедино, то расходятся, и однажды снова соберутся, чтобы кануть в Лету. Как видите, я тоже могу быть философом. Я ведь пока еще здесь.[199]

Впрочем, вернувшись наконец из Мюнхена в Лондон, я не был настроен столь философски. Я прибыл домой измученный путешествием и нашей отвратительной мартовской погодой. Как часто мне приходилось подходить к парадной двери: подчас покрытому славой, в другой же раз — едва волоча ноги, как побитый пес. Этот случай был из числа последних; впечатление усугубилось благодаря тому, что едва я вошел в холл, мой дорогой тестюшка, старый Моррисон, как раз спускался сверху. Это была последняя соломинка: мои треклятые шотландские родственнички все еще тут, тогда как я питал надежду, что они уже отправились к своим чертовым фабрикам в Ренфрью. Единственным светлым пятном являлась перспектива отпраздновать свое возвращение в постели с Элспет, а тут мне навстречу выкатывается этот скупердяй со своим кельтским гостеприимством.

— Ха! — говорит он. — Это ты. Приехал, значит, — и добавляет что-то на счет нужды кормить еще один рот.

Я сдержался и, передав Освальду плащ, пожелал тестю доброго дня и спросил, дома ли Элспет.

— Ах, да, — отвечает он, одаривая меня косым взглядом. — Моя крошка будет рада видеть тебя. Ты похудел, — добавил он с ноткой удовольствия в голосе. — Видать, в Германии не шибко сытно кормят, если, конечно, ты был именно там.

— Да был, был, — говорю. — Элспет где?

— А, в гостиной. Пьет с друзьями чай, полагаю. У нас в доме теперь в ходу все модные обычаи — включая даже неумеренное потребление бренди твоим отцом.

— Он опять в форме? — спрашиваю я.

Освальд, сообщил, что батюшка наверху, прилег отдохнуть.

— Любимое его времяпрепровождение, — заявляет Моррисон. — Ну, ладно, сэр, лучше топайте наверх и присоединяйтесь к горячо любимой жене. Если поспешите, успеете глотнуть чаю из ее нового серебряного сервиза. Ах, что за диво, эта солтмаркетовская[200] роскошь!

Под его нытье я взбежал по лестнице в гостиную, чувствуя то сладкое замирание в груди, которое всегда овладевало мной перед долгожданной встречей с Элспет.

Завидев меня, она тихонько вскрикнула и вскочила из-за столика, за которым разливала чай особам женского пола — этаким расфуфыренным жеманницам светского вида. Выглядела она такой же очаровательной глупышкой, как и всегда, но с другой прической: ее белокурые волосы были завиты в локоны, обрамляющие щечки.

— Ах, Гарри! — бросилась она ко мне, но тотчас замерла. — Ой, Гарри, что это ты сделал со своей головой?

Мне, конечно, стоило подготовиться — не снимать шляпу, надеть парик или придумать еще какой-нибудь способ избежать идиотских расспросов. Ну да ладно, ладно, главное, я добрался до дома, и при том не по частям. Элспет протягивает ко мне руки, улыбается и спрашивает:

— А что ты привез мне из Германии, Гарри?

(Конец второго пакета «Записок Флэишена».)

Приложения и Комментарии

Приложение 1. «Пленник Зенды»

Послужила ли подлинная история приключений Флэшмена в Германии для Энтони Хоупа в качестве основы к его знаменитому роману «Пленник Зенды» (1894), предоставим решать читателю. Флэшмен в двух местах дает совершенно определенные указания, особенно там, где упоминает про Хоукинса, каково было настоящее имя Хоупа. Налицо сходство в описании событий и именах. Лауэнграм, Крафтштайн, Детчард, де Готе, Берсонин и Тарленхайм — все они являются действующими лицами обеих историй. «Майор Заптен» Флэшмена явно суть брат-близнец «полковника Запта» из романа Хоупа. И ни один из любителей авантюрного романа не преминет идентифицировать Руди фон Штарнберга с графом Рупертом фон Гентцау.

Приложение 2. Лола Монтес

Хотя некоторые из следующих за данным приложением комментариев касаются Лолы Монтес, она заслуживает более пространного описания, нежели содержащееся в них. Прежде всего, эта женщина была одной из самых выдающихся авантюристок всех времен, наделенная умом и личными качествами, не уступающими ее красоте. Именно этим дарам, а не склонностью к скандальным выходкам, обязана она местом в истории.

Ее настоящее имя Мария Долорес Элиза Розанна Гилберт, и родилась она в 1818 году в Лимерике, в семье офицера английской армии. Отец ее был, вероятно, шотландец, мать — наполовину испанкой, а росла Лола в Индии, в Шотландии и на континенте. В восемнадцать лет она сбежала с капитаном Джеймсом, и после нескольких лет, проведенных в Индии, вернулась в 1841 году в Англию. Еще не достигнув двадцати, Розанна завела череду громких любовных связей, и Джеймс развелся с ней в 1842 году. Затем началась ее карьера испанской танцовщицы. После серии выступлений, любовников и скандалов, она становится фавориткой Людвига Баварского. Высказывалось предположение, что его интерес к ней носил сугубо интеллектуальный характер — это спорная точка зрения. Что не вызывает сомнений, так это то, что Лола являлась правительницей Баварии (и надо признать, что история знавала и худших повелителей) вплоть до самой революции 1848 года, изгнавшей ее из страны. Позже она отправилась в Америку, где читала лекции по таким предметам, как красота и мода. Лола скончалась в 1861 году в Нью-Йорке, в возрасте всего сорока трех лет.

Помимо капитана Джеймса у нее были еще два мужа: молодой офицер по имени Хилд, почивший в бозе, и издатель из Сан-Франциско, Патрик Холл, который с ней развелся.

Таков очень краткий очерк ее недолгой жизни; здесь нет места списку ее любовников, настоящих и приписываемых (помимо упоминаемых Флэшменом, ходили слухи даже о ее связи с лордом Палмерстоном), или бесконечному каталогу скандалов, сцен, провалов и триумфов. Все это можно найти в ее биографиях, среди которых особой рекомендации заслуживает «Великолепная Монтес» Хораса Уиндхема.

Рассказ Флэшмена о поступках Лолы и оценка ее характера выглядят правдивыми и вполне достоверными. Его энтузиазм по поводу ее внешности и личных достоинств разделялся подавляющим большинством (даже старой индийской знакомой Флэшмена, достопочтенной Эмили Иден). Существует масса свидетельств о распущенности Лолы, веселом оптимизме, внезапных вспышках ярости, склонности к физическому насилию: в список отхлестанных ею входят берлинский полицейский, прислуга мюнхенского отеля, а также издатель австралийской газеты «Балларат Таймс». Но ни один из современников не оставил нам такого интимного портрета, как Флэшмен, и никто не объяснил так природы ее магнетического воздействия. И как бы он не вел себя по отношению к ней, Флэшмен глубоко уважал эту женщину.

ФЛЭШ БЕЗ КОЗЫРЕЙ

(Из «Записок Флэшмена» (1848–1849))

Кейт,

в память о длинном воскресном дне.

Пояснительная записка

Когда в 1969 и 1970 годах два первых пакета «Записок Флэшмена» были опубликованы, возникли некоторые сомнения, касающиеся их подлинности. Задавался вопрос — действительно ли эти «Записки» можно считать настоящими мемуарами Гарри Флэшмена, печально известного забияки, знакомого нам по книге «Школьные годы Тома Брауна», который позднее стал выдающимся солдатом Британии, или же это просто бессовестная фальшивка.

Однако ни мистер Пэджет Моррисон, собственник означенных документов, ни я, их редактор, не склонны воспринимать эти подозрения всерьез. Суть дела достаточно подробно обсуждалась в различных журналах и даже на телевидении, так что если и после этого остались некие скептики, рекомендуем им обратиться к авторитетной статье, опубликованной в «Нью-Йорк таймс» 29 июля 1969 года, которая наверняка даст ответы на все вопросы — раз и навсегда.

Два первых пакета документов содержат собственноручные записи Флэшмена о том, как он был изгнан доктором Томасом Арнольдом из школы в Рагби, а также о первых годах его службы в британской армии (1839–1842), его награждении королевой Викторией после Первой афганской войны и его участии в решении проблемы Шлезвиг-Гольштейна, когда ему пришлось соперничать с молодым Отто фон Бисмарком и знаменитой графиней Ландсфельд. Третий пакет, который сегодня представляется вниманию публики, содержит продолжение рассказов Флэшмена о событиях 1848-го и первых месяцев 1849 года. Они примечательны как первоисточник, в котором описан важный социальный феномен первых лет Викторианской эпохи — афро-американская работорговля, а также как описание характеров двух наиболее известных государственных мужей того века, одному из которых впоследствии довелось стать премьер-министром Англии, а второму — президентом Соединенных Штатов. Воспоминания Флэшмена довольно любопытно освещают период, который может считаться временем формирования этих достойных джентльменов как политиков.

Когда в 1965 году в Эшби (Лестершир) бумаги Флэшмена впервые увидели свет, сразу обратили внимание на тот факт, что весь этот рукописный массив ранее уже был вскрыт и просмотрен (примерно в 1915 г.), но следов чужих исправлений в текстах, собственноручно написанных генералом в 1903–1905 годах, замечено не было. Однако более тщательное знакомство с содержимым третьего пакета показало, что по нему все-таки прошлась легкая редакторская рука. Я подозреваю, что она принадлежала Гризель де Ротшильд, самой младшей из невесток Флэшмена, которая со всей милой викторианской деликатностью скрыла те богохульства и непристойности, которыми старый солдат при случае любил приукрасить свое повествование. Однако в этом отношении уважаемая дама была не слишком последовательна, так как, уделив пристальное внимание проклятиям, оставила нетронутыми те эпизоды, в которых Флэшмен описывал свои амурные похождения. Возможно, она просто не поняла, о чем в них идет речь. В любом случае ей едва удалось одолеть и половину рукописи, однако я счел возможным оставить ее правки без изменений, поскольку они придают рукописи особый шарм.

Что же касается остального, то я, как обычно, добавил некоторые комментарии с пояснениями.

Дж. М. Ф.

I

Думаю, что именно вид этого старого дурака Гладстона[201] и заставил меня впервые серьезно задуматься о том, чтобы пойти в политики. Он стоял под проливным дождем, поддерживая свою дубинку так бережно, словно это был букет лилий, и куда больше обычного напоминал немого безработного могильщика. Видит Бог, я — не тори, а стоит мне только взглянуть на вига, как сразу хочется принять ванну, но помню, что в тот день, глядя на памятник Гладстону, я думал: «Если уж это — одна из ярчайших звезд на небосклоне общественной жизни Англии, то уж ты, Флэши, мой мальчик, просто обязан попасть в Вестминстер».

Не стоит упрекать меня, наверняка и вы сами частенько размышляли подобным образом. В конце концов политика — презренный жребий, а вы согласитесь, что я обладаю полным набором свойств характера, так необходимых в политической жизни. Где нужно, я смогу промолчать, а при необходимости — солгу, не сморгнув глазом, предам, дружески похлопывая по плечу и ускользну от опасности задолго до того, как удар будет нанесен. А уж поболтать, побожиться и смыться я смогу не хуже торговца-янки, продающего патентованные пилюли. Заметьте, что я никогда не позволял себе вмешиваться в дела других людей, даже если мог им помочь, — полагаю, это печально отразилось бы на моей карьере. Но стоило мне хоть на мгновение хорошенько задуматься о том, как бы проложить себе дорогу к парламентскому креслу — хотя бы при помощи обыкновенной взятки, — как я тут же оказывался на грани публичного позора, наглого обмана, продажи в рабство и Бог знает каких еще несчастий. После этого я уже больше никогда не думал о политике.

Это случилось, когда я наконец вернулся домой из Германии весной 1848 года, после своей заварушки с Отто Бисмарком и Лолой Монтес. Я был в дьяв…ски паршивой форме, с бритым черепом, парой ран и наполовину выпущенными кишками. Мне хотелось только одного — залечь на дно где-нибудь в Лондоне до тех пор, пока снова не почувствую себя человеком. В чем я был абсолютно уверен, так это в том, что никакая сила больше не сможет вытащить меня из доброй старой Англии. Это звучит немного странно, если учесть, что большую часть последних пятидесяти лет я провел в разных концах Земли, причем во время этих своих похождений мне столь же часто приходилось носить мундир, сколько и обходиться без него.

Так или иначе, я вернулся домой, переправившись через Ла-Манш, лишь ненамного опередив почти половину монархов и других государственных мужей Европы. Народное восстание, свидетелем которого я был в Мюнхене, стало лишь одной из доброй дюжины подобных мятежей, разразившихся весной того года, и все парни, потерявшие свои троны и канцлерские портфели, решили, как, впрочем, и я сам, что старушка-Англия — теперь наиболее безопасное для них место.

Так оно потом и оказалось, но вся шутка в том, что, спустя пару недель после моего возвращения, пришлось всерьез задаться вопросом: а не заполучит ли Англия и свою собственную революцию, которая порядочно встряхнет всех этих беглых монархов, а то и вывернет их наизнанку. Правда, самому мне казалось, что это невозможно — уж я-то повидал настоящий бунт, с людскими толпами, опьяненными жаждой разрушения, и как-то не мог представить все это в Сент-Джеймсе. Но этот старый сварливый шотландский скряга Моррисон — мой отвратительный тесть — думал иначе и излил все свои страхи на мою голову в первый же вечер.

— Ох, уж эти чер…вы чартисты![202] — ныл он, обхватив голову руками. — Эта проклятая толпа совсем потеряла голову или скоро сделает это. Закона о десятичасовом рабочем дне им, видите ли, уже недостаточно, и теперь они хотят отомстить всем честным людям неизвестно за что. Сжечь их всех, бешеных каналий! А что делает наше правительство, позвольте вас спросить? Ничего! А между тем мятеж уже на пороге, и французы стучатся к нам в дверь!

— У французов достаточно забот с собственными бунтовщиками, чтобы думать еще и о нас, — заметил я, — что же касается чартистов, то я припоминаю, что вы высказывали такие же страхи еще несколько лет назад, в Пэйсли, но ничего так и не случилось. Если вы помните…

— Ничего не случится, ты мне говоришь? — взвыл Моррисон и толстые брыли его щек затряслись. — Да я с ума сойду! Тебя-то, конечно, и след простынет к тому времени как эти негодяи ворвутся в дом и набросятся на мою дорогую Элспет. О Боже! — простонал он. — Как будто бы нам и без того горя было мало! Бедняжка Элспет, да еще в ее… в ее положении!

Это, конечно же, было другое дело. Моя прекрасная Элспет после восьми лет законного брака наконец понесла, и если послушать ее отца, мать и сестер, то можно было подумать, что близится Судный день. Мне же казалось, что она забеременела только для того, чтобы не отставать от королевы, которая незадолго до этого произвела на свет очередного своего отпрыска. Но гораздо больше меня интересовало, кто был отцом ребенка; я слишком хорошо знал свою милую женушку. Она была легкомысленной и неразборчивой в связях — вы бы никогда даже не подумали об этом, глядя на эту соблазнительную невинность, — но поскольку мы еще в самом начале совместной жизни (после долгих препирательств, конечно) договорились о личной свободе, я полагаю, что в мое отсутствие она путалась по крайней мере с дюжиной ухажеров. Впрочем, может я и сам ее обрюхатил перед отъездом в Германию, но кто же может знать это наверняка? Вот если она родит нечто рыжеволосое и курносое, тогда и будет о чем говорить, хотя одному Богу известно, что из всего этого выйдет.

Видите, какой мы были милой семейкой? Старикашка Моррисон был богат, как амстердамский еврей, и с тех пор как мой папаша-сатрап потерял все на железнодорожных акциях, Моррисону пришлось платить по счетам — ради Элспет. С тех пор он так и платил, время от времени подбрасывая нам с отцом жалкие подачки, в то время как сам пользовался моим домом и извлекал все возможные преимущества из самого факта своей принадлежности к славному семейству Флэшменов. По-моему, преимуществ этих было не так уж и много, но ведь мы находились на полпути к высшему обществу, а у Моррисона еще оставалось несколько пигалиц, которых нужно было выдавать замуж, так что он был готов нас терпеть. Ведь терпел же он меня с тех пор, как я женился на его дочери. Но дело это было чер…ски трудное, поскольку он готов был дать мне пинка в любой момент и ожидал только, когда Элспет решит, что с нее достаточно. Пока что мы кое-как ладили друг с другом, однако с появлением ребенка ситуация, как я полагал, могла измениться, а мне не хотелось вылететь на улицу и прозябать на половинное капитанское жалованье.

Так мы и жили — с беременной Элспет и старым Моррисоном, ожидающим, что толпа коммунистов[203] вот-вот ворвется к нему в двери. Хорошенькая же жизнь у нас была — можете себе представить! Элспет вроде было приятно меня видеть, но как только я пытался затащить ее в кровать, из этого всякий раз ничегошеньки не выходило — дескать «чтобы не навредить ребеночку»! Так вот, вместо того чтобы покувыркаться с Элспет этим вечером, мне пришлось делать вид, что я с нежностью слушаю ее бредни насчет того, какое имя мы дадим нашему Маленькому Герою — так уж она была уверена, что родится именно мальчик.

— Назовем его Гарри Альберт Виктор, — говорит Элспет, держа меня за руку и выпучив свои дурацкие голубые глаза, взгляд которых, тем не менее, заставляет мое сердце сжаться — один Бог знает почему.

— Это в честь тебя, любовь моя, в честь нашей дорогой любимой королевы и ее самой большой любви. Ты ведь согласен, милый?

— Отличный выбор, — отвечаю я, — лучше и быть не может.

Конечно же, подумал я, ты не назовешь его Томом, Диком, Уильямом или как там еще могли звать того малого, который так удачно повалял тебя в стогу сена. (В конце концов, мы были уже долго женаты к тому времени и занимались любовью бессчетное число раз, однако ни черта не было видно, чтобы хоть одно семечко проросло. Сейчас это казалось странным, но ведь так и было!)

— Ты делаешь меня такой счастливой, Гарри, — говорит она, и знаете — я ей поверил.

Ведь она была такой же безнравственной, как и я, но без моей врожденной интеллигентности. Полное отсутствие совести и благословенная привычка забывать все свои прегрешения — или, быть может, она искренне верила, что ей не о чем забывать.

Элспет наклонилась ко мне и поцеловала. Меня обдало запахом и теплом ее белоснежных форм. Я попытался схватить женушку за грудь, но Элспет снова оттолкнула меня.

— Нам придется потерпеть, дорогой, — говорит она, усаживаясь поудобнее, — мы должны думать только о нашем дорогом Гарри Альберте Викторе.

(Кстати, именно так его и назвали. Ублюдок вырос, да еще и заделался епископом. Никак не могу поверить, что он мой.)

Она ворковала и лепетала что-то в том же духе еще некоторое время, а потом заявила, что должна отдохнуть, так что мне пришлось оставить ее глотать смесь сыворотки с белым вином, а самому провести остаток вечера, слушая стоны и рычания старого Моррисона. Он говорил практически на одни и те же темы, которые я успел хорошо изучить во время наших редких встреч за последние восемь лет. Тут были и подлость рабочих, и слабость правительства, всеобщий рост цен, мое сумасбродство и расточительность (хотя сам Бог свидетель, он не давал мне достаточно денег, чтобы я был расточителен по-настоящему), тщеславие его жены и дочерей, а также все прочее, в том же духе. Все эти излияния были и патетичны, и чудовищны одновременно — если вспомнить, сколько денег нагреб этот старый скряга, нещадно выжимая пот из рабочих на своих заводах и обманывая партнеров. Я заметил, что чем богаче становился Моррисон, тем больше он скулил и сыпал угрозами. Если бы не это, то можно было сказать, что богатство само шло ему в руки, да еще быстро — как единственному трезвому за пьяным покером.

Правда, несмотря на всю трусость и скупость, голова у моего тестя по части бизнеса варила будь здоров! Из обыкновенного (хоть и зажиточного) шотландского заводчика, которым Моррисон был, когда я женился на его дочери, он, с тех пор как переселился на юг, превратился в преуспевающего коммерсанта, провернувшего не одно выгодное дельце, — чер…ски грязное по сути, вне всякого сомнения. Он стал хорошо известен в Сити, а также в кругах, близких к тори, ибо, хотя и был никому не известным провинциалом, зато обладал золотом — лучшей из рекомендаций, да к тому же его кошелек с каждым днем становился все толще. Моррисон уже тогда суетился насчет получения титула, хотя получить желаемое ему удалось лишь несколько позже, когда лорд Рассел продал ему дворянство, — министр-виг нобилитировал скрягу-тори, что и требовалось доказать. Пока же, видя перед собой столь блестящие перспективы, эта шотландская свинья с каждым часом набиралась жадности и при одной мысли, что все ее мечты могут рассыпаться в прах из-за революции, едва не лопалась от злости.

— Время твердо сказать, — булькал Моррисон, вылупившись на меня, — мы должны защитить наши права и нашу собственность!

Я чуть не лопнул от смеха, вспомнив, как в свое время в Пэйсли, когда взбунтовались рабочие с его заводов, будущий тестюшка буквально расстилался передо мной, чтобы я только бросил против смутьянов всех своих солдат.

Но сейчас он был испуган по-настоящему: из его бессвязных воплей я кое-как разобрал, что мятеж вспыхнул в Глазго, недовольные собирались даже на Трафальгарской площади, а на Кеннингтон-Коммон на днях должен был пройти грандиозный марш чартистов, этих «исчадий Вельзевула», как их назвал Моррисон, и опасались, что они двинутся прямо на Лондон.

К моему удивлению, когда на следующий день я вышел сделать собственные наблюдения, то понял, что эти опасения имели под собой некоторую почву. В Конной Гвардии прошел слушок, что полки скрытно стягиваются к городу, резиденции министров взяты под охрану, а запасы холодного и огнестрельного оружия на всякий случай держат под рукой. Для противостояния толпе набирали отряды специальных констеблей,[204] а королевская семья покинула столицу. Все это выглядело дьяв…ски серьезно, но мой дядюшка Биндли, который служил в штабе, сказал мне, что сам герцог Веллингтон уверен, что ничего страшного не случится.

— Так что медалей на этот раз вам заработать не удастся, — хихикнул мой дядюшка. — Я так полагаю, теперь ты вновь окажешь нам честь своим присутствием, поскольку наверняка захочешь, чтобы твоя семейка (он имел в виду Пэджетов, родню моей матери) снова тебя пристроила куда-нибудь.

— Спасибо, но с этим я не тороплюсь, — успокоил я его, — думаю, вы согласитесь, что во времена гражданских распрей настоящий джентльмен должен сидеть у себя дома, чтобы защищать тех, кто ему дорог.

— Если ты имеешь в виду Моррисонов, — уточнил он, то я не могу с тобой согласиться. Их настоящее место — в грязной толпе, из которой они недавно вылезли.

— Осторожнее, дядюшка! — заметил я. — Кто знает, может и вы когда-нибудь будете нуждаться в шотландском пенсионе.

С этими словами я его покинул и неспеша отправился домой.

Там все было в смятении. Старый хрыч Моррисон, ведомый неподдельной тревогой за содержимое своих железных кубышечек, набирался мужества, чтобы двинуться на Мальборо-стрит в качестве специального констебля. Когда я вошел в дом, он как раз стоял в прихожей, взирая на свою дубинку с тихим ужасом, будто это была змея. Миссис Моррисон, моя горгона-теща, валялась на софе, а горничные суетились вокруг с примочками и одеколоном. Две сестренки Элспет тихо всхлипывали в уголке, а сама Элспет — представьте себе! — сидела как ни в чем не бывало: в шали на плечах, как всегда красивая, и поедала шоколадки. Как обычно, она была единственной во всем семействе, кто сохранял полное спокойствие.

Старый Моррисон, увидев меня, издал очередной стон и вновь воззрился на свою палку.

— Это так ужасно — отбирать у человека жизнь, — проблеял он.

— Ну так не отбирайте ее, — предложил я. — Бейте вполсилы, чтобы только ранить. Если что, прижимайтесь спиной к стене и колотите по локтям и коленям.

При этих словах женщины подняли вой, а старый Моррисон чуть не упал в обморок.

— Ты думаешь, дело может… может дойти до кровопролития?

— Меня бы это не удивило, — заявил я очень хладнокровно.

— Пойдем со мной, — взмолился он. — Ты же солдат, а значит, человек действия! Тебя даже королева наградила медалью, а я… Ты понюхал пороху в битвах с этими… как их там — о! — с врагами отечества! Если что, то именно ты сможешь показать где раки зимуют этим… этому отребью. Так что пойдем со мной — или, может быть, ты сходишь вместо меня?

В ответ на это я торжественно провозгласил, что сам Герцог приказал, что военные ни при каких обстоятельствах не должны ввязываться ни в какие беспорядки, которые могли бы иметь место во время сборища чартистов. Тем более, я. Я слишком хорошо известен, так что меня обязательно узнают.

— Боюсь, что сегодня граждане должны будут сами исполнить свой долг — заключил я, — но я останусь здесь, дома, так что вам не о чем беспокоиться. А если все-таки случится худшее, то будьте уверены — я и мои друзья жестоко отомстим за вас.

Я покинул прихожую, обстановка в которой больше напоминала атмосферу у Стены Плача, но все это было еще ничто по сравнению со сценами, которые последовали за большим собранием чартистов на Кеннингтоне. Старый Моррисон, сжимая в руках дубинку и сопровождаемый женскими причитаниями, наконец вышел было на улицу, чтобы присоединиться к другим добровольным помощникам полиции, но уже через десять минут вернулся обратно. По его словам, он вывихнул лодыжку и теперь нуждался в строгом постельном режиме. Я был разочарован, так как надеялся, что на улице он все-таки найдет приключения на свою голову, но, как оказалось, этого бы все равно не случилось. Пока чартисты собирались на свой митинг, «специальные силы» были назначены для охраны мостов. Именно тогда я и увидел среди толпы этих мелких лавочников и самого Гладстона — из носа у него текло, но тем не менее он готовился дорого продать свою жизнь, защищая конституционную свободу и свои капиталы. Но дождь лил как из ведра, все промокли до нитки, агитаторы-иностранцы так ничего и не добились, и все, на что решилась разгоряченная их речами толпа, — послать в Палату Общин грандиозную петицию. Говорят, под ней было пять миллионов подписей — причем четыре из них были сделаны моей рукой: одна от имени Обадии Снукса и еще три — в виде крестиков, напротив которых я приписал: «Джон Моррисон, Артур Уэллсли и Генри Джон Темпл Палмерстон руку приложили».

К тому же похолодало, и народ был рад погреться, так что когда один из агитаторов-лягушатников на Трафальгарской площади обозвал всех чер…вых чартистов английскими трусами, какой-то помощник мясника живо сбросил куртку, сгреб французика в охапку и задал этому пожирателю улиток такую трепку, о которой только можно было мечтать. Затем, конечно же, толпа подхватила этого юного героя на плечи и все закончилось стройным пением «Боже, храни королеву» — во всю мощь диких голосов. Вот вам и вся английская революция![205][206]

Вас удивляет, что общего все это имело с моими размышлениями о начале политической карьеры? Ну, как я уже говорил, после этого все эти ослы, вроде Гладстона, еще более упали в моих глазах и меня посетила мысль, что, как член парламента, я просто не могу быть хуже их — но пока это была лишь праздная мысль, не более.

Тем не менее, если основным моим впечатлением от всей этой демонстрации было сожаление, что сие недоразумение было столь кратким, то на моего тестя данное событие произвело куда больший эффект — он дрожал на своей кровати, скорчившись и с головой накрывшись одеялом, в ожидании, что его того и гляди гильотинируют.

Вы не поверите, но постепенно он пришел к почти таким же выводам, что и я, хотя просто не могу себе представить, какие уродливые гримасы логики ему в этом помогли. Но кульминацией панических метаний моего тестя, которые продолжались в тот день и всю последующую ночь, когда ему казалось, что толпа вот-вот ворвется в дом, чтобы швырнуть его в сточную канаву или на эшафот, стало самое невероятное — убеждение в том, что мне необходимо пройти в Парламент.

— Это твой долг! — вопил он, сидя в ночном колпаке, с туго перевязанной лодыжкой, в то время как остальные домочадцы хлопотали вокруг отца семейства, пытаясь накормить больного с ложечки жидкой кашкой. Он выхватил ложку и ткнул ей мне прямо в лицо:

— Ты должен занять место в Палате.

Мне хорошо известно, что когда человек не в себе, то самые сумасшедшие идеи кажутся ему вполне естественными и разумными, но я-то при чем?

— Меня, в Парламент? — я расхохотался прямо ему в лицо. — А какого черта я там буду делать? Или вы думаете, что это вконец угомонит чартистов?

В ответ он разразился громкой тирадой про бедственное положение в стране, преступное бездействие конституционного правительства и о том, что все мы должны сплотиться вокруг знамени в сей трудный час. Странно, но, кажется, нечто подобное я уже в свое время слышал от Бисмарка — про сильное правительство, усмирение рабочих и тому подобное — но все же я еще не мог понять, каким образом старина Флэши, пусть даже и член Парламента, может всему этому поспособствовать.

— Если вчерашняя бессмысленная возня убедила вас в том, что в Вестминстере необходимы перемены, — осторожно заметил я, — то я не против, но почему вы не хотите выставить собственную кандидатуру?

Моррисон вытаращился на меня поверх своей миски с кашей.

— Но я же не герой Кабула, — наконец выдавил он. — К тому же у меня бизнес, за которым нужен глаз да глаз. А вот ты — другое дело, тебе ничто не мешает этим заняться. А ты нам уже все уши прожужжал о том, как тебя любит вся эта публика. Вот теперь у тебя наконец появился шанс извлечь из этого хоть какую-то пользу.

— Да вы с ума сошли! — крикнул я. — Кто меня выберет?

— Да кто угодно, — ощерился Моррисон, — в этой стране, если все правильно организовать, то любая мартышка из зоосада сможет занять кресло в парламенте.

Это он, как я понял, уже начал меня так уговаривать.

— Но ведь я не политик, — отвечаю. — Я про все эти дела мало что знаю, а думаю — и того меньше.

— Именно поэтому ты и подходишь для этих дел лучше многих, а в Палате общин ты найдешь немало себе подобных, — заявляет он мне в ответ.

Я снова расхохотался, и это привело Моррисона в такое бешенство, что женщины в страхе вылетели из комнаты. Я тоже вышел, оставив своего тестя бушевать в одиночестве.

Но стоило мне позже немного поразмыслить надо всем этим, как сама идея уже не казалась такой уж глупой. Все-таки он был не дурак, этот старый хрыч Моррисон. Он понимал, что совсем невредно заиметь члена семьи в парламентском кресле — а тут еще бизнес-интересы и все такое. Правда, я не знал, насколько в действительности смогу оказаться ему полезным, — разве что у него вызревает идея купить не одно, а дюжину мест в Палате. Видите ли, я и не предполагал, насколько этот старый мерзавец в самом деле был богат и на какие интриги он готов был пуститься, чтобы использовать свои богатства в политических целях. В исторических книгах вы немногое сможете найти о Джоне Моррисоне, лорде Пэйсли, но даю вам слово, что именно подобные ему люди и дергали за веревочки во времена королевы Виктории, а политическим куклам приходилось плясать. Этим же они занимаются сегодня и будут делать всегда.

Что касается меня, то идея не представлялась такой уж плохой. Флэши, депутат Парламента, сэр Гарри Флэшмен, член Палаты общин, а возможно — и лорд Флэш Молниеносный, главный интендант Вооруженных Сил и член Кабинета министров, лопни мои глаза! Видит Бог, я могу делать эту работу не хуже какого-нибудь Томаса Бла-бла-бла Маколея.[207] В тот день в своих мечтах я дошел уже до Флэши премьер-министра, и чем дальше я об этом размышлял, тем больше мне все это нравилось. Работа — не бей лежачего, масса свободного времени для всевозможных порочных удовольствий, которым я смог бы предаваться в полной безопасности, и возможность вбить свое мнение в глотку толпе в любой момент, когда мне это только заблагорассудится. Если мне захочется, можно вообще не выезжать из Лондона. Из армии я, конечно же, уволюсь и смогу весь остаток жизни почивать на своих лаврах, полученных столь бессовестным способом, а старикашка Моррисон, вне всякого сомнения, будет счастлив оплачивать мои счета в обмен на небольшие услуги, которые я ему, так уж и быть, время от времени буду оказывать.

Главное, будет спокойная жизнь. Как вам известно, несмотря на всю публичную сторону моей карьеры — Крест Виктории, генеральский чин, одиннадцать кампаний, ну и прочая там дребедень, — я всегда был отчаянным трусом и больше всего любил мир и покой. Я парень миролюбивый — это значит, что ни одному человеку не нанесу вреда, если существует хотя бы один шанс на тысячу, что противник сможет мне повредить что-нибудь в ответ. Беда в том, что никто в это не верит, глядя на меня. Я всегда был большим и крепким и внушал мысль, что готов задать трепку самому крутому парню в городе, стоит тому только наступить на мою тень. Конечно, судя по тому, что обо мне понаписал Том Хьюз,[208] вы могли вообразить, что я всегда готов на любую чертовщину, но… Я повзрослел и понял, что за все эти подвиги приходится расплачиваться. Видит Бог, я свое заплатил сполна, и даже в 1848-м, в достаточно уже зрелом возрасте, двадцати шести лет от роду, я уже испытал немало неприятностей — от Хайбера до германских тюрем, не говоря уж о джунглях Борнео и пыточных ям на Мадагаскаре, — во всяком случае, достаточно, чтобы убедиться, что мне не стоит больше искать приключений на свою голову.[209] Кто бы мог подумать, что планы старого Моррисона усадить меня в парламентское кресло могут привести к… ну да ладно, всему свое время.

Так что добраться до удобного парламентского кресла представлялось мне делом довольно простым, особенно если денежки Моррисона мне в этом помогут.

Все это подтолкнуло меня к мысли, что я просто обязан перемолвиться с моим тестем словечком по вопросу исключительной политической важности.

— По крайней мере, две тысячи в год, — сказал я.

— Пять сотен и ни пенни больше, — отрезал он.

— Черт побери, мне же нужно содержать семью на достойном уровне, — заметил я, — у Элспет запросы недешевые.

— За этим я прослежу отдельно, — проблеял он, как и раньше всегда это делал.

Этот хитрый ублюдок не оставлял мне шанса даже контролировать расходы моей жены — сам он в этом разбирался лучше.

— Тогда — тысяча. Боже милостивый, да одни костюмы обойдутся мне дороже.

— Элспет присмотрит за твоим гардеробом, — утешил он, мерзко хихикая. — Пять сотен, мой упрямый теленочек — это все равно больше, чем ты стоишь.

— Тогда я за это не возьмусь, — говорю, — и дело с концом.

— Ах, так, — тянет он, — вот го-оре-то какое. Ну, тогда я найду другого желающего, а ты, я думаю, останешься прозябать на свое офицерское половинное жалованье.

— Черт с вами, — решился я наконец, — пусть будет семьсот пятьдесят.

И в конце концов я таки получил эту сумму, но только потому, что Элспет сказала своему отцу, что мне нужны эти деньги. Конечно же, одна мысль о том, что я начну политическую карьеру, привела ее в восторг.

— Мы будем давать званые вечера, на которые придут лорд Джон и маркиз Лэнсдаун,[210] — восклицала она, — люди титулованные, вместе со своими леди и…

— Но это же виги, — заметил я, — а мне кажется, что твой папа ожидает, что я стану тори.

— Ну, это неважно, — легко согласилась моя женушка, — тори в целом как люди даже лучше. Ведь герцог Веллингтон сам тоже тори, не так ли?

— Так поговаривают, — заметил я, — но, как ты знаешь, о политических секретах такого рода говорить не принято.

— О, как это все чудесно, — продолжает Элспет, абсолютно не обращая внимания на мои слова, — ты снова станешь знаменитым, Гарри, ведь ты такой умный, ты обязательно добьешься успеха. А я — о, мне нужно будет завести по крайней мере четырех пажей в курточках с блестящими пуговицами и лакея в соответствующей ливрее. — Элспет захлопала в ладоши, ее глаза заискрились, и она закружилась по комнате.

— О, Гарри! Нам понадобится новый дом! А я просто обязана нашить себе новых платьев — о, папочка об этом позаботится, он же такой добрый!

Послушав ее, «добрый папочка», конечно же, сообразил бы, что из него собираются выбить гораздо больше денежек, чем он собирался дать, но лично мне идеи Элспет представлялись великолепными. Она была в прекрасном расположении духа, и я воспользовался случаем, чтобы вновь перейти на штурм ее аппетитного тела. Элспет выглядела столь соблазнительно, что я успел почти наполовину вытащить ее из платья, прежде чем женушка сообразила, что у меня на уме. А когда эта маленькая развратная чер…ка поняла, в чем дело, то продолжала дразнить до тех пор, пока я совсем не обезумел, — и только для того, чтобы вдруг остановить меня уже в тот самый момент, когда я почти на нее вскарабкался, — опять-таки из-за беспокойства о маленьком Гарри Альберте Викторе, ч…т бы его побрал!

— Подумать только, — мечтательно проговорила она, — наш папочка будет большим государственным человеком! — Очевидно, Элспет представляла меня уже членом Кабинета министров. — О Гарри, нам будет чем гордиться!

Все это было здорово, однако пока служило мне слабым утешением: пришлось сдержать мой зверский аппетит и застегнуться. Но будьте уверены, я вполне удовлетворил его в течение последующих двух недель, так как у меня всегда была на примете парочка шлюх с Хаймаркета, и хотя они были лишь бледной копией Элспет, но все же помогли мне вновь окунуться в лондонскую жизнь, с ее регулярными легкими развлечениями. Так что я жил в свое удовольствие, весело проводя время с приятелями в городе, позабыв все прошлые ужасы Йотунберга и банду головорезов Руди Штарнберга, ожидая, пока старый Моррисон начнет двигать вперед мою политическую карьеру.

Конечно же, ему помогала в этом и моя известность, и тот факт, что мой папаша, который к тому времени благополучно ублажал свою белую горячку в тихом сельском уголке, во время он был членом Парламента и добился чертовски отменных результатов в избирательной кампании. Он получил абсолютное большинство голосов после того, как отстегал хлыстом своего соперника накануне голосования и предложил сразиться врукопашную с любым кандидатом, которого виги решатся выставить в округе, включая даже самого Бругама.[211] Конечно же, мой сатрап вложил в это дело больше сил, чем я, хотя его и подкосила Реформа; и пусть мне недостает его пыла, зато я обладаю талантом к выживанию на политической и прочих аренах.

Так или иначе, прошло несколько недель, прежде чем Моррисон объявил, что я должен встретиться с «известными людьми» (как он их называл) и что для этого нам с ним нужно на несколько дней отправиться в Уилтшир, в резиденцию главного тори в округе, среди гостей которого будут несколько крупных политиков. Все это звучало чертовски скучно, и без сомнения так бы и было, если бы не мои лень и тщеславие, которые привели к очередной жуткой гримасе фортуны. А помимо всего прочего, я еще и продулся на дерби.[212]

Итак, мы с Моррисоном оставили Элспет дома, занятую своими берлинками,[213] и сели на поезд до Бристоля. Мой тесть был самым паршивым компаньоном для путешествий, какого только можно было себе представить, поскольку помимо своего смертельного занудства обладал еще милой привычкой ворчать и придираться ко всему — начиная от чтива в привокзальных киосках, которое он называл «мусором» и заканчивая этим новым обычаем платить чаевые железнодорожным служащим.[214] Можете мне поверить, как я рад был, когда мы, наконец, добрались до Девайзиса, откуда отправились в Сиэнд, маленькое уютное местечко, где и располагалась цель нашего путешествия — роскошная усадьба под названием Клив-хаус.

Хозяин был именно таким, каким полагается быть друзьям старого Моррисона — среднего возраста банкир — денежный мешок по имени Локк, с длинными вислыми бакенбардами и лицом, напоминающим труп трёхдневной свежести. Он принял нас достаточно тепло, но, насколько я мог судить по виду женщин в скромных чепцах, рассевшихся вокруг на стульях и занятых изучением книг по самосовершенствованию, нас пригласили на какое-то домашнее торжество, что было вовсе не в стиле старины Флэши.

Я-то сам предпочитал охотиться неделями напролет, когда можно пожрать в любое время — и чтоб побольше бренди и песен! — когда парни отливают прямо по углам и не расходятся до рассвета, и чтобы никаких женщин, кроме местных «голозадых наездниц», как их обычно называл старина Джек Миттон.[215] Но, видите ли, к 1848-му все это закончилось, и все, на что можно было рассчитывать — и то, лишь в некоторых домах, — это поиграть в карты до полуночи, после того как леди уйдут отдыхать. Помнится, Спид рассказывал мне, как раз в те времена, что ему довелось гостить в одном доме, где его будили в восемь утра на молитву, а после ланча на десерт предлагали почитать сборник проповедей.

К счастью, Клив-хаус не был столь уж суровым местом, но все-таки атмосфера там так и осталась бы унылой, кабы не присутствие одной девушки, столь явно выделявшейся из общей массы. Я положил на нее глаз с самого начала — блондинка, стройная, как ива, на ходу эдак покачивает бедрами и смотрит такими всезнающими глазами. Странное дело, я впервые встретил ее в Кливе и потом потерял из виду на целых шесть лет, до тех пор, пока случайно не обнаружил ее под Балаклавой, занятой приготовлением завтрака для пикета шотландских горцев из полка Кэмпбелла, в тот самый день, когда Кардиган пустился в свою знаменитую атаку. Ее звали Фанни Локк.[216] Она была младшей сестрой нашего хозяина, чертовски симпатичная восемнадцатилетняя девчонка с формами зрелой матроны. Как и многие девушки, чье тело по развитию значительно опережало свой возраст, она толком не знала, что с ним делать, так что я мог дать ей кучу полезных советов. Как только я увидел Фанни спускающейся по лестнице в Кливе, так сразу на нее и запал. Можете быть уверены, я быстро разузнал что к чему, и, когда понял, что она — приветливая малышка и к тому же заядлая наездница, то придумал подходящий план и пригласил покататься верхом на следующий день. Во время прогулки она могла бы показать мне местные сельские достопримечательности (я-то, понятное дело, больше всего думал о густой и высокой траве, где можно было бы удобно прилечь вдвоем).

Между тем первый вечер в Кливе прошел столь же весело, как служба в методистской церкви. Конечно, все сборища тори похожи одно на другое, но Локку удалось собрать просто необычайную коллекцию педантов и всезнаек, каких только можно себе вообразить. Я, конечно, не имею в виду Бентинка, потому что в нем было хоть немного живости характера, и он знал про сферы влияния больше кого бы то ни было из людей, которых мне доводилось встречать. Но он притащил с собой этого самоуверенного сияющего коротышку Д’Израэли, которого я просто не переваривал. Он вел себя с большим пафосом, пытаясь изобразить молодого идеалиста, хотя на самом деле ему больше подошло бы грязное Средневековье — с его «локоном страсти» на лбу и фантастическим жилетом он более всего напоминал сутенера из Пенджаба. Поговаривали, что его «пришествие» в Вестминстер затянулось настолько, что его опередил даже один одноногий ирландский пэр, страдающий подагрой. Тем не менее, как известно, это «пришествие» в конце концов состоялось, и если бы я мог предсказывать будущее, то смею утверждать, что постарался бы польстить ему еще больше.[217]

Локк, наш хозяин, представил всех друг другу, когда мы собрались к обеду, и я завязал короткую вежливую беседу (старый Моррисон сказал, что я должен поступить именно так).

— Тяжелая работенка у вас в Палате Лордов, а? — начал я, и он быстро взглянул на меня в своей обычной, цепкой манере. — Вот ведь еще, — продолжаю, — и билль о евреях провалился. Грязные делишки творятся в Уайтчепеле, не правда ли? Куда ни глянь — все не в масть! А тут и Шейлок притащился вторым в Эпсоме. Я и сам потерял на нем двадцать золотых.[218]

Я услышал, как Локк прошептал «Господь милосердный!», но старина Кодлингсби лишь повернул голову и задумчиво посмотрел на меня.

— Действительно, — проговорил он, — метко подмечено: «не в масть». А вы собираетесь заняться политикой, мистер Флэшмен?

— Таков мой жребий, — скромно признался я.

— Весьма любопытно, — кивнул он. — Буду следить за вашей карьерой, затаив дыхание.

После чего Локко наконец-то утащил его прочь, а я протолкался к мисс Фанни и пригласил ее к столу.

Конечно же, за обедом все болтали только о политике, но я был слишком увлечен Фанни, чтобы уделять чересчур много внимания всему остальному. Когда леди покинули столовую, а мы поднялись наверх, я смог расслышать уже больше, но мало что понял. Помнится, ругали бездеятельность лорда Рассела и много говорили об экстравагантности правительства, на котором Д’Израэли опробовал несколько своих экспромтов, как известно, тщательно отшлифованных заранее.

— Не стоит недооценивать лорда Джона, — заметил низкорослый политик, — он прекрасно понимает, что основная сила Британской конституции заключается в тех деньгах, которые мы тратим на ее поддержание. Сделайте правительство дешевым и его станут презирать.

Тут все засмеялись, за исключением Моррисона, который только еще больше выпучил глаза за толстыми стеклами своих очков.

— Все это хорошо звучит в ваших афоризмах — полагаю, сэр, что это один из них. Но позвольте мне заметить, что управлять страной — все равно, что управлять большой мельницей, так что не стоит разрушать фундамент ни того, ни другого.

Но смышленый Д’Израэли перевел недоразумение в шутку: «Я ничего не знаю о верчении мельниц, — скромно заметил он, — боксерские приемы не входят в круг моих спортивных интересов» — чем, разумеется, вызвал новый взрыв смеха, на сей раз над старым Моррисоном.

Из всего вышеописанного вы можете судить, как редко можно найти острый ум на политических сборищах. Что касается меня, то моего терпения хватило всего на час, а к тому времени, когда мы вновь присоединились к дамам, мисс Фанни, к моему глубокому сожалению, уже отправилась спать.

Зато на следующий день мы с ней покинули всю компанию сразу после завтрака. У меня в седельной сумке были припасены сандвичи и бутылка вина, поскольку мы намеревались отправиться аж до Круглой Долины — места, которое, по мнению мисс Фанни, должно было меня заинтересовать, так как много лет назад там произошла какая-то битва. По дороге она показала мне дом, в котором когда-то жила, затем мы понеслись напрямую через прекрасные поля, лежавшие к северу от Солсбери-плейн.

Это был прекраснейший день — голубое небо, легкие облака и легкий ветерок, а Фанни была просто великолепна. Она выглядела чертовски привлекательно в своей сливового цвета амазонке, изящной треугольной шляпке с пером и маленьких черных башмачках. К тому же я никогда не видел, чтобы женщина лучше ее держалась в седле. Лошади шли галопом, но она не отставала от меня, ее светлые волосы развевались на ветру, а ее милые губки приоткрылись и порозовели от быстрой скачки. Чтобы произвести на девчонку впечатление, я показал ей несколько штучек, которым научился в Афганистане, — например, как бежать рядом со скачущей лошадью, держась за гриву, а потом на всем скаку перебросить свое тело через круп и, приземлившись, продолжать бег уже с другой стороны. Дьяв…щина! С меня семь потов сошло, пока я все это показывал, но зато она так хлопала в ладоши и кричала «Браво!», что даже мужланы, которых мы встречали по пути, приветствовали нас криками и долго махали вслед шляпами.

Все это, конечно же, разгорячило меня, и к тому времени, как мы достигли долины, я уже был готов просто наброситься на мисс Фанни и сразу перейти к делу. Она была такой аппетитной малышкой, со своим милым щебетом и дерзкими огоньками, которые то и дело вспыхивали в глазах, что я был уверен, что особых трудностей не предвидится и все пройдет как по маслу. Мы спешились у холма и повели наших скакунов в поводу, а она все рассказывала мне о старой битве, в которой, судя по всему, «кавалеры» одержали полную победу над «круглоголовыми».[219]

— Люди в округе зовут это место Долиной Беглецов, — сказала мисс Фанни, смеясь, — потому что «круглоголовые» улепётывали во все лопатки.

Это было лучшее, что я когда-либо слыхал о парнях Кромвеля; проникнувшись к ним теплым чувством, я сделал несколько легких замечаний на эту тему.

— О конечно, вы-то можете так говорить, — сказала она, — поскольку никогда не бежали впереди врага. — Мисс Фанни бросила на меня короткий взгляд. — Иногда мне хочется быть мужчиной — сильным и храбрым, как вы.

Когда Флэши слышит подобные намеки, он понимает, что надо делать.

— Я не всегда бывал храбрецом, Фанни, — скромно признался я, подступая ближе. — Иногда я веду себя как самый настоящий трус.

Богом клянусь, в жизни я не говорил более правдиво.

— Я не могу в это поверить, — прошептала она, но продолжить не успела, поскольку я крепко поцеловал ее в губы. На мгновение она сжала их, но уже в следующую минуту, к моему величайшему наслаждению, мисс Фанни уже начала дразнить меня язычком. Я попытался развить наметившийся успех, но внезапно она выскользнула из моих рук, смеясь.

— Нет, нет, — весело крикнула она, — помни, что это — Долина Беглецов!

И я, как дурак, упустил удобный момент. Не сомневаюсь, что если бы я был более настойчив, она бы уступила, но пока я был согласен продолжать игру, и мы двинулись дальше, болтая и смеясь.

Думаете, что все это пустяки? Дело в том, что если бы я овладел мисс Фанни в тот день, то, осмелюсь предположить, утратил бы к ней всякий интерес — во всяком случае, я был бы меньше озабочен тем, чтобы удовлетворить ее попозже, а заодно избежал бы многих неприятностей и не стал бы несчастной гонимой жертвой, за которой велась охота на половине земного шара.

Так что, насколько я помню, это был чер…ски неудачный день. С полдюжины раз я пытался заключить ее в объятия — за ланчем с сандвичами, во время нашей прогулки вниз по холмам, даже в седле по дороге домой — и каждый раз при этом она целовала меня не хуже начинающей французской шлюхи, а потом отталкивала, дразня. А поскольку по дороге нам все время встречались люди, а девчонка была проворна, как боксер веса мухи, мне никак не удавалось взяться за нее всерьез. Конечно же, я встречался с такими штучками и раньше, так что мой опыт подсказывал мне, что «к ночи все классно будет очень», как поют в водевилях, но к тому времени, как мы подтянулись обратно к Кливу, я уже был возбужден, как деревенский бык, и мне это не слишком нравилось.

И здесь меня ожидал пренеприятный удар судьбы в лице двух малых, вышедших из парадных дверей. Оба они были в гусарской форме, и один приветственно помахал Фанни рукой и помог сойти с кобылы. Девушка с дьявольской улыбкой представила его как своего «фьянсе»,[220] некоего Дюберли. Это могло бы стать плохой новостью в любое другое время, но теперь все мое внимание было приковано к его приятелю, который стоял за ним, вглядываясь в меня с холодной и такой знакомой усмешкой. При виде его мое сердце на секунду замерло — это был Брайант.

Если вы знакомы с моими мемуарами, то знаете его. Девять лет тому назад мы с ним вместе были субалтернами[221] в полку лорда Кардигана. Во время памятной дуэли, в которой мне довелось принять участие, он после долгих колебаний согласился устроить все дело так, чтобы в пистолете моего противника не оказалось пули, так что я мог быть уверен, что останусь жив после этой неприятной встречи. Я обманул его с платой за эту услугу, а он ничего не мог мне сделать, кроме как поизрыгать впустую свои никчемные угрозы о мщении. После этого пути наши разошлись, и я про него уж и позабыл вовсе, а тут, надо же, является, как джинн из бутылки. Конечно же, он и теперь ничего не мог мне сделать, но все равно видеть его было неприятно.

— Здорово, Флэш! — воскликнул он, подходя ближе. — Как вижу, ты все воюешь?

Он поклонился мисс Фанни, в то время как Дюберли его представлял.

— Рад познакомиться с вами, сэр, — произнес Дюберли, пожимая мне руку, когда я слез с лошади. Он был толстым увальнем, с густыми бакенбардами, а слово «рогоносец», казалось, было написано у него на лбу заглавными буквами. — Столько наслышан о вас — прославленный офицер! Как приятно видеть вас здесь, не правда ли, Фан?

А девчонка-то — вот ведь хладнокровная штучка — мгновенно смекнула, что мы с Брайантом враги, и радостно защебетала про наш веселый пикник, ну а Дюберли стоял, глазел, широко улыбался и видел только ее одну. Затем он проводил Фанни в дом, оставив нас с Брайантом возле лошадей.

— Сорвал тебе все маневры, а, Флэш? — проговорил он со своей ехидной ухмылкой. — Эти «фьянсе» иногда бывают чер…ски досадными и, осмелюсь предположить, порой доставляют еще больше неудобств, чем законные мужья.

— Не могу представить, чтобы ты что-либо мог об этом знать, — парировал я, меряя его взглядом, — так, значит, Кардиган все же выкинул тебя из полка?

Это было очевидно, так как на Брайанте не было темно-вишневого мундира. Он вспыхнул при этих словах, так что я понял, что задел его больное место.

— Я переведен в Восьмой Ирландский, — процедил он, — не все покидают полк, как ты — поджав хвост.

— Что, Томми, до сих пор обидно, а? — продолжал я смеяться над ним. — Не сыпьте соль на раны? Я всегда говорил, что служить в Одиннадцатом гусарском тебе не по карману. Ну что ж, если тебе удалось сбежать из него в Восьмой, ты и там сможешь заняться сводничеством.

Это заткнуло ему рот. В добрые старые времена в Кентербери, когда он еще подлизывался ко мне, я как-то подбросил ему парочку гиней за услуги по поставке шлюх.

Брайант отступил на шаг.

— Ч-рт тебя побери, Флэшмен! — пискнул он. — Я еще спущу тебя с небес на землю!

— Только не до твоего собственного уровня, если можно, — ответил я, оставляя его клокочущим от гнева.

Да, если бы уже в те дни я был столь же мудрым, как сейчас, то сообразил бы, что даже у такой скользкой змеи как Брайант, все же есть клыки. Но он был столь жалким презренным трусом, что тогда я просто выбросил его из головы. Я был гораздо больше озабочен неудобствами, которые мог составить этот жирный дурак Дюберли, что могло затруднить долгожданный визит моего петушка в гнездышко мисс Фанни. Уверен, что она подводила игру именно к такому финалу, после целого-то дня наших игралок на пикнике, но теперь Дюберли портил мне всю малину своим присутствием: он вился над ней за чаем, вертелся вокруг нее в гостиной и, наконец, предложил ей руку, когда все собирались проследовать к обеденному столу. Локк и остальная родня были на его стороне — я это видел и не мог оттереть Дюберли в сторону, как легко сделал бы в любом другом месте. Все это было дьяв…ски утомительно, но что за удовольствие, если все получается слишком уж просто, сказал я себе и принялся разрабатывать план, как бы мне выманить леди на скользкую дорожку (что еще в школьные дни всегда советовал нам Шекспир).

От этих приятных размышлений меня оторвал старый Моррисон, который разбранил меня тет-а-тет за то, что он определил как «безбожную трату времени на увивание за безмозглой пустышкой». Это означало, что я должен был потратить целый день, ловя каждое слово, готовое сорваться с губ Бентинка, Д’Израэли и Локка, которые были поглощены политическими комбинациями. Я успокоил его обещанием, что присоединюсь к ним после обеда, что и сделал. Ну и скучное это было дело, доложу я вам! Помнится, их очень занимал ирландский вопрос, и они были озабочены приговором и перевозкой одного из мятежников по имени Митчелл. Старый Моррисон был за то, чтобы его повесили, и впал в ярость, когда остальные решили выслать бунтовщика в Вест-Индию, причем путешествие должно было пройти не в цепях и не на хлебно-водяной диете.[222]

— Если бы этого чер…ва негодяя повезли на одном из моих судов, то из еды ему достались бы только древесные опилки и то немного! — проскрипел наш милый добрый папочка, и все присутствующие воскликнули «Да-да!» и согласились, что именно мягкое обращение с недовольными и способствует распространению антиправительственной агитации. Опасались, что пэдди[223] могут восстать в любой момент, и поговаривали, что Дублин будет осажден. Конечно же, все это была ерунда — ведь не бывает же настоящего бунта из-за гнилой картошки.

После этого разгорелись горячие дебаты насчет того, хочет ли рабочий класс реформ и какого-то Хьюма проклинали и называли мерзавцем, затем Д’Израэли рассуждал о сумасшедших идеях насчет того, чтобы лишать членства в Парламенте тех, кто не может расплатиться со своими долгами — без сомнения, тут были замешаны и его личные интересы, — а я сидел и слушал, смертельно скучая, пока Бентинк не предложил мне вернуться к леди.

Но и здесь было не слишком весело, поскольку миссис Локк читала вслух великий новый роман под названием «Джен Эйр». По выражению лиц Фанни и других юных мисс я понял, что они чувствовали бы себя гораздо бодрее, если бы им читали «Варни-вампира» или «Суини Тодда — демона-брадобрея».[224] В другом уголке старшее поколение разглядывало книжку с картинками — похоже, про германские церкви. Еще в одной группе женщины вышивали, шушукаясь между собой, а в прилегавшем к залу салоне какая-то истеричная сучка пела «Кто сойдет со мной в долину» под довольно-таки вялый аккомпанемент гувернантки за фортепиано. Еще парочка старых кляч играла в трик-трак, а Дюберли рассказывал каждому, кто только был готов его слушать, что он был бы рад служить в Индии, но его здоровье — вы ведь знаете? — не позволяет осуществить эту заветную мечту. Посмотрев на все это, я задал себе вопрос, долго ли смогу еще выдержать. Полагаю, именно Бентинк предложил сыграть в карты — Локк не был похож на человека, способного терпеть эти дьявольские выдумки под крышей своего дома. Но, видите ли, Бентинк был настоящим львом, и его никто не мог бы упрекнуть, а кроме того, в те дни еще сохранялись некоторые послабления, которых вы бы уже не застали позже, в шестидесятых-семидесятых. К началу игры я опоздал, так как меня задержала какая-то старая мегера — настоящий драгун в юбке, — которая горела желанием узнать, что я думаю об ее кузине Присцилле, которая прислала письмо в конверте, вместо того чтобы просто сложить и запечатать его воском, как в старые добрые времена. Я уже потерял надежду избавиться от нее, как вдруг появилась Фанни собственной персоной, брызжущая весельем, сыплющая милыми бессмыслицами, и настояла на том, чтобы я пошел с ней подсчитывать очки.

— Я совсем растерялась, — мило улыбнулась она, — а Генри — (это она про Дюберли) — клянется, что от расчетов у него болит голова.[225] Вы поможете мне, капитан Флэшмен, не так ли? Тетя Селина не будет против, правда, милая тетушка?

Я должен был бы послать Фанни ко всем ч…тям и вцепиться в тетю Селину, как матрос в обломки при кораблекрушении, но нам не дано знать наше будущее.

Подумайте только: если бы я тогда отклонил ее предложение, то сегодня бы уже заседал в Палате лордов — а один известный американец так никогда бы и не стал президентом. Знаете, даже сегодня, если бы только такой лакомый кусочек, вроде Фанни Локк, оказался передо мной, с таким же многообещающим взглядом, шелковыми волосами, и подставил бы мне свои пухлые губки и белые плечики — ох, побереги свои баки, старина Флэш! — вы могли бы оставить корону пэра себе, а я взял бы красотку под локоток и двинулся навстречу своей погибели, какой бы страшной она ни была.

Тетя Селина шмыгнула носом и сказала мисс Фанни, что той не следует ставить больше, чем на пару перчаток, «и не на твои французские, моя маленькая дурочка. Вообще, не представляю, куда катится мир или о чем себе думает Генри Дюберли, если разрешает тебе играть в карты. Без сомнения, он станет одним из тех мужей, которые разрешают своим женам танцевать вальс и пить портер в обществе. В мои дни такого не было. А, кстати, какие ставки?»

— О, очень маленькие, тетушка, — сказала Фанни, нетерпеливо дергая меня за рукав, — фартинг или конфетка. Лорд Джордж держит банк и все это так забавно!

— Сам лорд Джордж? — засобиралась тетя Селина, подхватывая свой ридикюль. — Тогда и я пойду — только присмотреть, чтобы ты не наделала слишком больших глупостей.

В салоне вокруг стола, за которым Бентинк вел партию в «двадцать одно», собралась довольно большая толпа и было очень весело. Он в совершенстве играл роль банкомета, называя ставки и ловко сдавая карты — ни дать, ни взять пижон на пикнике. Здесь были даже Локк и Моррисон, но они только наблюдали и чувствовали себя не слишком уверенно. Среди игроков была и миссис Абигайл Локк, а подлиза Брайант сидел рядом с ней и подсказывал. Д’Израэли играл со снисходительной миной, корча из себя великого человека, который (так уж и быть) снизошел до вульгарного занятия только потому, что это может развлечь низменные умы. С ними еще было с полдюжины старых и молодых гостей, которые деловито записывали свои выигрыши и проигрыши и с удовольствием смеялись над выдумками Бентинка.

Как только Фанни и тетя Селина заняли свои места, какой-то старик с седыми бакенбардами наклонился ко мне.

— Должен вас предупредить, — прошептал он, — что лорд Джон нас буквально выпотрошил — азарт, понимаете ли. — Он взвесил в руке несколько фишек: — Зеленые — по фартингу, голубые — полпенни, а желтые — имейте в виду — по целому пенни!

— А теперь для вас, сэр Майкл! — крикнул Бентинк, тасуя колоду. — Ну, леди, вы готовы? Тогда один за всех и все за счастливчика-победителя!

И он начал сдавать карты игрокам.

Как видите, это была глупая и абсолютно безобидная забава — просто, чтобы весело провести время, — и вместе с тем, самая роковая карточная игра в моей жизни. На первый взгляд вы бы никогда так не подумали — Бентинк мог развеселить любого. Один из игроков, унылого вида юнец лет четырнадцати, которому я бы в свое время с удовольствием дал хорошего пинка под зад, пожаловался, что проигрался дочиста, и Бентинк торжественно вручил ему два пенса. Фанни была само возбуждение; она держала карты так, чтобы я мог их видеть, и то и дело спрашивала, как ей ходить. Это давало мне возможность наклоняться и касаться ее обнаженного плеча, пока я шептал ей на ухо. Сидящая рядом с ней старая тетя Селина шевелила картами, как акула плавниками, — медленно и хищно. Она взяла четыре карты и остановилась на семнадцати очках. Бентинк внимательно наблюдал за ней, его симпатичное лицо было сосредоточенно, а большой палец лежал на следующей карте. Старуха взяла ее, это оказалась тройка. Таким образом, из пяти карт она набрала выигрышную комбинацию. Это вызвало аплодисменты. Бентинк засмеялся и крикнул: «Отличная работа, мадам!» и передал ей выигранные фишки.

— Знаете, я обычно никогда не прикупаю больше шестнадцати очков, — сообщила тетя Селина Фанни, — если только дело не идет к пяти картам. Полагаю, что это очень хорошее правило.

Игра шла своим чередом, и я поймал себя на мысли, что неплохо бы поднять ставки, чтобы показать, кто тут умеет играть по-настоящему. Как вы понимаете, основное соперничество возникло между Бентинком и тетей Селиной, которые были игроками не чета прочим. Он был одним из больших мастеров того времени, привыкшим играть на тысячи, королем карточных столов и тотализаторов, который мог спокойно наблюдать, как на скачках в Эпсоме в пять секунд просаживают целые состояния, и глазом при этом не моргнуть. А здесь он терпеливо ждал, как какая-нибудь вдова долго размышляла над ставкой в целый фартинг, или огорчался, когда унылый мастер Джерри проигрывал свои два пенса, и тут же предлагал ему взаймы.

По-моему, это Гревилль сказал, что деньги, выигранные лордом Бентинком, означают для него лишь бумажки — это была игра ради игры. Тетушка Селина была из того же теста. Она вела с ним дуэль на равных, выигрывая столь же часто, как и проигрывая, и Бентинку нравилась ее настойчивость.

Затем банк перешел к Фанни, и мне пришлось заняться ее картами. Брайант (который вызвал взрыв смеха, когда обошел стол для того, чтобы коснуться руки тети Селины на счастье), заметил, что с такой партнершей даже мне должно повезти, несмотря на то, что я считался худшим игроком в винт во всей легкой кавалерии. В этом ехидном замечании было много правды, так что я проводил его мрачным взглядом, пока он возвращался к миссис Локк, а про себя задумался, что же он на самом деле имел в виду. Затем Фанни, вся в волнении, сделала ставку, после чего привлекла мое внимание, и я сосредоточился на картах.

Как вам известно, «двадцать одно», или «баккара для бедных», «блэк-джек», «понтон», или как там еще называют эту игру, по сути, очень проста: не набрать больше 21 очка. Эта азартная игра, в которой вам самому решать — остановиться ли на 16–17 очках или рискнуть взять еще одну карту, которая может привести к перебору, или же, если она достаточно мала, даст вам выигрышную комбинацию в 20 очков или даже 21. Я играл в нее от Сиднея до Сакраменто и привык останавливаться на 17-ти, как тетя Селина. Ставят против банка, так что, если несколько игроков наберут равное количество очков, банкомет забирает все ставки.[226]

Мы с Фанни банковали удачно. В первой сдаче я набрал для нее 19 очков, так что мы побили всех, кроме Д’Израэли, который на двух картах сделал 20. Во второй сдаче я сдал Фанни туза и валета. Получилось 21. Так что мы побили всех, и она завизжала от восторга. Затем мы дважды набрали по выигрышной пятикарточной комбинации, и остальные понтеры громко заворчали, возмущаясь постоянством нашего счастья, а Бентинк в шутку спросил тетю Селину, не смогла бы она составить пару ему. «С вами, лорд Джордж, — всегда!» — воскликнула она, принимая его серебро и отсчитывая сдачу медными монетками.

Я в тот момент был увлечен игрой. Гревилль был прав, даже если ставки чер…ски малы, это не имеет значения, а Фанни была возбуждена и в полном восторге от моей удачи. Она бросала мне через плечо влюбленные взгляды, а я смотрел на ее вздымающуюся грудь и думал, что буду в редкостной форме для другой игры, которая мне предстоит позже. Все-таки в женщинах еще очень много от обезьян. Главное, чем-нибудь возбудить, лучше всего — задать хорошую трепку, а потом залить обиду стаканом кларета. Впрочем, подойдет и любой спорт — главное, чтобы в нем было немного животной дикости.

Наконец я отвел глаза от Фанни и оглядел стол, чтобы убедиться, все ли сделали ставки, и заметил, что рядом с картами миссис Локк лежит солидная кучка желтых фишек — шиллинга на два или около того. Значит, у них с Брайантом наверняка туз. Но это не принесло им счастья — вместе с ним они получили семерку, потом пятерку и ушли в перебор, когда затем к ним пришел король. Однако при следующей сдаче перед этой парой вновь лежала целая горка желтых фишек — даже больше прежнего. Они снова потеряли ее и опять повысили ставку.

Перед тем как сдавать по второй карте, я сделал паузу.

— Вы всё удваиваете ставки, мадам, — заметил я миссис Локк, — так можно и разориться.

Но прежде чем она ответила, вмешался Брайант:

— Что, для тебя ставки великоваты? Ну, раз тебе это не по карману…

— Почему же, — сказал я, — если мой принципал не против. — И взглянул на Фанни, которая сидела перед порядочной кучкой фишек.

— О, продолжайте, пожалуйста! — воскликнула она. — Это так забавно!

И я начал сдавать по второй карте. Если Брайант думает, что может выбить меня из игры, поднимая ставки до нескольких шиллингов, то он даже больший болван, чем мне казалось. Но я-то знал, что он далеко не дурак и к тому же дьяв…ски ловок в разных карточных штучках, так что я внимательно следил за ним и миссис Локк.

Они снова проиграли, и к следующей сдаче миссис Локк выложила на стол только одну желтую фишку, на которую эта парочка выиграла. Затем последовала оживленная жестикуляция, и я заметил, как Брайант что-то жарко шепчет ей на ухо. После того как я сдал первую карту, они вновь долго спорили и в конце концов поставили все свои фишки — желтые, зеленые, синие — на эту карту, а Брайант мрачно улыбнулся и застыл в ожидании.

Этого я уже не мог понять — все равно ничего лучше туза там быть не могло, но в любом случае это была уже какая-то детская игра. Неужели он думает, что сможет задеть меня, если сорвет банк у мисс Фанни? Я заметил, что Бентинк улыбается немного смущенно, а Д’Израэли внимательно изучает свои карты, то и дело переводя скользящий взгляд с Брайанта на меня. Они также были удивлены. Внезапно я ощутил, что у меня похолодело в затылке, как всегда при приближающейся опасности.

Конечно же, все это было просто смешно: ставки по полпенни, милая вечерняя игра в сельском доме, но я чувствовал, что Брайант напряжен так, словно на карту его партнерши была поставлена тысяча гиней. Что-то было неладно, и я хотел бы выйти из игры — прямо здесь и сейчас, но не хотелось выглядеть дураком, а тетя Селина уже ждала вторую карту и сурово смотрела на меня.

Я начал сдавать по кругу, но из-за того, что испытывал некоторую неловкость, зацепил карту, предназначавшуюся мастеру Джерри, так, что она упала лицевой стороной вверх. По правилам, я должен был бы ее забрать обратно, но это был туз, и маленький негодяй, которому по-хорошему уже давно пора было баиньки, настоял на том, чтобы оставить его себе. Брайант схватил вторую карту, которую я сдал для миссис Локк, и с усмешкой показал ее ей. Д’Израэли вскрылся, объявил, что у него 21, и положил свою вторую карту, даму, лицом вверх поперек первой. Остальные прикупили по третьей карте или спасовали.

Я открыл две первые наши карты — валет и тройка. Это было плохо. Я открыл третью, туза, что давало нам 14 очков — ничего особенного, и я взял четвертую карту. Теперь у нас было 18 и, по крайней мере, еще трое игроков имели на руках по три карты, что означало результат в 18–19 очков или даже еще лучший. Я шепнул Фанни, не хочет ли она вновь попытать счастье с пятой картой, что перебило бы всех, кроме коротышки Кодлингсби с его 21.

— О, да, пожалуйста! — воскликнула она. — Нам повезет, я в этом уверена!

Я положил большой палец на верхнюю карту и остановился. Что-то во всем этом было чер…ски неправильно, и я знал это. Бентинк тоже понял, в чем дело, и тетя Селина также она уставилась поверх своих очков на колоду в моей руке. Другие присутствующие тоже что-то почувствовали; Локк и Моррисон прервали свой разговор и наблюдали за происходящим. Брайант ухмылялся, глядя мне прямо в лицо.

Я перевернул верхнюю карту. Это была двойка, дающая нам 20 очков и победу. Бентинк воскликнул: «Ха!», тетя Селина пробормотала что-то вполголоса, а Фанни издала торжествующий вопль и начала сгребать фишки в кучу. Пока зрители смеялись и галдели, я собирал карты. У миссис Локк, как я заметил, были туз и девятка, и оставалось ей только посочувствовать. Брайант тут же влез со своим: «Поразительное невезение, должен вам сказать», но я игнорировал его и сказал Фанни, что теперь мы должны передать банк Д’Израэли, поскольку у него было 21.

— О, неужели? — засмеялась она. — Как жаль, ведь у нас все так хорошо получалось!

Тетя Селина сказала что-то о ее жадности, что было встречено новым приступом смеха, а Д’Израэли вынул свой монокль и поклонился Фанни.

— Я и не мечтал, — почтительно произнес он, — принять карты из рук такого прекрасного банкомета.

Эта фраза была встречена вежливыми аплодисментами.

— О, полагаю, ее партнер также будет счастлив передать карты, — заметил Брайант. — Дело сделано, не так ли, Флэши?

К тому времени, по моим подсчетам, в банке должно было быть уже шиллингов тридцать, большую часть которых мы выиграли у миссис Локк, так что можно было подумать, что он шутит, но яростная дрожь в его голосе и мрачная улыбка на лице говорили о том, что ему не до смеха. Я уставился на Брайанта. Бентинк покачал головой, и внезапно наступила тишина, прерываемая только звонким смехом мисс Фанни, которая хвасталась тете Селине своим везением.

— Думаю, что банк твой, Диззи, — спокойно сказал Бентинк, все еще смотря на Брайанта, — если только леди не решат, что играть уже хватит.

Но леди бурно запротестовали, и тут Брайант влез опять:

— Я уже наигрался, спасибо, и полагаю, моя партнерша тоже.

Миссис Локк испуганно вскинулась, а Брайант продолжал:

— Не ожидал я обнаружить здесь… но нет, не стоит об этом! — И он вернулся к столу, как будто хотел взять себя в руки.

На секунду повисла тишина, затем раздались голоса: «Что? Что он сказал? Что это значит?», и Бентинк, вспыхнув от гнева, обратился к Брайанту с требованием объясниться.

Брайант указал на меня и произнес:

— Это уж действительно слишком! В такой приятной игре, с леди, а этот малый… прошу прощения, лорд Джордж, но это действительно слишком! Попросите его вывернуть карманы, — наконец крикнул он, — карманы сюртука!

Меня словно обдали ушатом ледяной воды. В полном замешательстве я опустил руку в левый карман, в то время как все глазели на меня. Но Бентинк ступил на шаг вперед и твердо сказал: «Нет, стойте, не при леди…», и тут моя рука вновь показалась на свет, а в ней — три карты. Я был слишком ошарашен и разъярен, чтобы что-либо сказать. Одна из женщин взвизгнула, раздался общий ропот, кто-то вполголоса произнес: «Шулер… ох!» Я мог только переводить глаза с озабоченного лица Бентинка на возбужденную и ликующую рожу Брайанта, на Диззи, побледневшего от недоверия. Мисс Фанни с визгом подпрыгнула, бросаясь прочь от меня, а после кто-то в жуткой тишине быстренько спровадил всех женщин из комнаты, оставляя меня среди суровых презрительных лиц и возгласов — недоверчивых и удивленных. Они обступили меня, а я стоял, пялясь на карты, зажатые в руке, — помню их как сейчас: король пик, двойка червей и бубновый туз.

Бентинк начал говорить, и я заставил себя посмотреть на него. Брайант, Д’Израэли, старый Моррисон, Локк и остальные толпились у него за спиной.

— Джентльмены, — прохрипел я, — я не могу себе представить… Богом клянусь…

— По-моему, я не видел бубнового туза, — нерешительно произнес кто-то.

— Я видел, как он засунул руку в карман перед последней сдачей, — снова влез Брайант.

— О, мой Бог, какой стыд. Ты, мерзкий, вероломный негодяй!

— А малый чертовски ловок!

— Позор! И это в моем доме!

— Интересно, — задумчиво изрек Д’Израэли, с нотками сомнения в голосе, — из-за нескольких пенсов? Знаешь, Джордж, это вызывает дьяв…ские сомнения.

— Сумма не имеет значения, — обронил Бентинк, и в его голосе звякнула сталь, — дело в принципе. Ну, сэр, что вы можете сказать?

Я собрался с мыслями, пытаясь понять весь ужас того, что со мной случилось. Бог свидетель — на сей раз я не жульничал. Если уж я иду на обман, то ради чего-то стоящего, а не из-за конфеток и полупенсовиков. И тут меня словно молнией озарило — ведь Брайант, когда подходил коснуться руки тети Селины, оказался плечом к плечу со мной. Так вот какой способ он избрал для своей мести!

Если бы я попал в подобную ситуацию сегодня, я бы нашел способ выйти из нее, говоря спокойно. Но тогда мне было всего двадцать шесть, и я запаниковал. Поймите, черт возьми! Если бы я действительно жульничал, то был бы готов к такому развитию событий, но в тот раз я был невиновен и даже не знал, что сказать. Я бросил карты и ткнул в них пальцем.

— Это мерзкая ложь! — завопил я. — Клянусь, я не передергивал! Да Боже мой, зачем мне это? Лорд Джордж, неужели вы в это поверите? Мистер Д’Израэли, призываю вас в свидетели — ну стал бы я мошенничать из-за пары медяков?

— Тогда как же карты оказались в вашем кармане? — поинтересовался Бентинк.

— Вот этот выползок, — указал я на Брайанта, — этот завистливый маленький уб…док сунул их туда, чтобы обесчестить меня!

Поднялся сильный шум, и Брайант, сверкая глазами, мастерски разыграл ситуацию. Он отступил на шаг, оскалился, поклонился собравшимся и произнес:

— Лорд Джордж, оставляю на ваше усмотрение, нужно ли обращать внимание на клевету грязного мошенника, которого поймали за руку.

Затем он повернулся и твердым шагом вышел из комнаты. Я мог только стоять и пялиться на все это, и тут до меня наконец дошло. Боже мой, да он кругом обошел и уничтожил меня! Я полностью утратил контроль над собой и бросился к двери, чтобы догнать Брайанта. Кто-то схватил меня за рукав, но я отшвырнул его с дороги, проскочил в раскрытые двери и бросился в погоню.

У меня за спиной поднялся шум, а впереди послышался тревожный крик — у основания лестницы собрались леди, и их бледные лица повернулись ко мне. Брайант исчез из виду. Ослепленный яростью, я бросился за ним. Лишь одна мысль владела мной, схватить и растерзать эту гадину, забить до смерти: благоразумие, здравый смысл — все было забыто. На верхней площадке лестницы мне удалось схватить его за воротник. Женщины закричали и бросились врассыпную. Я развернул Брайанта к себе — его лицо посерело от злости — и встряхнул, как крысу.

— Ах ты, мерзкий паразит! — заорал я. — Хочешь обесчестить меня, ты… ты… ах ты ничтожество из Восьмого гусарского!

Я уже держал его левой рукой, так что теперь только размахнулся правой и врезал кулаком прямо ему по роже.

Сегодня, когда я иногда вспоминаю лучшие минуты своей прошлой жизни — Лолу Монтес, Элспет, королеву Ранавалуну, маленькую креолку Рене и ту толстую танцовщицу, которую я купил в Индии, чье имя стерлось из моей памяти. За ними встают образы старого Колина Кэмпбелла, цепляющего Крест Виктории на мою недостойную грудь и возводящего меня в рыцарское достоинство именем Ее Величества (и сама королева — маленькая сентиментальная женщина, вся в слезах), и то, как я вломился в сокровищницу Рани и увидел все эти прекрасные штучки, которые можно было унести с собой, — когда я думаю обо всех этих приятных вещах, воспоминание о том, как я врезал Томми Брайанту, снова неизбежно приходит ко мне. Бог свидетель — когда-то это было моим кошмаром, но теперь я думаю, что мало что можно было сравнить с удовольствием, которое я от этого получил. Мой кулак попал Брайанту прямо в рот, а затем с такой силой впечатался в нос, что его воротник вырвался из моей руки, и Томми загремел вниз головой по лестнице, подпрыгивая на ступеньках, пока не скатился в холл, где и остался лежать, неуклюже разбросав руки и ноги.

В ушах у меня стоял визг перепуганных женщин, несколько рук схватило меня за сюртук, а пара мужчин спустились вниз, чтобы поднять Брайанта, но все, что я помню, это испуганное лицо Фанни и голос Бентинка, донесшийся с лестницы:

— Боже мой, мне кажется, он убил его!

II

Как оказалось, Бентинк ошибался, и слава Богу! Этот маленький паршивец Брайант не умер, хотя был и недалек от этого. Помимо сломанного носа, в результате падения с лестницы он разбил себе череп и пару дней балансировал между жизнью и смертью, весь облепленный бристольскими пиявками. Когда он наконец пришел в себя настолько, что имел дерзость сказать: «Передайте Флэшмену, что я прощаю ему от всего сердца», это порадовало меня, так как свидетельствовало о том, что он возвращается к жизни и собирается остаться всепрощающим христианином. Если бы он думал, что умирает, он бы прок…нал меня до самой смерти и после — уже в аду.

Однако после этого он вновь потерял сознание, а я прошел через муки тюремного заключения. Меня заперли в моей же собственной комнате: Локк был мировым судьей и водворил меня туда, усадив этого идиота Дюберли снаружи — ни дать ни взять бейлиф, стерегущий браконьера. Я был весь в холодном поту — ведь если бы Брайант откинул копыта, дело, несомненно, запахло бы веревкой. Размышляя об этом, я мог только валяться в кровати и дрожать от страха. Я видал, как вешают, и тогда мне это казалось презабавнейшей штукой, но когда теперь я думал о петле, касающейся моей шеи, мешке, который одевают на голову, страшном рывке, удушье и вечной тьме — Боже мой, от всего этого мне хотелось блевать где-нибудь в уголке. Я уже чувствовал, как удавка стягивает мне шею, и, рыдая, ждал, что меня вот-вот вздернут. И хотя на самом деле до этого, к счастью, так и не дошло, те несколько дней, которые мне пришлось провести в своей спальне я запомнил на всю жизнь. Веселенькие желтенькие примулы на обоях, сине-красный ковер с маленькими зелеными тиграми и гравюра пейзажа с Харлакстон-мэнор, что близ Грэнтама в Линкольншире, издания Джона Лонгдена, эсквайра, висящая над кроватью, — я до сих пор помню всю обстановку до мелочей.

На фоне призрака удавки, маячившего передо мной, было слабым утешением узнать от Дюберли, который, похоже, был испуган всем этим делом ничуть не меньше меня, что в обществе не пришли к единодушной уверенности, что я-таки жульничал за картами. Д’Израэли — я же говорил, что он был умница, — чертовски разумно заметил, что мошенник вряд ли будет сам доставать из кармана доказательства своей вины. Он считал, что виновный скорее будет протестовать и сопротивляться попыткам обыска. Конечно же, Диззи был прав, но другие, более недоверчивые, не согласились с ним. Поэтому в глазах большинства я все же был жуликом, да еще опасным маньяком, которому суждено окончить свои дни на каторге в каменоломне. Как бы там ни было, скандал был грандиозным, и уже на следующий день дом опустел словно по мановению волшебной палочки, миссис Локк слегла от огорчения, а ее муж ожидал только, когда Брайант придет в себя, чтобы сдать меня в полицию.

Даже сейчас я не знаю, кто стал причиной последовавших вслед за этим событий, но чувствую, что и тут не обошлось без старикашки Моррисона. Что бы дальше ни случилось с Брайантом, моя политическая карьера на этом завершилась, так и не успев начаться. В лучшем случае меня ославят шулером и предадут суду за физическое насилие — это если Брайант выживет.

В любом случае всем дальнейшим я обязан Моррисону, хотя я не знаю, хотел ли он навсегда избавиться от меня или планировал просто вывести из игры на время. Полагаю все же, что ему было наплевать на то, жив я или умер, — главное, чтобы его интересы не пострадали.

Он пришел проведать меня на пятый день и сказал, что Брайант вне опасности. Я испытал такое облегчение, что был почти счастлив, когда он называл меня жуликом, лжецом, негодяем, животным и тому подобными лестными эпитетами — так или иначе, выбирать мне не приходилось. Исчерпав основной поток негодования, старый хрыч плюхнулся в кресло и, дыша, словно кузнечные мехи, проговорил:

— Золотце мое, похоже, ты отделаешься за эту выходку легче, чем того заслуживаешь. Не твоя вина, что печать Каина, которая лежит на тебе, дала знать о себе именно в этот проклятый день. Ты просто животное — настоящий зверь, вот кто ты есть, Флэшмен, мерзкое злое чудовище! — он вытер свое потное лицо. — Ну ладно, Локк не даст ходу этому делу — за это ты должен благодарить меня — да и этот малый, Брайант, будет молчать. Тьфу! Пару сотен — и он точно заткнется, ведь он такой же офицер и джентльмен, вроде тебя. Я могу купить многих таких, как вы, — мусор да и только. — Он вновь тяжело задышал и бросил на меня быстрый взгляд. — Но мы не будем раздувать скандал, не правда ли? Ты не можешь вернуться домой — полагаю, ты с этим согласен?

Я не спорил — да и не мог себе этого позволить — и попробовал лишь сказать что-то насчет того, что Элспет будет тосковать, но, похоже, сделал это зря. На мгновение мне показалось, что Моррисон меня сейчас ударит. Он покраснел и заскрипел зубами.

— Попробуй только еще раз упомянуть ее имя, только один-единственный раз, и Господь мне свидетель, тебя отправят в тюрьму уже на этой неделе! Будь проклят тот день, когда ты впервые поднял на нее глаза! Один Бог знает, за что мне и моим ближним небеса ниспослали такое тяжкое наказание, как ты!

Ну, по крайней мере он не тратил время на молитвы обо мне, подобно Арнольду, — Моррисон был лицемером иного рода, человеком дела, который не сотрясает воздух понапрасну прежде чем перейти к делу.

— Для тебя лучше было бы покинуть Англию на некоторое время, пока это прок…тое недоразумение хоть немного забудется, если это вообще возможно. Полагаю, твои родственнички смогут уладить дело с командованием Конной гвардии — осмелюсь предположить, там подобные скандалы не в новинку. Об остальном позабочусь я сам, улажу все детали, и, нравится тебе это или нет, мой теленочек, тебе придется плясать под мою дудку. Это понятно?

— Полагаю, что выбора у меня нет, — ответил я и, подумав, что нелишне будет немного подольститься к этому старому негодяю, добавил: — Поверьте мне, сэр, я испытываю искреннюю признательность за все, что вы для меня делаете, и…

— Придержи свой язык, — отрезал он, — ты известный лгун. Говорить больше не о чем: пакуй свои чемоданы и двигай в Пул.[227] Там наймешь комнату в «Адмирале» и будешь ожидать от меня сигнала. Никому ни слова и никаких фокусов, иначе мы с Локком откажемся тебе помогать, и ты для начала окажешься за решеткой, а после будешь выпрашивать милостыню. Вот деньги.

Моррисон швырнул на стол объемистый кошелек, повернулся и вышел вон.

Я и не пробовал возражать — он держал меня за горло, и я уже не удивлялся готовности моих родственничков и друзей поскорее спихнуть меня куда подальше из Англии, лишь только к тому появлялась хоть малейшая возможность. Мой родной папаша, затем лорд Кардиган, а теперь еще и старикашка Моррисон, все они горели желанием поскорее от меня отделаться и, как и в предыдущих случаях, у меня не было возможности с ними спорить. Оставалось лишь идти, куда прикажут, и принимать то, что мне приготовили Господь Бог и Джон Моррисон.

В полдень я выскользнул из дома и к вечеру уже был в Пуле. Здесь я прождал целую неделю — сперва трясясь от страха, но понемногу приходя в себя. Во всяком случае, я был свободен, а мог ведь и попасть под суд. Что бы ни ждало меня впереди, я скорее всего снова вернусь в Англию — не больше, чем через год, а уж к тому времени все дело будет по большей части забыто.

Забавно, но про то, что я набил морду Брайанту, забудут гораздо быстрее, чем про эту штуку с картами. Правда, чем дольше я над всем этим думал, тем больше мне казалось, что ни один разумный человек не поверил бы обвинениям Брайанта в мой адрес, — его хорошо знали как льстивого грязного щенка, в то время как я, мало того, что пользовался всеобщей известностью, так слыл еще и честным стариной Гарри в глазах любого, кому казалось, что он хорошо меня знает. В самом деле, некоторое время я даже думал над тем, чтобы отправиться обратно и разобраться с проблемой на месте и сразу, но у меня не хватило на это духу. Слишком уж свежи были неприятные воспоминания, а Моррисон, без сомнения, тут же отправил бы меня за решетку. Нет, я приму лекарство, каким бы горьким оно ни было, — я уже понял, что не стоит плевать против ветра, как, бывало, говаривал этот хрыч Моррисон. Оставалось только наилучшим образом воспользоваться тем, что он для меня приготовил.

Что именно мне предстояло, я понял на восьмой день, когда какой-то человек захотел видеть меня, не успел я еще закончить завтрак. Говоря по правде, я уже подкрепился и к тому времени даже решил заняться служанкой, которая зашла, чтобы убрать со стола. Я зажал ее в углу, а плутовка все причитала, что она, дескать, девушка порядочная — хотя, могу поклясться, наверняка была не из таковских, — как вдруг раздался стук в дверь. Девчонка воспользовалась этим, чтобы ускользнуть. Она впустила посетителя, поправляя чепчик и изо всех сил пытаясь изобразить недовольство знаками моего внимания.

— Соус! — воскликнула она. — Я еще не…

— Убирайся, — сказал гость. Служанка бросила на него быстрый взгляд и исчезла.

Он захлопнул дверь ногой и стоял, глядя на меня. В этом взгляде было нечто такое, что я хотел было сказать — лопни мои глаза, если я позволю этому типу распоряжаться в моей комнате, — но промолчал. Они были светлыми, как вода в фарфоровом блюде, блестящими и при этом абсолютно пустыми и холодными, как льдинки. Они были широко расставлены на его коричневом от загара крючконосом лице и взирали на мир таким пустым и вместе с тем пристальным взглядом, что становилось ясно: их владелец — ужасный человек. Над ними поперек всего лба у незнакомца был шрам, который иногда дергался, когда этот тип говорил. Когда же он был чем-либо раздражен, а это случалось довольно часто, то шрам наливался кровью.

Ого, подумал я, вот и еще одно милое знакомство на мою голову.

— Мистер Флэшмен? — спросил он. У него был странный хрипловатый голос с выговором уроженца северных графств. — Меня зовут Джон Черити Спринг.

Лично мне такое имечко показалось дьяв…ски неподходящим,[228] но ему, по всей видимости, оно нравилось. Гость сел на стул и указал мне на другой.

— Если вы позволите, не будем терять время, — продолжил он, — мой судовладелец приказал мне взять вас на борт в качестве помощника-суперкарго.[229] Осмелюсь предположить, вы не понимаете, что это значит, да и вам нет необходимости это знать. Я знаю, почему вы плывете со мной, и вы будете исполнять те обязанности, которые мне будет угодно на вас возложить. Это понятно?

— Ну — протянул я, — пока не знаю. Не думаю, что мне нравится ваш тон, мистер Спринг, и…

— Капитан Спринг, — уточнил он, наклонившись вперед, — а теперь послушайте, мистер Флэшмен. Мне на вас наплевать. Я знаю, что вы кого-то забили почти до смерти и у вас нелады с законом. Я здесь для того, чтобы помочь вам, согласно указаниям мистера Моррисона. — Неожиданно его голос перешел в рев, и он стукнул кулаком по столу: — Ч-рт побери, не будем тратить время! Решайте, едете вы или остаётесь — для меня это все равно, но не тяните! Шевелите жабрами, да побыстрее! — Шрам на его голове стал пунцовым, но тут он несколько успокоился, и его голос стал тише: — Ну?

Мне этот парень не понравился — уж можете поверить, — но что оставалось делать?

— Хорошо, — сказал я, — вы сказали, что мистер Моррисон ваш судовладелец? А я и не знал, что у него есть собственные корабли.

— Он совладелец, — пояснил Спринг, — один из наших директоров.

— Понятно. А где находится ваше судно, капитан Спринг, и куда вы собираетесь меня отвезти?

Его светлые глаза вновь вспыхнули:

— Мы идем не так уж далеко, — ответил он, — в Америку и снова домой. Рейс займет полгода, так что к Рождеству вы снова будете в Англии. Как суперкарго, вы получите свою долю прибыли — весьма скромную, надо сказать, — так что время в путешествии не пропадет зря.

— А что за груз? — заинтересовался я, так как слыхал, что небольшие торговые суда неплохо зарабатывали на трансатлантических рейсах.

— Генеральный груз по дороге туда — всякие безделушки, одежда, кое-какие механизмы. А на обратный путь — хлопок, сахар, патока и прочее, — он словно выплевывал слова, — для беглеца вы задаете чер…ски много вопросов, мистер Флэшмен.

— Я беглец, но не трус, — заметил я. Прозвучало достаточно неплохо, чтобы время от времени вставлять эту фразу, пока случай с Брайантом не уйдет в прошлое. — В таком случае я полагаю…

— Хорошо, — прервал Спринг, — теперь вот что: я знаю, что в армии вы были офицером, а у меня будете старшим помощником, значит, жить будете на корме. Вы были в Индии — это что-то да значит. А что вы знаете о море?

— Довольно немного, — признался я, — мне доводилось слегка путешествовать — в Англии и за границей, но я плавал в водах неподалеку от Борнео вместе с раджой Бруком и смогу управиться с небольшой лодкой.

— Неужели? — его светлые глаза вновь загорелись. — Ну значит, что вы наполовину пират, осмелюсь так сказать. По крайней мере, повадки у вас пиратские — придержите-ка язык сэр, ваше мнение меня не интересует. Должен вас предупредить: на моем корабле бездельников нет! Я видел, как вы топтались здесь с этой шлюхой. Так вот, запомните, теперь вы будете заниматься подобным только тогда, когда я отпущу вас на берег. Только так, клянусь Богом, и никак иначе! — капитан снова сорвался на крик.

«Да этот малый — наполовину сумасшедший», — подумал я.

Тут он немного успокоился:

— Как я понял, вы владеете иностранными языками?

— Ну да, французским и немецким. А еще хинди, пушту — это язык, распространенный…

— …в северной Индии, — нетерпеливо прервал он, — я знаю, продолжайте.

— Еще немного малайским, немного датским. Языки мне легко даются.

— Хорошо. Вы учились в Рагби — помните классику?

— Ну, — замялся я, — по большей части уже забыл…

— Ха! Hiatus maxime deflendus,[230] — произнес этот странный малый. — Или вы предпочитаете так: Hiatus valde deflendus. — Он пристально посмотрел на меня. — Ну?

Я беспомощно захлопал глазами:

— Вы имеете в виду… ох, дайте подумать… Великие — э-э — разочаровывают? Великие…

— Господи, помилуй! — воскликнул он. — Ничего удивительного, что Арнольд умер молодым. Бесценный дар образования, отторгнутый грубым мышлением! Похоже, вы без труда говорите на живых языках, так почему же, черт побери, не хотите уделить внимания их древнему источнику? — Капитан подпрыгнул и сделал шаг вперед.

Мистер Спринг начал понемногу меня утомлять.

— Возможно, что эти древние источники многое значат для вас, — осторожно заметил я, — но исходя из моего опыта, декламация Вергилия охотнику за головами вряд ли принесет пользу. И вообще, на кой ч-рт, по-вашему, мне нужна латынь?

Он остановился, меряя меня взглядом, и вдруг широко ухмыльнулся:

— Вот вам и образованный англичанин. Джентльмен! Ха! Чего я вообще трачу на вас силы? Quidquid praecipies, esto brevis,[231] клянусь Богом! Как только вы упакуете свое барахло, мы двинем в порт — нужно успеть поймать прилив.

И он вышел, бормоча еще что-то на лестнице в мой адрес.

Мне не улыбалось связывать свою дальнейшую судьбу с сумасшедшим и притом, наверное, опасным, но из моего опыта общения с моряками я знал, что у большинства из них частенько не все дома, так что особо не беспокоился. Капитан не обращал ни малейшего внимания на все, что я говорил ему по пути в гавань, но время от времени задавал мне короткие вопросы, что, по-видимому, и заставило меня наконец вспомнить несколько латинских фраз, которые не успели выветриться у меня из головы, — главным образом благодаря тому, что они были здорово вколочены туда учителями. Когда он довольно настойчиво стал выспрашивать некоторые подробности моей службы в Индии, я вдруг вспомнил кое-что и выпалил: «Percunctatorem fugitus nam garrulus idem est»,[232] что, как мне показалось, было вполне справедливо. Услышав это, капитан Спринг остановился как вкопанный.

— Гораций, клянусь Б-гом! — воскликнул он. — Все-таки из вас будет толк. Только, видите ли, надо говорить fugito, а не fugitus.[233] Ладно, парень, поторапливайся.

После этого у него было не слишком много возможностей экзаменовать меня по латыни, поскольку первая часть нашего путешествия проходила в маленькой вертлявой рыбачьей лодке, которая вывезла нас в Ла-Манш, а поскольку начало порядочно качать, я был просто не в состоянии разговаривать. Я достаточно опытный моряк, то есть мне приходилось выворачивать свои кишки наизнанку в каждом из семи морей, так что спустя десять минут я уже уткнулся мордой в шпигат[234] и молил Бога об одном — вернуться в Лондон, пусть даже мне нужно будет предстать перед судом. Эти мучения, как обычно, продолжались несколько часов, и я все еще был зеленым и нетвердо держался на ногах, когда ближе к вечеру мы вошли в одну из бухт на французском побережье, где на якоре стоял корабль мистера Спринга. Вглядываясь в смутный силуэт по мере того, как мы подходили все ближе, я подивился его размерам: судно было длинное и громоздкое, с черным корпусом и тремя мачтами, совсем непохожее на нынешние стройные клиперы. Когда мы подошли к корме, я увидел буквы на борту. Вместе они составляли надпись — «Бэллиол Колледж».

— Ага, — обратился я к Спрингу, который в это время оказался поблизости от меня, — так вы учились в Бэллиоле, не так ли?

— Нет, — ответил он очень коротко, — я заканчивал Ориэль.

— Так почему же ваше судно называется «Бэллиол Колледж»?

Спринг заскрежетал зубами, и его шрам снова налился кровью:

— Потому что я ненавижу это прок…тое место! — закричал он в ярости. — Он сделал несколько шагов и вновь повернулся ко мне. — Мой отец и братья учились в Бэллиоле, понятно? Это удовлетворит ваше любопытство, мистер Флэшмен?

Ясности такой ответ мне не добавил, но тут мой желудок опять подкатил к горлу, так что когда пришло время взбираться на борт, то без посторонней помощи я не смог даже подняться по трапу. Затем меня вновь вырвало, и я без сил повалился на палубу. «Господи Иисусе, да это настоящий Нельсон», — заметил кто-то, после чего меня приподняли и поволокли, чтобы бросить на койку, где я и остался в жалком одиночестве, в то время как откуда-то издалека до меня доносился ненавистный голос Джона Черити Спринга, изрыгающий какие-то приказы. Я поклялся себе, как клялся уже с полсотни раз ранее, что никогда больше не позволю заманить себя на борт корабля. Тем не менее я все еще соображал, так как помню, что, прежде чем забыться сном, успел-таки удивиться: отчего это британское судно должно уходить в рейс от французского побережья? Но я был слишком слаб и разбит, чтобы это могло особо сильно меня беспокоить. Некоторое время спустя кто-то принес мне бульон, и через силу проглотив его, я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы подняться на палубу. Вокруг была полутьма, но звезды уже появились на небе, а по левому борту на французском берегу мерцали огоньки. Я посмотрел на север, где была Англия, но ничего не увидел, кроме пустынного серого моря, и внезапно подумал: «Боже мой, что же я здесь делаю? Куда мы идем? Что за человек этот Спринг? Вот где я оказался — ведь еще пару недель назад катил себе как лорд в Уилтшир, намереваясь стать политиком, а сейчас, терзаемый морской болезнью, мчусь по волнам на барке под командой сумасшедшего преподавателя Оксфорда».

— Это уже слишком, — пробормотал я себе под нос, стоя у поручней.

Ну, что ж, значит, это судьба. Только вы хотите укрыться в тихой бухте, как вдруг течение подхватывает вас и бросает в места, где вы и не мечтали побывать, и вмешивает в события, от которых вам бы лучше держаться подальше. На сей раз все это случилось очень быстро, но, сколько бы я ни оглядывался в недавнее прошлое, я так и не мог понять, что бы такого можно было сделать, чтобы избежать того, что со мной произошло. Я не мог спорить с Моррисоном, не мог отказаться от помощи Спринга — и вот я здесь. Так я рассуждал сам с собой, глядя поверх борта в пустынное море. Ах, если б я только не связался с этой маленькой сучкой Фанни и не сел играть с нею в карты, и не врезал бы потом этой свинье Брайанту — но что толку сожалеть об этом. Дело сделано, и теперь меня везут Бог знает куда и мне приходится распрощаться с Элспет и моей прежней легкой жизнью — выпивкой, гулянками и легкими любовными приключениями.

Все это было очень плохо, и, глядя на пробегающие мимо волны, я чувствовал, как меня все больше наполняет раздражение и жалость к себе.

Конечно, если бы я был Веселым Джеком, Диком-Чемпионом или другим маленьким занудой, о которых так любил писать в своих хрониках Том Браун и которым суждено было искать свою судьбу среди пустынных волн, я бы смахнул рукой скупую мужскую слезу и обратился бы лицом к будущему со всей отчаянной храбростью своего молодого сердца. Старый боцман Макхарти похлопывал бы меня по плечу и рассказывал бы удивительные истории про приключения в Южных морях, а засыпая, я бы думал о своей матушке и о том, как бы оправдать доверие своего отважного командира и доброго христианина — капитана Фримена (одному Богу известно, сколько юных идиотов отправилось в море, начитавшись подобной бредятины). Поскольку в свои двадцать шесть я был слишком стар и достаточно закален жизненными испытаниями, то вместо скупой мужской слезы я выдавил из себя очередную порцию блевотины, а вместо старого боцмана Макхарти на меня вдруг натолкнулся матрос, тянущий трос по палубе. Он оттолкнул меня в сторону с криком: «Убирайся с дороги, деревенщина!», в то время как из темноты надо мной мой добрый христианин-капитан заорал на меня, чтобы я убирался вниз и не мешал команде работать. Я так и поступил и, отходя ко сну, размышлял отнюдь не о своей матушке, а о шансе, который я так безнадежно упустил, не позабавившись с Фанни Локк в тот день на травке в Долине Беглецов. О, эти тщетные сожаления молодости!

Из всего этого вы можете заключить, что я не был создан для жизни среди океанских волн. Я их просто не переносил. Если бы капитану Марриету[235] пришлось бы писать обо мне, он бы сломал свое перо, нанялся бы на угольщик из Кардиффа и в конце концов был бы похоронен в море. Что касается первых дней моего пребывания на судне, то спешу сообщить, что мне не пришлось схватиться в рукопашную с главным корабельным задирой, подружиться с негром-коком или учиться чинить бушприт под руководством старого просоленного моряка, который называл бы меня «настоящим парнем». Нет, я провел эти дни в своей койке, чувствуя себя чертовски разбитым, и только изредка появлялся на палубе, чтобы глотнуть свежего воздуха и быть снова изгнанным в мою темную обитель под палубой. В те дни я был все тем же хитрым сухопутным Флэши, только с лицом цвета морской волны.

Мне также не удалось приобрести себе новых друзей, поскольку за все это время я встретил всего четырех человек и все они мне жутко не понравились. Первым из них был судовой доктор — огромная ирландская туша, который, похоже, чаще держал в руках бутылку, чем ланцет. Кстати, руки у него были холодные и липкие от пота. Он дал мне какое-то снадобье от морской болезни, от которого мне стало еще хуже, и затем удалился, предоставив меня моей дальнейшей судьбе.

Вслед за ним появилось странное существо неопределенного возраста с тонкими торчащими во все стороны волосами, у которого в руках был котелок, издающий отвратительный запах. Когда я спросил его, кто он, черт побери, такой, незнакомец дернул головой, словно от нервного тика, и, заикаясь, проблеял:

— С вашего позволения, сэр, меня зовут Сэмми.

— Сэмми… а дальше что?

— Ничего, сэр. Капитан зовет меня Нытик-Сэмми, а остальные по большей части — Луни.

— Ага, а это что в горшке?

— Пожалуйста, сэр, это — кашка. Доктор сказал, чтобы вы скушали ее, пожалуйста, сэр, — и он наклонился, пролив чуть ли не половину котелка на мою койку.

— Черт тебя побери! — крикнул я и, несмотря на всю свою слабость, врезал ему боковым прямо в лицо, так, что он пролетел почти полкаюты. — Забирай все это дерьмо и убирайся!

Он обернулся ко мне, пытаясь подобрать кашу с пола и засунуть ее обратно в котелок.

— Доктор прибьет меня, если вы не возьмете это, пожалуйста, сэр, — вновь умоляюще затянул он, протягивая мне его. — Пожалуйста, сэр, это вкусная кашка.

Тут я бросился на него, Сэмми отчаянно завизжал, бросил котелок и выбежал вон. Я был слишком слаб, так что смог послать ему вдогонку только проклятие, но пообещал себе, что когда почувствую себя лучше, то добавлю этому придурку еще колотушек от себя лично, чтобы составить компанию доктору.

Следующим моим гостем был уже не сумасшедший, а проворный, как хорек, корабельный юнга, с отвисшей губой и бельмом в одном глазу. Он хитро улыбнулся мне и сморщился при виде разлитого содержимого котелка.

— Похоже, Луни не повезло? — проговорил он. — Я ему говорил, чтобы он постарался не пролить кашу.

Я велел ему идти к черту и оставить меня в покое.

— Неважно себя чувствуете, а? — спросил этот малый, подходя к койке. — Не стоит так переживать. Скажите, что вам нужно, и я доставлю вам это прямо в постель и всего за шиллинг.

— Убирайся к дьяволу, ты, грязный сукин сын, — завопил я, поскольку хорошо знал подобных щенков, я познакомился с ними еще в Рагби, — скорее мне захочется любви твоей бабушки.

— Ну-ну! — ехидно протянул этот прохвост, высунув язык, — посмотрим, что вы запоете через три месяца в море, когда на горизонте нет ни одной шлюхи. Только тогда это уже будет стоить два шиллинга!

Я швырнул в него горшком, но не попал, малец ответил мне потоком такой изощренной ругани, которой я раньше и не слышал.

— Я все расскажу мистеру Комберу, уж он-то вам покажет! — закончил юнга свою тираду. — Он вам объяснит что к чему. С этими словами маленький паршивец вылетел за дверь, показав мне на прощание нос.

Мистер Комбер был четвертым из моих новых знакомых. Он был третьим помощником и жил в той же каюте, так что я не мог выставить его вон. По тому немногому, что рассказал мой сосед, выходило, что он джентльмен и получил хорошее образование.

Я не знал, что такой красавчик мог делать на торговом судне, но на всякий случай придержал свой язык и начал за ним наблюдать. Комберу было приблизительно столько же лет, что и мне. Он был высок, светловолос и на мой взгляд слишком уверен в себе, чтобы попасть в дурную историю. Было видно, что он так же озадачен моей персоной, как и я его собственной, но пока я чувствовал себя достаточно скверно, чтобы обращать на него слишком много внимания. Кстати, он отнюдь не был покровителем хитрого юнги, так что все угрозы этого мальчишки оказались блефом.

Прошло четыре или пять дней, прежде чем я привык к качке или, как говорят моряки, «обрел морские ноги», и к тому времени я уже был сыт по горло нашим судном. Сегодня люди и понятия не имеют о путешествии на паруснике в сороковых годах. Пассажиры на пароходах просто не могут себе представить постоянную какофонию звуков, сопровождающую парусное судно во время плавания, — непрерывное потрескивание, стоны древесины и такелажа напоминают сумасшедший оркестр, каждый из музыкантов которого тянет свою ноту. И все это повторяется час за часом, круглые сутки. А уж качало парусники несравненно сильнее, чем эти современные железные коробки, подбрасывая вверх и швыряя вниз. Да, и не забудьте про вонь: пусть внешне судно напоминало настоящий плавучий собор, но внутри запах стоял хуже, чем в конюшне. Да, это была настоящая школа жизни для непоседливых парней вроде меня — и это было еще только начало! Заметьте, что я видел «Бэллиол Колледж» еще в его лучшие времена.

Однажды утром, когда я почувствовал себя уже настолько лучше, что смог проглотить овсянку, которую мне принес Луни, и настолько восстановил свои силы, чтобы вытолкнуть его после этого пинком за дверь, пришел капитан Спринг и сказал, что мое безделье затянулось и теперь мне пора познакомиться с моими обязанностями.

— Вы будет нести вахту, как и другие, — заявил он, — а в промежутках можете приступать к работе, за которую вам будут платить, — что значит вам придется осмотреть и обнюхать каждое место груза, privatim et seriatim,[236] и удостовериться, что эти сухопутные жулики меня не обманули. Так что вставайте и пойдемте со мной.

Я последовал за ним, и мы вышли на палубу. Судно двигалось вперед легко и стремительно, подобно летящей утке, а ветер на шканцах был настолько силен, что, казалось, мог сорвать волосы с головы. Вокруг виднелось множество кораблей, но никаких признаков земли, и я понял, что к тому времени мы оставили Ла-Манш далеко за кормой. Оглядев с высоты шканцев узкую гладкую палубу, я подумал, что на «Бэллиол Колледж» не такая уж большая команда, как того можно было ожидать исходя из размеров судна, но долго стоять и смотреть по сторонам мне не пришлось. Капитан Спринг рявкнул на меня. Он подвел меня к трапу, ведущему в корму, и указал на узкий люк за бизань-мачтой.

— Вам туда, — указал он, — осмотрите все хорошенько.

Вопреки тому, что я побывал в большем числе плаваний, чем смог запомнить, я так и не стал настоящим моряком и хотя знаю, что на корабле принято называть пол палубой, не слишком хорошо разбираюсь в морских терминах. Мы оказались в неком подобии огромного сарая, протянувшегося вперед, до самой фок-мачты; это помещение занимало почти всю ширину корабля и хорошо освещалось сквозь решетчатые крышки люков верхней палубы, которая располагалась почти в пятнадцати футах над нашими головами. Но в целом оно ничуть не напоминало внутренности других судов, которые мне доводилось видеть: по обоим бортам, на высоте порядка четырех футов над площадкой, на которой мы стояли, находилось что-то вроде полупалуб, глубиной около семи футов, которые напоминали гигантские полки, а над ними — еще один ряд полок таких же размеров. Пространство же ближе к центру корпуса, между двумя рядами полок, было забито большими кипами различного груза — футов семьдесят в длину и двенадцать в высоту.

— Я пришлю вам своего секретаря с перечнем груза, — пообещал Спринг, — и пару матросов, чтобы помочь его ворошить. Я был уверен, что блеклые глаза капитана пристально следят за мной. — Ну? — сказал он.

— Это трюм? — спросил я. — Это странное место для хранения груза.

— Так точно, — ответил он, — а разве что-нибудь не так?

Что-то в его голосе и при виде обширной полупустой палубы заставило зашевелиться во мне червям сомнения.

Я двинулся вперед, мимо огромной массы груза — кип и ящиков, которые располагались по одну сторону, и пустых полок правого борта. Эти полки были чисто вымыты и оттерты пемзой, но все равно издавали какой-то странный тяжелый запах, источник которого я пока не мог установить. Оглядываясь по сторонам, я заметил что-то в тени у задней стенки самой нижней из полок. Я нагнулся и, ухватившись, вытянул на свет длинную тонкую цепь, вдоль которой были закреплены наручники. Я застыл, глядя на них — и тут меня, наконец, озарило. Теперь мне стало понятно, почему «Бэллиол Колледж» отправился в рейс от побережья Франции, почему ее палуба была такой странной формы, а трюмы — лишь наполовину наполнены грузом.

— Мой Б-г! — воскликнул я. — Да вы работорговец!

— Вы правы, мистер Флэшмен! — ответил Спринг. — И что же?

— Что же? — переспросил я. — А то, что разворачивайте ваше проклятое корыто сию же минуту и высадите меня куда-нибудь на сушу! Гос — ди, если бы я хоть догадывался о том, чем вы занимаетесь, то предпочел бы никогда не видеть ни вас, ни этого мерзавца Моррисона, и уж никогда ноги моей бы не было на палубе вашего судна!

— Дорогой мой, — произнес он мягко, — вы же, надеюсь, не аболиционист?[237]

— К дья…лу аболиционистов и вас вместе с ними! — воскликнул я. — Мне хорошо известно, что работорговля приравнивается к пиратству и за это могут вздернуть! Вы… вы обманом вовлекли меня в это дело… вы и эта старая грязная свинья! Но я не хочу в этом участвовать — слышите? Высадите меня на берег или…

Я бросился мимо капитана к трапу, а он все стоял, держа руки в карманах и пристально глядя на меня из-под полей своей низко надвинутой на лоб шляпы. Вдруг он выбросил вперед руку, с неожиданной силой схватил меня и развернул лицом к себе. Его выцветшие глаза парализовали мои движения, а секундой спустя его кулак ударил меня в живот, заставив почти сложиться пополам от боли. Я отпрянул, а он надвигался на меня, нанося удары в голову, то слева, то справа, так что, наконец, я вынужден был искать спасения в кипах груза.

— Ч-рт тебя побери! — крикнул я и попытался ускользнуть ползком, но он прижал меня своим тяжелым сапогом и глядел уже сверху вниз.

— А теперь послушайте, мистер Флэшмен, — с нажимом проговорил он, — вы мне не были нужны, но вас мне навязали — понимаете? И зарубите себе на носу, здесь и сейчас: пока вы на моем корабле, вы — моя собственность, ясно? Вы не сойдете на берег до самого конца рейса: Срединный пролив, Вест-Индия и обратно домой. Вам не нравится работорговля? О, да, конечно, это слишком грязное дело, не так ли? И вы не нанимались на это судно, не правда ли?

— Я не подписывал контракта! И я никогда…

— Так вот, ваша подпись появится под всеми пунктами нашего договора у меня в каюте ровно через минуту, — отрезал он, — или нет, вы подпишите его прямо здесь — о, да! — именно здесь.

— Вы меня похитили! — завопил я. — Ради Б-га, капитан Спринг, высадите меня на берег, отпустите меня — я… я вам заплачу… я…

— Чтобы лишиться моего нового старшего помощника? — этот дьявол ухмыльнулся мне прямо в лицо. — Ну уж нет! Джон Черити Спринг строго выполняет приказы своего судовладельца, и приказы эти абсолютно ясны, мистер Флэшмен. А все, кто находится на моем судне, также беспрекословно исполняют мои приказы, слышите? Он пнул меня ногой: — А теперь вставайте. Вы снова без толку тратите свое и мое время. Вы на борту, так исполняйте свои обязанности. Дважды я повторять не буду. — И эти ужасные бесцветные глаза вновь заглянули мне прямо в душу: — Вы меня поняли?

— Я вас понял, — пробормотал я.

— Сэр, — добавил он.

— Сэр, — обреченно повторил я.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно, — вот так-то лучше. А теперь улыбнись, парень, я не терплю унылых рож, клянусь Б-гом! Это — счастливое судно, слышишь? Здесь платят хорошее жалованье. Подумай, Флэшмен, ты станешь чер…ски богатым к концу нашего путешествия, гораздо богаче, чем если бы я был обыкновенным торговцем. Что ты на это скажешь?

Мои мысли были в полном смятении от всего происшедшего, а также от ужаса перед грядущими последствиями. Я снова принялся было просить капитана высадить меня на берег, но он просто шлепнул мне по губам.

— Заткни пасть, — сказал он, — ты как трусливая старуха. Испугался? Чего же?

— Это — серьезное преступление, — прошептал я.

— Не будь дураком, — прервал он меня, — британцы не вешают работорговцев, да и янки тоже, что бы там ни говорили все их законы. Посмотри вокруг — это судно специально построено для работорговли, не так ли? Суда других работорговцев рискуют быть пойманными гораздо больше — у них и цепи на виду, и сплошные открытые палубы для рабов. Как известно, qui male agit odit lucem.[238] Наши братья-работорговцы маскируются под честных купцов, но стоит нагрянуть досмотровой партии с патрульного корабля, и суда наших коллег будут тотчас конфискованы только за то, что слишком явно оснащены всем, что нужно для перевозки рабов. А вот «Бэллиол Колледжу» такие неприятности не грозят — по той простой причине, что он весьма быстр и увертлив для любого патрульного корабля, английского или американского. Вот что я скажу вам, мистер Флэшмен, раз наше судно не поймают, то не поймают и вас. Это вас, наконец, успокоит?

Конечно же, все это меня не утешило, но я понял, что лучше не возражать. Все, о чем я мог думать в тот момент, это каким образом мне удастся выбраться из этой дьявольской ситуации. Капитан принял мое молчание за знак согласия.

— Ну и хватит, — проворчал он, — начинайте с этого штабеля, — он ткнул пальцем в гору груза. — И, ради всего святого, поживей, парень! Я не позволю тебе просто стоять и глазеть по сторонам с вытянутой рожей! В восемь склянок закончишь работу и прибудешь ко мне в каюту — миссис Спринг приготовит чай для офицеров и будет рада пригласить и тебя.

Я не поверил своим ушам:

— Миссис Спринг?

— Моя жена, — ухмыльнулся он и, видя мое недоумение, добавил: — А кто еще, ко всем чертям, может носить имя миссис Спринг? Не думаешь же ты, что я взял на борт работоргового судна свою мать, а?

С этими словами капитан удалился, а я остался, весь в холодном поту. Таким образом, благодаря минутной вспышке моего собственного безумия и стараниями этой гнусной жабы — моего тестя — я стал членом команды пиратского судна, и ничего поделать с этим было уже нельзя. Это трудно было переварить, но именно так все и было. Я полагал, что после всех ударов судьбы, испытанных мною на протяжении моей короткой, но бурной жизни, меня вряд ли что-нибудь может удивить, но все же эта мысль меня ужасала. Заметьте, я абсолютно ничего не имел против работорговли как таковой — пусть даже всех черномазых из Африки переправили бы в цепях хоть на луну, но мне было известно, что это дьявольски рисковый бизнес — и Моррисон тоже знал об этом. Значит, эта старая свинья занималась темными делишками, а моя жизнь оказалась лишь строчкой в его секретном гроссбухе, и он воспользовался инцидентом с Брайантом, чтобы впутать и меня в свои махинации. Моррисон хотел убрать Гарри Флэшмена с дороги, тут-то ему и представился отличный шанс для этого. Вполне возможно, что капитан Спринг был прав и «Бэллиол Колледж» счастливо закончит свой рейс, как это удается большинству работорговцев, но ведь всегда существует и вероятность того, что судно будет перехвачено, и все мы проведем остаток нашей жизни в тюрьме, даже если нас и не вздернут на нок-рее. А еще существовал риск быть убитым ниггерами на Черном побережье или подхватить Желтого Джека,[239] а то и какую другую мерзкую туземную болезнь, как это случалось с командами работорговцев. Да уж, это был отличный морской круиз в качестве подарка для нелюбимого зятька! Так что Элспет станет вдовой, и я никогда не увижу ни ее, ни Англии… Даже если мне и повезет уцелеть в этом рейсе, как только слухи о нем дойдут до дома, я сразу стану отверженным, преступником.

Я присел на кипу груза, обхватил голову руками и тихо завыл, проклиная этого подлого шотландского мерзавца. Ч-рт побери, удастся ли мне хоть когда-нибудь отомстить ему за все в полной мере? Но что толку было размышлять подобным образом в моем теперешнем положении. Наконец, мною, как обычно, овладела одна-единственная мысль — выживи, Флэши, а все остальное подождет. А пока я решил придержать свою ярость до лучших времен.

В сложившихся обстоятельствах полезнее всего было заняться работой — проверить груз, за что я и принялся, как только писарь и двое матросов спустились ко мне. Это по крайней мере хоть немного отвлекло мои мысли от тревог о будущих неприятностях. «В конце концов, — думал я, — окружающие меня моряки вовсе не похожи на приговоренных к смерти. Все они были ловкими, здравомыслящими парнями, которые хорошо знали свое дело и весьма отличались от обыкновенных деревенских увальней. Один из них, пожилой матрос по имени Кирк, всю свою жизнь проплавал на работорговцах, в том числе на знаменитой „Черной Шутке“,[240] и никогда даже не думал о том, чтобы перейти на суда, занимающиеся чем-нибудь иным».

— Еще чего, — говорил он, — всего за 15 фунтов месяц? Вот уж дураком бы я был! А знаешь, что у меня в банках Ливерпуля и Лондона лежат на счетах четыре тысячи фунтов — многие ли моряки могут похвастать, что скопили хотя бы десятую часть подобной суммы? Риск? Да, однажды судно было конфисковано — это случилось на «Шутке», еще один раз мы потерпели кораблекрушение, а еще дважды весь груз «черного дерева» пришлось сбросить за борт — это означало полное разорение для судовладельца, но свое-то жалованье я получил! О, да, нам много раз приходилось уходить от погони и сходиться в схватке борт о борт с патрульными кораблями, но я не получил ни единой царапины. Что же касается болезней, то сегодня вы скорее подхватите ее от какой-нибудь желтой шлюшки в Гаване, чем на африканском побережье. К тому же вы бывали на Востоке, а значит, знаете, что нужно всего лишь держать себя в чистоте и пить только кипяченую воду.

Все, что он рассказывал, звучало не так уж плохо, за исключением сражений с патрульными кораблями, но как я понял, подобное бывало редко: насколько было известно Кирку, за пять последних рейсов «Бэллиол Колледж» ни разу не попадал в подобные ситуации, хотя от погони им приходилось уходить бессчетное число раз.

— Видите ли, он очень легок на ходу, как и все бриги и клиперы, построенные в Балтиморе, — говорит Кирк. — Если только не полоса штиля, барк обставит кого угодно, даже паровые суда. К западу от Сент-Томми,[241] даже с полным грузом этого черного скота, наш кораблик может проскользнуть сквозь пальцы хоть у всего Королевского флота, а с попутным южным ветром — вот как у нас сейчас, — мы проскочим раньше, чем кто-либо успеет нас заметить. Самый большой риск — при стоянке у побережья, пока мы будем грузить товар. Если в этот момент на ветре появится королевский крейсер, то нам не удастся ускользнуть, и они смогут арестовать и конфисковать судно даже без «черного дерева» на борту, на основании правительственного запрета на оборудование помещений для работорговли, как у нас в трюме. Но и тогда они и пальцем не посмеют нас тронуть, если, конечно, запастись правильными судовыми бумагами — ну, там греческими или бразильскими, — Кирк рассмеялся, — а что? Я как-то плавал на судне, у которого было несколько комплектов документов — итальянские, португальские и даже русские, — любые на выбор и все наготове для проверки, если понадобится. Но сейчас все по-другому — никому ничего не нужно объяснять, знай удирай![242]

Кирк, писарь и еще один матрос — по-моему, это был норвежец — все вспоминали о славных былых временах, когда корабли работорговцев на берегу поджидали специальные лагеря, куда заранее сгоняли «черный груз» и как Королевский флот испортил все дело, подкупая туземных князьков, чтобы те не вели дел с работорговцами, так что лучшие уголки побережья сегодня уже стали непригодны для бизнеса, и там не найдешь ни одного черномазого на продажу.

— Запомните, — говорил Кирк, подмигивая, — стоит только показать им товар, который мы везем, и негритосы сами будут прыгать в трюм, как, например, в Йорубе или Мандинго, а если порой и случится у них какая-нибудь заварушка, как, например, в позапрошлом рейсе, — что ж, после этого «черное дерево» только подешевеет, не так ли? Кстати, у капитана Спринга отличный нюх на все эти туземные войны или на вождей, которые не прочь продать пару десятков молодых здоровых молодцов из своего же племени. Наш капитан очень осторожен и стоит каждого пенни того жалованья, на которое раскошеливаются судовладельцы. Угадайте, сколько ему платят?

Я сказал, что понятия не имею.

— Двадцать тысяч фунтов за рейс, — сам ответил на свой вопрос Кирк, — вот сколько! А вы еще удивляетесь, почему я плаваю только на работорговцах.

Знавал я торговцев живым товаром, которые, конечно же, получали солидную прибыль, но эта цифра поразила меня. Неудивительно, что старый Моррисон имел интерес в этом деле и при этом наверняка жертвовал по подписке Обществу по борьбе с работорговлей — и, полагаю, все это окупалось. Судя же по грузу, который я проверял, ему не пришлось сильно раскошелиться — глаза мои никогда не видели такого количества всевозможного барахла, но, конечно, любой черномазый царек был бы счастлив все это заполучить. Здесь были старые ржавые мушкеты, из которых никто не стрелял по меньшей мере лет пятьдесят, мешки подмоченного пороха, коробки с патронами, ржавые штыки, дешевые тесаки и ножи, дюжины зеркал — больших и малых, шляпы с перьями и дырявые штаны, железные горшки, тарелки и котелки, а также, что было удивительнее всего — огромный ворох красных армейских мундиров 34-го пехотного полка. На одном из них я заметил дырку от пули и ржавый потек засохшей крови на правой стороне груди. Помнится, я тогда подумал, что кому-то крупно не повезло. В кармане лежала пачка писем, которые я хотел было оставить себе, но потом забыл.

Еще здесь были многочисленные ящики с каким-то пойлом в бутылках темного стекла. Полагаю, это был джин — по крайней мере, так его, наверное, называли, хотя стоило только понюхать эту жуткую смесь, чтобы волосы встали дыбом даже на заднице. Впрочем, негры вряд ли ощутили бы разницу.

Мы ковырялись во всем этом мусоре, я пересчитывал товар и говорил цифры писарю, который отмечал их в описи, а Кирк с товарищем укладывали все на место, когда вдруг появился этот придурковатый стюард Луни и молча воззрился на нас. Он присел в углу и, подергивая ртом, начал было отпускать бессмысленные замечания, пока Кирк, который в это самое время пытался упаковать кучу красных мундиров, не придумал, как отвлечь его от этого занятия. Он взял два бронзовых аксельбанта с офицерских мундиров — это, должно быть, были чертовски старые мундиры — и, подмигнув нам, положил их на палубу.

— Ну-ка, Луни, проверим твою смекалку, — сказал он. — Который из этих шнурков длиннее? Если угадаешь — я отдам тебе завтра свою порцию спиртного, если нет — отдашь мне свою. По рукам?

Я знал, в чем было дело: витые шнуры были изогнуты в виде полумесяцев, и тот, что лежал ближе, казался большим — дети обычно развлекаются такими штуковинами, вырезанными из бумаги. Луни вылупился на них, хихикнул и, ткнув пальцем в ближний к нему аксельбант, уверенно заявил:

— Вот этот.

— Ты уверен? — переспросил Кирк и, взяв шнур, на который указал Луни, переложил его ниже второго, который теперь казался более длинным. Конечно же, Луни уставился на него и проблеял:

— А теперь этот длиннее.

Кирк вновь поменял их местами, его друзья хохотали, и Луни рассвирепел. Он беспомощно огляделся вокруг, а потом вдруг, отбросив ударом ноги аксельбанты в кучу мусора, крикнул:

— Ты жульничаешь! Ты сам делаешь их то длиннее, то короче!

Потом он заревел, называя Кирка «грязным мерзавцем», что привело к новому взрыву смеха, а Луни все не останавливался, продолжая выкрикивать проклятия. Затем он забежал за груду мешков, сложенных за штабелем груза, и начал мочиться на них, не прерывая потока своих ругательств.

— Заткни свой фонтан! — крикнул Кларк, когда наконец перестал смеяться. — Ты прудишь прямо на кашку для черномазых!

Я схватился за бока, всхлипывая от смеха, а писарь выкрикнул:

— Ничего, это сделает блюдо еще вкусней! О, черт возьми!

Луни, видя, что мы веселимся, и сам начал смеяться самым идиотским образом, не прекращая при этом свое занятие. Неожиданно смех резко прервался, послышались шаги по трапу и показался Джон Черити Спринг. Он уставился на нас, словно царь демонов в дешевой пьесе. Бледные глаза его так и сверкали. Луни коротко хрюкнул и сделал попытку застегнуть свои бриджи, а тонкий ручеек между тем стекал по качающейся палубе прямо к ногам Спринга.

Спринг стоял и смотрел, мертвая тишина становилась почти осязаемой. Его кулаки сжимались и разжимались, а шрам на лбу побагровел. Его челюсти сжались, и вдруг он одним прыжком подскочил к Луни и сбил его с ног мощным ударом. На мгновение мне показалось, что капитан начнет пинать придурка своими тяжелыми сапогами, но он овладел собой и повернулся к нам.

— Вытащите это дерьмо на палубу! — рыкнул он и двинулся вверх по трапу, а я, не дожидаясь матросов, двинулся к Луни, чтобы помешать ему смыться. Он визжал и отбивался, но мы заставили его вылезти на палубу, где уже расхаживал взбешенный капитан, а матросы сгрудились на корме, подчиняясь крикам первого помощника-янки.

— Привяжите его здесь, — приказал Спринг и, в то время как я удерживал дрыгающиеся ноги Луни, Кирк очень ловко прикрутил идиота за запястья к решетке люка и сорвал с него рубашку. Спринг крикнул, чтобы дали кошку-девятихвостку, страшную плеть для наказаний на флоте, но кто-то ответил, что ее нигде нет.

— Так сделайте ее, дьявол вас побери! — крикнул капитан и продолжал шагать туда и обратно по палубе, бросая испепеляющие взгляды на Луни, который бился в своих путах.

— Не бейте меня, капитан! Пожалуйста, не бейте! Лучше выпорите других негодяев, которые изменяют вещи!

— Тихо! — рявкнул Спринг, и крики Луни стихли до шепота, в то время как команда сгрудилась вокруг, чтобы полюбоваться забавой. Я несколько отступил назад, но будьте уверены, не пропустил ничего.

Спрингу дали наскоро сделанную кошку, он застегнул свой сюртук на все пуговицы и поглубже надвинул шляпу.

— Ну, гад, теперь ты у меня попляшешь! — крикнул он и ударил изо всех сил. Луни застонал и дернулся; при каждом очередном ударе он коротко вскрикивал, а в промежутках между ударами капитан перечислял все его грехи.

— Загадил мой корабль? Получай! Испортил жратву для нашего груза? Получай! А если из-за твоей пакости по судну пойдет мор? Получай! Что ты можешь сказать в свое оправдание, сукин ты сын? Ну? Я слушаю! Получай, получай! Я вытрясу из тебя твою чертову душу, если, конечно, она у тебя есть! Получай!

Если бы кошка-девятихвостка была бы изготовлена по всем правилам, то думаю, Спринг убил бы своего стюарда, а так наскоро сплетенная из старых концов плетка лишь кромсала плоть несчастного придурка и кровь заливала его рваные штаны. Крики сменились глухими стонами, а затем наступила тишина, и Спринг наконец отшвырнул кошку за борт.

— Окатите его водой и пусть висит здесь, пока не просохнет! — бросил капитан матросам, а затем обратился к своей полубесчувственной жертве: — А если, подонок, я еще хоть раз застукаю тебя с твоими грязными штучками, то попросту повешу, в чем да поможет мне Бог — ты слышишь?

Спринг метнул в нас взглядом своих сумасшедших глаз, и мое сердце так и ухнуло куда-то глубоко вниз. Затем его шрам начал потихоньку бледнеть, и капитан сказал уже нормальным голосом:

— Распустите команду, мистер Комбер. Мистер Салливан и вы, грузовой помощник, пройдите на ют. Миссис Спринг приготовила чай.

Пока я шел в корму в компании с капитаном и помощником-янки, несколько удивленных взглядов смотрели на меня с удивлением (еще бы! ведь я же был новым человеком на судне). Мы спустились по трапу в капитанскую каюту. Спринг оглядел меня:

— Пойдите и оденьте сюртук, — проворчал он, — вы что, черт возьми, уже ничего не соображаете?

Я мигом слетал в свою каюту, и когда вернулся, они все еще стояли, ожидая меня. Капитан снова окинул меня взглядом — в моей памяти пронеслось, как я вместе с Веллингтоном ожидал выхода королевы, а вокруг нас хлопотали лакеи, — а затем он распахнул дверь.

— Полагаю, мы не помешаем, дорогая? — полувопросительно проговорил он. — Я пригласил на чай мистера Салливана и нашего нового суперкарго, мистера Флэшмена.

Я уже и не знал, чего ожидать — даже присутствие самой царицы Савской на борту «Бэллиол Колледжа» не удивило бы меня, но это была всего лишь женщина среднего возраста и весьма средней внешности, которая сидела за столом, нарезая куски пирога. Она повернулась, чтобы встретить нас, мило улыбнулась и пробормотала какое-то приветствие, а затем принялась разливать чай. Как раз вошел Комбер, приглаживая волосы, а старый кряжистый второй помощник, Кинни, важно кивнул мне, когда Спринг представил нас друг другу. Миссис Спринг наполнила чашки, и мы расселись вокруг, прихлебывая чай и нахваливая ее бисквиты, в то время как она улыбалась, а Спринг — разглагольствовал. Сама она говорила очень мало, но капитан оказывал ей такое внимание, словно мы находились в какой-нибудь лондонской гостиной. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы поверить, что мне все это не мерещится: чайная церемония на борту работорговца, с такой милой женщиной, которая наливает кипяток в чайник, а между тем избитый до полусмерти человек истекает кровью на палубе буквально у нас над головой, а Спринг, на манжетах которого еще не высохла кровь жертвы, рассуждает о Фукидиде и Горации.

— Мистер Флэшмен получил неплохое начальное образование, моя дорогая, — заметил капитан, — он учился у доктора Арнольда в школе Рагби.

Женщина повернула ко мне свое спокойное лицо:

— Мистер Спринг получил классическое образование, — сказала она, — его отец был старшим преподавателем.

— Старшим наставником, с твоего позволения, дорогая, — уточнил Спринг, — и по моему глубочайшему убеждению, он занял этот пост, украв работу у гораздо более достойного человека. Ученость — лишь средство к разорению в наши дни и paucis carior est fides quam pecunia.[243] Помните Саллюстия, мистер Комбер? Нет? Похоже, выбор у нас невелик — между невежеством Рагби и невежеством выпускника Винчестерского колледжа. (Ого, подумал я, еще и Винчестер! Это говорит о многом.) Тем не менее, если мы найдем немного свободного времени в этом рейсе, то сможем восполнить эти пробелы, не так ли, мистер Флэшмен?

Я пробормотал что-то вроде того, что всегда горел желанием к учебе.

— Хорошо-хорошо, — благосклонно кивнул капитан, — pars sanitatis velle sanari fuit,[244] так что мы можем надеяться. Но мне кажется, что и Сенека принадлежит к числу авторов, с которыми вы также незнакомы. — Он отщипнул кусочек бисквита, а его блеклые глаза пристально следили за мной: — Поведайте мне сэр, что же вы знаете?

Я украдкой взглянул на остальных: Кинни уткнул нос в свою чашку, Салливан, огромный широкий в кости янки, тупо смотрел прямо перед собой, а Комбер выглядел взволнованным.

— Ну, сэр, — нерешительно протянул я, — вообще-то я не очень… — И затем, как дурак, я льстиво добавил: — Полагаю, что мне далеко до члена совета Ориэль-колледжа.

Чашка Комбера неожиданно громко стукнула о блюдечко, а Спринг почти нежно проговорил:

— Я не член совета, мистер Флэшмен, меня выгнали.

Ну, это меня не удивило.

— Очень сожалею, сэр, — сказал я.

— Может быть и так, — ответил он, — очень может быть. Так вы полагаете, сэр, что мне лучше было занять более достойное место в жизни, вместо того чтобы быть здесь?! — Голос капитана снова начал набирать силу, а шрам побагровел. Он грохнул свою чашку так, что весь стол содрогнулся: — Бороздить моря с грузом вонючего черного мяса, вместо того чтобы… чтобы… Черт бы побрал твои глаза, парень, посмотри на меня! Ты думаешь, что какая-то грязная история заставила человека моего интеллекта заниматься подобным презренным делом — ведь так? Тебе смешно, что из-за интриг паршивых лгунов я оказался в этой сточной канаве? Да, ты так думаешь! Я вижу это по твоим глазам!

— Нет, вовсе нет, сэр, — выдавил я, заикаясь, — я неправильно выразился… Я не хотел…

— Придержи свой поганый язык! — взревел он. — Ложью ты ничего не добьешься, понял? Ничего, клянусь Богом! Ну, так я предупреждаю вас, мистер Флэшмен. Я напомню вам другой текст из Сенеки, которого вы читали чертовски невнимательно, невежа вы этакий! Gravis ira regum semper.[245] Мистер Комбер проведет для вас его синтаксический анализ — он уже слышал его раньше и уже успел переварить эти слова. Он объяснит вам, что гнева капитана нужно бояться не меньше, чем гнева короля. — Спринг стукнул по столу: — Прошу прощения, миссис Спринг! — и стремительно пронесся мимо меня, сильно хлопнув дверью.

Я весь дрожал, а мгновением позже мы вновь услышали его голос, рычащий на вахтенных рулевых, а его шаги тяжело отдавались над головой. Я почувствовал, что пот ручейком сбегает у меня по лбу.

— Могу ли я предложить вам еще чаю, мистер Салливан? — невозмутимо предложила миссис Спринг. — А вам подлить, мистер Комбер? — В наступившей тишине она наполнила их чашки: — А вы раньше уже выходили в море, мистер Флэшмен?

Бог знает, что я выдавил в ответ, — мне было не по себе, и скорее всего я вообще ничего не ответил. Помню, мы посидели еще немного, а затем Салливан сказал, что нам пора возвращаться к своим делам. Мы поблагодарили миссис Спринг, она степенно кивнула нам головой, и мы убрались.

За дверью Салливан обернулся ко мне, взглянул на ведущий наверх трап и в нерешительности потер подбородок. Он был моложавым, крепким моряком, с прямым взглядом, фигурой и повадками уроженца Новой Англии. Наконец он сказал:

— Он сумасшедший. Она — тоже, — на мгновение он задумался, — но это не имеет значения, я так думаю. Умный или дурак, пьяный или трезвый, он все равно лучший шкипер на всем этом чертовом побережье, да и на других также. Понимаете?

Я молча кивнул.

— Очень хорошо, — продолжал он, — вы будете стоять вахту вместе с мистером Комбером — просто ходите за ним, как привязанный, внимательно за всем следите и мотайте на ус. Но как только шкипер вдруг заговорит по-латыни или выкинет еще что-нибудь в этом духе, сразу заткнитесь, слышите?

Вот такой совет мне как раз и был нужен. Что я уже успел уразуметь на «Бэллиол Колледже», так это то, что не хотел бы помериться ученостью с Джоном Черити Спрингом — ни в латыни, ни в каких-либо других предметах.

III

Теперь вы уже знаете, что за жизнь была на море в те времена, когда дядюшка Гарри был еще совсем юн. Я не утверждаю, что такое положение дел было типичным — после «Бэллиол Колледжа» мне приходилось плавать на разных судах, и, слава Богу, они не были на него похожи, но в тот раз все очень напоминало путешествие в плавучей тюрьме. Должен отметить: и само судно, и его экипаж были дьявольски хорошо подготовлены для своей работы — похищать негров и продавать их американцам.

Сегодня, оглядываясь назад, я могу признаться — в первый день, после порки и сумасшедшей чайной вечеринки, мне трудно было оценить эти их качества. Тогда я мог лишь думать, что отдан на милость опасному маньяку, который самым дьявольским образом связан с преступной экспедицией, и даже не знал, что меня больше пугало — сумасшедший капитан со своими уроками латыни или же сам предстоящий бизнес. Но, как всегда, через день-другой я вполне освоился, и если первые недели этого путешествия и не пришлись мне особо по вкусу, что ж, я видал и худшее.

По крайней мере, теперь я понимал, во что вляпался, или думал, что понимаю, и мог надеяться дожить до конца всего этого. Пока же мне нужно было соблюдать осторожность, так что я хорошенько изучил свои обязанности, которые были достаточно простыми, и старался избегать гнева капитана Дж. Ч. Спринга. Последнее, как выяснилось, также было не особенно трудно: все, что нужно было делать в его присутствии, это внимать его бесконечным рассуждениям про Фукидида, Луциана и Сенеку, который ему особенно нравился, потому как тот любил щеголять своей ученостью. (На самом деле, как я слыхал уже позже, Спринг в юности был прилежным студентом и мог далеко пойти, если бы не задал трепку одному преподавателю в Оксфорде, в результате чего и был изгнан. Кто знает, если бы не это, он мог бы стать даже ректором школы в Рагби — из чего вытекает мысль, что преподобный Арнольд также мог бы стать ловким пиратским шкипером где-нибудь на Берегу Слоновой Кости.)

Во всяком случае, Спринг не упускал возможности забивать нам с Комбером головы своей латынью — обычно за чаем, в своей каюте, а сидящая рядом миссис Спринг важно кивала. Конечно же, Салливан был прав: они оба были сумасшедшими. Вы бы только посмотрели на торжественные богослужения по воскресеньям, на проведении которых настоял Спринг, где собиралась вся команда, а миссис Спринг во всю мочь раздувала мехи немецкого аккордеона, пока мы во всю глотку распевали «Внемлите голосу стихии!», а после этого Спринг возносил молитвы Всевышнему, призывая его благословить наше путешествие и направить руки наши на исполнение дел, которые нам предстоят, аминь. Не знаю, что сказал бы по этому поводу Уилберфорс или мой добрый старый друг Джон Браун,[246] но команда судна воспринимала это вполне естественно — впрочем, ничего больше им делать и не оставалось.

Эта была самая необычная компания, которую я только встречал на корабельной палубе, — закаленные моряки, спокойные и рассудительные. Они мало говорили, зато исполняли любое дело с быстротой и эффективностью, которые заставили бы устыдиться даже индийцев. Конечно же, они были настоящими морскими волками, на голову выше обычной матросни. Они уважали Спринга, а он — их. Тем не менее, когда один из матросов, огромный даго,[247] что-то вякнул невпопад, Спринг, ни секунды не задумываясь, набросился на него с кулаками, несмотря на то, что тот был в два раза крупнее и тяжелее капитана. Другого же моряка, который украл спиртное, Спринг запорол почти до смерти, изрыгая проклятия при каждом ударе кошкой, а всего лишь несколько часов спустя он вслух читал нам отрывки из «Энеиды».

Имейте в виду, если это была все же сносная жизнь, то она была еще и чертовски скучной, и я заметил, что чем дальше, тем больше мои мысли возвращаются к Элспет — и другим женщинам. Но все же Элспет вспоминалась чаще — порой я ловил себя на том, что мечтаю о наготе ее мягкого тела, золотистых шелковых волосах, щекочущих мое лицо, аромате ее дыхания. Это было дьявольски трудно, говорю я вам, сознавать, что в окружности ста миль нет и не предвидится ни одной шлюхи. С этой темы мои мысли перескакивали на старикашку Моррисона и на то, как я все-таки возьму свое, лишь только придет время, по крайней мере здесь у меня было более широкое поле для размышлений.

Так мы и плыли на юг, а позже — на юго-восток, погода становилась все теплее, и я сменил свой сюртук на свитер в красную полоску и широкие белые брюки, перепоясанные поясом с большим ножом в деревянных ножнах — вылитый Ральф Ровер.[248] Мука закончилась, сухари с каждым днем становились все черствее, а вода из бочек — все более затхлой. Однажды утром ветер донес новый запах — тяжелый, пряный воздух мангровых зарослей, столетиями гниющих в прибрежных волнах, и в тот же вечер мы увидели низкую зеленую полоску берега, далеко впереди по левому борту. Это было побережье Африки.

Иногда тут и там мы видели паруса, но недолго. Как мне объяснил Кирк, «Бэллиол Колледж» ловит ветер, как ни одно другое судно в океане. Сплошным удовольствием было стоять у бушприта, когда корабль несется по морю, белые барашки скользят мимо тут же над планширем, волны неистово молотят в борт, а над головой вздымается белая громада парусов. Какому-нибудь Дику Бесстрашному[249] это, безусловно, понравилось бы, да и мне тоже. А ночью, когда видны вспышки зеленого огня, разгорающегося под форштевнем, а сверху раскинулось бесконечное африканское небо, пурпурное и мягкое, как нигде в мире, усыпанное мерцающими звездами. Б-гу известно, что я не какой-нибудь там романтический искатель приключений, но иногда мне кажется, что я с удовольствием прокатился бы с попутным ветром к югу — до самой Африки. Но только в веселой компании, с полудюжиной парижских кисок, запасами лучшей еды и питья и, быть может, с немецким оркестром. Вот жизнь, достойная настоящего мужчины.

Земля, которую мы увидели, была побережьем Гвинеи, которая не представляла для нас интереса, поскольку, по словам Кирка, здесь уже не практиковали работорговлю. Растущее влияние аболиционизма у нас, рост числа государств, которые присоединились к Англии в борьбе против рабства, плотная блокада побережья английскими и североамериканскими патрульными кораблями, которые сжигали лагеря работорговцев на берегу и захватывали их суда в море, — все это сильно осложняло жизнь поставщикам «черного дерева» в сороковых. В прежние времена работорговцы могли вести свой бизнес вполне открыто, принимая на борт груз, уже заранее приготовленный туземными вождями и собранный в гигантских загонах или лагерях в устьях рек. Теперь дело уже не было таким простым, и для успеха требовалась высокая скорость и секретность, так что суда типа «Бэллиол Колледжа» имели преимущества.

И, конечно же, опытные работорговцы, к числу которых относился и Спринг, отлично знали, куда нужно плыть, чтобы найти хороший черный товар, и с кем из местных вождей можно иметь дело — это было важным моментом. Работорговец мог сравнительно легко избежать встречи с патрульным судном, поскольку Военно-морской флот не мог охватить своим наблюдением всю протяженность побережья, но без надежного агента на берегу и туземного царька, который мог бы поставить в нужный срок партию отличных рабов, бизнес был обречен на неудачу. Меня всегда забавляли лицемерные подвывания сердобольных негролюбов — как дома, так и в Штатах — которые так много твердят о белых дикарях, которые, дескать, рыщут по африканскому побережью, похищая невинных чернокожих, чтобы посадить их на цепь и увезти в рабство. Ба! Да без помощи самих же черномазых нам бы не удалось вывезти из Африки ни одного даже самого завалящегося ниггера! Я видел этот берег своими глазами, в отличие от всех наших «святых Генриетт», так что знаю, чего стоят россказни этих старых выживших из ума баб о горстке белых пиратов, которые грабят страну вдоль и поперек, и похищают кого им вздувается. Да мы и пяти минут не смогли бы провести на берегу, если бы черные царьки и воинственные племена не помогали нам. Они то и продавали нам захваченных в плен врагов, да и своих соплеменников в том числе, в обмен на ружья, выпивку и всякую дешевую дребедень.

Не могу понять, почему мои добропорядочные знакомые не хотят в это поверить. Они же сами превращают в рабов себе подобных — на заводах, фабриках и шахтах, да еще заставляют их жить в таких лачугах, в которые ни один плантатор из Алабамы и не подумал бы поселить своих рабов-негров. Вот и наш дорогой покойный св. Уильям Уилберфорс тоже ратовал за них — прямо-таки все свои старые честные глаза выплакал по ниггерам, которых и не видал-то никогда, а ведь ему и в голову не приходило хоть чем-то облегчить участь белым детям, которых нужда заставляет тягать вагонетки с углем по двенадцать часов в день. Еще бы! Уж он-то знал, на чем зиждется его благополучие. Уж будьте уверены! Я так считаю — если он и ему подобные поступают так со своими единоплеменниками, то чего удивляться, что черномазые вожди точно так же ведут себя со своим народом? Прямо уши у меня вянут от всей этой благочестивой ерунды.

Но все по порядку. У Спринга был на примете толковый черномазый царек, с которым он плотно сотрудничал на континенте. Это ужасное старое создание звали Гезо. Этот малый владычествовал над частью Дагомеи. Теперь, когда Наветренный Берег был выведен из игры и работорговцы сосредоточились в самом углу Могилы Белого человека, укромные местечки вроде Дагомеи, Бенина и Масляной реки были в особой цене. Флот обычно предпочитал патрулировать в Уида и Лагосе, так что ловкие капитаны вроде Спринга чаще всего использовали безлюдные устья речек и лагуны, где можно было взять груз, а потом раствориться в море незамеченными.[250]

После того как на горизонте впервые показался берег, мы двинулись дальше к югу, подошли с востока к Пальмовому мысу, на котором видны деревья, давшие название этому клочку суши, и поплыли вдоль Берега Слоновой Кости и Золотого Берега, мимо Трех Вершин в Уида, где и бросили якорь на открытом рейде. Спринг поднял на топе мачты звездно-полосатый флаг, что было разумно и безопасно, так как в порту не было ни одного янки. Здесь же были два британских военных шлюпа, но к нам они близко не подошли. Это было, как объяснил мне Кирк, на руку работорговцам: янки не позволяют, чтобы американское судно подвергалось осмотру кораблем военного флота другой страны, так что английским «синим курткам»[251] остается возиться только с португальцами, испанцами и прочим отребьем.

Судно лениво качалось на волнах, а мы смотрели на длинную желтую полосу пляжа, за которым виднелись хижины и какие-то бараки. Ветер гонял по песку шары перекати-поля и было жарко, как в аду на кухне. Я смотрел на чаек, вьющихся над сотнями маленьких лодчонок, деловито снующих между берегом и стоящими на рейде судами, а также на здоровенных каноэ племени кру, пробивающихся сквозь прибой, и пытался отвлечься от зловония, которое поднималось от всякой дряни, гниющей в маслянистой воде. Помню, что Кинни проговорил нараспев:

О, моряк, берегись же ты бухты Бенинской,

Ведь оттуда один из всей сотни вернулся домой.

Ветер явно усиливался, и я не понимал, для чего Спринг, который сейчас разговаривал на шканцах с Салливаном, привел нас сюда. Но вот из бухты вырулило большое каноэ с полудюжиной черномазых на борту. Нас окликнули, и я впервые услышал странный жаргон, который был единым языком на побережье от Гамбии до Мыса Доброй Надежды.

— Хэлло, Гнилой Томми! — прокричал Спринг. — Где Педро Бланко?[252]

— Хэлло, сэ’![253] Он поехать на охоту в Бони, на два-три неделя, — донеслось с каноэ.

— Почему он не подождать меня? Он обещать мне много-много нигра. А где я возьму много-много хороший товар, если он уехать в Бони?

— Он сказать другой испанский парень, Санчес, который поехать на река Дагомея. Он давать твердый обещаний — никакой чертов обман. Твоя брать Гнилой Томми, сэ’, взять Ромовый Пунш, Малыш Тим, еще много хороших парень и двигать вверх по река, все время по река. Тогда можно покупать много хороших нигра от испанский парень. Там не быть инглиш-янки военный лодка. Совсем не быть.

Услышав это, Спринг выругался вполголоса — похоже, он предполагал встретить какого-то Педро Бланко здесь, в Уида, но тот парень в каноэ, Гнилой Томми, сказал ему, что вместо этого придется плыть вверх по реке, где какой-то испанец по имени Санчес продаст ему рабов. Спрингу это, похоже, не слишком понравилось.

— Чертов болтун Бланко! — крикнул он. — Моя сказать однажды про него королю Гезо. Обязательно сказать!

— Но-но! Сава-сава! Вся договориться! — ответили с каноэ. — Санчес ездить к Гезо, ездить к твоя — вся успевать. Сава-сава!

— Ну, ладно, — прорычал Спринг. — Хорошо. Гнилой Томми пусть подниматься. Брать Малыш Тим, десять парень и подниматься на корабль. Понимать?

На палубу вскарабкались две дюжины ребят из племени кру — веселых, живых черномазых, которые пользуются большим успехом у шкиперов на этом побережье. Все они отличные моряки, но очень суеверны и откликаются на такие смешные имена, как Ромовый Пунш, Мушкетон, Прыгающий Джек, Живот Горшком и Грот. У каждого из них на лбу была голубая татуировка, а передние зубы были остро заточены. Я подумал было, что они каннибалы, но, похоже, они носили эти знаки, чтобы была ясна их принадлежность к племени кру и чтобы не попасть ненароком в рабство.

После того как они поднялись на борт, «Бэллиол Колледж» покинул Уида, и через два дня плавания вне видимости земли мы снова подошли к берегу — теперь еще дальше к востоку. Это была длинная, низкая полоска побережья, поросшая мангровыми зарослями, которые спускались к морю по песчаным отмелям. Мне этот вид чертовски не понравился. Но Спринг, стоя у руля, направил судно в глубь лагуны, за которой раскинулся широкий залив, усеянный островками с густыми джунглями. Похоже, мы подошли к устью реки. Далее мы почти поползли между отмелями, причем впереди шли парни-кру на своих каноэ, а на судне по три человека с каждого борта непрерывно бросали лот, выкрикивая: «Три сажени — две с половиной — две и Господи пронеси — две с половиной — две и Господи пронеси — три сажени!»

Затем, за первым поворотом русла, проход стал шире. Между рекой и джунглями показался обширный загон, огороженный частоколом. За ним виднелись хижины и толстый даго в полосатой рубашке, с головой, повязанной платком, и серьгами в ушах, выплыл нам навстречу в маленькой лодке и только улыбнулся при виде того заряда злости, который обрушил на него Спринг.

— Ты Санчес, не так ли? А где, ч-рт возьми, мой груз? Твои загоны пусты, ты, чертов негодяй! Я договорился с этим проклятым мерзавцем Педро Бланко, что получу пять сотен черномазых, и что я вижу? — Он вытянул руку по направлению к пустым выгородкам, где только в нескольких местах наблюдались признаки жизни в виде фигур, копошившихся вокруг костра. — дья…льщина! Где тут, по-вашему, можно найти хоть одного черномазого? А, сэр?

Даго рассыпался в изысканных извинениях, размахивая руками и отчаянно потея:

— Мой дорогой капитан Спринг! Ваши опасения беспочвенны. В течение двух дней в этих загонах будет целая тысяча голов. Педро Бланко принял заказ. Король Гезо лично проследовал через всю страну — и все в вашу честь, мой дорогой сэр. Сейчас он в Догба, вместе со своими людьми — как я понял, там были большие сражения, но теперь уже все тихо. И много-много негров, скованных цепями, — сильных молодых мужчин, свежих молодых женщин — все самое лучшее для вас, капитан. — Он просто расцвел в сальной улыбке.

— Ты уверен? — переспросил Спринг. — Два дня? На третий я надеюсь быть уже далеко отсюда — и я хочу видеть короля Гезо, ты понял?

Санчес развел своими короткими ручками:

— С этим сложностей не будет. Завтра он двинется на запад, от Догба к Апокото.

— Ну, ладно… — проворчал Спринг, успокаиваясь, — посмотрим. Что он приготовил для нас? Рабов из племени сомба?

— Сомба, фулани, аджа, айза, йоруба, эгбо — все, что потребуется капитану.

— Да неужели? Тогда ладно. Я возьму шесть сотен вместо пяти. И никаких больных черномазых, слышишь? Не заливать же мне им задницы смолой, чтобы вывести на аукцион! Мне нужен свежий товар.[254]

Санчес откланялся, рассыпаясь в наилучших пожеланиях, а «Бэллиол Колледж» снова двинулся вперед, прижимаясь настолько близко к берегу, насколько это позволяли глубины. Моряков послали на мачты замаскировать их верхушки листьями и лианами, так чтобы с моря нас не мог заметить ни один патрульный корабль, и Санчес прислал людей доставить груз на берег. Это означало для меня новые заботы — следить, чтобы они ничего не стащили, и к тому времени, как последний тюк с грузом оказался на берегу, под охраной туземных солдат Санчеса, я весь взмок от пота. Адское это было местечко: вокруг зеленые джунгли до самого горизонта и пар, поднимающийся с поверхности коричневой маслянистой воды, — можно было подумать, что находишься в бане. Сразу после захода солнца набрасывались тучи москитов, а влажная жара окутывала нас тяжелым плотным одеялом, так что оставалось только лежать, распластавшись на койке, истекая потом. Санчес сказал, что придется ждать три дня, но я думал, что мы не продержимся и трех часов.

Той ночью Спринг созвал всех офицеров на совет в своей каюте. Я также присутствовал на нем в качестве суперкарго, но заметьте, был не особо в курсе происходящего. Не думаю, что мне приходилось принимать участие в более интересном разговоре, за исключением, возможно, знаменитой встречи генералов Гранта и Ли в фермерском домике или милой беседы лорда Лукана и моего старого полковника Кардигана, когда они, после атаки под Балаклавой, вцепились друг в друга, как две старые девы. Ну по крайней мере на техническую сторону дела речь Спринга открыла мне глаза.

— Шесть сотен, — сказал он, — это больше, чем то, на что я рассчитывал. Значит, по пятнадцать дюймов на каждого парня, при том что на двух мужчин будет приходиться по одной девчонке — и никаких чер…вых щенков-подростков.

— Это на дюйм меньше прежних расчетов, капитан, — заметил Кинни, — что могло бы сойти для черномазых с Гвинеи, но будет тесновато для дагомейцев. Они же почти такие же крупные, как парни из племени мандинго, по крайней мере некоторые из них, а мужчина-мандинго запросто занимает все шестнадцать дюймов.

— Я видел, как португальцы перевозили мандинго и при меньших площадях, — вставил Салливан.

— И скорее всего двадцать на сотню из них умирали.

— Не страшно. Они положили черных самцов вперемешку с их шлюхами — представьте, они так и лежали друг на друге всю дорогу — зато таким образом сэкономили много места.

Спринг не присоединился к общему смеху.

— Я не собираюсь смешивать мужчин и женщин, — прогрохотал его голос, — это самый простой способ испортить груз. Удивляюсь вам, мистер Салливан!

— Это всего лишь шутка, сэр. Но я подсчитал — получается по шестнадцать дюймов, если мы регулярно будем их выпускать потанцевать, сэр.

— Благодарю вас за предложение. С танцами или без, но они получат по пятнадцать дюймов, а женщины — по двенадцать.[255]

Кинни покачал головой:

— Так не получится, сэр. Эти дагомейские девки почти такие же крупные, как и парни. И на бок их плотно не уложишь — слишком уж у них пышные формы.

— Кладите их через одну валетом — головой к ногам, — посоветовал Салливан.

— Тогда вы потеряете десять, а то и больше на сотню, — гнул свое Кинни, — это десять тысяч долларов убытка по сегодняшним ценам.

— У меня никто не умрет по дороге! — выкрикнул Спринг. — Ни один, клянусь Богом! Мы будем грузить только самых здоровых, каждая черная тварь будет ежедневно получать свежие фрукты, и дважды в сутки — по утрам и ночью — мы будем выводить их танцевать, понятно?

— Но даже так, сэр, — настаивал Кинни, — двенадцать дюймов не хватит…

Тут впервые с начала совета заговорил Комбер. Он был бледен и весь взмок от пота — мы все были мокры, как церковные мыши, но он выглядел хуже всех:

— Возможно, мистер Кинни и прав, сэр. Еще хотя бы дюйм для женщин…

— Когда мне понадобится ваш совет, мистер Комбер, я попрошу его, — отрезал Спринг, — дай вам волю, так вы отведете каждому и по два фута или набьете этот проклятый корабль сущими пигмеями.

— Я думаю о том, чего это может стоить, сэр…

— Вы лжете, мистер Комбер, — шрам Спринга снова побагровел, — я знаю вас сэр, вы слишком благоволите к этим черным свиньям.

— Мне не нравятся ненужные повреждения груза и его гибель, сэр, это правда…

— Тогда, черт возьми, вам нечего делать на работорговце! — заорал Спринг. — Проклятие, может вы хотите выделить им каждому по каюте? Полагаете, я везу их на увеселительную прогулку? По сорок монет за фунт, мистер Комбер — вот сколько средний черномазый парень стоит сегодня в Гаване, а может, и больше. Тысяча долларов за голову! Теперь подсчитайте, мистер Комбер, во сколько нам обойдется каждый лишний дюйм — сорок тысяч долларов убытка для вашего судовладельца! Подумали ли вы об этом, сэр?

— Я знаю, сэр, — осторожно проговорил Комбер, нервно стискивая пальцы, — но сорок умерших в пути дадут те же самые убытки и…

— Черт бы вас побрал, вы собираетесь спорить со мной? — в глазах Спринга загорелся недобрый огонек. — Я возил черных свиней по морям уже в те времена, когда вы еще держались за материнскую грудь — там бы вам и просидеть до сих пор! Думаете, я меньше вас, нахальный щенок, ломаю голову над тем, чтобы к концу рейса все негры были живы и здоровы? По самой простой причине — мне не платят за тела, которые придется вышвырнуть за борт. Я спасаю доллары, а не души, мистер Комбер! Святые небеса, я понять не могу, какого черта вы делаете в этом бизнесе — вместо этого вам бы лучше торчать в чертовом Торговом Совете! — Капитан снова сел и пристально посмотрел прямо в глаза замолкнувшему Комберу, а потом обернулся к остальным: — Пятнадцать и двенадцать, джентльмены, понятно?

Кинни вздохнул:

— Очень хорошо, сэр, но вы же знаете мои взгляды и…

— Знаю, мистер Кинни и уважаю их. Они основаны на опыте и здравом коммерческом смысле, а не на гуманистической ерунде, подхваченной от мерзавцев вроде Тэппена и Гаррисона. «Гений всеобщей эмансипации» — а, мистер Комбер?[256] И вы мне указываете? Гений чепухи! Не спорьте со мной, сэр. Я знаю ваши взгляды — вот почему я не могу понять, почему вы продолжаете свои завывания, вы, вы — проклятый лицемер!

Комбер сидел молча, и Спринг продолжил:

— Вы, мистер Комбер, будете нести личную ответственность за здоровье всех женщин. И они не должны умереть, сэр! Мы позаботимся об этом. Нет, они не умрут, потому что, подобно вам и присутствующему здесь мистеру Флэшмену, они никогда не читали Сенеки. Поэтому они и не знают, что qui mori didicit servire dedidicit.[257] А если бы знали, то наш бизнес накрылся бы за неделю.

Должен сказать, мне показалось, что во всем этом есть здравый смысл, а Комбер и дальше сидел молча. Он вздохнул с облегчением, когда разговор перешел на другие темы, вроде прибытия короля Гезо, который на следующий день должен был приехать в местечко Апокото, лежавшее в нескольких милях вверх по реке. Спринг хотел встретиться с этим туземцем для переговоров и приказал, чтобы Кинни, Комбер и я отправились с ним, прихватив дюжину матросов, в то время как Салливан будет грузить первых рабов, прибывающих в лагерь.

Я был рад возможности хоть на несколько часов вырваться с «Бэллиол Колледжа», но когда на следующий день мы погрузились на большое каноэ племени кру, я уже не был уверен в этих своих чувствах. Кинни раздавал матросам оружие — карабин и тесак каждому, а Спринг лично отвел меня в сторонку и протянул пистолет с очень длинным стволом.

— Знакомая штучка? — поинтересовался он и я ответил, что да.

Это был один из первых револьверов Кольта, того типа, когда порох и пуля заряжались в барабан еще по отдельности. Сегодня такие выглядят жутко старомодными, но тогда ими восхищался весь мир.

— Прошлой зимой в Балтиморе я купил дюжину таких, — заметил Спринг. — Оружие американской армии. Гезо отдал бы даже свой трон, только бы завладеть ими, так что я собираюсь использовать эти штуки для особых торгов. Вы как, хороший стрелок? Тогда сможете продемонстрировать револьвер этому туземному царьку. Скажите Кинни, чтобы также выдал вам игольчатое ружье и тесак.[258]

— Вы думаете, они нам понадобятся? — напрягся я.

Капитан поднял на меня свои выцветшие глаза.

— Вы что, предпочли бы отправиться невооруженным в гости к самому кровожадному дикарю Западной Африки? — удивился он. — Нет, мистер Флэшмен, я не думаю, что нам придется воспользоваться нашим оружием, по крайней мере не сейчас. Но помня мудрость древних, я опасаюсь данайцев, даже принося им дары, понимаете?

Да, в этом, несомненно, был смысл, так что я взял карабин, патронташ, прицепил к поясу тесак, сунул за него револьвер и теперь выглядел как настоящий пират. Когда мы занимали места в каноэ, это больше было похоже на какой-то любительский спектакль: все в платках, повязанных на голове, вооруженные до зубов, у некоторых в ушах висели серьги, а у одного — даже черная повязка на глазу. Мне стало интересно, что бы сказал наш преподобный Арнольд, если бы мог увидеть все это со своего места — одесную Господа нашего? О, сказал бы он, вот достойный малый, Том Браун, со своей сладкой женушкой в далекой западной стране раздают хлеб насущный и одеяла бедным поселянам, которые благодарно кивают головами и называют его «благодетелем» — хвала тебе, Том Браун! А вот еще один благородный юноша, Скороход Ист, который правит сипаями к вящей славе Господней и на прибыль достопочтенной «Джон компани»[259] — что за умилительное зрелище! А вот и молодой Брук, бесстрашный лейтенант на мостике «Невыразимого», фрегата своего дяди — ах, что за честь для нашей старой школы! Но сказано: какой посадишь отросток, таким и вырастет древо. Кто это там, среди пиратов, которые готовятся погрузить на свой корабль несчастных негров и увезти их в рабство? Кто это, со лживыми клятвами на устах? По-моему, я знаю его — да это же выродок-Флэшмен! Несчастный юноша! Впрочем, чего-то подобного я и должен был от него ожидать!

Ах, как бы утешило преподобного Арнольда это зрелище, ибо если и было что-то, что он и его лицемерные чада любили созерцать больше, чем внешние проявления добродетели, так это — вид паршивой овцы, которую волокут на живодерню. Хуже всего было то, что я попал сюда не по своей воле, правда, мои школьные наставники в это ни за что бы не поверили.

Эти мои философские размышления были прерваны нежной сценой прощания мистера и миссис Спринг, поскольку он также собирался сойти в каноэ. В отличие от всех нас он был одет как обычно — темный сюртук, круглая шляпа, тщательно повязанный шейный платок — не могу себе представить, как он смог напялить на себя все это в адскую жару. В последнюю минуту миссис Спринг наклонилась над фальшбортом и попросила его соблюдать осторожность, а также беречь себя «в холодные ночи» — и это в стране, где ночью стоит парящая духота, имейте в виду.

— Про…ятье! — буркнул Спринг, но все же вернулся, взял из ее рук теплый шарф и прокричал: — Прощай, прощай моя дорогая! — А матросы в каноэ криво усмехались и отводили глаза. Он был в прекрасном настроении и показал нам это, дав хорошего пинка юнге, которому было приказано идти с нами, но он замешкался, глазея на туземцев, ковыряющихся в земле.

Как только мы вышли на середину реки, произошло новое событие — из джунглей по ту сторону частокола донесся какой-то гул и странное позвякивание. По мере приближения можно стало различить громкие стоны и плач; время от времени раздавались крики и удары бича, а фоном для всего этого было мрачное монотонное пение.

— Это караван рабов, — крикнул Спринг, и действительно, почти в то же самое время из джунглей показалась длинная вереница черномазых, скованных попарно некими подобиями колодок и в сопровождении охранников.

Вот уже стал виден и весь караван — сотни обнаженных негров, их черные тела блестели на солнце, а ноги были покрыты грязью по самые бедра. Они шагали, стонали и пели — рослые статные мужчины с короткими густыми, словно шерсть, волосами на головах, то и дело спотыкались и толкали друг друга, так как их шеи были заключены в колодки — стоило одному из них остановиться или сбиться с шага, как он тут же тянул своего напарника. Шум, который они все вместе производили, напоминал гудение большого пчелиного роя, за исключением тех внезапных моментов, когда кто-нибудь из стражей, рослых негров в коротких юбках и блузах с мушкетами на плече, не пускал в дело свой бич, чей резкий посвист перебивался отчаянным криком боли.

— Эй вы, черт вас возьми, полегче с этими парнями! — крикнул Спринг. — Вы хлещете прямо по живым деньгам! — Он хищно наклонился над поручнями, вглядываясь в караван: — Первоклассный товар, клянусь моей душой, мистер Кинни, без подвоха. Если я не ошибаюсь, они из племен сомба и эгбо.

— Так точно, сэр. Хороший скот, все как на подбор, — согласился Кинни.

Спринг потер свои руки и, бросив прощальный взгляд на караван, приказал продолжать путь. Гребцы налегли на весла, и большое каноэ двинулось вверх по реке, а миссис Спринг махала нам вслед платочком со шканцев «Бэллиол Колледжа».

Стоило нам только преодолеть первый изгиб русла, как мы оказались в совершенно ином мире. С обеих сторон и прямо над головой джунгли накрыли нас словно огромным зеленым тентом, оглушив криками, рычанием и визгом зверей и птиц. Стояла изнуряющая духота, а маслянистая коричневая вода была настолько спокойной, что плеск весел и звуки капель, срывающихся с густой листвы, отдавались в ушах неестественно громко. Гребцы истекали потом, больших трудов стоило даже протолкнуть в легкие этот тяжелый влажный воздух, а Кирк, сбивая дыхание, напевал, чтобы подбодрить гребцов:

Рок-н-ролл, рок-н-ролл, Шенандоа — парус вон!

Поднимай, заноси, отдыха не проси!

Должно быть, мы проплыли так три или четыре часа лишь с короткими остановками, прежде чем Спринг приказал устроить привал на небольшом сравнительно свободном от зарослей пятачке суши у самого края воды. Он взглянул на часы. Затем сверился по компасу и объявил:

— Отлично, мистер Кинни, отсюда мы тронемся в путь. Не стоит рисковать нашим судном, приближаясь на нем к этим джентльменам ближе, чем это необходимо. Замаскируем его и высаживаемся на берег.

Мы выгрузились, и вслед за этим каноэ было надежно укрыто от глаз в мангровых зарослях, подальше от реки. Когда маскировка была завершена, к полному удовольствию Спринга, назначили караульных, а капитан лично удостоверился, что каждый из членов экспедиции вооружен и экипирован соответствующим образом, он повел нас по тропинке, которая, как мне показалось, шла параллельно реке, поскольку джунгли так тесно обступали ее со всех сторон, что ничего нельзя было разглядеть более чем в ярде. Воздух вокруг был буквально насыщен москитами, и вот в тени зеленого туннеля мы тащились вперед, скользя, спотыкаясь и проклиная все на свете. Это была чертовски трудная прогулка, и когда Спринг спросил меня, что я о ней думаю, то я так и сказал — дьявольское путешествие. Он издал короткий смешок и проговорил:

— Это еще более похоже на правду, чем вы предполагаете. Этот путь буквально вымощен человеческими костями — тысячами скелетов людей, которые приносились в жертву на главном ежегодном празднике дагомейцев.[260] Туземцы вымостили их костями дорогу, переплели лианами и скрепили вязкой глинистой грязью. — Он указал на плотные заросли, возвышающиеся по обе стороны тропы. — По джунглям вы не пройдете и мили за день — ничего, кроме свисающих веток, торчащих корней и гниющей дряни. Чертовская влажность, но ни глотка воды — так что в этом аду можно просто умереть от жажды.

Можете себе представить, как мне понравилось это путешествие, но худшее было еще впереди. Мы почуяли Апокото задолго до того, как смогли его увидеть, — тяжелая липкая вонь, волна которой заставила нас с проклятиями зажимать носы. Это был запах смерти — животных и гниющих растений, — который окутывал как горячий туман и буквально затыкал глотку. «Грязные черные животные», — проворчал Спринг.

Само по себе местечко было большим, чем я ожидал увидеть — большое пространство, огороженное частоколом, на котором стояли плетенные из соломы хижины, похожие на ульи, с крышами, напоминающими пучок перьев лука. Все вокруг было грязным и покрытым какой-то гнилой жижей, за исключением центральной площади, земля на которой была выровнена и твердо утоптана. Похоже, все население деревни — несколько тысяч грязных вонючих ног — долго топтались на ней, чтобы сделать площадку такой ровной. Самая страшная вонь доносилась от большого строения, напоминающего сельский дом, стоящего в дальнем конце деревни. Вначале мне показалось, что оно построено из каких-то блестящих коричневатых камней, что в принципе невозможно в этом краю болотистых джунглей. Кирк просветил меня.

— Черепа, — коротко бросил он.

Это действительно были они — тысячи и тысячи человеческих черепов, скрепленных вместе для сооружения этого дома смерти, ужасного места, где будущие жертвы — пленные, рабы, преступники и прочие — содержались в ожидании казни. Даже земля перед этим сооружением была усеяна черепами, и какая-то незримая злобная аура окутывала это место зыбким кольцом тумана.

— Я видел, как сто человек сразу были убиты перед этим домом смерти, — сказал Кирк, — мужчины, женщины, дети — всех перерезали. Для этих черных язычников подобные развлечения как для нас — пляски вокруг майского дерева.

— Похоже, сейчас они настроены достаточно дружелюбно, — заметил я, моля Господа о том, чтобы быстрее снова оказаться на нашем корабле, и Кирк успокоил меня, заявив, что, как правило, население Апокото настроено дружелюбно по отношению к белым торговцам, особенно если они привозят хорошие товары и видно, что они могут себя защитить. Теперь становилось понятным, почему Спринг вооружил нас до зубов, но лично я бы чувствовал себя еще спокойнее в сопровождении артиллерии.

— Конечно, все эти дикари — жуткие свиньи, — продолжал Кирк, — а Гезо к тому же самый мерзкий выродок среди всех остальных. Он тут в округе что-то вроде лендлорда, клянусь Господом! А еще погодите, увидите его воинов — вы же сами военный, не так ли? Так вот, подобных телохранителей вы, ручаюсь, еще нигде не видели. Только поглядите на них — лучшие бойцы во всей Африке и при этом, наверное, единственное черное войско в мире, которое умеет идти в ногу. К тому же они, если нужно, могут двигаться в абсолютной тишине, к чему остальные негры непривычны. О, да, они настоящие красавчики!

Нам пришлось прождать прибытия Гезо еще около часа. За это время солнце стало еще жарче, вонь — сильнее, а мои мысли — более тяжелыми. Мне приходилось повидать многих туземных вождей, и я ненавидел каждую минуту, проведенную в их обществе, но этот маленький уютный уголок, в котором нам предстояло встретиться с Гезо, пропахший разрушением и гибелью, с его домом смерти, с его тысячами здоровенных страшных негров, окружающих наш маленький отряд, — все это представлялось самой жуткой дырой, в которую мне когда-либо приходилось попадать.

Я обнаружил, что весь дрожу, несмотря на страшную жару, но мне придало уверенности то, что остальные мои спутники вели себя довольно спокойно — протирали свои мушкеты, жевали табак, сплевывая время от времени густую жижу, и глазели на негров. Только Спринг казался чем-то озабоченным, но не от страха. Иногда он начинал было нетерпеливо ерзать, чертыхаясь от раздражения из-за задержки и ходить взад и вперед. Затем он останавливался, замирая как статуя, с руками, засунутыми в карманы, и закинутой назад головой — казалось, он с трудом заставлял себя сдерживаться.

Неожиданно воцарилась мертвая тишина; шум в толпе смолк, всё затаили дыхание, а наши моряки напряглись и плотнее сжали свои ряды. Тревожная тишина воцарилась надо всей обширной площадью, нарушаемая только отдаленным шумом джунглей. Спринг передернул плечами и пробормотал:

— Ну, самое время. Давай же, иди, наконец, проклятая свинья!

Тишина длилась по крайней мере целую минуту, а затем из улицы, пролегающей за домом мертвых, показалась кучка маленьких фигурок — то ли мальчишек, то ли карликов, это было невозможно определить с точностью, поскольку на них были гротескные маски. На бегу они крутили трещотки, наполняя воздух пронзительными звуками и выкрикивали какой-то дикий набор слов, в которых я смог ясно различить лишь «Гезо! Гезо!» Они рассыпались по площади, треща, завывая и гримасничая. Спринг повернулся ко мне:

— Они отгоняют злых духов и ищут место поудобнее, чтоб их черномазому величеству было куда пристроить свое жирное седалище. Вон там, как обычно, на пьедестале. Гляньте туда.

Два воина притащили большой резной табурет, ножки которого были сделаны в виде человеческих ног, и поставили его на помост из черепов перед домом мертвых. Танцоры в масках сгрудились вокруг, размахивая руками у табурета, и снова разбежались по краям площади. Как только они замолкли, за домом мертвых зарокотали барабаны — мерный ритмичный гул, который все нарастал и нарастал, так что толпа начала заводиться, притоптывая в такт и прихлопывая в ладоши. Они затянули что-то бессмысленное вроде «Ай-ух! Ай-ух!» Их тела извивались в резком ритме.

— Теперь откройте глаза, да пошире, — шепнул Кирк мне на ухо, и как только он сказал это, я увидел толпу черных воинов, идущих по двое в ряд, колыхающуюся в такт нарастающему рокоту барабана, в то время как крики становились все громче.

— Ну наконец-то! — хищно осклабился Спринг.

Воины прошли двумя длинными черными колоннами по обеим сторонам площади — подвижные прекрасные фигуры, покачиваясь на ходу. Нечто особенное было в их походке — что-то такое, что показалось мне странным. Я присмотрелся и был поражен, как еще никогда ранее в своей жизни. Все воины были женщинами, да еще какими!

Они были ростом почти с мужчину — прекрасно сложенные создания, черные, как ночь, и статные, как гвардейцы. Я засмотрелся на одну правофланговую, по мере того как она подходила все ближе. Девушка важно шествовала, глядя прямо перед собой — подобная большой статуе Юноны черного дерева, полностью нагая, если не считать маленького голубого передника на талии, с длинным острым копьем в руке и огромным топором на поясе. Кроме этого единственными предметами одежды на ней были широкое ожерелье, шитое бисером, на шее и белый тюрбан на голове. Когда она проходила мимо, я заметил, что на поясе у нее висели два черепа и какое-то украшение, напоминающее ожерелье из львиных когтей. Идущие за ней были одеты точно так же, за исключением тюрбана, — вместо этого их волосы были стянуты в пучок и перевязаны нитками бисера. Каждая несла в руке копье, кое у кого были луки и колчаны со стрелами, а у одной-двух — даже мушкеты. Не все из них были столь же высоки, как их командирша, но даже в Конной Гвардии я не видал таких бойцов, отлично обученных и красивых, и при этом внушающих смертельную опасность.

— Небось, никто из твоих солдат не может похвастать такой грудью, — бросил Кирк, плотоядно облизывая губы, и я почувствовал, как рука Спринга ухватила меня за запястье. К моему удивлению, его прозрачные глаза горели возбуждением, и я подумал: «Ах ты, старый развратник — ничего удивительного, что ты не захватил с собой в это путешествие миссис Спринг». Он указал на черную, блестящую линию марширующих девиц.

— Вы хоть понимаете, что вы видите, Флэшмен? — спросил он. — Понимаете? Это женщины-воины. Амазонки! О таких и писал Геродот, правда, он толком не знал, как все было на самом деле. Посмотри на них, парень — видел ли ты когда-нибудь такое зрелище?

Да уж, это были здоровенные девки и весьма активные при этом! Но когда я посмотрел на их упругие задницы, то, откровенно говоря, предпочел, чтобы они не были украшены болтающимися черепами. К тому же меня мало привлекают женщины, которые глядят на мужчину так, словно хотят побыстрее убить его и съесть, а не покувыркаться с ним на мягкой травке. Но, похоже, Спрингу они нравились — его голос дрожал, когда он на них пялился.

— Знаете, как они себя называют? «Мазангу», то есть чистые. Видите, командир каждого из отрядов носит белоснежный тюрбан — они называют их «амодозо». Ничего не вспоминается при этом из школьного прошлого? Ну же, подумайте! Как звали предводительницу амазонок в Африке — Медуза! Амодозо — медуза. Мазангу — амазонки. — Его лицо оживилось и загорелось каким-то внутренним светом, которого я никогда не видел раньше. — Это — сливки войска Дагомеи, избранные телохранители короля. В каждом рейсе я даю себе слово захватить домой хотя бы с полдюжины этих девчонок, но до сих про мне так и не удалось заставить этого черного дьявола расстаться хотя бы с одной из них. Но, полагаю, на этот раз он согласится. — Капитан пристально посмотрел на меня: — У вас способности к языкам, не так ли? За рейс мы выучим его. Мы соберем все, что только можно узнать о них, — их историю, привычки. Настоящие амазонки! Клянусь всеми святыми, я заткну за пояс всех этих недоучек, всех этих сукиных сынов из Бэллиола! Вот тогда они узнают, что такое настоящее образование!

До этих пор я полагал, что побывал во многих странных местах и встречался с чертовски опасными людьми, но должен признаться, что в жизни мне не приходилось видеть ничего более необычного: отряд боевых шлюх марширует по площади грязной африканской деревни, а шкипер-работорговец, получивший классическое образование, бормочет мне на ухо что-то об антропологических исследованиях. Полагаю, его переполняло вожделение при виде всех этих подрагивающих лакомых кусочков аппетитного черного мяса, но скорее вожделение чисто академическое, а не плотское. Ну, если капитан полагает, что я собираюсь возиться с этими самками бабуинов, изучая с ними грамматику, то он глубоко заблуждается.

— У них по две груди, — заметил я, — а считалось, что у амазонок была только одна.

Спринг презрительно зарычал:

— Даже Уолтер Рэйли лучше знал все по этому поводу. Но он ошибался насчет места — так же, впрочем, как Лопес Вас и Геродот. Не в Южной Америке, не в Скифии, а здесь, в Африке! Я сделаю себе имя — громкое имя — на своем исследовании про этих женщин. Посмотрим, кто тогда посмеет презирать Джона Черити Спринга! — Он вновь почти кричал, но вряд ли кто-нибудь мог его услышать из-за рокота барабанов: — Я покажу их всем, Богом клянусь — я сделаю это! Мы захватим с собой одну, а может быть и парочку. Остальные пойдут по хорошей цене в Гаване — да что там! Подумайте о деньгах, которые могут заплатить за чернокожих женщин-телохранителей где-нибудь в Новом Орлеане! Я смогу получить по две, нет, по три тысячи долларов с головы за каждое из этих созданий!

Я не прерывал этого энтузиаста, тем более что он обладал темпераментом бешеной собаки. Капитан замолчал, но все еще не отрывал глаз от этих женщин, которые к тому времени остановились, окружив всю площадь широким кольцом. Еще два таких же отряда заняли позиции ближе к дому смерти, а за ними показалась огромная черная фигура под полосатым зонтом, при виде которой телохранительницы подняли копья, салютуя, а толпа разразилась приветственными криками.[261]

Гезо, король Дагомеи, был чертовски уродлив, даже по негритянским стандартам. Он, должно быть, весил стоунов[262] двадцать — с массивным животом, свешивающимся через передник из звериных хвостов, и могучими плечами, покрытыми алой накидкой. На голове у него было нечто вроде плетеной шляпы, из-под которой виднелось лицо, способное испугать даже гориллу, — огромный приплюснутый нос, вислые щеки, маленькие желтые глаза и большие желтые клыки. Он подошел к своему трону, плюхнулся на него и начал говорить резким каркающим голосом, который разносился далеко по площади.

Сначала король вроде бы не обращал на нас внимания, хотя было заметно, что раз-другой он покосился в нашу сторону. Он поговорил со старшинами деревни, а затем еще с несколькими людьми, выдвинувшимися из толпы. Один из них, наверное, чем-то разгневал Гезо, так как он вдруг выкрикнул какой-то приказ и две амазонки, стоящие за его троном, выступили вперед, обнажили свои тесаки и не долго думая обрушили их на несчастную жертву, буквально раскромсав ее на куски. Толпа взревела, как бешеная, Гезо приподнялся над своим седалищем, а эти две гарпии невозмутимо оттащили разрубленное тело в сторону, окрасив помост из черепов свежей кровью. Когда с этим было покончено, за дело принялись рабы — им предстояло убрать с помоста остатки изуродованной плоти.

Несомненно, это представление было разыграно в нашу честь, так как король милостиво кивнул, чтобы мы подошли. Вблизи Гезо казался еще более ужасным — с его пожелтевшими глазными яблоками, которыми он яростно вращал, глядя на собеседника. Однако Спринга он встретил достаточно дружелюбно, хрипло смеясь и ведя с ним разговор через одного из своих приближенных, который хорошо говорил на береговом наречии. Некоторое время они говорили о рабах, присланных для нашего судна, а затем Гезо, пребывая в отличном расположении духа, приказал, чтобы подали стулья для его гостей. Мы уселись на краю помоста, а слуги расставляли блюда с угощениями — я ожидал, что мой желудок не перенесет их, но кушанья оказались неплохими: жаркое, фрукты, местный хлеб и достаточно крепкое пиво, напоминающее немецкое. Гезо чавкал и болтал; ошметки еды вылетали у него изо рта, когда он фыркал от смеха или разражался очередной тирадой, разговаривая со Спрингом и прихлебывая пиво из яркой фарфоровой кружки, на которой, между прочим, было написано «Подарок хорошему парню из Скарборо». Помнится, я тогда подумал, что эта кружка с веселенькой надписью должно быть трофей. Мы же пили из местных чаш, настоящих произведений искусства, металлических, с причудливым узором.

В общем, все это напоминало бы приятную пирушку, если бы не присутствие великана-людоеда, под ногами которого еще не высохла свежая человеческая кровь и густой смрад, исходящий от Дома Смерти. Еще одной особенностью были амазонки, окружавшие помост; одна из их предводительниц, в белом тюрбане, стояла неподалеку от меня, и я смог ее внимательно рассмотреть. У нее было плоское лицо, широкий нос и тонкие губы — обычные черты для этой части побережья, но зато прекрасные формы, а черное бархатное бедро, которое почти касалось меня, выглядело совсем неплохо. Спринг говорил, что амазонки спали с мужчинами лишь один раз в год, и я подумал, что для мужчины это должен быть интересный опыт, если он, конечно, выживет, чтобы рассказать о нем. Я подмигнул ей, но ее застывшее лицо не шелохнулось, зато спустя мгновение она подняла мухобойку, висящую у нее на груди, и отогнала насекомых, жужжащих над моей головой. Похоже, я ее заинтересовал, впрочем, белые или черные, дикарки или герцогини — все женщины одинаковы.

Между тем пир закончился, и Гезо кивнул Спрингу, чтобы тот придвинул свой стул поближе; они по-прежнему разговаривали через переводчика, и я слышал, как капитан предлагает купить шестерых амазонок. Это привело Гезо в сильное раздражение, но Спринг не обратил на это внимание и вновь что-то зашептал переводчику. Очевидно, новое предложение было соблазнительным — Гезо еще рычал и визжал, но с каждым разом все тише, и, наконец, Спринг повернулся ко мне.

— Покажи ему револьвер, — приказал он, и я протянул кольт.

Гезо жадно схватил его, засыпав Спринга вопросами, но через некоторое время вернул мне, а капитан сказал:

— Покажи ему, как он стреляет — дай пять выстрелов так быстро, как только сможешь. Вон туда, в сторону Дома Смерти.

Я встал, все посмотрели на меня, а Гезо все болтал, подпрыгивая на своем троне. Я навел мушку на один из черепов, составляющих стену, и выстрелил; отдача подбросила мою руку с пистолетом, но я тут же снова взвел курок и быстро выстрелил четыре раза подряд. В стене образовалось пять зияющих дыр, осколки черепов полетели во все стороны, толпа завопила, а Гезо замолотил руками о колени от восторга. Даже амазонки в изумлении прикрыли руками рты, а моя куколка в белом тюрбане и вовсе глядела на меня круглыми от изумления глазами.

Затем Спринг подозвал матроса с небольшим ящиком. Когда его открыли, то в нем оказалось пять револьверов Кольта. У Гезо при виде их просто слюнки потекли, но Спринг не торопился отдавать — у него был большой опыт общения с этим кровавым маньяком, который все визжал, тыкая руками то на пистолеты, то на меня. Они вновь зашептались, и затем Гезо выпучил свои глаза на амазонок, выбрал мою красотку и отдал ей какой-то приказ. Та и глазом не моргнула и что-то крикнула шестерым своим подругам. Они положили на землю свои копья, отстегнули тесаки и вышли вперед. Гезо обратился к ним, одна из них что-то сказала ему в ответ, по рядам остальных амазонок покатилось волнение, перерастающее в ропот. Похоже, им все это не понравилось, но Гезо поднялся и зарычал на них, пока все не успокоилось.

Мне все это также было не по вкусу — чувствовалось, что вокруг нас закипает злоба и ненависть, но Спринг как ни в чем не бывало захлопнул ящик с пистолетами, передал его Гезо и повернулся к нам.

— Мистер Кинни, — сказал он, — переговоры закончены. Забирайте этих шестерых женщин, мы уходим.

Затем он коснулся своей шляпы, кивнув Гезо, который гордо восседал на стуле в обнимку с ящиком и выглядел чертовски довольным. Наши парни повернулись лицом к толпе, которая придвинулась ближе к линии оцепления амазонок. Дело начинало казаться скверным, но Спринг уже двинулся вперед, по-бульдожьи сжав челюсти, амазонки послушно отступили, чтобы дать ему пройти, а мы последовали за ним, уводя шестерых чернокожих красоток. Двое из этих девчонок секунду колебались, но амазонки, стоящие за троном Гезо, прикрикнули на них, и обе скромницы, обреченно опустив головы, пошли с нами.

Клянусь Юпитером, эти минуты, пока мы преодолели расстояние от помоста до ворот, тянулись мучительно долго! Нам пришлось пройти между двух стен этих черных фурий, лица которых горели злобой на нас за продажу их подруг, а за ними протестующе ревела толпа. Но у этих женщин-воинов была железная дисциплина: как король сказал, так и будет. Конечно, если бы толпа бросилась на Гезо, я на него и пенса бы не поставил, но в этой дыре не нашлось никого, кто бы отважился ему противоречить.

Мы двигались чертовски быстро, пока не достигли частокола — плотно сбившаяся кучка мужчин, ощетинившаяся карабинами, в середине которой шли женщины. Спринг первым подошел к воротам, остановился и начал поторапливать остальных. Я остановился рядом. Капитан закусил губу, на лице его читался испуг, которого ранее я не замечал.

— Пошевеливайтесь, ч-рт вас побери! — шикнул он. — Этот прок…тый Гезо затянул все дело, а чер…вы женщины… Я и не думал, что они поднимут такой шум вокруг обычной сделки. Полный вперед, мистер Кинни, и хорошенько следите за этими шестью шлюхами, слышите меня? — Затем он обернулся ко мне: — Пошли!

— Подождите! — вырвалось у меня, поверьте, скорее инстинктивно. Я вовсе не собирался задерживаться, тем более что сзади напирала разъяренная толпа, однако я заметил, что этот маленький хорек — наш юнга — куда-то пропал. — Куда, ко всем ч…тям, он мог подеваться?

— Там где-нибудь! — бросил Спринг через плечо — Наверное, одурел от негритянского пива. Да и Гезо хотел оставить его себе. Он давно мечтал завести белого раба. Ч-рт побери, идемте же, или вы хотите проторчать здесь весь день?

Меня трудно чем-либо удивить, но тут я был поражен настолько, что на какой-то миг буквально застыл на месте. Но какое мне дело до того, что Спринг решил продать своего юнгу черномазому королю? В следующее мгновение я был уже почти под покровом джунглей, опередив капитана на целый ярд, и мы бросились бежать следом за остальными. Тут же тащили и амазонок, одна из которых вдруг принялась вопить. Звуки негритянской деревушки уже потонули в зеленой массе зарослей, мы спешили поскорее унести ноги. Но долго бегать в этом климате невозможно, и вскоре нам пришлось перейти на шаг.

— Думаю, хватит, — прохрипел Спринг. На мгновение он остановился, прислушиваясь, но вокруг раздавались лишь обычные звуки джунглей и наше прерывистое дыхание. — Не нравится мне все это, — заметил он, не обращаясь ни к кому непосредственно, — клянусь Богом, не нравится! Черт побери, если бы я только знал, что они так любят этих своих девок… Тьфу! Думаю, я имел дело с Гезо в последний раз! Quid violentius aure tyranny?[263] В какой-то момент мне показалось, что Гезо передумал, и хочет оставить себе и девок, и револьверы, что означало бы для нас смертный приговор. — Капитан засмеялся и его бледные глаза сверкнули. — Давайте сюда, мистер Кинни! Мистер Комбер, внимательно следите за пленницами! Быстрее к лодке, парни, поднажмите, пока его черномазое величество не передумало!

Мы пустились вслед за ним по узкой тропинке и должны уже были быть на полпути к реке, когда Спринг вновь замер, прислушиваясь. Я тоже насторожился, но бестолку — лишь крики лесных птиц и рычание зверей. Спринг приказал матросам вести себя тихо, и все застыли на месте. Спринг поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, и я услышал, как Кирк пробормотал: «Какого черта мы здесь торчим? Чего там слушать? Чем быстрее мы доберемся до лодки, тем лучше».

— За нами вроде никто не гонится, — произнес кто-то нерешительно.

— Молчать! — рявкнул Спринг.

Он пристально всматривался сквозь листву в ту сторону, откуда мы бежали. Я почувствовал, что мое сердце забилось, и не только от быстрого шага. Если они гонятся за нами, то не смогут обойти нас с флангов — там болота и джунгли. Так или иначе, мы должны будем их услышать, и тут я вспомнил, как Кирк говорил: «Если захотят, то они могут двигаться абсолютно бесшумно».

— Бога ради, — шепнул я Спрингу, — давайте убираться отсюда!

Он не обратил на меня никакого внимания.

— Мистер Кинни, — тихо спросил капитан, — вы слышите что-нибудь слева?

— Нет, капитан, — ответил Кинни, — там ни…

Конец его фразы перешел в жуткий стон. В страхе я взглянул на тропу и увидел Кинни, пальцы которого царапали древко копья, вонзившегося ему в глотку. Он зашатался и рухнул в заросли. Кто-то завопил, кто-то выстрелил из мушкета, а Спринг бросился вперед с криком:

— Спасайте свои шкуры! Держитесь тропы! Бегите, ко всем ч…тям!

Для меня это его приказание было излишним — я бросился бежать прежде, чем он успел об этом подумать. Кто-то впереди меня вскрикнул, и на тропу метнулась черная тень. Это была амазонка, размахивающая мачете. Один из матросов поднял свой мушкет и выстрелил ей прямо в лицо. Со стоном она рухнула на землю. Когда я перепрыгивал через нее, то одной ногой наступил прямо на обнаженное тело. Я пошатнулся, но все-таки удержался на ногах. Перед глазами маячило видение, как те две черные фурии терзали человека на части. Крики и выстрелы за спиной подгоняли меня так, что я буквально летел над тропинкой.

И, черт побери, я был в этом не одинок. Говорят, что матросы плохо бегают, но наш десантный отряд с «Бэллиол Колледжа» мог таки двигаться быстро, если уж приспичило. Мы летели вперед, не разбирая пути, толкаясь локтями, охваченные паническим ужасом перед смертельной угрозой, подстерегавшей нас со всех сторон. Теперь эти жуткие черные свиньи завопили свой боевой клич; острие копья мелькнуло прямо перед моим лицом, несколько стрел просвистело у нас над головой. Потом я споткнулся и упал, а другие перепрыгивали через меня.

Я уже подумал было, что мне конец, но, поднявшись на ноги, обнаружил, что мы уже почти выбрались к реке. Самые быстрые из нашей партии были уже неподалеку от ветвей, под которыми мы спрятали каноэ. Один из моряков, остававшихся его стеречь, припал на колено и целился из мушкета. Наконец, он выстрелил, и, оглянувшись, я увидел, что амазонка с воплем рухнула не далее чем в двадцати ярдах от меня. Ее тесак перекувырнулся и шмякнулся почти мне под ноги. Инстинктивно я схватил его и в следующую же секунду налетевшее откуда-то сбоку тело сбило меня с ног. Некоторые из наших парней стреляли, стоя у самого уреза воды. Когда я вновь поднялся на ноги, то увидел еще одну амазонку, стоящую на коленях, — одной рукой она зажимала рану в боку, а другой тщетно пыталась поднять копье. Неподалеку от меня выскочил Спринг, завывая, как сумасшедший. В одной руке у него был короткоствольный револьвер, и он палил в сторону тропы, а другой — Бог ты мой! — он вместе с каким-то матросом все же пытался тащить за собой одну из купленных амазонок. Да уж, страсть этого человека к научным исследованиям была просто невероятной.

Теперь наши преследовательницы — эти визжащие черные дьяволицы — показались на краю джунглей. И если вы верите, что всегда даже самой некрасивой из юных девушек нельзя отказать хотя бы в капельке очарования, то тут вы жестоко ошибаетесь. Подбегая к лодке, я заметил одного из наших сторожей, со стрелой, торчащей из плеча; прежде чем он успел подняться на ноги, трое амазонок оказались тут как тут, и пока двое из них удерживали его, за глотку и локти, третья аккуратно стянула с него рубашку и почти нежно вспорола бедолаге живот своим мачете. Затем я, наконец, оказался у самой лодки, а карабин — в моих руках, и я выстрелил в еще одну черную тварь, которая попыталась запрыгнуть к нам на борт. Она с криком рухнула в реку, а рядом со мной снова возник Спринг, отбросивший свое разряженное ружье и сжимающий тесак.

— Отходим! — прокричал он.

Я прыгнул в каноэ, но промахнулся и рухнул на мелководье. Спринг перелетел через меня и я почувствовал, что кто-то тащит меня наверх, — это был Комбер. Через мгновение одна из амазонок была уже возле нас. Ее копье уже нацелилось, чтобы пронзить мне грудь, и в этот момент я заметил, что это была девчонка в белом тюрбане, которая так ловко управлялась с мухобойкой. Теперь же ее зубы белели в ужасной ухмылке. Можете думать, что я верю в чудеса, но готов поклясться, что она узнала меня, потому что на доли секунды она заколебалась, отвела острие и направила его в сторону Комбера. И когда я стремглав пролетал над планширом, в голове у меня шевельнулась забавная мысль: даже черномазая красотка не может устоять перед моими кавалерийскими бакенбардами!

— Пр…лятье! — ревел Спринг. — Я потерял эту чертову девку!

И пока лодка отходила от берега, он поднял свое ружье и палил, почти рыдая от бешенства. Я взгромоздился на банку и первое, что мне бросилось в глаза, была покрытая кровью рука, вцепившаяся в борт лодки. Это был Комбер, который все еще пытался спастись, а вода вокруг него была окрашена кровью. Секунду я размышлял, стоит ли мне помочь ему или, напротив, заставить разжать пальцы, так как он задерживал движение каноэ, но тут Спринг наклонился вперед и одним мощным рывком втянул его через борт.

Мы находились на расстоянии десяти ярдов от берега, который был усеян вопящими черными женщинами, размахивающими копьями и подпрыгивающими в дикой ярости. Я не знаю, почему ни одна из них не бросилась вслед за нами в воду, — возможно, они опасались крокодилов. Мы отошли подальше, чтобы избежать их копий, но тут с берега послышался голос:

— Помогите, капитан! Капитан, не бросайте меня! Ради всего святого, капитан! Помогите!

Это был Кирк. Он лежал на мелководье, а с полдюжины этих черных ведьм вцепилось в него. Они выволокли его на берег, крича и смеясь, а нас между тем относило течением. Какой-то отважный идиот налег на рулевое весло, а Комбер, истекая кровью, словно теленок на бойне, все же закричал:

— Помогите ему, сэр! Мы должны вернуться! Мы должны спасти его!

Спринг отодвинул его в сторону и сам бросился к рулевому веслу с еще одним матросом. Несмотря на стрелы, свистящие над головой, общими усилиями им удалось отвести каноэ подальше, к мангровым зарослям на противоположном берегу реки. Теперь мы были вне досягаемости копий, а вскоре и стрелы перестали долетать до нас, хотя последняя попала-таки в руку одному из гребцов, пригвоздив ее к дереву. Спринг выдернул ее и моряк скорчился, зажимая свою рану. И тут пресвятой Джо Комбер вновь принялся за свое:

— Вернемся, сэр! Мы же не можем бросить Кирка!

— Бог мой! Да неужели? — рявкнул Спринг. — Гляньте-ка на меня, мистер. Если этот уб…док не смог убежать, это его проблемы!

Вот это по-мужски, подумал я, капитан у нас что надо, знает, что делает. Теперь даже Комбер, лицо которого было искажено болью, понимал, что ничего не выйдет: эти бестии сгрудились на берегу вокруг несчастного Кирка. Мы видели, как они со смехом срывали с него одежду, а несколько из них отошло в сторону, чтобы развести огонь. Хозяйственные девицы, что и говорить.

Кирк продолжал вопить, а мы увидели, как эта моя девчонка в белом тюрбане опустилась рядом с ним на колени, и тут его крики перешли в жуткий визг, от которого кровь застыла в жилах. Несколько амазонок приплясывали на берегу, жестами показывая нам, что она сделала с нашим товарищем. Комбер застонал и начал терять сознание, а Спринг, ругаясь, как сумасшедший, бросился заряжать ружье. Он крикнул, чтобы мы последовали его примеру, и мы дали залп, но дальше задерживаться было опасно, и вот под стоны Кирка и торжествующие крики этих черных тварей мы разобрали весла и бросились грести изо всех сил. С попутным течением мы двигались довольно быстро и я, наконец, смог успокоиться и возблагодарить свою звезду за очередное счастливое избавление. Из полудюжины наших, достигших лодки, только я один не получил ни единой царапины. Спринг был ранен мачете в левую руку, но рана была неглубокой. Остальные также получили раны средней тяжести. Но если плоть Спринга пострадала незначительно, его амбициям был нанесен куда более жестокий удар. Он проклинал Гезо, называя его вероломным псом, и ругал амазонок словами, которые смогли бы заставить покраснеть даже морского пехотинца. Однако наибольшее его возмущение, которое он выплескивал вновь и вновь, пока мы гребли вниз по течению, заключалось вот в чем: «Черт возьми, я потерял этих черных шлюх. Столько лет — и я все потерял из-за этих свиней! Даже эту, последнюю — ее прикончили! Боже мой, я же уже держал их в руках!»

Я тоже сожалел о том, что так и не успел воспользоваться моей Гебой, увенчанной белым тюрбаном, хотя и несколько другим, менее академическим способом. Но тут я подумал о Кирке и сразу понял, что все нежные чувства, которые я мог бы питать к этой черной леди, вдруг умерли. Когда я вспоминаю об этом сейчас, то не могу не сказать, что во мне разгорается прежнее пламя. Все же она была девчонкой, какую еще надо поискать.

IV

Как только опасность счастливо миновала, ко мне опять вернулось прекрасное расположение духа. Я уже говорил, нет ничего лучше, чем уцелеть в переделке, в которой погибли твои товарищи, а наши потери были тяжелы. Пять человек погибло во время поспешного отступления из Апокото. Помимо Кинни, Кирка и одного из охранников, остававшихся у лодки, еще двое были зарезаны амазонками по пути и еще пропал юнга, намеренно оставленный Спрингом, хотя, честно сказать, это не была такая уж большая потеря. (Возможно, это даст вам некоторое понятие о том, что за люди составляют команду работорговцев с африканского побережья, если я скажу вам, что никто и слова не сказал против этого решения капитана — так или иначе, никто не любил эту маленькую дрянь).

Что касается остальных, то похоже было, что Комбер уже не жилец. Моя девчушка так ловко ударила его копьем под ребра, что рана напоминала палубный люк. Хирург Мэрфи, когда пришел в себя, объявил, что ничем не может помочь, разве что обмыть и перевязать рану, что он и сделал. «Но что там творится внутри, — заметил он при этом, — я сказать не могу». Так что полумертвого Комбера положили в койку, а миссис Спринг принялась ухаживать за ним.

— Это уж точно сведет беднягу в могилу, даже если его рана не окажется смертельной, — заметил Мэрфи.

Затем мы принялись за работу. На следующий день после наших приключений в Апокото в лагере на берегу собралась уже почти тысяча негров, и Спринг горел желанием как можно быстрее загрузить товар и убраться прочь. Его беспокоило, что у выхода в море нас может подстерегать патрульный корабль. Опасения же Салливана, что Гезо может прийти в голову мысль спуститься вниз по реке и покончить с нами, он не принимал во внимание. По мнению Спринга, не Гезо, а сами амазонки решились напасть на нас на обратном пути. Сейчас же они спасли шестерых своих подруг, а Гезо заполучил свои револьверы, так что он вряд ли захочет и дальше преследовать нас. Капитан был прав: Санчес, который был удивительно расторопен для испанца, днем позже отправился переговорить с Гезо и разузнать, все ли в порядке. Он нашел старого негодяя в большом беспокойстве из-за опасений, что Спринг перестанет теперь торговать с Дагомеей. Санчес поспешил его успокоить и даже намекнул, что если Гезо сейчас решится пожертвовать парой амазонок, это могло бы способствовать восстановлению дружеских отношений, но теперь этот черномазый мерзавец был слишком осторожен, чтобы провоцировать своих телохранительниц. Он только крепче прижимал к себе ящик с револьверами и умолял Санчеса заверить Спринга, что он остается его другом, сава-сава, и надеется, что они будут продолжать выгодный бизнес, — и это при том, заметьте, что Кирк и двое других моряков, которых амазонкам удалось захватить, были доставлены в Дом Смерти. Эти черные шлюхи хорошо потрудились над пленниками — на потеху торжествующей толпы. «Они все еще живы, — сообщил Санчес, но уже мало чем напоминают разумных существ». Таким образом, достоинство обеих сторон было сохранено, но ни на что более ни Спринг, ни Санчес уже не рассчитывали. На «Бэллиол Колледже» натянули абордажные сети и зарядили двенадцати- и девятифунтовки, а патрули Санчеса зорко следили за тропами в джунглях и за рекой. К счастью, пока все было спокойно, и процесс погрузки рабов продолжался. Поскольку наш второй помощник был мертв, а третий — при смерти, мне приходилось работать за троих. Даже при помощи матросов, которые так хорошо знали свое дело, как наши, совсем не просто было загнать шесть сотен тупых испуганных негров в трюм для рабов — это было потруднее, чем погрузить ирландскую пехоту на военный транспорт.

Для начала Спринг и Мэрфи прошлись по лагерю, отбирая самых лучших парней и девчонок. Их сбивали в группы по сто человек — мужчин и женщин отдельно — огромная масса вонючих, колышущихся черных тел. Все полностью обнаженные, они стояли, сидели на корточках и просто валялись на земле. Над загонами постоянно — денно и нощно — стоял сплошной гул, прерываемый ненадолго лишь когда неграм приносили лохани с какой-то бурдой. Что меня особо удивляло, так это то, как Спринг и Мэрфи не боятся разгуливать среди этих животных — всего лишь вдвоем среди сплошной испуганной черной массы, сопровождаемые только несколькими охранниками, которые по их приказу выбирали наиболее подходящие экземпляры. Если бы у черномазых была бы хоть капля смелости, они могли бы разорвать их на кусочки, но рабы лишь уныло сидели, что-то бормоча. Я вспоминал амазонок и думал, что же могло так превратить их из отважных дикарей в стадо тупых животных, — очевидно, это была одна из загадок африканского побережья. Салливан говорил мне, что, по его мнению, черные знали, что им суждено стать рабами, но будучи безмозглыми скотами, даже не думали как-либо избежать своей судьбы.

Отобранных негров отделяли от общей толпы и запирали в узкие загоны, наподобие овечьих, всех вместе. С одной стороны загоны стерегли по трое черных охранников с бичами и пистолетами. С другой стороны загона был проделан узкий проход — такой, что через него могло протиснуться не более одного человека, — охраняемый двумя самыми сильными стражами. Как только очередной негр проходил через него, охранники валили раба наземь лицом вниз подле жаровни, полной горячих углей, и двое подручных этого даго Санчеса ставили раскаленным железом клеймо на черном плече. Стоял дикий крик, и негры в загоне пытались выбраться через противоположный вход, но охранники хлестали их бичами, и очередная жертва загонялась прямехонько под раскаленное клеймо. Стоны и вой, доносившиеся из загона, — это было нечто неописуемое, и все наши, свободные от вахты, сбегались посмотреть на негров, которые рыдали перед тем, как их должны были заклеймить, а после так забавно прыгали и визжали.

Спринг лично присматривал за тем, как клеймили женщин, следя, чтобы это делали осторожно — чуть ниже локтя с внутренней стороны руки.

— Кто, черт возьми, захочет иметь черную девку с клеймом на спине? — орал он. — Даже если она не слишком смазлива, чем меньше клеймо заметно, тем лучше. Легри рассказывал мне, что нынешним американским леди на Юге уже не нравится, чтобы работницы на их плантациях были мечеными.[264] Так что будьте осторожны с этими клеймами — да, да, вы двое! А вы, доктор, не жалейте жира.

Эти слова были обращены к Мэрфи, который сидел неподалеку от жаровни с объемистым бочонком свиного жира у ног. Как только очередному негру ставили клеймо, один из черных стражей подсовывал прямо под нос Мэрфи обожженное плечо или локоть. Ирландец внимательно осматривал свежую отметину, затем зачерпывал пригоршню жира и с размаха шлепал на рану, приговаривая «Это тебе, Самбо»,[265] или «Это только прибавит тебе красоты, acushla».[266] Как всегда, он был наполовину пьян и время от времени снова прикладывался к бутылке, чтобы подкрепиться, после чего начинал кричать, подбадривая все новых негров, или хрипло запевал обрывок какой-то песни. Я как сейчас вижу его, раскачивающегося на табурете, — его красное лицо блестит, сквозь распахнутую рубаху видна рыжая шерсть на груди, он раз за разом нашлепывает порции жира своей большой рукой и распевает:

Хотя десницей ще-едрой

Господь дары дай-от,

Язычник в ослепле-еньи

Хвалу камням пой-от.

К тому времени, как он покончил с дикарями, к трапу «Бэллиол Колледжа» притащили кучу деревянных клетей. Одни из них были размером шесть футов на два, другие чуть поменьше и третьи совсем маленькие. Большие предназначались как основы полок на палубе для размещения рабов, меньшие — для первого яруса полок и самые маленькие — для самого верхнего яруса. При этом внимательно следили, чтобы отделять женщин от мужчин — рослая девушка или невысокий парень могли попасть в секцию, несоответствующую их размерам, а Спринг не хотел этого. Он приказал, чтобы женщин загнали в переднюю часть первого яруса, а мужчин — в заднюю. К тому же, когда негры будут скованы, то не смогут забраться на верхние ярусы. Я не понимал, почему это невозможно, но у Спринга, без сомнения, были собственные соображения по этому поводу.

Когда открыли трюм, началась по-настоящему жаркая работенка. Я мало что знал об этом, но, поработав с матросами, которые грузили невольников, скоро понял, в чем суть дела. Как только очередного раба вталкивали в трюм, ожидающий там матрос связывал его и заставлял лечь на палубу в отведенном уголке, головой к борту судна и ногами к проходу, так что в конце концов с обеих сторон палуба была заполнена ими в два ряда. Каждый мужчина должен был уместиться на пространстве шесть футов на пятнадцать дюймов; если же пленников сжимали еще туже или приказывали лечь на правый бок, то их можно было уместить еще больше.

Это была самая тяжелая часть работы, так как негры отупели от страха, корчились от боли, которую доставляли им свежие клейма и не хотели лежать спокойно. Матросам приходилось сбивать их с ног или привязывать наиболее беспокойных веревками внутри клетей. Один из негров, здоровый, как бык, ревущий от боли, с лицом, залитым слезами, рванулся было к люку, но Салливан сбил его с ног гандшпугом,[267] пихнул на место и взмахнул кошкой-девятихвосткой, чтобы дать понять остальным, что их ожидает в случае неповиновения.

Когда всех черномазых разместили, на правый локоть каждого надели кандалы, сквозь которые пропустили тонкую цепь, так, что все они были словно нанизаны на нее. Концы цепей закрепили в носовом и кормовом концах трюма. Скоро образовалось четыре ряда негров, лежащих на палубе, а над ними еще оставалось свободное место, так что матросы могли грузить новых рабов на следующие ярусы.

Я ни в коей мере не являюсь аболиционистом, но уже к концу дня был сыт работорговлей по самые уши. Резкий мускусный запах темных тел в трюме был невыносим, жара и смрад возрастали с каждым часом, так что приходилось удивляться, как это кто-либо вообще мог выжить в этом аду. Они дергались и извивались, а мы выбивались из сил, хватая за коричневые руки и ноги, пиная их, чтобы заставить улечься поплотнее. Уже лежащие негры испражнялись прямо под себя, так что к тому времени, как работа была закончена лишь наполовину, грязь и вонь стояли неимоверные. Нам приходилось каждые полчаса подниматься на палубу, чтобы освежиться морской водой и выпить немного апельсинового сока, прежде чем снова и снова спускаться в эту ужасную яму и опять трамбовать эти потные вонючие черные тела, которые стремились забраться куда угодно, но только не туда, куда было нужно. Когда наконец-то с этим было покончено и Салливан приказал всей команде собраться на палубе, мы едва вскарабкались по трапу, готовые только упасть где-нибудь и заснуть.

Но с Джоном Черити Спрингом это было невозможно. Он должен был лично спуститься вниз и пересчитать все ряды, запинать одно черное тело на место в одном углу и вытащить на свет — в другом, пока, наконец, не был окончательно удовлетворен погрузкой. Затем он выругал нас за то, что мы позволили черномазым загадить палубу, и приказал окатить водой и ее, и трюм вместе с неграми. Обсыхать им пришлось на том же месте, где они и лежали, так что из открытых люков еще долго подымались струйки пара.

Я взглянул вниз сквозь решетчатую крышку люка и увидел незабываемое зрелище. Ряд за рядом черные тела, упакованные плотно, как сигары в коробке, обнаженные и блестящие от пота — сплошная темная масса, в которой кое-где поблескивали огоньки глаз, когда в них отражался свет. Плач, стоны и всхлипы сливались в какое-то дикое пение, которое я никогда не забуду, сопровождаемое позвякиванием цепей и шорохом тел, постоянно извивающихся в страшной тесноте, жуткая смесь запахов — мускуса, нечистот и жженой плоти.

Меня чудом не вывернуло наизнанку, чувствовал я себя скверно. Но если уж мне суждено все это — здесь и сейчас — то я выдержу, черт побери, всех этих ошпаренных негров вместе с их проклятыми джунглями. Не сомневайтесь, прискорбная слабость не в моем характере, но, думаю, что такая грубая работа все же не для меня. Представьте, сижу вот я в клубе или у себя дома, и кто-нибудь говорит мне: «Слушай, Флэш, вот тебе двадцать тысяч, если только ты не против, чтобы груз „черного дерева“ прошел Срединным проливом». Ха! Да я бы забрал деньги и глазом не сморгнув. Точно так же я и слова не скажу, если кто-то будет хлестать черномазого или поставит ему клеймо. Но всему есть предел. И если вы когда-нибудь заглядывали в трюм только что загруженного работорговца, то знаете, как выглядит настоящий ад.[268]

Я сказал об этом Салливану, и он разозлился:

— И вы думаете, что это — ад? Так? Свой первый «черный» рейс я сделал молодым матросом. Мы взяли три сотни черномазых в Галлинасе и направлялись в Рио, когда на нас наткнулся патрульный шлюп лайми.[269] Мы шли под португальским флагом, а капитаном у нас был смуглорожий даго. Он был уверен, что британцы хотят нас захватить. — Тут Салливан наклонил голову на бок и пристально посмотрел на меня. — И знаете, что сделал этот добрый христианин? Ха! Попробуйте угадать.

Я ответил, что слыхал, как работорговцы выбрасывали весь груз за борт, когда их нагонял военный корабль и все другие возможности были исчерпаны. Салливан рассмеялся.

— Наш шкипер посчитал, что на это уже нет времени. Но кроме рабов мы везли еще и пальмовое масло, и к тому же у нас было достаточно пороха. Он просто поджег судно, а мы высадились в шлюпки. Патрульный корабль так и не смог подойти близко к пылающему каботажнику, так что тот выгорел дотла и затонул — с тремя сотнями негров на борту. Я даже не пытался угадать, скольким из них посчастливилось просто утонуть. — Он снова захохотал. — Так что вы думаете? Настоящий ад здесь или он там? Ну? А еще я полагаю, вы думаете о том, что мистер Дж. Ч. Спринг — по-настоящему крутой шкипер!

Да, именно так я и думал. И если в те времена были большие свиньи, плавающие по морям, чем работорговцы, то я рад, что не встретил их. Но история Салливана снова вогнала меня в дрожь, так как напомнила, что следующим этапом нашего путешествия как раз и будет этот знаменитый Срединный пролив, со всеми опасностями перехвата патрульным кораблем, не говоря уже об ураганах и кораблекрушениях.

— Полагаете, с нами что-то мо… может случиться? — наконец, выдавил я и Салливан хмыкнул.

— Я же уже говорил о Спринге — он не теряет суда или груз. До сих пор он оставлял акул голодными. Да ни один патрульный корабль, который вздумает за нами поохотиться, просто не имеет шансов — разве что пароход, и то, если застигнет нас в мертвый штиль.

У меня в голове промелькнули ужасные видения.

— А если все же…? — спросил я.

— Если? Ну что ж, мы сразимся с ними, — безмятежно заметил он и отошел, оставляя меня испуганным до тошноты, которая была вызвана отнюдь не жарой, вонью или моей усталостью. Вспомнив свою последнюю схватку с черными амазонками, я смог очень живо представить себя в грядущем морском сражении с британским Военно-морским флотом — как раз то, что надо для успешного завершения нашего путешествия. И, клянусь Юпитером, до этого почти дошло, причем в первые же часы после того, как мы покинули этот отвратительный берег.

Следующим утром мы двинулись вниз по реке, полагаю для того, чтобы не пропустить прилив, хотя мне казалось сумасшедшим делом пытаться пройти между этих островов и вдоль отмелей в полутьме. Но Спринг знал свое дело. Он сам встал к штурвалу, и под одним лишь фок-марселем мы медленно пробирались между зелеными берегами, сопровождаемые мерными криками лотовых, едва первые рассветные лучи начали озарять темные джунгли у нас за кормой. Это была необычная картина — мы скользили почти бесшумно, сопровождаемые лишь глухим унылым бормотанием рабов, скрипом древесины или снастей и плеском разрезаемой форштевнем воды. Наконец, берега разошлись в стороны, и поднимающееся солнце осветило яркими лучами поверхность расстилающегося перед нами моря.

В своем роде это было очень красиво, но как только Салливан заревел, вызывая вахту наверх, чтобы поставить больше парусов, вся идиллия неожиданно была нарушена появлением на южных румбах небольшого корабля, похожего на военный. Он медленно шел почти параллельным нашему курсом. Случилось так, что я первым заметил этот корабль и привлек внимание нашего капитана вполне морским криком вроде: «Иисусе! Посмотрите на это!»

Спринг быстро взглянул в указанном направлении и, не раздумывая, скомандовал: «Фок и брамселя поднять, мистер Салливан», — и лишь после этого приложился к подзорной трубе.

— Флаг белой эскадры, — продолжал он далее без каких-либо эмоций, — взгляните, мистер. Я бы сказал, что это двадцатипушечный шлюп.

Салливан согласился с ним, и пока мои кишки со страху танцевали польку, эти двое стояли и смотрели на приближающийся корабль, словно это был прогулочный пароходик. Как вам известно, я немного понимаю в морском деле, но даже я разглядел, что он маневреннее нас, скользит по волнам как быстрая тень и что до него не более двух миль. Мне показалось, что путешествие «Бэллиол Колледжа» закончилось, так и не успев начаться, что только лишний раз показывает, насколько я был неопытен.

Мы наблюдали за ним в течение часа, а мои страхи все росли. Все это время мы пытались потихоньку отползти подальше от побережья, и шлюп делал то же самое, только немного быстрее, а его курс все больше склонялся на пересечку нашему. Мне показалось, что если мы будем лежать на прежнем курсе, то наша встреча станет неизбежной, и я думал, что при слабом ветре преимущество будет на стороне более легкого судна. Но Спринг оставался невозмутим; время от времени он оборачивался, тщательно рассматривал берег позади нас, яснеющее небо и перебрасывался короткими фразами с Салливаном, а затем снова переводил взгляд на шлюп и все глубже запихивал руки в карманы.

Теперь мне понятно, что он терпеливо ожидал ветра и таки дождался его, когда я уже окончательно потерял надежду. Паруса наполнились, капитан Спринг прорычал приказ и, сопровождаемые криками Салливана, матросы побежали по вантам; в этот же самый момент над водой прокатился гром пушечного выстрела и столб брызг вырос из моря в нескольких сотнях ярдов слева по носу.

— Жгите, жгите свой порох, вы, никчемные ублюдки с вонючих каботажников! — орал Спринг, перекладывая штурвал. — Поживее, мистер Салливан!

Он выкрикнул целый поток кратких, но точных приказов, «Бэллиол Колледж» слегка наклонился под первыми порывами свежего ветра, а я вдруг обнаружил, что изо всех сил вцепился в какую-то снасть и тяну ее вместе с остальными, пытаясь угадать, что с нами будет дальше.

Без сомнения, если бы я был моряком, то мог бы рассказать вам об этом подробнее, но, слава Богу, премудрости кораблевождения столь же мало известны мне сегодня, как и пятьдесят лет назад. Осмелюсь предположить также, что если бы я был боцманом Макхарти, то смог бы описать, как мы «дали ему прикурить из всех наших орудий, так что наш корабль содрогнулся от киля до клотика», и «отобрали у него ветер», а потом «положили эдак руль под ветер, подняли все паруса, и… эх, гори моя задница!»

На самом деле, пока продолжалась вся эта суета, я словно тень прилип к огромному черномазому португальцу из числа вахтенных по прозванию Лорд Пибоди и носился туда и обратно по палубе, травя и выбирая разные концы, капитан с Салливаном продолжали перебрасываться фразами на своем морском жаргоне, матросы на мачтах кувыркались как заправские акробаты и «Бэллиол Колледж» скользил вперед со все нарастающей скоростью. Послышался еще один пушечный выстрел со шлюпа, который вызвал лишь насмешливые улыбки наших парней, — я не мог понять почему, так как преследователь все приближался. Уже можно было разглядеть его флаг и фигуры людей на палубе — слишком близко, чтобы это могло показаться забавным. В промежутках между беготней за Пибоди и дерганьем за разные веревки, я заметил, что вскоре могут последовать и новые выстрелы, и успел только мысленно предать свою душу Господу нашему и подумать о том, смогу ли я рассчитывать на «Милость Королевы»,[270] заделавшись свидетелем со стороны обвинения, как капитан Спринг выдал очередную порцию приказов, как раздался ужасный треск и рев где-то наверху, среди парусов. «Бэллиол Колледж» вдруг словно провернулся на пятке с резким креном, который заставил мой желудок расстаться с завтраком и резко подвернул под корму шлюпа.

Конечно, я не понял этого маневра, но в течение следующего часа Спринг повторял его с полдюжины раз, а ветер все свежел и, несмотря на то, что шлюп повторял наши маневры, я заметил, что он понемногу отстает, — не сомневаюсь, что любой яхтсмен смог бы объяснить это лучше. Матросы кричали и смеялись, но их было почти не слышно на фоне ужасного гула, поднимающегося с нижней палубы, где рабы стонали и вскрикивали от ужаса при особо сильных кренах судна. Наконец мы снова взяли курс в открытое море, а патрульный корабль оказался далеко позади. Он все еще стремился догнать нас, но уже не представлял особой опасности.

Только тогда Спринг передал штурвал матросу и, подойдя к кормовым релингам, прочел отстающему шлюпу свой краткий катехизис, грозя кулаком и называя преследователей сукиными сынами.

— Вот куда уходят денежки наших налогоплательщиков, — орал он, — вот кто должен защищать нас от французов! Гляньте на них! Я смогу их обойти даже на угольном лихтере, латанном на блэкуоллской верфи! Quo, quo, scelesti ruitis,[271] а? Говорю вам, мистер Салливан, команда монахов лучше управится на обыкновенном плоту! Кто сегодня набирает таких идиотов на флот? Его командир, должно быть, какой-нибудь пропитанный ромом недоумок-пенсионер или, того лучше, безусый щенок, папаша которого заседает в Палате Лордов, а мамаша корчит из себя леди и увивается за лордами Адмиралтейства. Хотел бы я, чтобы вы хоть раз вышли в море под командой Забияки Уотермена,[272] или поучились этому ремеслу на опиумном клипере под началом шкипера-янки с Восточного побережья и шотландского владельца! Слышите, вы, вы — паршивые лодочники из Порт-Магона! Вам бы на берегу сидеть!

Это была прекрасная речь, жаль только, что пропала даром, так как шлюп был уже на несколько миль позади; к полудню он был лишь точкой на горизонте, а побережье Африки исчезло у нас за кормой. Легкость нашего бегства во многом объяснялась тем, что Спринг хорошо знал свое дело, так как плавание у Невольничьего Берега — штука опасная, многие работорговцы были захвачены во время штилей, которые часто бывают в этих местах. Но в некоторых дельтах и устьях рек можно рассчитывать на хороший порыв ветра, и Спринг отлично знал такие места; к тому же он был первоклассным моряком и располагал отличной командой, а вместе они, похоже, были способны на все. На следующий день мы увидали еще один патрульный корабль, но прошли настолько далеко от него, что он, наверное, и не заметил нас, а Спринг даже не прервал своего обеда.

Теперь ветер дул довольно сильно, и рабам приходилось туго. Первые несколько дней они просто лежали, стеная и корчась от морской болезни, но Спринг приказал, чтобы в больших медных котлах приготовили припасенную для рабов кашу, а затем, выпоров одного из черномазых прямо в трюме, заставил его и всех остальных есть, несмотря на приступы рвоты. Мэрфи постоянно осматривал рабов, в особенности женщин, чтобы удостовериться, что никто не умер, и дважды в день из шлангов смывали все нечистоты, которые иначе могли в скором времени привести к вспышке эпидемии.

На четвертые сутки ветер ослаб, рабы почувствовали себя лучше, и коки, которые занимались приготовлением пищи для них, стали самыми занятыми людьми на судне. Единственное, чего на «Бэллиол Колледже» не жалели для своего живого груза, была пища — что, конечно же, было правильно. Спринг также настоял, чтобы рабам готовили лимонный сок, который этих черномазых приходилось заставлять пить. Поначалу они испытывали к нему отвращение, но перед выбором: сок или плеть — сразу же пили столько, сколько было нужно. Черномазые по-прежнему были перепуганы, так как даже не представляли себе, что такое океан, и не могли понять, что означает качка судна. Когда они не ели и не спали, то просто лежали в своих клетках длинными черными рядами, вопя и дико вращая глазами, словно перепуганные овцы. Все они абсолютно пали духом, так что я понимал, почему некоторые работорговцы считали их не человеческими существами, а животными. Ежедневно они выполняли странные упражнения, которые назывались «танцами». Их партиями выводили на палубу и заставляли скакать, прыгать и бегать по кругу в течение получаса. Все это делалось для того, чтобы держать их в хорошей форме, но поначалу рабам это не нравилось, и нам приходилось подгонять их линьками. Однако после нескольких раз негры сами вошли во вкус, и было странно наблюдать, как они притоптывают и дрыгаются на палубе, хлопают в ладоши и даже напевают что-то себе под нос. Те, что побойчее, даже улыбались и пучили глаза — они напоминали больших детей, забывая всю ничтожность своего существования, и просто расцветали от удовольствия, когда матросы кричали, подбадривая их. У одного из наших парней была скрипка, на которой он наигрывал джиги, и негры пытались превзойти друг друга, кривляясь в такт музыке.

Мужчины позабыли свои страхи куда быстрее женщин, которые танцевали не так весело, хотя каждый на судне всегда рад был посмотреть на их пляски. Трудно было назвать какую-нибудь из негритянок красоткой, с их приплюснутыми лицами и курчавыми шапками волос, но у них были прекрасно развитые тела, а никто из нас не видел более приличных женщин уже около шести недель. Сначала вид этих голых извивающихся тел приводил меня в возбуждение. То же было и с остальными — они облизывали губы и вполголоса интересовались, когда же, наконец, возьмется за работу наш судовой доктор?

Я понял, что это значит, когда все мы получили приказ явиться на осмотр в каюту Мэрфи, где нам предстояло раздеться, чтобы он мог проверить, нет ли у кого подозрительных прыщей, трещин, язв и прочих признаков интересных болезней, свойственных распущенным морякам. Когда все мы были признаны здоровыми, Спринг разрешил каждому выбрать себе по черной девчонке. Я предположил, что это было сделано чисто из заботы о моряках, но причиной оказалось другое: если черномазая беременна от белого, то пользуется гораздо большим спросом на рынке, так как может родить детей-мулатов. Последние ценились дороже «чистых» негров благодаря своей сообразительности. Кубинские торговцы живым товаром доверяли Спрингу, и если он гарантировал, что все черные женщины прошли через руки его экипажа, ценность груза значительно возрастала.

— Я хочу, чтобы вы обрюхатили каждую из этих телок, — сказал он. — Но делать вы это будете пристойно, слышите, salvo pudore,[273] в своих каютах. Я не хочу оскорбить взор миссис Спринг.

Для парня вроде меня это было праздником, но как оказалось, особой забавы не получилось. Я выбрал было довольно симпатичную крупную куколку — черную, как ночь, и хорошую танцорку, но она ничего не умела и к тому же воняла джунглями даже после того, как ее отмыли. Я попытался немного придать ей живости — сначала лаской, а потом и линьком, но толку с нее было не больше, чем от незамужней тетушки епископа. Однако дело есть дело, и в перерывах между нашими трудолюбивыми кувырканиями на койке я попытался удовлетворить свой интерес к иностранным языкам, способность к которым — помимо умения разбираться в лошадях — была единственным моим талантом. Обычно я ловко управляюсь с иностранными подружками по подушке, быстро обучая их английскому, но с этой, конечно, ничего не вышло — она была тупа, как берширская свинка на рынке. Так что ничего путного сказать она не могла, впрочем, мне удалось обучить ее нескольким английским словам и фразам вроде: «Моя есть леди Каролина Лэмб»[274] и «Моя есть лучший болтунишка на „Бэллиол Колледж“». Матросы оценили эти веселые шутки, а я — дьявол меня дернул — научил ее еще и одной строчке из Горация, после долгой дрессировки добившись, чтобы моя милашка произносила ее безупречно. Так что стоило ущипнуть чернокожую леди за бочок, как она сразу же пищала: «Civis Romanus sum. Odi profanum vulgus».[275]

Спринг чуть из своей шкуры не выпрыгнул, когда это услышал, и вовсе этому не обрадовался. Капитан воспользовался случаем и упрекнул меня за то, что я не отослал ее обратно в трюм, чтобы взять себе новую девчонку, поскольку он хотел, чтобы мы покрыли их всех. Я ответил, что мне неохота связываться с другими, зато эту я хоть немного обучил английскому, что тоже может поднять на нее цену.

Он разорался, проклиная мою чертову дерзость, не подумав о том, что нас может услышать миссис Спринг. Она осадила его, неожиданно заметив:

— У мистера Флэшмена верное сердце. Я поняла это, как только впервые увидела его.

Конечно же, она была сумасшедшей, но Спринг вынужден был пойти на попятный, так как она не должна была знать, что на самом деле творят с черными женщинами. Но он все же позволил мне оставить леди Каролину Лэмб.

Наше плавание начинало становиться приятным, так как ветер дул достаточно сильно, чтобы обеспечивать нам хорошую скорость и в то же время не причинять особого беспокойства неграм. Их здоровье по-прежнему оставалось в норме, без смертельных исходов, что очень радовало Спринга. Работа на палубе была легкой, как и на всяком быстроходном судне при попутном ветре, и находилось время просто посидеть, наблюдая за летучими рыбками и слушая, как матросы травят свои байки. Мое уважение к ним значительно возросло после нашей встречи с английским шлюпом, которая подтвердила предположение, что это не какие-нибудь портовые крысы, которые только и думают о том, чтобы затеять поножовщину, а первоклассные моряки. А я уже знал, что время, проведенное за слушанием рассказов людей, которые хорошо знают свое дело, никогда не пропадает втуне.

Как всегда, стоило мне подумать, что можно, наконец, проводить время в свое удовольствие, случилось нечто, вытеснившее все мысли у меня из головы, даже мои мечты об Элспет и о том, как я вернусь домой после, надеюсь, не слишком долгого отсутствия и прижму к ногтю старикашку Моррисона. То, что случилось, на первый взгляд было не слишком значительным и не вполне неожиданным, но в дальнейшем именно это событие помогло мне обрести свободу, а возможно, и сохранило саму жизнь.

На седьмой день, после того как мы отошли от побережья Дагомеи, Мэрфи зашел ко мне и сказал, что мне нужно сейчас же зайти к Комберу, который умирает. С тех пор как мы вышли в море, он лежал в небольшом закутке кормовой каюты, неподалеку от окна, и миссис Спринг ухаживала за ним.

— Ему конец, — откровенно заметил Мэрфи, дыша перегаром, — бедный малый! Думаю, его кишки загнивают; возможно, это чертово копье было отравлено. Так или иначе, он хочет видеть вас.

Не знаю почему, но я пошел и как только увидел Комбера, то понял, что вскоре нам наверняка придется накрыть его Юнион Джеком.[276] Лицо раненого пожелтело, под глазами залегли огромные темно-багровые круги, он хрипло и тяжело дышал. Комбер лежал на койке, его наполовину высунувшаяся из-под одеяла рука напоминала птичью лапу. Бедолага едва слышно попросил меня закрыть двери, и я опустился на табурет, стоявший рядом с его ложем.

Некоторое время он молча лежал, бездумно глазея на солнечные лучи, падавшие из открытого окна, а затем спросил очень слабым голосом:

— Флэшмен, ты веришь в Бога?

Чего-то подобного я и ожидал; Комбер не был первым умирающим, у чьей постели мне довелось побывать, а все они раньше или позже становятся религиозными. Ничего не остается, как только не обращать внимания и пусть болтают, что им вздумается. Умирающие любят поговорить. В общем, чтобы подбодрить Комбера, я, конечно, сказал ему, что, вне всякого сомнения, Бог существует. Некоторое время он переваривал это, а затем спросил:

— Но ведь если есть Бог и Небеса, значит должны быть и дьявол с адом? Так ведь?

Это я тоже слыхал раньше. Так что, продолжая играть роль преподобного Флэши, я объяснил ему, что на счет этого нет единого мнения. В любом случае, сказал я, если ад и существует, то вряд ли в нем может быть хуже, чем жить на земле, — в последнее, кстати сказать, лично я не верил ни минуты.

— Но ад существует! — крикнул он, глядя на меня лихорадочно блестящими глазами. — Я знаю, это — ужасное огненное пекло, в котором проклятые грешники будут гореть целую вечность! Говорю тебе, Флэшмен, я знаю это!

Я мог сказать ему, что к подобным видениям может привести разглядывание картинок из «Священной Войны» Баньяна,[277] которые, помнится потрясли мое юное воображение, когда я впервые их увидел. Но я снова подыграл третьему помощнику, отметив, что если такой ад и существует, то предназначен исключительно для закоренелых грешников, к которым сам Комбер не относится.

Он кусал себе губы от боли в ране, а его голова металась по подушке.

— Но ведь я — грешник, — простонал раненый, — ужасный грешник. О, боюсь мне будет отказано в искуплении! Спаситель отвернется от меня, я знаю это.

— Ну, я в этом не уверен, — заметил я, — ты же знаешь, что работорговля — не смертный грех.

Он снова застонал и прикрыл глаза.

— Нет такого греха на моей совести, — наконец произнес он сбивчиво, так что я так и не понял, о чем идет речь, — это мое слабое тело предало меня. У меня так много грехов: я нарушил Седьмую заповедь…

Насчет ее содержания я не был точно уверен. Подозреваю, речь в ней шла о волах и другом домашнем скоте, что было явно не к месту, но от человека на грани агонии можно еще и не того ожидать.

— Что тебя тревожит? — спросил я.

— В этой… этой деревне… — едва выговорил он, произнося слова с большим усилием, — эти… эти женщины. О, Боже… Горе мне! Я следил за ними… Я хотел обладать ими… в моих помыслах… я смотрел на них, как Давид смотрел на Вирсавию. Я желал их, страстно, похотливо, грешно… о, Флэшмен, я виноват… в Его глазах, я…

— Да ладно, — сказал я, потому что меня все это уже начало утомлять, — за это ты в ад не попадешь. Если бы за это отправляли в чистилище, оно бы давно переполнилось — я бы не удивился, встретив там все человечество, с коллегией кардиналов включительно.

Но он все еще бормотал что-то о плотском грехе, а затем, как и все кающиеся грешники, решил, что все-таки прав, и взял меня за руку — его рука при этом была сухой, как вязанка хвороста.

— Ты хороший парень, Флэшмен, — сказал он, — ты облегчил мои страдания.

Меня все мучила мысль, с чего это он так убивается. Если бы на моей совести не было ничего тяжелее работорговли и подглядывания за аппетитными задницами, то я умер бы счастливым и все тут. Но этот бедняга, похоже, слишком буквально воспринимал Библию, поэтому так и мучился.

— Ты действительно веришь, что я буду спасен? — лихорадочно бормотал он. — Мне будет даровано прощение, правда? Нас так учили — что мы сможем смыть грехи наши кровью агнца.

— Выбрось это из головы, старина, — предложил я, — это все только книжная выдумка. А сейчас…

— Не уходи, — умоляюще проговорил он, цепляясь за мою руку. — Ты же знаешь, Флэшмен, я умираю… уже немного осталось…

Я спросил, не хочет ли он, чтобы к нему заглянула миссис Спринг, но Комбер только покачал головой.

— Я еще кое-что… должен сделать… сначала. Подожди немного, мой дорогой друг.

И я ждал, хотя больше всего на свете хотел бы убраться из каюты. Он задышал тяжелее, чем раньше, всхлипывая, точно старая помпа, но, очевидно, собрался с силами, потому что вдруг снова открыл глаза и пристально посмотрел на меня.

— Флэшмен, — спросил он с нажимом, — как ты попал на борт этого судна?

Это несколько озадачило меня, и я начал было рассказывать Комберу всю историю (конечно же, ее хорошо отредактированную версию), но он оборвал меня.

— Это случилось против твоей воли? — он почти умолял.

— Ну, да. Я и не предполагал…

— Тогда ты тоже… о, во имя Господа, скажи мне правду… ты ненавидишь это отвратительное рабство?

Ого, подумал я, что ж такое? И ответил очень умненько.

— Ага, — сказал я, — я его ненавижу.

Уж больно мне хотелось посмотреть, что из всего этого выйдет.

— Слава Богу! — воскликнул Комбер. — Слава Богу! — И затем: — Поклянись, что о том, что я тебе расскажу, ты и слова не обронишь никому больше на этом проклятом судне.

Я истово поклялся, и Комбер вздохнул с огромным облегчением.

— Моя перевязь, — пробормотал он, — вот здесь, на груди. Да, возьми ее… и разрежь… там, возле пряжки.

Заинтригованный, я осмотрел находку. Ремень был широким и тяжелым, сшитым из двух слоев кожи. По совету Комбера я поддел несколько стежков моим ножом, и две полоски кожи разошлись. Между ними лежал туго сжатый тонкий клеенчатый пакет. Я начал открывать его, и мне вдруг показалось, что со мной недавно уже было нечто подобное. Я вспомнил, как распарывал подкладку моего собственного сюртука, сидя рядом с Йотуншлухтом, а де Готе лежал передо мной, стоная от боли в раздробленных на ноге пальцах. Неужели все это было лишь несколько месяцев тому назад? Казалось, что с тех пор прошла целая вечность… Затем пакет раскрылся, и внутри него я обнаружил два листочка бумаги. Я развернул первый из них и уставился на печать с якорем в его углу и под ней слова:

«Лейтенанту Королевского флота Бичемпу Миллуорду Комберу. Сим вам предлагается и предписывается…»

— Боже милостивый! — воскликнул я. — Да вы королевский офицер!

Комбер попытался кивнуть, но его рана, очевидно, снова дала о себе знать, так как он дернулся и застонал.

— Прочти, — прошептал он.

«… немедленно прибыть к секретарю Торгового Совета и получить от него или иного официального лица по его указанию, инструкции и приказы, в соответствии с которыми вам следует действовать и предпринимать все действия, которые секретарю представится целесообразным на него возложить, против лиц, замешанных в богопротивной и незаконной перевозке рабов с побережья Гвинеи, Берега Слоновой Кости, Грэйна, Того, Дагомеи, Нигера и Анголы в Америку. Вам надлежит строго подчиняться и исполнять все указанные инструкции и приказы так же, как если бы они исходили непосредственно от Их Светлостей лордов адмиралтейства или других высших офицеров, находящихся на службе Ее Величества».

Бумага была подписана «Окленд».

Другая бумага, от Торгового Совета, была чем-то вроде паспорта, требующего от всех официальных лиц, офицеров армии и флота и прочих, состоящих на службе Ее Величества, а также от иностранных правительств оказания лейтенанту всей необходимой помощи, которая будет возможна, и т. д. и т. п. — но была не менее солидной, чем первая, поскольку ее подписали не только президент Совета, Лабучер, но и мой старый приятель Т. Б. Маколей, в качестве казначея, а также какой-то лягушатник от имени торгового флота Франции.

Я воззрился на эти бумаги, с трудом понимая, о чем идет речь, а затем перевел взгляд на Комбера. Он лежал с закрытыми глазами и подергивающимся лицом.

— Так ты шпион, — наконец сказал я, — шпионишь за работорговцами!

Он открыл глаза.

— Ты… можешь это называть и так. Если помощь этим бедным созданиям называется шпионажем, то я горжусь тем, что я шпион. — Он сделал большое усилие, почти задохнувшись от боли, и повернулся ко мне. — Послушай меня, Флэшмен… я скоро умру… скоро. Даже, если ты смотришь на это иначе, чем я… не как на богоугодное дело… ты все равно джентльмен и офицер. К тому же ты один из учеников Арнольда… настоящих паладинов. Ради Бога, скажи, что поможешь мне! Чтобы вся моя работа… моя смерть… не пропали даром!

Он был покрыт холодным потом, протянул ко мне руку, его глаза блестели.

— Ты должен… во имя чести… и — ох, ради этих бедных заблудших черных душ! Если бы ты видел то, что довелось увидеть мне… нужно помочь и Бог простит меня. Ты должен помочь им, Флэшмен, — сами они не могут спастись. Их разум не похож на наш. Они слабые и глупые и готовы молиться на таких мерзавцев, как Спринг… Но и у них есть душа… а работорговля проклята в глазах Господа! — Он попытался приподняться. — Скажи, что поможешь мне… для спасения несчастных!

— Что мне нужно сделать?

— Возьми эти письма, — голос Комбера все слабел, и я видел струйку крови, стекавшую на одеяло, очевидно его рана снова открылась от излишнего напряжения. — Еще… у меня на груди, здесь, под полотняной рубашкой… пакет. Копии счетов Спринга… последний рейс. Я взял несколько из них… и хотел закончить этим рейсом. Письма тоже — это улики против него… и остальных. Ради Бога, передай их в Адмиралтейство или американским военным морякам… О, милостивый Боже!

Застонав, Комбер откинулся на подушки, но несмотря на это, я обшарил его грудь и достал еще один тонкий пакет, зашитый в клеенчатую обертку. Я быстро засунул его и обе предыдущих бумаги себе в карман и снова склонился к нему.

— Что дальше, парень? Есть ли на судне еще такие, как ты, агенты, офицеры или что-то в том же духе?

Но Комбер лежал молча, время от времени постанывая и дыша короткими резкими толчками. Я прикрыл ему грудь и присел рядом, в ожидании пока он снова очнется. Спустя некоторое время умирающий опять что-то забормотал. Я наклонился поближе, но прошло несколько мгновений, прежде чем мне удалось разобрать, что он говорит, вернее пытается напевать. Лишь легкий шепот срывался с его губ — это была грустная коротенькая песенка «Такая милая и верная девчушка», которая сейчас более известна под названием «Дэнни-бой».[278] Я сразу понял, что это была песня, которую в детстве мать Комбера напевала ему, чтобы малыш заснул, — он чуть улыбнулся, не открывая глаз. Я готов был пнуть его от злости — если бы Комбер потратил меньше времени на всю эту чепуху про свою бессмертную душу, адское пламя и свой долг, то успел бы больше рассказать про свою миссию. Не то чтобы я слишком волновался за ее результат, но любые сведения такого рода не повредят, когда ты всецело зависишь от парня вроде Спринга. Но Комбер продолжал напевать свою песенку и, казалось, не собирался больше посвящать меня в другие подробности.

Будьте уверены, когда он закончил песенку, то начал бормотать: «Мама… Салли… да, мама… холодно…» — полная чушь. С ума можно сойти! Конечно же, мое поколение было слишком окружено материнской заботой, правда, меня это миновало — как вам известно, моя мать умерла, когда я был еще маленьким, и я по-настоящему никогда ее и не знал. В этот момент у меня промелькнула мыслишка: а что я сам произнесу перед тем, как покинуть этот мир? Чье имя произнесут мои немеющие губы? Моего отца? И сразу же я представил себе его опухшую рожу и хриплый голос. Элспет? Я сомневался в этом. Какая-нибудь другая женщина — Лола, Наташа, или Женщина, Разгоняющая Облака, или Леони, а то и леди Белой Ивы, а может быть… нет, перечислять всех — времени не хватит. Ну, ладно, поживем — увидим. Мне вспомнился молодой Гарри Ист, который (когда то, что от него осталось тащили на носилках в Канпуре) все твердил: «Скажите доктору». Все думали, что он имеет в виду хирурга, но я-то знал, что дело в другом. Он имел в виду Арнольда, мысль о котором могла послужить умирающему утешением, ибо по сравнению с ним сам дьявол покажется душкой.

Пока я так размышлял, дыхание Комбера становилось все слабее, и, наконец, я увидел, как тень смерти опустилась на его изможденное лицо (это такие глубокие тени — от висков и крыльев заострившегося носа к подбородку, я видел их много раз), и он умер. Я натянул одеяло ему на лицо, обшарил его карманы и сундучок, но не нашел ничего особенного, кроме футляра для карандашей и хорошего складного ножа, которые оставил себе, и затем поднялся наверх, чтобы доложить Спрингу.

— Ну, что, он наконец сдох? — таким было христианское милосердие капитана. — Ну, ладно — отпе сарах movet urna nomen.[279] Не стоит полагать, что это большая потеря. «Блэкуоллский манер» — вот его стиль.[280] Неплохой был моряк, но лучше бы ему служить на судне Ост-Индской компании, чем заниматься нашим делом. Можете сказать парусному мастеру, чтобы запаковал его, а похороним завтра.

И он вернулся к обозреванию горизонта в подзорную трубу, а я быстренько улизнул, чтобы обдумать важные новости, которые узнал от умирающего Комбера. Конечно, тот факт, что он работал на Адмиралтейство против работорговцев, был чрезвычайно важен, но, клянусь жизнью, я ума не мог приложить, какую пользу можно извлечь из этого для себя лично. Если не считать гражданских чувств, к которым он взывал, я не видел особой разницы в том, попадут ли его драгоценные свидетельства в руки лордов Адмиралтейства или нет. Более того, мне казалось, что если эта информация будет использована против «Бэллиол Колледжа» и его хозяина, вся наша компания попадет за решетку, вместе с Гарри Флэшменом, несмотря на то, что он оказался на борту против своего желания. Но все же и то, что я узнал сам, и свидетельства Комбера как-нибудь могли бы пригодиться — так что я пока прибрал его бумаги подальше от любопытных глаз.

Так мне это дело тогда представлялось, поэтому я взял оба его письма и в полной секретности, у себя в каюте, зашил их в свой пояс. Я долго размышлял над пакетом, зная, что тайны его содержимого смертельно опасны для каждого, кто с ними ознакомится. Если только Спринг когда-нибудь найдет их у меня, я мигом окажусь за бортом с перерезанной глоткой. Но в конце концов любопытство взяло надо мной верх. Я аккуратно открыл их — так, чтобы можно было после снова запечатать — и внимательно изучил содержимое.

Спору нет, это был первоклассный товар. Все счета Спринга за 1847 год — сколько негров было загружено, сколько продано в Роатане, а сколько — в Заливе Свиней, имена покупателей и торговых агентов, а также полный перечень сделок, цен и переводов на английские и американские банки. Этого бы вполне хватило, чтобы вздернуть старину Джона Черити не один раз, а по меньшей мере десяток. Комбер также значился в этих письмах и, в то время как большинство из них были зашифрованы, лишь незначительная их часть была написана на английском. Одно из них было от лондонской фирмы, которая поставила товары для этого нашего рейса, другое — от нью-йоркской адвокатской конторы, которая, по-видимому, представляла интересы американских инвесторов (Комбер снабдил его пометкой «Интересы в США, собственники») и — о, неожиданность! — документ о передаче «Бэллиол Колледжа» от американской судостроительной компании «Браун и Белл» лондонскому концерну, среди директоров которого я нашел и имя некоего Дж. Моррисона. Я чуть не завопил от восторга, увидев это, — я не мог даже представить, о чем себе думал Спринг, держа на борту столь убийственную улику, но она-таки была здесь! Я нашел имя Моррисона, упомянутого еще в одном письме, и еще множество знакомых имен — всего этого было недостаточно, чтобы повесить его или их всех, но я был уверен, что заставлю их раскошелиться, лишь бы не допустить, чтобы эти бумаги были выставлены на публичное обозрение.

Теперь уж я держал своего тестюшку в кулаке! Сознание этого было подобно теплой ванне. При помощи этих бумаг, вернувшись домой, я сумею прижать эту маленькую акулу, так что она никуда не денется. Теперь уж мне не придется прозябать в бедных родственниках, доказательства, которые я держал в руках, могли уничтожить его репутацию — и коммерческую, и социальную, а возможно, и упрятать в тюрьму. Платой же за мое молчание будет свободный доступ к его денежным мешкам. Клянусь Богом, я буду обеспечен до конца жизни! Место в Парламенте? Ну, по крайней мере мне обеспечено место в совете директоров компании моего тестя — и его собственная подобострастная вежливость для разнообразия. Да он проклянет тот день, когда обманом завлек меня на борт этого вшивого работорговца!

Радостно хихикая, я снова завернул бумаги в клеенку и бережно зашил их в подкладку моего сюртука. Здесь они и останутся до тех пор, пока я доберусь до дома, где и использую их для роста моего благосостояния и к посрамлению Моррисона, — примерно так рассуждал я, шагая по палубе, и все это случилось благодаря моей христианской доброте, выразившейся в том, что я выслушал Комбера на его смертном одре и постарался скрасить его последние минуты. Что до этого, то сомнений быть не могло: за милосердие всегда воздается сторицей.

Комбер не был похоронен на следующий день, поскольку накануне ночью умер один из рабов, и когда на рассвете вахтенные нашли его, то, естественно, бросили тело на завтрак акулам. Спринга это почему-то привело в ярость. Он не хотел хоронить белого покойника в море в тот же самый день, когда за борт бросили черного, что было немного странным, но большинство матросов постарше согласились с капитаном. Это меня несколько уязвило — если мне доведется сыграть в ящик, они могут похоронить меня хоть с целым племенем Тимбукту, но вот другие смотрели на эти вещи по-иному. Спринга теперь выводили из себя любые мелочи вроде этой, и когда мы, наконец, следующим утром собрались похоронить Комбера и его тело, аккуратно зашитое в парусину, было уложено на наклонную доску, наш придирчивый командир просто впал в бешенство из-за того, что никто не догадался накрыть труп англичанина флагом. И это, заметьте — на работорговце, только что отошедшем от берегов Дагомеи. Так что нам всем со снятыми шляпами пришлось дожидаться, пока Луни принесет нужный флаг из кладовой, капитан Спринг расхаживал туда-сюда с требником под мышкой и проклинал эту вынужденную задержку, а миссис Спринг сидела тут же со своим аккордеоном. В честь этого торжественного случая на ней была шляпка с цветами, повязанная черным траурным шарфом, а лицо ее, как обычно, светилось безразличным дружелюбием.

Луни, наконец, приплелся и, представьте себе, приволок бразильский флаг. Мы, кстати, как раз плыли под точно таким же, поскольку как раз проходили Срединный пролив.[281] Полагаю, он думал, что все сделал правильно, но Спринг впал в полное бешенство.

— Да лопни твои паршивые глаза! — завопил капитан. — Уберите ко всем ч…тям эту даговскую тряпку! Вы что, хотите похоронить под этим барахлом англичанина?!

С этими словами он сбил Луни с ног, а затем пинком отправил его в шпигат. Спринг разразился страшной руганью, так что шрам на его лбу опять побагровел. Наконец, один из матросов принес Юнион Джек, и мы пустили его в дело. Капитан исторгнул из себя речь, требуемую церемонией, тело скользнуло по доске и с плеском исчезло в волнах, миссис Спринг растянула мехи, а мы все запели «Скалу веков». Наше «аминь!» еще не успело растаять в воздухе, как Спринг снова подошел к несчастному Луни и отвесил ему такого пинка, что тот пролетел через открытый люк прямо на нижнюю палубу. Я часто думал: насколько бы поучительно было нашим студентам-богословам посмотреть, как на «Бэллиол Колледже» отдают последние почести мертвым.

В общем, это был только еще один пример, который я привел, чтобы показать вам, каким сумасшедшим был Спринг. Полагаю, что сие событие осталось в моей памяти только потому, что следующие несколько недель не баловали нас яркими впечатлениями. Это может показаться чем-то весьма необычным, если говорить о прохождении судна работорговцев Срединным проливом, но стоит вам самому попасть в подобные условия, как вы начинаете ногти грызть со скуки. У меня было совсем немного дел — стоять вахту, помогать в организации танцев рабов и продолжать обучение леди Каролины Лэмб. Она повсюду сопровождала меня и теперь носила полотняное платье, сшитое парусным мастером, на случай, если попадется на глаза миссис Спринг, как будто та никогда раньше не видела голых черномазых. Самой леди Каролине Лэмб на условности было наплевать, и стоило ей оказаться в моей каюте, как она мигом сбрасывала платье и забиралась с ногами на койку. Там она и сидела — неподвижная, как черная статуя, в ожидании, когда ее начнут учить — тем или иным способом.

Еще одним моментом, который я должен отметить, поскольку он позже оказался важным, было поведение Луни. Не знаю, привела ли к этому выволочка, которую устроил своему стюарду Спринг, но после смерти Комбера Луни как будто стал совсем другим человеком.

Раньше он был смирным, счастливым идиотом, а теперь стал угрюмым, шарахался, если кто-то заговаривал с ним, и все больше прятался по углам, бормоча что-то себе под нос. Я несколько раз мягко попытался было убедить его прекратить это, но он лишь плакал и мычал, содрогаясь при одном только упоминании имени Спринга.

— Он — дьявол, — пищал Луни, — прок…тый дьявол! Он убьет нас всех! Он уже… — и уползал, ругаясь и жалко хныча, чтобы затаиться где-нибудь.

Даже Салливан, относившийся к нему мягче, чем остальные, не смог убедить несчастного вернуться к исполнению обязанностей стюарда, и прислуживать Спрингу в его каюте пришлось китайцу, помощнику повара.

Насколько я помню, так мы плыли на запад, а затем на северо-запад около месяца, пока однажды утром не оказалось, что мы уже пересекли Атлантический океан и вошли в Карибское море. Все это начинало мне нравиться, так как стояла прекрасная погода и мне уже не приходилось натягивать свитер, но теперь на судне произошли некоторые изменения. Так, начались ежедневные артиллерийские учения с нашими длинноствольными девяти- и двенадцатифунтовками, что показалось мне зловещим и вызвало растущее оживление среди матросов. К тому же, если раньше люди, свободные от вахты, могли бездельничать, то теперь они должны были внимательно наблюдать за горизонтом и следить за ветром. Спринг или Салливан постоянно находились на шканцах с подзорной трубой; каждый раз, когда показывалось крупное судно, Спринг приказывал, чтобы пушки были заряжены и возле них наготове стояли матросы. Погода становилась все более жаркой, а прохладные ночи — все короче, так что смрад, поднимающийся с заполненной рабами нижней палубы, буквально сбивал с ног и даже в постоянном бормотании и завывании нашего живого груза слышались, как мне казалось, более глубокие, тревожные ноты. Как мне стало известно, именно в этих местах и случались бунты рабов, поскольку к тому времени многие из них обычно умирали (к счастью, на нашем судне до сих пор пришлось бросить за борт всего пятерых), а остальные становились угрюмыми и, наконец, ими овладевало отчаяние. Раньше чувствовался только их испуг и убожество, но теперь мы ощущали, как внизу закипает слепая ненависть. Это было заметно по тому, как они угрюмо озирались по сторонам во время танцев, опустив голову и выкатив глаза, в то время как матросы стояли вокруг с ружьями в руках, а легкие пушки были заряжены и направлены на палубу, чтобы очистить ее в случае необходимости.

Я как мог пытался держаться подальше от этих мрачных черных скотов; даже акулы за бортом и те выглядели не такими опасными, а нас всегда сопровождало с полдюжины этих морских страшилищ, которые надеялись поживиться очередным сброшенным за борт телом. Их темные вытянутые силуэты, скользящие в толще воды, были хорошо видны даже на глубине нескольких саженей. Но за последнюю неделю плавания вдоль побережья старого испанского Мэйна не один я превратился в сплошной комок нервов. Похоже, даже Спринг стал осмотрительнее, поскольку, вместо того чтобы плыть на северо-запад, к Наветренному проливу и далее к нашему предположительному пункту назначения, который, судя по всему, располагался где-то на северном побережье Кубы, он повернул почти прямо на запад, к Москитному Берегу, бывшему в те времена почти столь же забытым Богом местом, что и побережье Африки, которое мы перед этим покинули. Я разглядел его лишь как легкую темную полоску далеко по левому борту, но тяжелый запах окутал судно точно одеяло. Смола пузырилась в швах судовой обшивки, а ветер, казалось, вырывался прямо из огнедышащей печи. К тому времени, когда мы зашли в бухту Роатан, которую вы можете найти на карте островка Ла-Баия, что вблизи побережья Гондураса, наше осторожное судно было насквозь прожарено солнцем, зато нас не заметил ни один патрульный корабль янки или судно испанской береговой охраны.[282]

Мы бросили якорь в этом огромном расчетном центре всех африканских работорговцев, где шхуны с Берега Слоновой Кости, балтиморские клиппера и ангольские барки, свободные торговцы с Пролива и бразильские пираты — все находят себе место для стоянки в широкой бухте, а береговые лодки и другие маленькие суденышки вьются вокруг них, как водомерки на пруду. Даже вонь нашего собственного трюма, набитого рабами, меркла, побежденная невыразимым смрадом, доносящимся из огромных выгородок и загонов, которые рядами выстроились на берегу и даже сбегают вплоть до самых пирсов, купающихся в зеленой воде бухты. Трудно поверить, что такие места, как это, существуют на свете, пока не увидишь его своими глазами и не почуешь собственным носом, со всем многообразием населяющего его отребья — черные и полукровки всех сортов, торговцы из Рио с закрученными усами, пистолетами за поясом и серьгами в ушах, словно буканьеры со страниц старой книги, янки с Восточного побережья, в цилиндрах и с сигарами, торчащими из-под усов подобно острым кремневым пикам; докрасна загоревшие английские моряки, на некоторых из которых еще уцелели потрепанные широкополые флотские шляпы; индейцы с выдубленными ветром лицами и ножами, болтающимися в кожаных ножнах на шее; шкипера — лягушатники и даго, в расшитых куртках и пестрыми шарфами на головах и сотни негров, всех размеров и оттенков — и все это болтает, кричит и спорит на половине языков мира. Одно объединяет их — все они живут за счет работорговли.

Лучше всего мне запомнился огромный детина в грязно-белых коленкоровых штанах и широкополой панаме, который стоял в одной из подошедших к нам береговых лодок, и, задрав вверх свою красную рожу, ревел в ответ кому-то, поинтересовавшемуся свежими новостями:

— Ты что, не слышал? На тихоокеанском побережье нашли золото! Да, да, настоящее золото! Представь себе, они его гребут лопатой — только успевай подбирать! Прикинь, говорят, самородки попадаются величиной с кулак. Столько золота никто никогда раньше не видал! Золото — в Калифорнии![283]

V

В Роатане мы высадили всех рабов, согнав их в большие лихтеры, на которых надсмотрщик-даго ловко сбивал их в плотное стадо, как овец, пока на корме, у бизань-мачты, Спринг вел деловые переговоры с полудюжиной прибывших на борт перекупщиков. Под тентом на верхней палубе был накрыт стол, и миссис Спринг разливала чай и предлагала бисквиты всем, кто хотел бы их попробовать, то есть самому Спрингу и маленькому вертлявому французику в длинном сюртуке из тафты, взгромоздившемуся на стул и пытающемуся изящно отхлебывать чай из чашки, в то время как чернокожий мальчик, стоя у него за спиной, отгонял мух. Остальными перекупщиками были трое засаленных даго в грязных лохмотьях, которые предпочитали ром, огромный голландец, с лицом, похожим на прокисший пудинг, который пил джиновый пунш, и смуглый янки, который вообще ничего не пил.

Все они быстро прошлись по невольничьей палубе, прежде чем с нее согнали негров, и теперь, когда пришло время обсуждать сделку и торговаться со Спринтом, даго возбужденно болтали, зато остальные трое были молчаливы и настроены по-деловому. Наконец они разделили между собой все шесть сотен черномазых по среднему курсу девять долларов за фунт — что в общем составило около семисот-восьмисот тысяч долларов за всю партию груза. Ни одна монета при этом не перешла из рук в руки, ни одной бумаги не было подписано, ни одной квитанции не было выдано или получено. Спринг просто сделал несколько быстрых пометок в записной книжке — и, осмелюсь предположить, что единственными трансакциями, последовавшими за этим, стали лишь денежные переводы на счета в респектабельных банках Чарльстона, Нью-Йорка, Рио и Лондона.

Негры, которых мы выгрузили, будут перепроданы: некоторые — владельцам плантаций на Мэйне, но большинство — в Соединенные Штаты Америки, как только контрабандистам удастся прорвать морскую блокаду и продать черномазых на рынках Мобиля или Нового Орлеана, но уже в три раза дороже, чем они заплатили за них нам. Если вспомнить, что весь товар, который мы отдали за этих негров Гезо не стоил и пары тысяч фунтов, то неудивительно, что работорговля так процветала в сороковых.[284]

Как я сказал, мы продали всех своих рабов. Но на самом деле у нас осталась леди Каролина Лэмб. Спринг решил, что если я преуспею в обучении ее английскому языку, то она пригодится в качестве переводчика в следующих рейсах. Подобные рабы были особенно ценными, а в прошлом рейсе переводчика у нас не было. Я был не против — это помогало убить время и чувствовать себя так, будто получил хоть небольшую, но награду.

Спринг присоединил к ней еще с дюжину метисок и квартеронок, присланных на борт перекупщиками, которые хотели отправить их в Америку. Их дальнейшей судьбой были бордели Нового Орлеана. После некоторых размышлений Спринг согласился довезти их до Гаваны, где мы должны были взять груз для обратной дороги домой. Эти смуглые шлюхи разительно отличались от черномазых, составлявших наш прежний груз, — они были грациозными, нежными созданиями того сорта, который называют «лакомыми кусочками» и обычно используют только для работы по дому. Я бы отдал двадцать леди Каролин Лэмб за одну такую красотку, но это было невозможно. Эти женщины не были скованы, так как их было немного, и они в любом случае не могли доставить нам беспокойства.

В Роатане мы пробыли недолго. Рабы из берегового лагеря поднялись на борт с грузом лимонов и выдраили нашу невольничью палубу, а затем промывали ее и полки для рабов морской водой целых двадцать четыре часа, прежде чем Спринг был удовлетворен результатами их работы. Как заметил один из матросов, теперь там можно было даже обедать прямо с палубы, впрочем, мне это было безразлично. После этого мы подняли паруса и двинулись к северу, по направлению к Юкатанскому проливу, и думаю, впервые с того времени, как моя нога ступила на палубу этого ч-ртового судна, я немного расслабился. Мы больше не были работорговцем — не считая, конечно, тех нескольких девок, которых мы везли с собой, — мы сменили шкуру. Теперь оставалось только зайти в Гавану, а там — уже и домой. Так что через два-три месяца я снова окажусь в Англии, скандал с Брайантом — каким незначительным казался он мне теперь — будет забыт, и я снова смогу увидеть Элспет. Клянусь Юпитером, да к тому времени я уже стану отцом! Кто-нибудь, конечно, станет им на самом деле, но по крайней мере я буду таковым считаться. Неожиданно я почувствовал возбуждение, и побережье Дагомеи, вместе со всеми ужасами реки в тех диких джунглях, начало казаться мне лишь ночным кошмаром, которого на самом деле никогда не было. Англия, Элспет, мир в душе — что же еще? Ну ладно, подумаю об этом, когда придет время.

Конечно, я должен был все это предвидеть. Стоило мне решить, что все беды закончились, и поздравить себя с этим, как на меня сразу же обрушивались новые несчастья, и я вдруг обнаруживал себя бегущим изо всех сил, так что кишки подкатывали к горлу, а за мной по пятам неслась неумолимая Немезида. На сей раз Немезида приняла облик маленького щеголеватого шлюпа под американским флагом, который появился на юго-западе, когда мы были уже в трех днях пути от Роатана, а Куба была уже прямо по нашей правой скуле. Само по себе это еще ничего не значило — Спринг прибавил парусов, и мы продолжали наш путь, склоняясь на северо-восток. А затем из-за мыса Сан-Антонио, всего в двух милях впереди по курсу, вдруг показался бриг, также со звездно-полосатым флагом, трепещущим на верхушке мачты, и мы оказались в ловушке, лишенные возможности удрать и, по крайней мере в моем случае, не имея особого желания драться.

Но только не Джон Черити Спринг. Он круто развернул «Бэллиол Колледж» и попытался обойти шлюп с запада, но на этом галсе мы слишком сблизились с ним, и вскоре над баком американца показался клубок дыма, а следом ядро подняло фонтан голубой воды у нас слева по носу.

— К бою! — заорал наш капитан, и пока Салливан распоряжался на палубе, матросы выдвинули пушки, а маленький шлюп между тем подкрался еще ближе и еще одно ядро плюхнулось у нас перед носом.

Исходя из моего опыта, наилучшей позицией, которую только можно занять в морском бою, был какой-нибудь уютный уголок за крепкой дубовой балкой, расположенный как можно глубже в трюме, по дальнему от неприятеля борту. Я исчез в главном люке, прежде чем раздался первый выстрел наших пушек, и вскоре оказался на невольничьей палубе, среди дюжины желтых шлюх, которые, испуганно повизгивая, жались по углам. Я принял важный вид и приказал им заткнуться и сидеть тихо, а в это время пушки загремели вновь, откуда-то со стороны носа раздался страшный удар и треск — туда угодило очередное ядро янки. Девчонки завизжали, а я заорал на них, размахивая ножом. Одна из них, плача, побежала по качающейся палубе, закрыв лицо руками. Я схватил ее и прижал к себе. Это был лакомый кусочек, и я потратил изрядное время, прежде чем мне удалось вернуть ее на место, к ее товаркам, как вдруг в люке появилась голова Салливана, и он заорал:

— Какого дья…ла ты здесь делаешь?

— Предотвращаю восстание рабов! — пояснил я.

— Что? Ты, трусливый негодяй! — и он направил на меня пистолет. — Я тебе прямо сейчас мозги вышибу ко всем ч-ртям, понял?

Я неохотно бросил девчонку, осторожно поднялся по трапу и высунул голову в люк, чтобы посмотреть, что там происходит.

Я не специалист в военно-морском деле, но судя по тому, как матросы крутились у пушек левого борта, мы ввязались в жаркую и не слишком для нас удачную потасовку. Наши двенадцатифунтовки стреляли, их вновь заряжали и выдвигали для нового залпа, как будто при Трафальгаре, а время от времени раздавался треск — это очередное ядро попадало в наше судно, которое, похоже, уже получило серьезные повреждения. Палубная вахта выстроилась цепочкой, а Салливан выкрикивал команды матросам на мачтах. Он заметил меня и заревел, так что я побыстрее выбрался из люка и присоединился к палубной вахте. Уголком глаза я заметил шлюп, проходящий у нас по носу, его бортовой залп вихрем пролетел вдоль нашей палубы. Крики и свист ядер прямо над головой заставили меня укрыться под обломками. Я уцепился за остатки поручней, поражаясь, какого черта я выбрался из безопасного места только потому, что мне это приказал Салливан. Полагаю, что сделал это инстинктивно. Затем раздался страшный треск прямо у меня над головой, всесокрушающий удар обрушился на палубу и кто-то упал прямо на меня. Я оттолкнул его, и мои руки окрасились кровью. Пораженный, я смотрел, как тело перекатилось к шпигату — у него не было головы и кровь фонтаном хлестала из обрубка шеи.

Все это произошло в считанные минуты. Я, шатаясь, поднялся на ноги и огляделся вокруг. Между грот- и бизань-мачтами лежал клубок перепутанных обрывков снастей и деревянных обломков. Посмотрев вверх, я увидел, что наша грот-стеньга упала за борт, и на мгновение мне показалось, что судно беспомощно переваливается на волнах. Послышался визг, хриплые ругательства, груда обломков зашевелилась и из-под нее выбрался Салливан с топором в руке и с ним еще с дюжину матросов, которые пытались расчистить завал. За ними у штурвала стоял Спринг, в шляпе, по обыкновению надвинутой до самых глаз, но его приказы не были слышны в грохоте пушек левого борта.

Я смутно помню, что случилось в следующие пять минут; кажется, в нас снова попали, и на палубе ничего невозможно было разглядеть в облаке едкого порохового дыма. Я, трепеща от страха, корчился за обломками, пока аварийная партия не начала сбрасывать их за борт и мне пришлось выбраться из моего укрытия. Наши пушки прекратили огонь, и внезапно я понял, что янки также не стреляют, так что, наконец, отважился оглядеться по сторонам.

Кое-где в этом аду удалось восстановить некое подобие порядка. Орудийные расчеты выстроились у своих пушек, Салливан стоял у бизань-мачты, выкрикивая команды марсовым, а Спринг — у штурвала. Шлюп янки находился у нас по корме, его передние паруса были истрепаны в клочья, а сам корабль был перепахан ядрами. Однако, учитывая наше жалкое состояние, даже мне было понятно, что янки скоро оправятся и тогда просто разнесут нас на куски или возьмут на абордаж. Они обнаружат на борту рабов, и тогда нам грозит тюрьма, а может быть — и петля. Я уже чувствовал ее прикосновение к своей глотке.

А затем я услышал голос Спринга, звенящий от злости:

— Делайте то, что, ч-рт возьми, вам сказано, мистер! Ну-ка выведите этих желтых макак на палубу и не забудьте цепи с наручниками! Дьяв…щина, вы слышите?

Салливан, потерявший где-то свою шляпу, похоже, пытался протестовать, но Спринг заткнул ему рот очередным воплем, и матросы начали выводить девушек, замыкая ножные кандалы на их лодыжках и сбивая их в кучу за бизань-мачтой. Спринг и Салливан стояли у штурвала и последний указывал на бриг, который быстро нагонял нас.

— Через пять минут он снова начнет палить в нас, — завопил Салливан, — мы не сможем убежать, шкипер, и не можем драться! Ч-рт возьми, мы искалечены!

— Мы можем драться, мистер! — Шрам Спринга налился кровью. — Мы заставили заткнуться этот шлюп, не так ли? Остался лишь неуклюжий бриг. Думаешь, я его боюсь?

— Посмотрите на него, — вопил Салливан, — у него же по меньшей мере, тридцать пушек!

Я всегда знал, что Салливан — разумный парень.

— Я буду с ним драться, — упрямо повторил этот идиот Спринг, — я отправился в этот рейс не для того, чтобы береговые крысы бросили меня в тюрьму в Новом Орлеане! Но сначала уладим дело с этим черным мусором — тогда, если мы будем сражаться и проиграем, американцы не найдут здесь ни одного черномазого. А ну, набросьте на них цепь!

Было похоже на то, что Салливан вот-вот взорвется:

— Я не хочу этого делать! Янки чер…ски близко, они же увидят, что мы сбросили их за борт!

— Ну и что же? Нет негров — нет уголовного преступления. Они что хотят могут делать с судном, с этим ч-ртовым законом про оборудование для перевозки рабов, но не смогут нас с тобой и пальцем тронуть. А ну, говорю я вам, мистер, проденьте цепь через кандалы!

Я не понимал, в чем дело, пока четверо матросов не притащили на корму тяжелую цепь, уложив ее вдоль правого борта. Затем они подогнали женщин и начали продевать этот жуткий трос между кандалами на их ногах, соединяя пленниц друг с другом. После того как тяжелые звенья были закреплены веревками на крайних в ряду девчонках, негритянкам было велено лечь на палубу и задрать скованные ноги вверх. Навалившись, матросы подняли цепь вровень с поручнями.

— Достаточно! — проревел Спринг. — А теперь присматривайте за ними, пока я не скажу.

Я не особо впечатлителен: мне приходилось с большим интересом смотреть, как сипаев приковывают к жерлам пушек в Канпуре, и я спокойно поглощал свой обед в Пекине через пару часов после грандиозной резни, но тут мне показалось, что от метода, при помощи которого Спринг хотел избавиться от улик своего преступления, меня вывернет наизнанку. Женщины плакали и визжали от страха; как только цепь отпустили, они распластались на палубе, придавленные ее весом, а в море неминуемо пошли бы камнем на дно. А затем, даже если «Бэллиол Колледж» и захватят, можно будет сказать: «Рабы? Какие рабы, капитан?» Я слыхал, что такое частенько случалось, и помнил историю, рассказанную Салливаном о даго, который поджог свое судно.[285] Но при всей самоуверенности Спринга я не мог поверить, что ему удастся уйти от расплаты: с палубы американского брига на нас было направлено по крайней мере с полудюжины подзорных труб. Янки смогут засвидетельствовать, что было совершено преступление, и они это видели, а значит, веревка нам гарантирована.

Несмотря на весь мой страх, я наконец смог по крайней мере обдумать происходящее. Спринг, очевидно, надеется, что сможет отбиться от янки и сохранить и свою свободу, и рабов; если же нет, то он просто столкнет их за борт в последнюю минуту. Я был уверен, что Салливан прав — мы не могли надеяться отбиться от брига. Кто-то должен был остановить этого сумасшедшего, иначе он сунет все наши головы в петлю.

Единственное, что может заставить мои руки и ноги работать в критической ситуации, это мысль о самосохранении. Еще не зная, что именно буду делать, я вдруг обнаружил, что иду к разбитому ящику с оружием, который стоял у грот-мачты. Двое матросов заряжали пистолеты, укладывая их в ряд на палубе; я взял парочку, причем один из них оказался двуствольным, и сунул их за пояс. Затем, заметив, что взоры всех прикованы к преследующему нас бригу и скулящим бедняжкам, скованным цепью, я скатился через главный люк на невольничью палубу.

Я до сих пор не знал, что собирался сделать; помнится, я думал тогда, пребывая почти в агонии от своей нерешительности, — вот что получается, если лезешь поиграться в политику и играешь в «двадцать одно» с молоденькими девушками. У меня мелькнула дикая мысль выйти на ют через двери в главной надстройке, которые были открыты после того, как очистили невольничью палубу, найти миссис Спринг в капитанской каюте и обратиться к ней. Я понимаю, что это была абсолютно сумасшедшая идея, но все же я вдруг обнаружил, что, тем не менее, бегу по коридору, протискиваюсь в двери кормовой кают-компании и, проклиная себя, начинаю ломать голову над тем, что же делать дальше.

Рев Спринга, раздавшийся почти прямо у меня над головой, подействовал на меня, как сигнал боевой тревоги; выглянув из люка, я смог увидеть только его голову и плечи — он стоял спиной ко мне у штурвала. Он орал на орудийные расчеты, сзывая их на свои места, и, судя по интонациям его голоса, капитану приходилось нелегко. Как и Салливан, матросы больше не хотели драться. Затем я услышал голос помощника, который кричал что-то Спрингу, и неожиданно его крик был прерван треском пистолетного выстрела.

— Заберите это, — снова заорал Спринг, — а его не трогайте! Ну-ка, за пушечные тали, а не то, клянусь Б-гом, следующая пуля — твоя!

Показалась его рука, в которой дымился пистолет. «Ну, подумал я, — если уж он решился использовать оружие против Салливана, то ничто не помешает ему повторно использовать столь веский аргумент».

Вот так обстояли дела. Тут стою я, с оружием в руках, а там, не далее чем в пятнадцати футах, виднеется его затылок. И, ч-рт побери, если кто-либо из людей в тот момент заслуживал пули в череп, так это был именно Дж. Ч. Спринг, член совета Ориэль-колледжа. Но я все не мог нажать на курок — о, конечно же, не из-за того, что я не решался на это грязное дело из христианских соображений, — мне приходилось убивать и раньше. Каждый, кто стоял между мной и моей безопасностью, получал сполна, но… только тогда, когда это само по себе было безопасным, а теперь был не тот случай. Допустим, я промажу? Что-то говорило мне, что Спринг в ответ не промахнется. Предположим, что команде это не понравится? Ну а если не они, то американские военные моряки как раз могут оказаться идиотами настолько, что сочтут это убийством. Так или иначе, я не мог рисковать, и вот стоял, потея от испуга, разрываемый страхами и сомнениями.

Неожиданно со стороны надстройки раздалось шлепанье ног и вошел идиот Луни, который волочил тесак длиной почти с себя самого. Он меня удивил. Улыбнувшись, как всегда по-дурацки, он поспешил на подмогу к остальным в нашей честной компании.

— Какого ч-рта ты задумал? — крикнул я.

— Я убью этих уб…ков! — вопил он. — Они в нас стреляли!

— Ты, идиот! — и вдруг меня словно озарило, и я увидел безопасный выход из создавшейся ситуации. — Не надо их убивать! Это все капитан! Этот ч-ртов Спринг, он тут, наверху!

Я указал ему на трап, откуда слышался нежный голос нашего шкипера.

— Он твой, Луни! Вот человек, которого нужно убить!

Он застыл, остолбенело глядя на меня.

— За что? — выдавил он изумленно.

— Он только что убил Салливана, — прошипел я ему, — он сошел с ума! Он убил Салливана, который был твоим лучшим другом! — Наверное, сам мой ангел хранитель подсказал мне слова: — Следующим он собирается убить тебя! Я лично слышал, как он сказал это — «Я прикончу этого ч-ртова Луни» — вот что он сказал!

Расплывшееся лицо идиота напряглось на миг, когда я сжал его руку. С кормы доносился грохот пушек, а над головой раздавался треск разрываемого ядрами дерева и топот ног.

— Это в него они хотят попасть! Не в тебя! Не в меня! Капитан — дьявол, запомни это! Он убил Салливана! Он убьет тебя и всех нас!

Его лицо вдруг изменилось; готов поклясться, что в его глазах промелькнула искра разума, но, к моему разочарованию, он вдруг начал плакать. Луни уставился на меня, бормоча:

— Он убил мистера Салливана? Он это сделал?

Ч-рт возьми, я прекрасно понял намек.

— Он пристрелил его, как собаку, Луни! В спину.

Полоумный нервно всхлипнул, начиная распаляться:

— Не может быть? Почему же он сделал это?

— Потому что он дьявол — и ты это знаешь! — Мне приходилось и раньше бросать страшные обвинения, но это превзошло все. — Вот почему янки стреляют в нас! Они хотят убить его, Луни, поэтому мы все обречены! Если ты не хочешь этого — убей его. Он же ненавидит тебя и всегда порет — просто так, ни за что! Ты должен убить его, Луни. Скорее!

Я протянул ему пистолет, словно он был раскален докрасна. Луни резко выдернул его у меня из рук, и тут наши преследователи дали очередной разрушительный залп. Лицо Луни исказилось от бешенства — чудовищно зверский вид — и он бросился мимо меня к трапу.

— Он убил мистера Салливана! уб…ок! Я доберусь до него!

Это было замечательно. Хвала Господу, Луни был идиотом и ненавидел капитана хуже смерти. Думаю, мне понадобилось не больше минуты, чтобы толкнуть его на убийство, что само по себе пример эффективного убеждения. Теперь все, что мне оставалось делать, это проследить, чтобы он довел дело до конца.

— Сюда, наверх! Отлично, парень, только поторопись! — крикнул я ему вслед, пока он карабкался по трапу: — Стреляй ему прямо в спину — из обоих стволов! Он убил Салливана! Он — дьявол! Убей его, мой мальчик!

Наконец-то я мог перевести дыхание. Очередное напоминание о Салливане — единственном человеке, который заботился о Луни, — погибшем от руки Спринга, окончательно свело его сума. Он молнией взбежал по трапу, наполовину высунулся из люка, изрыгая чудовищные проклятия, навел пистолет и с бессвязным криком выстрелил сразу из обоих стволов.

Прежде чем затихло эхо выстрелов, я бросился в надстройку и вверх по главному трапу. Как только моя голова поднялась на уровень палубы, я глянул на корму. Спринг лежал у штурвала; его шляпа откатилась в сторону, а руки судорожно молотили по доскам палубы. Луни бился в руках одного из матросов, крича, что убил дьявола. Салливан валялся лицом в шпигате, а матросы метались в разные стороны. В этот момент новое ядро, выпущенное из погонной пушки брига, пролетело над нашими головами, пронизав грот. Янки подошел совсем близко и подвернул влево, показав выдвинутые пушки правого борта, словно зубы в чудовищной улыбке; сверху послышались тревожные крики, и матросы бросились к фалам, спуская флаг. После того как Спринг был убит, все уже знали, что делать. Я не отставал от них. Подойдя к матросам у релинга, которые все еще держали цепь, я громовым голосом приказал им убрать ее — и быстро! Они повиновались, не медля ни минуты, и когда я приказал им снять кандалы с лодыжек рабынь, исполнили и это, торопясь и отталкивая друг друга. Я протянул руку и, потрепав парочку этих желтых шлюх, успокоил их, сказав, что теперь все будет хорошо, и я лично прослежу за тем, чтобы они не пострадали. Я полагал, что это наилучшим образом поможет и мне самому, так что к тому времени, когда янки подошли к нашему левому борту, я уже начал прокручивать в голове план, который должен был помочь старине Флэши спастись и на этот раз.

VI

Мне не очень нравятся американцы. Они слишком явно демонстрируют свое презрение к англичанам и утверждают, что ничем не уступают нам, но, как я обнаружил, в глубине души с подобострастием относятся к аристократии, так что если вести себя хладнокровно и не слишком высокомерно, то можно произвести на них сильное впечатление. Конечно, я не лорд, но когда захочу, то могу им казаться. Рецепт прост — спокойный, безукоризненно вежливый джентльмен с капелькой нормандской крови — и они становятся совсем ручными, более того, еще и хвастают перед друзьями из Филадельфии своим знакомством с человеком, который вхож к королеве Виктории и при этом остается своим в доску парнем, которого можно запросто хлопнуть по плечу.

Когда янки поднялись на палубу «Бэллиол Колледжа», пышущие злостью и огнем служебного рвения, я подождал, когда нас согнали на бак, и не проронил ни слова до тех пор, пока юный лейтенант, командовавший ими, не приказал загнать нас под палубу. Они начали было запихивать нас в кубрик и при этом не особо церемонились, тогда я уверенно выступил вперед и заявил лейтенанту, очень быстро и твердо, что хочу видеть его капитана по очень важному делу.

Он уткнул в меня свой американский нос и отрезал:

— Черт бы побрал вашу наглость. Вы еще вдоволь наговоритесь в Новом Орлеане, но это вам не поможет. А теперь — марш вниз!

Я холодно взглянул на него.

— Поверьте мне, сэр, — произнес я самым аристократическим из моих голосов, — я говорю это из лучших побуждений. Пожалуйста, не совершайте ошибки. — Тут я небрежно кивнул головой в сторону остальных матросов «Бэллиол Колледжа», которых сгоняли в люк. — Эти люди не должны знать об этом, — сказал я спокойно, — но я — офицер Королевского флота и должен безотлагательно встретиться с вашим командиром.

Лейтенант уставился на меня, но сообразил довольно быстро. Он дождался, пока последний матрос скрылся под палубой, и затем потребовал объяснений. Я сказал ему, что я — лейтенант Комбер из флота Ее Величества и выполняю особое задание Адмиралтейского совета, что, как я заверил его, смогу легко доказать. Он согласился, но пока один из его людей сходил за вещами в мою каюту, я оставался под охраной, а сам лейтенант внимательно наблюдал за мной. Но ему было о чем подумать и кроме этого — Спринг, раненный в спину и потерявший сознание, был снесен вниз, миссис Спринг оставалась под стражей в своей каюте. Кроме того, на палубе валялось еще три тела, включая и Салливана. Луни, который продолжал блажить, загнали под палубу вместе с остальными; повсюду валялись обломки, залитые кровью, а с дюжину плачущих черномазых девчонок жались у борта. Я обратил на них внимание лейтенанта, говоря:

— Позаботьтесь об этих несчастных. Они не должны больше страдать — после того, что им уже пришлось перенести. Бедняжки, сегодня им довелось пройти сквозь настоящий ад.

Я оставил его в растерянности и позволил препроводить себя на борт военного корабля Соединенных Штатов «Корморан» под эскортом «кожаных затылков».[286] Дальше все пошло как по маслу, как я и предполагал. Капитан Абрахам Фэйрбразер, очень живой молодой джентльмен, сначала не поверил ни одному моему слову, но когда я подпорол свой пояс и положил бумаги Комбера прямо перед его выпученными глазами, он не знал, что и делать. Все это произвело чертовски сильное впечатление — мои манеры и официальный тон, так что бедняга заглотил наживку, как голодная рыба. А почему бы и нет? Дело было сделано.

Конечно же, мне пришлось рассказать ему ужасную историю, но такого рода вещи никогда не составляли для меня особого труда, и, за исключением того, что сам я не был Комбером, все было почти чистой правдой, — это всегда помогает лгать с большей легкостью. Капитан покачал своей честной, юной головой в изумлении и поклялся, что эта история превосходит все, что ему приходилось слышать когда-либо ранее. Как мне стало ясно, он пылал ненавистью по отношению к работорговцам, и это, естественно, заставило его восхищаться мной. Капитан столь энергично жал мне руку, что казалось, он мне ее оторвет.

— Это честь для меня приветствовать вас на борту, сэр, — с важностью произнес он. — Я и понятия не имел, что такие… такие люди, как вы, сэр, занимаются этим делом. Клянусь Святым Георгом, это замечательно! Поздравляю вас, сэр!

И, вы не поверите — он отдал мне честь!

Ну, вы знаете, что в таких ситуациях я чувствую себя как рыба в воде. Скромный и мужественный — таков Флэши, когда ему делают комплименты, с легким намеком на то, что все мои мысли витают вокруг куда более серьезных материй. Все это было правдой, так как я знал, что пока преодолел только первый рубеж и нужно было действовать крайне осторожно. Но капитан Фэйрбразер был сама предупредительность: чем бы он мог быть мне полезным? Полагаю, я произвел на него впечатление, заявив, что всю работорговлю ожидает смертельный удар, стоит мне только представить свой рапорт британскому и американскому правительствам, так что янки спешил помочь этому.

Вы, должно быть, замечали, что доведись вам лишь однажды преодолеть недоверие со стороны человека, как он начинает верить в самые невероятные ваши выдумки? Так было с Луни, теперь же то же самое случилось и с Фэйрбразером. Он просто превратился в саму доверчивость — мне оставалось только сидеть и не мешать ему. Прежде всего, меня нужно было как можно быстрее доставить в Вашингтон, ибо шишки в правительстве буквально сгорают от желания побыстрее увидеть меня (лично я в этом сомневался, но держал свои сомнения при себе). Сам Фэйрбразер может доставить меня на своем бриге в Балтимор, в то время как призовая команда[287] со шлюпа отведет «Бэллиол Колледж» в Новый Орлеан — «а там (как мрачно заметил мистер Фэйрбразер) преступники понесут заслуженное наказание за работорговлю, пиратство и покушение на убийство». Конечно же, я смогу выступить в качестве свидетеля, но это может подождать до тех пор, пока в Вашингтоне не ознакомятся с результатами моей миссии. С Вашингтоном, как я предполагал, могли возникнуть проблемы — тамошних скептиков будет не так просто убедить, как капитана Фэйрбразера, который был настоящим северянином — борцом за права негров и априори моим пылким сторонником.

Он был одним из тех порывистых, открытых парней, каждая мысль которого отражалась на его свежем, честном лице. Арнольд бы просто влюбился в него, а молодой Чард был бы счастлив заполучить его к себе в день сражения при Роркс-Дрифт.[288] Он был глуп, как летучая мышь, а именно такой человек и был мне сейчас нужен.

Я убедил его, что ни одна живая душа с «Бэллиол Колледжа» не должна знать, кто я на самом деле, и намекнул, что моя опасная секретная миссия еще не закончена и может быть сорвана, если только мое инкогнито будет раскрыто. (И это было правдой.) Он полностью согласился со мной, но заметил, что было бы здорово захватить с собой в Вашингтон несколько освобожденных рабов для вящего эффекта. «Наглядное доказательство, сэр, ваших благородных и героических свершений в великом крестовом походе против этого подлого дела». Я не возражал, так что с полдюжины желтых девчонок и леди Каролина Лэмб были перевезены к нам на борт и размещены где-то во внутренних помещениях брига. Фэйрбразера очень удивило присутствие на борту «Бэллиола» миссис Спринг. Ее поймали в тот момент, когда она выбрасывала бумаги и счета своего мужа из окна каюты, так что большинство важных улик было утрачено (это, я думаю, и без того было ясно). К тому же она — женщина…

— Мой совет — везите ее в Новый Орлеан, — предложил я, — на море еще не видали таких дьявольских созданий, как она и ее супруг-изувер. Кстати, как он себя чувствует?

— Он в коме, — ответил Фэйрбразер. — Кто-то из его же собственных пиратов выстрелил ему в спину, сэр. Вот что они за твари! Осмелюсь предположить, он все-таки выживет, но это не имеет особого значения, так как палач в Новом Орлеане наверняка вздернет его на виселице.

О, это удовольствие праведников, когда оно проистекает от благочестивой жестокости, я по сравнению с ними — невинное дитя. Его следующее замечание также меня не удивило:

— Но полагаю, мистер Комбер — простите, что осмеливаюсь давать вам совет в этом деле, — вы, очевидно, хотели бы первым делом уединиться, чтобы вознести свою благодарность всемилостивому нашему Отцу Небесному за свое счастливое избавление от всех опасностей и горестных испытаний, сквозь которые вам довелось пройти. Прошу извинить меня, сэр.

Первым делом мне хотелось бы получить порядочную порцию бренди и плотно поесть, но я ответил капитану с понимающей улыбкой.

— Должен прямо сказать вам, сэр, что в своем сердце я навсегда сохраню благодарность вам — и не только за себя лично, но и за всех тех несчастных, которым ваша доблестная атака принесла свободу и избавление. Действительно, — грустно заметил я, — на протяжении последних нескольких месяцев я почти непрестанно молился об этом.

Капитан вновь порывисто пожал мне руку и, по-моему, даже прослезился, но, затем — хвала Всевышнему! — наконец вспомнил, что у меня есть еще и желудок, и приказал принести мне еды и что-нибудь из спиртного, а сам вышел, сказав, что ему нужно заняться какими-то делами — «сплеснить нактоуз»[289] или еще что-то в том же духе, я так и не понял, что именно.

Ну, ладно, подумал я, все пока идет хорошо, но слишком долго так продолжаться не может. Чем скорее мне удастся улизнуть куда подальше, тем лучше, ведь пока команда «Бэллиол Колледжа» будет жива и к тому же в непосредственной близости, всегда сохранится риск, что меня кто-нибудь выдаст. Мне не хотелось также попасть в поле зрения британского посольства в Вашингтоне, поскольку там могли узнать меня или, хуже того, кто-нибудь знал в лицо Комбера. Но пока наш бриг шел к северо-востоку, а «Бэллиол Колледж» под охраной шлюпа следовал на север, в Новый Орлеан, для старины Гарри все складывалось отлично, рассуждал я. Но поскольку я изображал военного моряка, а Фэйрбразер и его офицеры действительно ими были, мне нужно было следить за своим языком.

Пока это мне удавалось — я изображал сдержанного бритта и при малейшей возможности переводил разговор на Индию, о которой они мало что знали. Конечно, мне приходилось говорить и о работорговле, и однажды я чуть не начал было описывать нашу встречу с британским шлюпом у побережья Дагомеи, но вовремя сдержался. Наверное, мне пришлось бы легче, если бы я имел дело с британскими моряками, но американские «синие куртки» чер…ски серьезные парни и интересуются всякими идиотскими линями и блоками гораздо больше, чем более интересными темами вроде выпивки, женщин и наличных. Но я был очень благочестив и педантичен во время наших бесед, и полагаю, они уважали меня за это.

Тем не менее, как я понял, человеческое не было чуждым даже для такого достойного толкователя Библии, как Фэйрбразер. На второй день я совершил великое дело — навестил освобожденных рабынь, проявив о них отцовскую заботу. Я бы, конечно, предпочел позаботиться о них более по-мужски, но под пристальным взглядом этих проклятых янки не посмел даже никого ущипнуть за попку. Леди Каролина Лэмб также была здесь и преданно смотрела на меня, но я лишь потрепал ее по голове и посоветовал быть хорошей девочкой. Что она при этом себе вообразила, я могу только догадываться, но вечером, когда я уже собирался устраиваться в каюте, отведенной мне на корме, в дверь постучали. Это был Фэйрбразер, пребывающий в некоторой растерянности.

— Мистер Комбер, — сказал он, — одна из этих черных женщин в моей каюте!

— Неужели? — воскликнул я, изображая искреннее удивление.

— Б-же мой, мистер Комбер! — возопил он. — Она сейчас и… абсолютно голая!

Теперь я понял. Вспомнив о своем обучении на «Бэллиол Колледже», леди Каролина Лэмб отправилась на корму и попала в каюту Фэйрбразера, которая находилась в том самом месте, что и моя на работорговце. А наш капитан, будучи слишком нежно воспитанным дураком, теперь оказался в пикантной ситуации. Он, наверное, в жизни своей еще не видел голую женщину.

— Что же мне делать? — причитал он. — Что ей нужно? Я попытался с ней заговорить — она такая большая и вся абсолютно черная, но она почти не понимает по-английски и все еще там. Она стоит на коленях у моей койки, сэр!

— Вы пробовали молиться вместе с ней? — поинтересовался я.

— Он выпучил на меня глаза:

— Молиться? Ну, я… я не знаю. Она выглядит так, как будто… — он замолк и густо покраснел. — Б-же мой! Вы полагаете, что капитан работорговца использовал ее… как женщину?

Человеческие существа не перестают меня удивлять. Он был здоровым парнем, в возрасте, который позволял ему голосовать и быть избранным, командовать сотней и боевым кораблем, которым он вертел, как хотел, не хуже молодого Нельсона. Не сомневаюсь, что наш капитан был отважен, как бык, — и вот сейчас дрожал, как веер в руках девушки на первом балу, только из-за того, что миловидная шлюшка нагрянула к нему в каюту. Конечно, это все плоды воспитания, принятого в Новой Англии; даже юные годы, проведенные на флотской службе, не вытравили из Фэйрбразера всех этих проповедей.

— Вы полагаете, что она была… развращена? — пробормотал он сдавленным голосом.

— Боюсь, что более чем вероятно, капитан Фэйрбразер, — вздохнул я, — глубина порочности этих работорговцев неизмерима. Эту несчастную молодую женщину могли также принуждать к сожительству.

Он оцепенел.

— Чудовищно… ужасно. Но что мне теперь делать?

— Я, право, затрудняюсь с советом, — кротко заметил я. — Я впервые сталкиваюсь с подобной ситуацией. Может, вы прикажете ей уйти в отведенное ей помещение?

— Да-да, конечно, я должен это сделать, — он помялся, потирая подбородок. — Страшно подумать, что такое юное создание уже столь испорчено… в этом смысле.

— Мы должны сделать для них все, что можно, — сказал я.

— Конечно, конечно, — он нервно кашлянул, — я должен извиниться, мистер Комбер, за то, что побеспокоил вас… Я был поражен и… немного растерялся… да. Как бы там ни было, я поступлю согласно вашему совету. Еще раз извините меня, сэр. Благодарю вас… э-э, спокойной ночи.

Он доблестно улизнул в свою каюту, сей славный, благочестивый парень, и я напрасно ждал еще некоторое время, что дверь его каюты снова откроется. Правда, я этого и не предполагал. На следующий день капитан избегал смотреть мне в глаза и краснел всякий раз, как только разговор заходил о рабах. Возможно, он так краснеет и до сих пор, но я сомневаюсь, чтобы муки его совести были столь сильны, чтобы заставить его пожалеть об утрате своей невинности.

Мы быстро пришли в Балтимор, еще один порт на другом конце негостеприимного Чесапикского залива, и отсюда, после того как Фэйрбразер обо всем доложил своему коммодору, особо подчеркнув важность моей миссии, нас отвезли на поезде в Вашингтон, до которого было порядка сорока миль. До сих пор меня принимали очень хорошо, но все же я искал возможность побыстрее смыться, хотя абсолютно не представлял себе, что я буду делать потом, в этой странной стране, без каких-либо средств к существованию и поддержки. Я понимал, что чем дольше я буду играть избранную роль, тем больше вероятность того, что меня разоблачат, но что было делать? Фэйрбразер, получивший от своего коммодора отпуск, чтобы лично сопровождать меня в столицу, пристал ко мне как пиявка — похоже, он был не против разделить со мной славу. Так что мне оставалось лишь ожидать дальнейшего развития событий. В самом худшем случае, размышлял я, мне удастся что-нибудь придумать, а пока будем смотреть прямо в лицо грядущему, с бравым и невозмутимым видом.

Вашингтон — странное местечко. Видите ли, джонатаны[290] планировали его с видами на будущее, надеясь превратить свою столицу в прекраснейший город мира, но даже тогда, в 1848-м, на каждом шагу были видны следы обширного строительства, так что в лесах стоял едва не весь центр города, а обочины подходящих к нему дорог, с закисшей грязью после осенних дождей, были усеяны отличными, хоть и недостроенными домами. Я видел этот город и позже, во время Гражданской войны, но так никогда и не смог его полюбить — летом тут можно изойти потом не хуже чем в Калькутте или Мадрасе, и при этом люди одеваются так, будто находятся в Нью-Йорке или Лондоне. В здешнем воздухе постоянно витала лихорадка, и я всегда удивлялся, почему только Джордж Вашингтон вообще выбрал это место? Но таковы же и все богатые англичане из колоний — никогда хорошенько не подумают, чтобы другому человеку было удобно.

Однако грязь там, духота или нет, но, как мне стало понятно, тамошние власти были чер…ски сообразительными. Фэйрбразер доставил меня в министерство военно-морского флота, где адмирал с седыми бакенбардами выслушал мою историю, разражаясь про…ятьями на каждом повороте сюжета. Затем меня привели в отдел, очень напоминавший Торговый совет, где несколько гражданских с каменными лицами взяли меня в оборот, так что пришлось рассказывать все сначала. Сперва казалось, что они вообще не знают, что со мной делать или как именно им следует поступить, но, наконец, один из них, маленький толстенький человечек по имени Моултри, прямо спросил меня, какой вклад я могу внести в борьбу с работорговлей помимо свидетельств против команды «Бэллиол Колледжа». Другими словами, что такого примечательного было в моей скромной персоне, что из-за меня вообще побеспокоили Вашингтон? Где же эти важные сообщения, о которых столько говорил капитан Фэйрбразер?

Поскольку судьбоносных рапортов не существовало, их нужно было создать. Я объяснил, что мною собрано огромное количество подробностей не только о самих работорговцах, но и о тех, кто стоит за их спиной в Америке и Англии, снабжает их деньгами и судами, а также проводит их проклятые сделки под прикрытием легальной коммерции. Все это, продолжал я, может быть изложено мною на бумаге, как только к тому представится возможность, в соответствии с документами, которые мне удалось достать, а пока я могу дать ценные устные свидетельские показания. Я представил один рапорт по данным надежного агента в Уида и еще один — по сообщениям другого моего агента в Роатане, но вот имена своих агентов я могу сообщить только моему начальству в Лондоне. Третий рапорт я напишу в самом скором времени, как только закончу с другими делами — тут следовала грустная улыбка и намек на то, что в последнее время я был жутко занят.

— Да-да, сэр, — ответил он, — все это превосходно в своем роде. Благоразумная скромность, с которой вы упоминаете об источниках ваших предыдущих сообщений, весьма похвальна. Но из сказанного вами следует, что вы располагаете информацией, чрезвычайно ценной для правительства Соединенных Штатов, информацией, которую министры Ее Величества обязательно передадут нам. Вы говорите, что знаете имена американцев, которые стоят за работорговлей, или тех, кто по крайней мере вовлечен в этот бизнес и получает деньги от подобных операций. Теперь, сэр, мы подошли к самому главному — мы должны узнать имена этих людей. Кто они?

Я глубоко вздохнул и постарался произвести впечатление человека, терзаемого внутренней борьбой. Мой собеседник и два его коллеги-инквизитора ожидали моего ответа, а секретарь сидел в боевой готовности все записывать.

— Мистер Моултри, — наконец проговорил я, — я не могу вам это сказать. Позвольте объясниться. — Я с торжественным видом переждал взрыв его ответных реплик. — У меня есть много имен, как в моей памяти, так и в моих записях. Мне немногое известно о публичной жизни Соединенных Штатов, сэр, но даже я понял, что некоторые из этих имен — отнюдь не малозначимые. Если я назову их вам сейчас, это будет не что иное, как простой перечень имен. Разве не так? Основная масса улик, которые могли бы, нет, которые обязательно приведут к доказательству их причастности к незаконной перевозке этих несчастных чернокожих, сейчас все еще находится на пути в Англию — по крайней мере я надеюсь на это. Предположим, они будут переданы вам и смогут быть использованы для организации судебных процессов против этих людей. Но если я сообщу вам эти имена сейчас, — я стукнул пальцем по столу, — вы ничего не сможете сделать и вынуждены будете ожидать, пока соберут все необходимые доказательства. И хотя я абсолютно верю в вашу сдержанность, джентльмены — было бы дерзостью сомневаться в этом, — мы-то с вами знаем, как однажды сказанное слово быстро обретает крылья. Преждевременная утечка информации может послужить прямым предостережением, и некоторые из этих птичек могут ускользнуть из сети. И поверьте мне, джентльмены, — я скрипнул зубами и заставил слезы выступить на глазах, — поверьте мне, я не для того прошел сквозь ад рейсов в Дагомею, видел все страдания этих бедных черных созданий в Срединном проливе и рисковал своей жизнью, не для того, чтобы эти палачи избегли заслуженной кары!

Да, это был неплохой спектакль и он несколько сбил их с толку. Моултри выглядел чер…ски озабоченным, а два его сотоварища имели встревоженное выражение лиц, как у людей, которые видят и слышат то, чего не в состоянии понять. Наконец Моултри произнес:

— Да… я понимаю. Несомненно, вы, сэр… имеете в виду последствия всего этого, и важность некоторых из тех, что могут быть привлечены? Вы полагаете, что… когда все станет известным… может произойти э-э… политический скандал?

Я одарил его грустной улыбкой:

— Я могу наглядно показать это, сэр, заверив вас, что среди британцев, которые, как я знаю, замешаны в это дело — и чью вину можно доказать — находятся два пэра нашего королевства и один вельможа, чье имя до последнего времени можно было встретить в перечне министров Ее Величества. Полагаю, сэр, что американские имена включают людей, занимающих сопоставимое положение в обществе. Прибыли от работорговли столь безмерно велики, что могут поколебать самые верхи. Судите сами, стоит ли ожидать скандала.

Он вытаращился на меня:

— Мистер Комбер, то, что вы знаете, делает вас весьма опасным молодым человеком.

— То есть, — продолжил я, проницательно улыбаясь, — вы хотите сказать — молодым человеком, который находится в большой опасности? Но я привык к риску, сэр. Это — моя работа.

К тому времени я и сам так поверил в то, о чем говорил, что уже не удивлялся тому, как они это проглотили. Однако поскольку они все же были янки и не были дураками, то заставили снова рассказать всю историю шаг за шагом — от Ла-Манша до Уида, про деревушку Гезо, наше бегство, плавание на запад и все прочее — в надежде, что я невольно хоть немного проговорюсь, но поскольку я этого не сделал, то они только даром потратили свое время. В конце концов Моултри и его коллеги посовещались, пока я дал немного отдыха своему языку, и торжественно объявили, что обсудят сложившуюся ситуацию с британским послом, а я между тем должен быть готов отправиться в Новый Орлеан, чтобы свидетельствовать на процессе против экипажа «Бэллиол Колледжа».

Меня такая перспектива вовсе не обрадовала, но опять-таки пока поделать с этим ничего было нельзя. Так что я поклонился и позже в тот же день был приглашен в резиденцию английского посла, старого и сухого, как палка, но с голосом, приятно отличающимся от лающего выговора этих янки. Я опасался, что он сам или кто-нибудь из его людей (один шанс на тысячу, но все же он существовал) были когда-то знакомы с настоящим Комбером, но все прошло гладко. Я рассказал свою историю уже в четвертый раз, а вечером — поскольку посол пригласил меня к себе на обед — снова повторил ее уже перед его гостями. И, готов поклясться, ни разу не сбился, но за столом сидел один человечек с таким же нюхом на лжецов, которым обладаю и я сам. Я так и не смог понять, когда и почему он заподозрил меня, но это все же произошло и доставило мне один из самых неприятных моментов в жизни.

За обедом было около дюжины гостей, и я даже не заметил его поначалу. Пока леди не вышли из комнаты, а Чартерфилд, наш хозяин, попросил меня развлечь джентльменов рассказом о своих приключениях на Невольничьем берегу. Судя по всему, этот человек больше других заинтересовался моей историей. Он был необычайно высок, с на редкость уродливым лицом, глубоко сидящими темными глазами, подбородком, похожим на крышку гроба, и черной прядью волос, словно корова языком лизнула, прилипшей ко лбу.

Говорил с намеренной медлительностью американского провинциала — в столице он был новичком; фактически, он был очень молодым конгрессменом, приглашенным на обед в последний момент, так как в это самое время занимался подготовкой билля против работорговцев и ему было интересно встретиться со мной. Вам, наверное, знакомо его имя — мистер Линкольн.[291]

Позвольте мне сразу заметить, что, несмотря на все неприятности, которые он причинил мне в разное время, и небольшие отличия, наблюдаемые между нашими характерами, я полюбил Эйба Линкольна с той минуты, как только его увидел. Он сидел, откинувшись на стуле, с легкой улыбкой, таящейся в уголках глаз, и слегка похрустывал пальцами. Даже не моту сказать, чем он мне так понравился; полагаю, что в своем роде он был столь же отъявленным мошенником, как и я, вот только интересы у него были другие, а таланты — неизмеримо большие. Я не считаю его хорошим человеком, но, поскольку об этом судит история, полагаю, что он сделал много хорошего. Но не это питало мое восхищение, как и не то, что он обладал своеобразным сардоническим юмором, столь похожим на мой собственный. Думаю, что я проникся к нему симпатией потому, что, бог весть по какой причине, он и сам симпатизировал мне. А ведь лишь немногие люди, узнавшие меня столь же хорошо, смогли решиться на это.

Помню только несколько его замечаний, брошенных за столом. Один раз, когда я описывал нашу битву с амазонками, кто-то из нашей компании воскликнул:

— Вы считаете, что женщины могут сражаться, пытать и убивать, защищая своих мужчин? Наверное, нет другой страны на свете, где такое возможно.

А Линкольн очень язвительно поинтересовался у него:

— Вам, видимо, нечасто приходилось посещать политические чайные вечера здесь, в Вашингтоне, сэр?

Все рассмеялись, а тот парень ответил, что даже в высшем вашингтонском обществе ему не приходилось видеть чего-либо достойного сравнения с моими описаниями.

— Наберитесь терпения, сэр, — заметил Линкольн, — в конце концов мы пока молодая страна. Без сомнения, со временем мы еще достигнем уровня цивилизации, сравнимого даже с дагомейской.

Я заговорил о Спринге, и Чартерфилд был неприятно удивлен, что человек с такими достоинствами смог превратиться в такого негодяя.

— Да ладно, — обронил Линкольн, — почему бы и нет? Некоторые из самых больших мерзавцев в истории в свое время получили прекрасное образование. Без него они вполне могли бы остаться честными гражданами. Несколько лет, проведенных в колледже, не превратят дурного человека в ангела — они лишь отлакируют его пороки.

— О, — сказал Чартерфилд, — это может быть правдой, но вы все же должны согласиться, что добродетель чаще ходит рука об руку с образованностью, чем с невежеством. Вы хорошо знаете, что преступные элементы в большинстве своем состоят из тех, кто был лишен благ образования.

— И поскольку они невежественны, то дают себя поймать, — улыбнулся Линкольн, — а ученый плут всегда уйдет незамеченным.

— Как, вы приравниваете учение ко злу? — воскликнул кто-то. — Какого же мнения вы должны быть о наших ведущих блюстителях правосудия и политиках? Неужели и они не добродетельны?

— О, вполне добродетельны, — согласился Линкольн, — другое дело, кем бы они были, если бы получили хорошее образование.

Когда я закончил свой рассказ и выслушал немало поздравлений и выражений восторженного изумления, именно Линкольн отметил, что мне, наверное, трудно было так долго играть свою роль среди работорговцев. Не счел ли я это слишком большим бременем? Я ответил, что да, но, к счастью, я хороший актер.

— Да, вы должны им быть, — заметил он, — а ведь я говорю как политик, который знает, как это трудно — обманывать людей.

— Ну, — сказал я, — мой собственный опыт в этом вопросе подсказывает, что можно постоянно обманывать нескольких людей, или всех — лишь некоторое время, но я полагаю, что очень трудно обманывать всех и всегда.

— Это так, — кивнул он, и широкая улыбка озарила его некрасивое лицо, — да, мистер Комбер, это действительно так.

Из этой застольной беседы я также вынес убеждение, что взгляды мистера Линкольна на рабов и работорговлю, которые могут показаться странными сегодня, в двадцатом веке, несколько отличались от общепринятых. Припоминаю, что как-то он назвал негров «самым досадным недоразумением этого континента, не исключая даже демократов».

— Да полно, — заметил кто-то, — они же в этом не виноваты.

— Если я вдруг заболею ветряной оспой, — возразил Линкольн, — то также буду в этом не виноват, однако, уверяю вас, подхватив эту заразу, я все же стану досадной обузой для моей семьи — несмотря на то, что мои близкие будут любить меня по-прежнему.

— Ну, это уже лучше, — засмеялись остальные, — вы можете считать негров недоразумением и утверждать, что любите их, — это удовлетворит даже самого упрямого аболициониста.

— Думаю, что да, — согласился Линкольн, — как множество других политических утверждений, это будет неправдой. Я с переменным успехом пытаюсь полюбить всех моих бедных соотечественников — и негров в том числе. Но правда состоит в том, что я люблю или ненавижу их не более и не менее, чем другие живые существа. Вот ваш заклятый аболиционист — он видит рабство и чувствует, что должен любить его жертвы, а потому и утверждает, что они обладают качествами, заслуживающими столь необычной любви. На самом деле этих качеств в них не более, чем и во всех остальных людях. Ваши ярые борцы с рабством путают сочувствие с любовью, что приводит их к некоему восхвалению негров, а это при ближайшем рассмотрении ничем не оправдано.

— Несомненно, жертва несчастья, столь горестного, как рабство, заслуживает особого внимания.

— Конечно, — сказал Линкольн, — особого внимания, особого сочувствия — всего того же, что получаю и я, заболев ветряной оспой. Но то, что я болен, не делает меня более достойным или ценным человеком, каковыми некоторые считают жертв рабовладельцев. Говорю вам, сэр, если послушать кое-кого из наших друзей, то можно поверить, что все плантации и лагеря рабов от Флориды до Миссисипи населены сплошь апостолами Господа нашего. Здравый смысл говорит мне, что это — ложь; раб, будучи Божьим созданием и обладая человеческой душой, ничем не лучше любого из нас. Но если я скажу что-либо подобное Кассиусу Клею, он бросится доказывать мне ошибочность моей точки зрения с помощью ножа.[292]

— Вы слишком долго работали над вашим биллем против рабства, — рассмеялся Чартерфилд, — и сгущаете краски.

— Ну да, сэр, по всей видимости, это так, — ответил Линкольн, — я хотел бы получать по десять долларов всякий раз, когда я выигрываю дело в суде, ни минуты не сомневаясь в честности и правоте моего клиента, и всеми силами приближая принятие нужного ему вердикта, а к завершению процесса еще и не чувствовать усталости от этого достойного клиента. Я не хотел бы выносить все это за пределы сей комнаты, джентльмены, но поверьте, бывают минуты, когда, прости меня, Господи, я чувствую себя немного усталым от всех этих негров.

— Вас мучает совесть, — заметил кто-то.

— Черт возьми, людей, которые считают, что меня мучает совесть, хватает с избытком, — проворчал Линкольн, — они думают, что я не могу договориться с собственной совестью, вот и пытаются встревать между мной и ней. Однажды я уже был достаточно глуп, чтобы рассказать одному джентльмену и еще одному очень и очень достойному человеку то, что говорю вам сегодня: негры, которые привлекают наше особое внимание и которым мы оказываем наше особое сочувствие, тем не менее являются досаднейшим недоразумением. Я говорил и говорю, что они — клин, который будет раскалывать наше общество долгие годы, и что они могут привести к возникновению катастрофы национальных масштабов, причем сами по себе не будут в этом виноваты. Полагаю, я закончил тогда пожеланием, чтобы все негры отправились обратно в Африку. Мой собеседник был шокирован. «Странные речи, — сказал он, — для главного вдохновителя билля против рабства». — «Я создаю законопроект по очистке сточных канав, — ответил я, — они тоже — досадное недоразумение». Бездумная ремарка и, без сомнения, сомнительная аналогия — и мне пришлось расплачиваться за это. «Боже праведный, — воскликнул мой собеседник, — вы же не хотите на самом деле сравнить человеческие души с нечистотами?!» — «Не все», — ответил я, но не стал продолжать, поскольку он бросился вон в гневе, поняв меня абсолютно превратно.

— В этом его трудно упрекнуть, — улыбаясь, заметил кто-то.

— Нет, — покачал головой Линкольн, — это был человек принципов и чести. Единственной его ошибкой была неспособность понять, что и я обладаю обоими этими качествами, но, в отличие от него, не приобрел их в готовом виде в университете Цинциннати и к тому же не позволяю притупить мое ощущение реальности. А эта реальность состоит в том, что вопрос рабства слишком серьезен, и я боюсь, что эмоции при его решении победят здравый смысл. Пока же я молю Господа, чтобы я ошибался, и продолжаю бороться с рабством своим собственным способом, который представляется мне ничуть не менее ценным для общества, чем полемическая журналистика или так называемая «Подземка».[293]

После этого разговор переключился на золотую лихорадку в Калифорнии, о которой я впервые услышал еще в Роатане и которая охватила всех. Первые слухи говорили о необычайных богатствах, которые можно было получить; затем начали шептаться, что первые сообщения были в значительной мере преувеличены, а теперь уже утверждали, что вначале сообщения были абсолютно правдивыми, а последующий шумок разочарования — насквозь фальшивым. Тысячи людей все же продолжали двигаться на запад, отваживаясь плыть по морю вокруг мыса Горн или стойко перенося голод, капризы погоды и угрозу нападения дикарей-индейцев в путешествии по суше. Большинство из присутствовавших на этом обеде согласились, что в реках Тихоокеанского побережья, очевидно, может быть какое-то количество золота, однако сомневались, чтобы многим из энтузиастов, бросившихся на его поиски, удастся найти столько, сколько им хотелось бы.

— Ты — циник, Авраам, — сказал один из присутствующих. — Что мудрецы из Теннесси скажут о Новом Эльдорадо?

Когда смех стих, Линкольн покачал головой:

— Если в Теннесси действительно есть мудрецы, то они не скажут ничего. Но вот что они сделают — если, конечно, они настоящие мудрецы, — так это скупят все гвозди, все заклепки, все топорища и лопаты, которые только смогут найти, сложат их в фургоны вместе с бочками со всем спиртным, которое туда влезет, перевезут все это в Индепенденс или в Канзас, а там перепродадут все это удачливым эмигрантам — в десять раз дороже. Вот что значит по-настоящему заработать золота на золотой лихорадке.

— А вы, разумеется, составите им компанию? — воскликнул почтенный сенатор. — Почему бы не сколотить состояние на лопатах и топорищах?

— Я отвечу вам, сэр, — заговорил Линкольн, и все прислушались, едва сдерживая улыбку, — я как раз сделал заказ на топорища — по центу за тысячу штук. Но к тому же я еще и политик, и еще немного адвокат. Торговля деревяшками — не мой стиль; мой товар на рынке — слово изреченное. Поверьте, слова оптом обходятся гораздо дешевле топорищ, но если вы правильно разместите их на рынке, то сможете заработать гораздо больше, чем тысячу процентов прибыли. Если сомневаетесь, спросите президента Полка.[294]

Все дружно загоготали в ответ, а затем все мы встали, чтобы присоединиться к леди и принять участие в незамысловатом развлечении, которое, как я вскоре понял, мало чем отличается от нашего английского варьете. Здесь было пение и чтение поэзии сэра Вальтера Скотта, во время которого Линкольн очень любезно отвел меня в сторонку, к нише окна, и начал задавать разные вопросы о моем африканском путешествии. Он очень внимательно выслушивал мои ответы, а затем неожиданно сказал:

— Вот что я у вас хотел узнать — вы можете просветить меня. Эта фраза попалась мне когда-то давно в одном из английских романов. Вы — флотский офицер, так объясните мне, что это значит: верповать судно?[295]

На мгновение все внутри у меня похолодело, но думаю, я не подал и вида. Именно этого я и боялся: вопрос на морскую тему, на который я, предполагаемый лейтенант флота, должен был отвечать запросто.

— Ну-у, — протянул я, — давайте посмотрим… верповать… По правде говоря, мистер Линкольн, это трудно объяснить в двух словах сухопутному человеку, понимаете? Это, видите ли, предполагает… довольно сложные маневры…

— Конечно, — кивнул он, — полагаю, что так. Но в общих чертах — хотя бы на пальцах. Что это значит?

Я рассмеялся с приятным облегчением:

— Если мы будем на судне, я, конечно же, с легкостью покажу вам. Или, например, на модели корабля…

Он все кивал, улыбаясь мне:

— Конечно-конечно. Никаких проблем. Я просто интересуюсь морем, мистер Комбер, и задаю этот вопрос каждому моряку, который имеет несчастье пришвартоваться ко мне, как вы это называете. — Он рассмеялся. — А вот еще одна штука, я как раз вспомнил. Простите мое любопытство, но что такое длинный сплесень?[296]

Я понял, что он прощупывает меня, несмотря на ласковое, почти сонное выражение своих темных глаз. Его по-деревенски простодушный вид ничуть не обманул меня. Я решил ответить ему тем же, хотя мое сердце забилось в тревоге.

— Это применяется для соединения снастей — брасов, мистер Линкольн, — спокойно ответил я, — и любой, кто интересуется морским делом, мог давным-давно найти этот термин в морском альманахе.

Он издал короткий смешок:

— Простите. Конечно же, это было не праздное любопытство, я просто проверял одну свою маленькую теорию.

— Что это за теория, сэр? — спросил я и мои колени задрожали.

— О, всего лишь о том, что вы, мистер Комбер, если это действительно ваше имя, не такой уж морской офицер, каким хотите казаться. Но не беспокойтесь, меня это совсем не касается. Это все мое проклятое юридическое образование — оно превратило меня из достаточно безобидного малого в назойливого приставалу. Очевидно, я слишком много времени провел в зале суда, ища правду и слишком редко находя ее. Может быть, я и чересчур подозрителен, мистер Комбер, но признайте, что меня мог не на шутку заинтересовать английский военный моряк, который не посыпает еду щедрой порцией соли, не постукивает — хотя бы инстинктивно — ломтиком хлеба по столу, прежде чем откусить кусочек,[297] и который не колеблясь подскакивает, как чертик из табакерки, когда пьют за здоровье Ее Величества. Даже секундное промедление при этом показалось бы естественным для джентльмена, который привык пить этот тост сидя.[298] — Он ухмыльнулся, склонив голову. — Но все это слишком тривиально и само по себе ничего не значит — до тех пор, пока плохо воспитанный назойливый приставала вроде меня вдруг обнаруживает вдобавок, что этот самый военный моряк не знает, что такое верпование или длинный сплесень. Но и после этого я все еще могу ошибаться, как со мной часто бывает.

— Сэр, — воскликнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал угрожающе, в то время как мои ноги уже готовы были в ужасе сорваться с места, — я не понимаю вас. Я — британский офицер и, надеюсь, джентльмен…

— О, я в этом и не сомневаюсь, — махнул рукой Линкольн, — но даже это не является решающим доказательством, что вы не мошенник. Видите ли, мистер Комбер, я в этом не уверен. Я только подозреваю, что вы — обманщик, но, клянусь жизнью, не могу этого доказать. — Он почесал ухо и улыбнулся на манер горгульи. — В любом случае это — не мое дело. Полагаю, дело в том, что я и сам немного жулик, а потому ощущаю по отношению к другим обманщикам что-то вроде сочувствия. Как бы там ни было, я не настолько глуп, чтобы рассказывать о своих смехотворных наблюдениях и подозрениях кому-либо еще. Просто мне показалось, что вам любопытно было узнать про соль, хлеб и все остальное, — кивнул мне этот удивительный парень, — ну что, пойдемте слушать «Последнего менестреля»?[299]

К этому моменту я уже поймал себя на том, что всерьез размышляю: бежать ли мне через дверь или просто выпрыгнуть в окно, и была минута, когда второй путь казался мне гораздо предпочтительнее, но затем я несколько успокоился. Молодым людям нелишне будет запомнить, что весь секрет благородного искусства выживания одиночки состоит в том, чтобы точно знать, когда именно стоит бросаться наутек. Я размышлял над этим в тот самый момент, когда Линкольн глядел на меня со своей сардонической усмешкой, и решил, что лучше сидеть тихо, чем суетиться. Он понял, что я — самозванец, но не смог бы этого доказать и по каким-то непонятным личным причинам решил свести все к шутке. Так что я одарил его своей самой вежливой улыбкой и произнес:

— Признаюсь, сэр, что я и понятия не имею, про что это вы говорите. В любом случае, нам стоит присоединиться к остальному обществу.

Я думал, что это собьет Линкольна с толку, но он больше ничего не сказал, и мы вернулись обратно в комнату. Я держался с бодрым видом, но все еще опасался разоблачения, так что остаток вечера провел в постоянном страхе. Припоминаю, как меня заставили петь партию баса в хоровом исполнении песни — похоже, это было «Вот бравый моряк, но на берег он сходит так редко», что, без сомнения, вызвало у мистера Линкольна ироничную улыбку. Кроме этого я запомнил очень немногое, в том числе и то, что, когда все разошлись, Фэйрбразер отвез меня на квартиру в департамент Военно-морского флота, где я и провел бессонную ночь, размышляя, как бы мне выбраться из этой западни.

Они все же отошлют меня в Новый Орлеан, если, конечно, Линкольн — эта наглая деревенщина — оставит свои подозрения при себе, что представляется весьма вероятным. Главное, чтобы мне удалось исчезнуть по-французски[300] до того, как возникнет малейший риск вновь столкнуться с командой «Бэллиол Колледжа» на суде. Из Вашингтона не убежишь, значит, остаются Балтимор и Новый Орлеан. Я предпочел бы первый, но из этого ничего не вышло, поскольку когда на следующее утро департамент Военно-морского флота наконец закончил разбираться со мной, то мы с Фэйрбразером отправились прямо на его бриг, где мне сразу же пришлось подняться на борт. Мы отплыли уже через пару часов, так что ничего не оставалось, кроме как примириться с неизбежностью и строить планы побега уже из Луизианы. Я не знал, что буду делать после того, как мне удастся улизнуть, но если моя природная сообразительность не поможет мне вернуться целым и невредимым на родную английскую землю-то значит я не тот находчивый человек, каким себя представлял. После того как раньше мне удалось счастливо избежать всех ужасов афганской кампании и германской революции, со всеми их перерезанными глотками и кровопролитием, исчезновение из Соединенных Штатов представлялось просто приятной прогулкой, несмотря на обвинения в работорговле и присвоении чужого имени, а также все ловушки, которые Фэйрбразер и его начальники наверняка на меня расставят. Я полагал, что смогу все хорошо устроить, если как следует рассчитаю каждый шаг — о, этот оптимизм юности! Если бы я только знал, что ожидает меня по дороге домой, в Англию, я сдался бы им тут же — здесь и сейчас, рассказал бы Фэйрбразеру всю правду и был бы готов предстать на суде по обвинению в работорговле. Но, слава богу, я был лишен дара ясновидения.

VIII

Чем больше мы приближались к Новому Орлеану, тем худшими представлялись мои перспективы тихонько смыться, и к тому времени, как мы бросили якорь на большой излучине Миссисипи, неподалеку от дамбы с Домом Таможни, я был порядочно озабочен. Не имея никакого груза для передачи на берег, кроме меня, бриг стоял далеко от берега, почти на середине реки, так что о том, чтобы незаметно проскользнуть по трапу на пирс, нечего было и думать. Мы подошли к рейду ночью, наблюдая всю панораму мерцающих огней, раскинувшихся по обоим берегам, с Алжирским кварталом с левого борта и Французским — с правого, но на меня все это не произвело особого впечатления. Утром Фэйрбразер намеревался лично сопровождать меня, так что моей единственной надеждой оставалось улизнуть после того, как мы сойдем на берег.

У меня уже появилась хорошая идея о том, что мне делать, когда я окажусь на свободе, так что я занялся приготовлениями. Прежде всего, я перебрал свои вещи, которые не одевал с тех самых пор, как ступил на палубу «Бэллиол Колледжа», — они так и валялись в моем чемодане. Там был отличный сюртук от Грегга с Бонд-стрит из тонкого сукна цвета сливы, сейчас изрядно помятый. Я одолжил утюг у стюарда, вежливо отклонив его предложение помощи, и, поработав в одиночестве в своей каюте, через некоторое время привел его в порядок. У меня было две пары приличных брюк, отличные ботинки от Тодда, классный серый с вышивкой жилет, несколько еще весьма сносных рубашек и прекрасный шейный платок из черного китайского шелка. Таков был мой гардероб; по крайней мере, сюртук и шейный платок вполне подходили для дела, которое я задумал.

Остальные мои ценности состояли из булавки с рубином и старомодной цепочки из золота и серебра с брелоками, которая принадлежала моему деду Пэджету. Эти побрякушки могли потянуть на порядочную сумму, но я думал, что до этого не дойдет, так как я предполагал найти им более полезное применение. Что до остального, то я располагал одиннадцатью золотыми соверенами, которых должно было мне хватить по крайней мере на первое время.

Покончив с этими приготовлениями, я бережно запаковал все в свой чемодан и на следующее утро, когда Фэйрбразер повез меня на берег, захватил его с собой. Поскольку мне предстояло остаться в городе и быть представленным соответствующим властям, то было естественным, что мой чемодан также оказался в шлюпке вместе со мной.

Четверо гребцов повезли нас в Алжирский квартал, Фэйрбразер потел в полной парадной форме, и чем больше приближался берег, тем бодрее становился я. Дамба и набережная положительно кишели людьми, лес мачт торчал над берегом, маленькие лодки сновали туда и сюда, полуголые негры суетились на пирсах, перетаскивая груз на берег, народ сновал во всех направлениях, маленькие негритята визжа носились между кнехтами, сквозь весь этот шум доносились голоса судовых офицеров и грузовладельцев — оживленная беспорядочная толпа из тысяч занятых людей, то есть именно то, что мне и было нужно.

При необходимости я был готов к потасовке, но это не понадобилось. Когда меня высадили на дамбу, а один из моряков подал мой чемодан, Фэйрбразер остановился на минуту, чтобы отдать приказ старшине шлюпки. Я подхватил свой багаж, сделал три шага и в тот же миг потерялся в потоке людей, который быстро понес меня по набережной. Я даже не расслышал криков из шлюпки; через две минуты я уже карабкался через штабели груза и кучи хлопка и, когда я наконец обернулся, то не увидел и следа Фэйрбразера или его людей. Они, без сомнения, будут долго вертеть головами, проклиная мою беспечность, а затем бросятся на поиски, но пройдет по меньшей мере час или около того, прежде чем они начнут подозревать, что мое исчезновение не было случайным. Тогда уже игра пойдет всерьез.

Конечно, я тщательно обдумал возможность сразу пробраться на борт отходящего судна, но все же решил от нее отказаться. Когда Фэйрбразер и его флотские друзья обнаружат, что я смылся, то поднимут большой шум и первым делом начнут искать меня именно на отходящих судах. Я не был уверен, что мне удастся найти судно, которое успеет уйти достаточно далеко, прежде чем это случится, к тому же у меня было недостаточно денег для оплаты за проезд. Так что я решил пока залечь на дно в Новом Орлеане, до тех пор пока не станет ясно, что делать дальше, и осторожненько выбрать, из какого порта мне лучше отправиться домой.

После того как я оставил с четверть мили между собой и местом, где причалила шлюпка, я подошел к краю пирса, выбрал самую симпатичную из сотен лодок, стоящих у берега и попросил ее хозяина перевезти меня на северный берег. Это был огромный ухмыляющийся негр с медными кольцами в ушах, говоривший на адской смеси французского и английского языков. Уже через некоторое время он высадил меня на пристани, с которой можно было подняться во Вьё-Карре — старинный французский квартал, который был самым сердцем Нового Орлеана. Я расплатился с гребцом английскими шиллингами, но ему, похоже, это было безразлично: жители Нового Орлеана любят золотые и серебряные монеты, но им абсолютно все равно, головы чьих королей их украшают.

Нет второго города, подобного Новому Орлеану («Авлин» — как его зовут местные жители, а приезжие называют его «Навлин»). Я полюбил его с первого взгляда, и думаю, что, не считая Лондона, в котором я живу, и Калькутты, волшебство которой не берусь описать, я до сих пор вспоминаю о нем с большим удовольствием, чем о каком-либо другом месте на земле. Он был очень оживленный, наполненный многоязычным говором, руганью, музыкой, вином и весельем; нигде глаза не блестели так ярко, голоса не звучали таким счастьем, цвета не были такими яркими, пища — столь богатой на вкус, а сам воздух — напоен восторгом. Если где и мог быть настоящий рай для мошенников вроде меня, он должен был быть построен по образцу Вьё-Карре, с его улыбающимися женщинами, платьями, расшитыми брильянтами, и атмосферой легкой доступности. Архитектура также была прелестной — плавные линии грациозных домов и, что самое главное, достаточно уютных тенистых местечек, где можно было удобно расположиться и минуту-другую полюбоваться на хорошеньких девушек с кожей цвета слоновой кости, прелести которых словно сами выглядывали из их великолепных платьев. В самом деле, этот город временами напоминал настоящий тропический Париж, только без этих чертовых лягушатников. Впрочем, Новому Орлеану удалось цивилизовать даже французов.

Первым делом я нашел парикмахера и попросил его избавить меня от прекрасной черной бороды, которой я обзавелся за последние два-три месяца. Конечно же, я сохранил бакенбарды — куда же деваться Флэши без этих приманок для шлюх? — но волосы мне подстригли покороче, в соответствии с ролью, которую я намеревался сыграть. Затем я зашел к хорошему портному и выложил большую часть своей наличности за новую рубашку в мелкую складку — в южном стиле, трость с серебряным набалдашником и белый цилиндр с изящно изогнутыми полями.

Наконец, в одной из боковых улочек я нашел мастерскую печатника, рассказал ему какую-то историю и заказал кучу визиток на имя графа Руди фон Штарнберга, который и стал моим новым воплощением. Мне стало теплее от мысли, как бы Руди порадовался, узнай он об этом, хоть он и кровожадный убл — ок. Печатник, горевший рвением услужить столь достойному джентльмену, тут же изготовил мне с полдюжины карточек на первое время, и я, пообещав прислать за остальными завтра, откланялся. Конечно же, я не собирался их коллекционировать, и, скорее всего, они все еще дожидаются меня в Новом Орлеане. Я испытал большое удовольствие, представив, что если Руди когда-нибудь решится посетить Америку, то его могут заставить за них расплатиться.

Теперь я готов был предстать перед лицом Соединенных Штатов во всей своей красе и славе — безукоризненно одетым австрийским аристократом, говорящим по-французски и по-английски с легким венским акцентом, который разительно отличался от некоего исчезнувшего английского мошенника, именующего себя Комбером — бородача в морском мундире. Да, у меня было маловато наличных, и я не знал, где устроюсь на ночлег, но вы ни за что не догадались бы об этом, глядя на изысканного джентльмена, который легкой походкой шагал по Вьё-Карре, останавливаясь время от времени, чтобы освежиться стаканчиком вина или воды в одном из ближайших кафе, бросая при этом пристальные взгляды вокруг поверх развернутой газеты. Я провел пару часов, знакомясь с этим районом, отлично пообедал в креольском ресторанчике, поварам которого хватило здравого смысла не добавлять неописуемое количество чеснока в каждое блюдо, и принялся за дело.

Первое, что я предпринял, чтобы уладить вопрос с ночлегом, это проверил действие теории, о которой мне несколько лет назад рассказал старина Авитабиле, итальянский солдат удачи, который был губернатором Пешавара. «Если вдруг окажешься один-одинешенек в чужом городе, малыш, то сразу ищи бордель, а там — топ-топ ножками прямехонько к мадам, понял? Да что я вам буду говорить, сэр? Ваши широкие плечи и черные усы, точь-в-точь как у меня, они и послужат вам паролем. Дальше — болтайте, обвораживайте, наплетите каких угодно небылиц, но затащите мадам в кровать. А затем — трах-тарарах — и она уже готова приютить вас хоть на неделю, не то что на ночь! Учтите, ваш старый Авитабиле пространствовал от Лиссабона до Парижа, и думаете, он хоть раз — хоть разочек — платил за ночлег? Да ни в жизнь! Черт подери, да разве пристало джентльмену останавливаться в отелях?»

Ну что ж, если у него это получалось, то выйдет и у меня. К вечеру я нашел вполне приличный бордельчик. В Орлеане это — просто детская забава. Если во Вьё-Карре и существуют еще какие-то заведения, кроме публичных домов, то их очень немного. Все, что мне оставалось сделать, это выбрать из них местечко с наиболее чуткой мадам и отдохнуть в нем несколько дней.

Все это заняло у меня весь вечер, причем четыре первых попытки оказались неудачными. В каждом случае я выбирал дом поприличнее, посылал свою визитку владелице через негра-портье, а затем лично представал перед этими алчными гарпиями. Наготове у меня была выдуманная история и даже сейчас могу сказать, что она была весьма неплохой. Я представлялся австрийским джентльменом, который ищет свою сестру, сбежавшую с ветреным англичанином и брошенную им во время путешествия по Соединенным Штатам. С тех пор наша семья ничего не слыхала про нее, кроме неясных слухов про то, что она нашла себе место в одном из… гм, в одном из заведений, подобном тому, которое содержит уважаемая мадам. Мы были вне себя от горя и ужаса, и вот я, ее брат, наконец-то здесь, с трагической миссией найти заблудшее создание, помочь ей вернуться и припасть к груди ее отчаявшихся, но решительно настроенных родителей. Ее зовут Шарлотта, она едва достигла восемнадцати лет, блондинка исключительной красоты… Не могла бы мадам оказать мне помощь в ее поисках? С деньгами, конечно же, проблем не будет, если только мне удастся спасти мою единокровную сестру из ужасной пропасти, в которую она рухнула.

Все это, конечно, было лишь представлением, чтобы позволить мне получше разглядеть мадам и понять, стоит ли игра свеч. Первые четыре не подошли — длинноносые, косоглазые старые развалины, с которыми я бы не рискнул погарцевать в кроватке даже за все мое жалованье. Но все они проглатывали историю, не поморщившись, — еще бы, ведь она лилась из уст шестифутового Гарри, с курчавыми бакенбардами и меланхоличным взглядом карих глаз, не говоря уже о его безукоризненном костюме и шарме представителя легкой кавалерии. Трое из них даже попробовали было расспрашивать свой персонал, но безуспешно; четвертая, боюсь, не совсем правильно меня поняла — она заявила, что никогда не слыхала о моей сестре, но пообещала доставить мне ее всего за семьдесят пять долларов. Я поблагодарил ее так же, как и всех остальных, вежливо пожелал спокойной ночи и откланялся.

Зато на пятый раз мне досталось настоящее сокровище. Это было милое заведение, все в плюше и зеркалах, с негритянским ансамблем, который наяривал дикую музыку. В главном зале с видом настоящих герцогинь восседали гибкие создания всех цветов кожи — от кремового до иссиня-черного, в прелестных халатиках, с такими вырезами, что их груди были совсем на виду. Было приятно видеть, что и на окраинах Нового Орлеана процветают внебрачные связи.

Но глазеть по сторонам мне было некогда. Мое дело касалось исключительно мадам, и как только я поднялся наверх, в ее личные апартаменты, то понял, что я наконец-то дома. Ей было под пятьдесят, статная миловидная матрона, которая в прошлом должна была быть редкой красавицей и все еще была симпатичной. Мадам была склонна к полноте, но очаровательно выглядела в своем зеленом вельветовом платье, которое, казалось, готово было лопнуть по швам. Она была размалевана, напудрена и обвешана драгоценностями не хуже Майского дерева, со страусиным пером в огненно-рыжих волосах и большим веером из павлиньих перьев, который она использовала, чтобы обратить еще большее внимание на свой аппетитный бюст и все еще прекрасные плечи. В игривом блеске ее глаз было нечто такое, что я сразу понял: дальше мне искать не придется. Вот та, которой Флэши понравится — ошибки быть не может. Тот факт, что мадам была слегка под хмельком, мог в этом деле только помочь — на ходу она раскачивала бедрами несколько больше, чем можно было ожидать даже от отставной проститутки.

Она была сама вежливость и, к моему удивлению, когда она пригласила меня присесть и рассказать о своем деле, голос ее был сладок как мед.

— Я польщена, что столь благородный джентльмен оказал нам честь, посетив наше маленькое заведение, — начала она, слащаво улыбаясь и тепло пожимая мне руку, — надеюсь, я могу вам чем-то помочь?

Ну, подумал я, если мне не удастся такую завалить в койку, то я, верно, совсем разучился обращаться с женщинами.

Это заняло у меня ровно сорок пять минут — по дедушкиным часам в ее комнате, что, полагаю, является хорошим результатом для первой встречи. Десять минут было посвящено моей бедной воображаемой сестре, о которой моя пухленькая хозяюшка, конечно же, никогда ничего не слышала, однако выразила ей живейшее сочувствие («О, ничтожный мерзавец!» и «Бедная, безутешная мать!»). Еще десять минут прошли за пустой болтовней, после чего она предложила слегка освежиться, и я глотнул весьма приличного мозельского, пока мадам усиленно мне подмигивала, демонстрируя свои привядшие прелести. Спустя полчаса мы уже стали почти родными — я что-то мурлыкал ей на ухо, пощипывая за зад, а она хихикала и называла меня большим проказником. На сороковой минуте я уже расстегивал на спине ее платье — у меня хороший навык в этом деле — еще через мгновение она осталась в одном корсете. Прежде чем мадам успела повернуться, я схватил ее и плюхнулся в кресло, держа хозяйку на коленях. Она лишь раз протестующе пискнула «О Боже!» и откинулась на меня. Черт возьми, весила она порядочно! Я думал, что мои кости затрещат, но все же продолжил атаку. Так мы корчились и подпрыгивали еще несколько минут, пока не свалились вместе со стулом. Помню, часы как раз пробили три четверти, когда мы закончили.

Теперь, как вы понимаете, лед был сломан окончательно, и чтобы немного сократить эту чертову скучную историю, могу заметить, что я провел в заведении миссис Сьюзи Уиллинк не только эту ночь, но и большую часть следующей недели. Как видите, Авитабиле был абсолютно прав: если вы сможете обработать мадам, то дело сделано. Однако должен честно сказать, я сомневаюсь, чтобы многие мадам были столь же доверчивы, что и Сьюзи. Она оказалось одной из тех женщин, которые на самом деле являются гораздо более веселыми, милыми — и испорченными, — чем кажутся с первого взгляда, если им попадается симпатичный и неутомимый мужчина, который сможет ее рассмешить и знает толк в любви. Тогда они все для него сделают. Итак, ничего удивительного, что мадам сразу запала на меня. Конечно же, помогло то, что я оказался англичанином — старая шлюха поняла это с первого взгляда, но, вместо того чтобы разозлиться за то, что я пытался ее обмануть, она только со смехом покачала головой, назвала меня «хорошеньким молодым негодяем» и снова потянула на диван. Мне пришлось признаться ей, что меня зовут Комбер, и я сбежал с американского военного флота — это в некотором роде было правдой, и Сьюзи поверила, что я настоящий дезертир. Но ей было все равно — я был чем-то новеньким, да к тому же здоровым самцом, — и этого ей было достаточно.

Имейте в виду, я честно отработал свое содержание. Мне всегда удавалось удовлетворить любую женщину, но Сьюзи, стоило ей разойтись, начинала напоминать настоящую валькирию. Она предпочитала оседлать меня, пригвоздив всем своим весом, и уж дальше принималась за дело сама; это было ужасно, поскольку эта чертовка могла дразнить и терзать меня по часу кряду, так что я уже готов был просто взорваться. К тому же времени, как она заканчивала, я был уже окончательно вымотан, а мой малыш — абсолютно не способен к дальнейшим подвигам. С другой стороны, она могла и раскиснуть как каша, а после еще и рыдать в три ручья у меня на груди. Сперва я относил это на счет ее пристрастия к портвейну, но оказалось, что она просто была очень сентиментальной и в ее нежной душе жила тяга к приятным молодым людям.

Я нисколько не жаловался, потому что понял: мне необыкновенно повезло вытянуть такой счастливый билет. Я сказал об этом Сьюзи, поскольку, несмотря на то, что в постели мадам оказалась сущей тигрицей, она была очень добра ко мне все время, пока я у нее оставался. Вскоре я узнал, что это вызвано не столько ее страстью к мужчинам вообще — просто Сьюзи оказалась одной из тех женщин с широким сердцем, которые не могут лечь в постель с мужчиной, если хоть капельку не любят его, и хотят заботиться о своем партнере и обладать им всегда.

Сьюзи относилась ко мне с большим пониманием, что было странно, — ведь она знала многих мужчин и была слишком умна, чтобы строить какие-либо иллюзии на мой счет. Увидев меня, она сразу же должна была понять, что я только использую ее, чтобы найти приют на несколько ночей. Но несмотря на то что Сьюзи прекрасно знала, что я — не более чем бессердечный негодяй, который бессовестно использует ее и исчезнет, как только это ему будет нужно, она все равно продолжала меня любить. Уже через пару дней мадам сообразила, что ее чувство ко мне растет, и это пугало ее, так что она одновременно хотела и чтобы я ушел, и чтобы остался навсегда.

Кстати, Флэши не стал исчезать без предупреждения. Сьюзи сама заговорила об этом через четыре дня, когда я намекнул, что мне пора двигаться дальше.

— Я всегда буду благодарна тебе, — сказала она, — ты такой же отъявленный мерзавец, как и все остальные, а возможно, и больше. Я знаю, что если ты останешься, то в конце концов разобьешь мне сердце.

Вспомнив о прошедшей ночи, я подумал, что кое-что — и отнюдь не сердце — могло сломаться как раз у меня.

— Да, ладно, мы с тобой слишком мало знакомы, чтобы говорить так, — буркнул я.

— Уж ты-то конечно, — произнесла она, с кривой улыбкой, — я хорошо знаю парней вроде тебя и, что еще хуже, я знаю себя. Я достаточно глупа, чтобы позволять себя использовать. Ты думаешь, что после всего, что мне пришлось повидать, после всех проклятых свиней, которых знала, я стала более рассудительной? Вы, мужчины, обращаете мало внимания на чувства. Для тебя это — всего лишь очередное приключение, но спасибо и на этом — и доброй ночи. Но я слишком люблю тебя и знаю, что из этого выйдет. Еще пару дней — и тебе станет скучно. Старая калоша вроде меня не сможет удержать молодого мужчину от тех удовольствий, которые продаются в этом доме: маленькие смуглые шлюшки с такими — ух! — упругими грудками. — Она покачала головой. — Дело в том, что я страдаю. Думаю, тебе странно слышать подобное от такой старой кошелки, как я, правда?

— Нет, — улыбнулся я. — Но поскольку я все равно не останусь, тебе не стоит печалиться. Говорю тебе честно — может я и не люблю тебя, Сьюзи, но ты мне нравишься, а в постели ты дашь сто очков вперед своим девочкам.

— Врунишка! — воскликнула она, шлепнув меня веером, но вид у нее был довольный.

Конечно же, она и ни минуты мне не верила, но сейчас я вовсе не льстил ей. Это правда — молоденькие девчонки не так отдаются любви, как их матери и тетушки, которым порой приходится долго ожидать, чтобы ею насладиться. Я, например, предпочитаю упитанных матрон, с широко раскрытыми глазами, пусть они и себе на уме. Но женщины, конечно, никогда не верят этому.

Трудность заключалась в том, что наилучшим для меня способом выбраться из Нового Орлеана было спуститься вниз по реке, избежав таким образом далеко не дружеских объятий военных моряков. Благодаря Сьюзи, которая обладала множеством знакомств, с проездом в Англию никаких сложностей не возникало, и все было устроено так, что я должен был отплыть через два дня на пакетботе, направляющемся в Ливерпуль. Одним из преимуществ было то, что судно снималось с якоря ночью, когда я имел наилучшие шансы проскользнуть на борт незамеченным.

Встал вопрос об оплате, и тут Сьюзи выложила свои козыри. Она предложила мне деньги, не надеясь, как сама сказала мне, на их возврат. Я начал было протестовать, но она лишь рассмеялась и потрепала меня за подбородок.

— Я уже все это слышала, — сказала она. — Если бы мне платили гинею за каждый доллар, который я давала для того, чтобы вывезти мужчину из этого города, я бы разбогатела. Но я никогда не увижу ни одного пенни. О, я знаю, сейчас, когда тебе нужны деньги, ты полон добрых намерений, но пройдет неделя — и ты обо всем забудешь.

— Я верну их тебе, Сьюзи, — серьезно сказал я, — обещаю.

— Дурашка, — улыбнулась она, — я не хочу больше ничего об этом слышать, действительно не хочу.

— Почему же, нет?

— Ах, придержи свой язык, — отрезала она и отвернулась, едва сдерживаясь. — Давай, убирайся! Уходи, оставь меня!

И она вышла, всхлипывая, что, должен признаться, я отметил с удовольствием.

Вам может показаться, что мое пребывание в гостях у Сьюзи несколько затянулось, но на то были свои причины. Во-первых, это была ценная находка для молодого человека, который оказался совсем один в незнакомом городе.

Во-вторых, как покажут в дальнейшем мои мемуары, эта встреча оказала влияние на многие годы моей последующей жизни. К тому же Сьюзи была особенной: среди всех женщин, которых я знал, она оказалась единственной, в отношениях с которой не было глубоких чувств — с обеих сторон. И все-таки она меня зацепила. Во всяком случае, я хорошо запомнил ночь, когда расстался с ней. Ни одна женщина с таким вниманием не следила за тем, чтобы все было упаковано и приготовлено к отъезду, чтобы мое платье было тщательно вычищено, а все мои деньги — спрятаны в безопасное место. Она тряслась надо мной так, как ни одна другая — жена, тетушка, содержанка, потаскуха (имя коим легион) — никогда бы этого не сделала. Странно и вместе с тем примечательно, что самые теплые проводы, которые мне запомнились, прошли в публичном доме.

Я собрался около десяти вечера, негр нес мой чемодан, а Сьюзи слегка подтолкнула меня к дверям:

— Дай-ка я поцелую тебя, дорогуша. Ну что ж, прощай. Выпей стаканчик за мое здоровье. — Она почти рыдала, раскисшая старая шлюха. — И будь осторожнее. Эх ты, мерзавец ты этакий!

Мы с негром выскользнули на аллею через боковой выход. Стояла одна из этих ленивых, теплых ночей со множеством звезд, и сквозь шум города я смог расслышать отдаленный свисток парохода, проходящего по реке, на которой ожидало меня мое судно, «Королева Англси». Мы шли по темной дорожке и только было достигли ее конца, как перед нами появилась темная тень, а другая столь же неожиданно выросла у меня за спиной. Я замер, и фигура, возникшая передо мной — высокий человек в широкополой шляпе, — вдруг произнесла:

— Не дергайтесь, мистер! Держите руки подальше от карманов и не шевелитесь — вас стерегут и спереди, и сзади!

VIII

Мне приходилось слышать нечто подобное, наверное, на дюжине различных языков, но все же я замер, парализованный ужасом. Моей первой мыслью было, что это американские моряки, и внутри у меня все похолодело. Как, ко всем чертям, они сумели меня выследить? Смогу ли я вырваться? Но на это не приходилось даже надеяться. Ребята хорошо знали свое дело: один стоял в паре ярдов передо мной, а два других — по обеим сторонам и несколько сзади. Но если нельзя смыться, то можно ведь как-то вывернуться.

— Wer ruft mich? — рявкнул я требовательно, стараясь казаться грозным. — Was wollen sie?[301]

— Не пытайтесь пронять меня своим голландским, мистер Комбер, — насмешливо сказал тот, который был повыше, и мне все стало ясно — это моряки, а значит, моя песенка спета.

— А ты, ниггер, давай-ка сюда этот баул, — продолжал высокий. — Эй, Билли, проводи его на пирс и отпусти. А вы, мистер, идите вперед, да поживее. Делайте, что вам говорят, и останетесь целы, но только попробуйте сбежать — и вы покойник.

Дрожа от страха, я двинулся вперед, а здоровяк и его приятель шагали рядом со мной. Мы долго шли по какой-то боковой улочке, а затем блуждали в путанице тропинок, так что я абсолютно перестал понимать, где нахожусь. Но почему они уводят меня подальше от центральных улиц и зачем собирались вывести негра на пирс, прежде чем отпустить? Бог мой, да неужели они хотят убить меня? И в это самое мгновение высокий рявкнул:

— Стой тут! — И подошел ко мне вплотную.

Тут мои нервы не выдержали.

— Что вы от меня хотите? Что собираетесь делать? Во имя Господа, если вы с флота, то я могу все объяснить, могу…

— Мы не с флота, — коротко бросил он, — и не собираемся делать вам ничего плохого. — И уж совсем неожиданно добавил: — Вы — последний человек на земле, которому я бы хотел сделать что-то плохое.

Я впился в него взглядом, пытаясь рассмотреть лицо под тенью от низко надвинутой шляпы, но он продолжал:

— У меня с собой мешок и я одену его вам на голову, чтобы вы не знали, куда вас ведут. Не бойтесь — делайте все, что говорят, и с вами ничего не случится.

Он натянул мне на голову мешок, и я в панике задергался в его пыльных складках, но здоровяк взял меня за руку и спокойно произнес:

— Держите голову прямо. Вот так — это просто.

Мы прошли триста шестьдесят восемь шагов, сделали множество поворотов и, наконец, остановились. Я услышал, как заскрипели ворота и, когда мы снова двинулись вперед, под ногами у меня захрустел гравий. Затем несколько шагов по каменным ступенькам, открылась дверь, и мы оказались в доме. Дальше меня снова повели по ступеням, на сей раз покрытым ковром, куда-то наверх. К тому времени как мы двинулись по мягкому ковру, устилавшему коридор, я уже задыхался от ужаса. Затем послышался стук в дверь, и громкий голос произнес: «Войдите!» Меня толкнули вперед, с головы стянули мешок, и после того, как двери за мной закрылись, я обнаружил, что стою, моргая от света, в обширной, прекрасно меблированной библиотеке. Маленький лысый человечек, сидящий за большим дубовым столом, доброжелательно оглядел меня сквозь очки и махнул рукой в сторону свободного стула.

— Прошу вас садиться, мистер Комбер. И прежде чем вы наброситесь на меня с бурными протестами — на что вы, полагаю, имеете полное право, — позвольте мне принести свои самые искренние и сердечные извинения за… за, скажем так, не совсем обычную манеру приглашения. Не желаете ли все же присесть, сэр? Никто не собирается причинять вам ни малейшего вреда — напротив, заверяю вас. Садитесь же.

— Да кто вы такой, ко всем чертям? — воскликнул я. С виду это был просто дружелюбный, добродушный маленький человечек, в старомодном шейном платке и бриджах, а его блестящие серые глаза пристально изучали меня. — И что все это значит? — Чуть отойдя от ужаса, я уже был готов разозлиться.

— Именно это я и намереваюсь рассказать вам, как только вы сядете, — спокойно проговорил он. — Вот так-то лучше. Стаканчик портвейна? Нет, пожалуй, бренди подойдет больше, а? Хотя судя по всему, что я о вас слышал, ваши нервы не придется долго успокаивать.

Что ж, я никогда не отказываюсь от бренди, когда мне его столь любезно предлагают, поэтому я схватил стакан и сделал добрый глоток. Пока мой собеседник возвращался за стол, я окинул взглядом богато обставленную комнату с роскошным ковром и темными дубовыми панелями и почувствовал себя увереннее, хотя и не переставал удивляться.

— Ну что, уже лучше? — улыбнулся человечек. — Мистер Комбер, помимо извинений, я должен вам еще и объяснение, так вот оно. — Этот человек был американцем, и, судя по всему, хорошо образованным, но приглядевшись повнимательнее, становилось ясно, что он вовсе не такой уж милый добрячок, каким хочет казаться. — Для начала разрешите вас немного удивить. Я уже несколько дней ожидал возможности познакомиться с вами. В самом деле, если бы вы только не собирались отплыть сегодня ночью на «Королеве Англси» — именно на ней, сэр, теперь между нами не должно быть тайн, — я уже был готов прийти прямо к вам. О, да, я очень сильно хотел вас увидеть. Мы внимательно следили за вами, сэр. С тех самых пор, как вы прибыли в Вашингтон, хотя должен признать, что на некоторое время потеряли ваш след, когда вам удалось улизнуть из-под опеки капитана Фэйрбразера… — тут он хихикнул. — Очень, очень ловко. Конечно, мы все поняли, все. Почему бы нам и не понять?

Все это было удивительно, но я уже успокоился:

— Да неужели? Ну раз вы многое понимаете, то, полагаю, не собираетесь меня выдавать. Кто вы и кого представляете? Американское правительство?

Человечек рассмеялся.

— Нет. То есть не совсем. Тем не менее мы располагаем большим влиянием и большим количеством высокопоставленных друзей, в том числе и в правительстве, том самом правительстве, которое, боюсь, столь донимало вас нескромными вопросами. Это понятно, ведь вы обладаете тем, что, как мне известно, одно из официальных лиц назвало «опасной информацией», которую хочет заполучить Вашингтон. Однако вы хотите доставить ее прямиком домой, в Англию — абсолютно правильно, сэр. Так что вы улизнули от них и сегодня ночью готовились тайно отплыть в Ливерпуль.

Как видите, если он и ошибался в главном, то был абсолютно точен в деталях. Единственной его ошибкой было то, что он считал меня Комбером и не совсем верно понял мотивы моего побега из Нового Орлеана. Побега, который — черт его подери — он сам и поставил на грань срыва.

— Тогда не будете ли любезны рассказать мне, — начал я, — зачем вы притащили меня сюда под дулом пистолета, вместо того чтобы дать спокойно сесть на свое судно? Ради всего святого, сэр, я должен туда попасть!

— Вы никогда туда не попадете, — отрезал он. — Департамент Военно-морского флота хочет заполучить вас, мистер Комбер, в качестве свидетеля против ваших друзей-работорговцев, а правительство Соединенных Штатов, насколько мне известно, желает задать вам несколько вопросов насчет имен, которые вы держите в голове. Имен работорговцев, полагаю. — И тут он неожиданно резко сбросил маску старого шута, его рот сжался, а зубы оскалились, как у крысы. — Поверьте, мистер Комбер, пристань и пирс очень хорошо охраняются. Им известно, что вы собираетесь бежать.

— Но по какому праву они собираются задержать меня? — воскликнул я, покраснев.

Черт побери, стоит им только догадаться, что я на самом деле не Комбер, и этих прав у них будет более чем достаточно. Может быть, они уже догадались, но зато мой новый маленький друг пока, очевидно, об этом не предполагал.

— О, никаких прав, — согласился он, — но правительство может привести дипломатические аргументы для того, чтобы задержать ваше возвращение. Полагаю, они могут припрятать вас где-нибудь на несколько недель, до тех пор, пока посольство не окажет давление, необходимое для того, чтобы вас наконец отпустили. К тому времени они надеются выдавить из вас интересующие их имена.

Я понял, что должен играть роль Комбера во что бы то ни стало, и мрачно улыбнулся:

— На это они могут не надеяться — эти имена предназначены для ушей моих шефов в Лондоне, и ничьих более. И если вы — кем бы вы ни были — полагаете, что им удастся вырвать их у меня…

— Мой дорогой мистер Комбер, — он поднял руку, — мне это неинтересно. Мой интерес к работорговле лежит совсем в другой плоскости — в той же, что и ваш. Вот почему вы здесь. Это мои агенты выследили вас в том непотребном доме, где вы нашли убежище. «Да уж, — подумал я, — надеюсь, хоть среди девочек его агентов не было». Да, мы знали о том, что владелица этого дома устроила вас на судно, полагаю, она также английский агент, работающий против работорговцев… но чем меньше об этом говорить, тем лучше. Таким образом мы и перехватили вас этой ночью.

— Вы многое знаете, — кивнул я. — Но хотелось бы узнать: кто вы и что вам от меня нужно?

Он спокойно взглянул на меня:

— Уверен, что вы слышали о «Подземной Железной дороге»?

Полгода назад я даже не понял бы, что он имеет в виду, но если бы вы побывали в компании работорговцев, как это довелось мне, то вы также знали бы значение этих слов. Об этой дороге упоминал Спринг; я слышал также, как про нее шептались в борделе у Сьюзи.

— Это секретное общество, которое похищает рабов и помогает им бежать, не так ли? В Канаду.

— Это организация для спасения потерянных душ, — он издал сухой смешок и снова сбросил маску своего дружелюбия, — армия, которая сражается с худшей тиранией нашего времени — богопротивным и жестоким рабством! Это армия без знамен, званий и жалованья — армия избранных мужчин и женщин, которые трудятся в тайне от всех, чтобы спасти своих черных братьев из оков и даровать им свободу. Да, мы похищаем рабов! Да, мы помогаем им бежать, чтобы спасти их души. Да, мы умираем за это — за нами, как и за ними, охотятся с собаками, нас терзают пытками, вешают и расстреливают, стоит только нам попасть в руки мерзавцев, которые владеют и торгуют человеческим телом. Но мы с радостью идем на это, потому что с нами армия Христова, сэр, и мы не сложим своего оружия, пока не разобьем последние кандалы, не расплющим последний прут с клеймом, не сожжем последний бич и не освободим последнего раба![302]

Я понял, что передо мной аболиционист. Боже правый, да он аж взмок от пота, пока говорил все это, но сейчас он снова плюхнулся за стол и продолжил уже нормальным голосом:

— Извините, но думаю, что должен был все это вам рассказать. Конечно, вы и сами тысячу раз рисковали, ставили свою жизнь на кон в борьбе против этого адского преступного дела. О, мы все о вас знаем, мистер Комбер, как вы сами сказали в известном кабинете в Вашингтоне, — и у стен есть уши. У «Подземки» также есть уши, и они услышали ваше имя в Вашингтоне, узнали про ваш героический труд, благодаря которому «Бэллиол Колледж» был захвачен, а мерзавец Спринг предстанет перед судом. Кстати, это напомнило мне об одном важном деле, которое я собирался исполнить, но до сих пор забывал. — Он вскочил. — Мистер Комбер, окажите мне честь — вашу руку!

И схватив мою ладонь, он так крепко сжал ее, словно намеревался выдавить сок. Я не особо сопротивлялся, подумав при этом — ну вот, снова меня поздравляют и благодарят за мою преданность и героизм, хотя все это не более чем очередной бессовестный обман. Но тут срабатывает старое правило — мы всегда готовы услужить, чтобы потихоньку смыться.

— Благодарю вас, сэр, о, благодарю вас, — твердил лысый недомерок, — вы сделали меня счастливым. Могу ли я теперь сказать вам, каким образом вы могли бы осчастливить меня еще больше?

Я не был уверен, что мне это нужно, однако сел и начал слушать. Я не мог понять, чем обернется для меня то, что задумал этот маленький душегуб.

— Как вам известно, «Подземка» спасает рабов везде, где только возможно — с плантаций, с рынков, из лагерей, — и тайно отсылает на север, в свободные штаты, по ту стороны реки Огайо и линии Мейсон — Диксон. Сами они не в состоянии совершить столь далекое путешествие, так что мы посылаем вместе с ними наших агентов — под видом рабовладельцев и торговцев рабами, которые и провожают несчастных к желанной свободе. Как я уже сказал, это весьма опасное предприятие, и список наших потерь растет с каждым днем. Это — дикая страна, сэр, и несмотря на то, что многие, там, наверху, ценят нашу работу и помогают нам, само правительство не может официально под держать и защитить нас, поскольку для этого не хватает закона — человеческого закона, сэр, не Божьего. В глазах нашей страны, сэр, мы — преступники, но мы гордимся своими преступлениями!

Он снова увлекся было, но все же овладел собой.

— Конечно, все рабы важны для нас, но некоторые из них все же важнее остальных. Один из них — Джордж Рэндольф. Слыхали о нем? Нет? Так послушайте. Знаете ли вы про Ната Тернера, раба, который возглавил большое восстание в Вирджинии и был варварски замучен этими палачами? Так вот, Рэндольф похож на него, но гораздо более выдающаяся личность, лучше образован, умнее и с более широким видением перспективы. Он дважды пытался поднять восстание и дважды терпел поражение; два раза его арестовывали и трижды ему удавалось бежать. Сейчас он скрывается, но, главное, нам удалось его спасти, и Бог не хочет, чтобы его схватили вновь.

Настоящий Комбер, наверное, зааплодировал бы, так что я воскликнул: «О, браво!» — и придал себе довольный вид.

— Действительно, браво, — согласился он и продолжил: — Но дело еще не закончено. Рэндольфа нужно переправить в Канаду — какой удар получат при этом наши враги! Подумайте, сэр, сколько сможет сделать этот человек, если наконец окажется в свободной стране! Он умеет хорошо говорить и писать, он может поехать за границу — не только в Канаду, но и в Англию, или в наши свободные северные штаты — говорю вам, сэр, пламенные слова такого человека, поражающие слух всего цивилизованного мира, сделают для разжигания борьбы против рабства гораздо больше, нежели все наши белые журналисты и ораторы вместе взятые. Мир увидит не просто человека, а человека, достойного кафедры в лучшем из наших университетов или почетного места в совете великих наций — и при этом чернокожего, сэр, со шрамами от бича на спине и рубцами от кандалов на ногах. Тогда они поймут, что такое рабство, если не поняли этого до сих пор! Они почувствуют удары бича и тяжесть кандалов на собственных телах и воскликнут: «Этого позора больше не должно быть!»

Нужно было что-то ответить, и я сказал:

— Замечательно! Высший класс! Уверен, что эти новости будут с восторгом встречены в Англии. Как только я вернусь домой, вы можете положиться…

— Но, мистер Комбер, — заметил коротышка, — это еще нужно сделать. Джордж Рэндольф пока не в Канаде, он все еще здесь, гонимый беглец. Ему только предстоит пройти свой путь к свободе.

— Но разве это так уж трудно? Для вашей замечательной организации? Я имею в виду, что этой ночью вы продемонстрировали мне, насколько она всемогуща. О, вы же знаете про меня почти столько же, сколько и я сам. Ваши агенты…

— Да, у нас много агентов; наша разведывательная сеть весьма широка. В этой стране у нас глаза в каждом окне и уши у каждой двери, сэр, так что добыть информацию для нас не представляет никакого труда. Но большинство из наших шпионов — чернокожие, а многие из них пока еще рабы. Собирать информацию — это одно, а вот переправлять рабов в Канаду — совсем другое. Для этого нам нужны белые агенты, самоотверженные, решительные, храбрые, а таких, к сожалению, очень мало. Многие хотели бы, но немногие способны на это. А те, кто есть, слишком хорошо известны. Из троих отважных юношей, сопровождавших наш последний конвой, один погиб, второй в тюрьме, а третий — все еще в Канаде и не может вернуться, так как сразу будет арестован. У меня нет ни одного человека, которого я бы смог послать с Рэндольфом, сэр, ни одного, которому я мог бы доверять. Ведь с грузом такого рода я могу послать лишь самого твердого, самого храброго и наименее подозреваемого. Видите, в каком я затруднении, сэр? С каждым днем, проведенным Рэндольфом в Новом Орлеане, эта опасность все нарастает, ведь враг не дремлет. Я должен отправить его дальше и побыстрей, понимаете?

Я все прекрасно понимал, но — осел я этакий — абсолютно не представлял, что общего все это имеет со мной. Я предложил отправить Рэндольфа морем.

— Это невозможно — риск слишком велик. По иронии судьбы, наиболее безопасный путь как раз тот, который представляется самым рискованным, — вверх по Миссисипи в свободные штаты. Один негр смог бы проскользнуть незамеченным — проблема в том, что с ним нужно послать белого агента. Говорю вам, мистер Комбер, я уже не знал, что предпринять, когда вдруг в ответ на мои мольбы, я узнал, что вы в Вашингтоне и собираетесь прибыть в Новый Орлеан.

Я абсолютно искренне воскликнул «Господи Иисусе!», но он продолжал:

— Я понял, что Господь ниспослал мне вас. Вы не только человек, посвятивший себя борьбе с рабством, но и презирающий опасность, прошедший невредимым сквозь испытания десятикратно более рискованные, чем это, который обладает опытом, сообразительностью — нет, настоящей гениальностью — и тем хладнокровным мужеством, которого требует это дело. И, что важнее всего, — вы никому не известны! — Он восторженно стукнул кулаком по столу. — Если бы я мог выбирать среди всех людей на Земле, то мой выбор пал бы на такого, как вы. Вы, мистер Комбер, герой, о котором я ничего не знал еще десять дней назад. Вы сделаете это для меня, не правда ли? И нанесете еще один сокрушительный удар тем темным силам, которые вы уже поражали не раз!

М-да, изо всех бессмыслиц, которые мне до тех пор приходилось слышать, эта превосходила все — даже Бисмарка. Святой Георг! Как они были друг на друга похожи! Один и тот же фанатический блеск в глазах и одинаковое желание сунуть ничего не подозревающего человека головой вперед в мясорубку — и все это ради своих сумасшедших идей! Но Бисмарк держал пистолет у моего виска, а этот идиот — нет. Я хотел уже высказать ему все, что думаю о его бредовом предложении, рассмеявшись прямо в его хищное маленькое личико, но вдруг сообразил — ведь я же Комбер. Смог бы он отказаться? Мой Бог, наверняка, нет, дурень он этакий! Мне приходилось быть осторожным.

— Ну же, сэр? Не это ли тот подвиг, которого вы жаждете в глубине своего сердца?

У меня вертелся на языке короткий, но точный ответ на этот вопрос, но я не решился его высказать.

— Сэр, — вместо этого произнес я, — это заманчивое предложение. Вы действительно оказываете мне этим честь. Но мой долг перед моей страной, сэр, я действительно должен срочно возвращаться…

Он радостно рассмеялся:

— Ну конечно же, вы и вернетесь! Вы сможете сделать это и попасть в Англию быстрее, чем если бы ожидали здесь очередного пакетбота, чтобы добраться домой. Послушайте, сэр: вы поедете вверх по реке на пароходе в качестве работорговца, везущего свой товар, ну, скажем, в Кентукки. Но вместо этого вы отправитесь прямо в Цинциннати и будете там через шесть дней, передадите Рэндольфа нашему тамошнему агенту и проследуете далее в Питтсбург. Таким образом, сэр, вы окажетесь в Нью-Йорке через неделю или немногим больше и, отплыв оттуда, окажетесь дома быстрее, нежели бы вышли на судне из Орлеана — при условии, что вы вообще сможете отсюда выбраться. Не забудьте, что флот охотится на вас.

— Но сэр, — запротестовал было я, лихорадочно подыскивая причины для вежливого отказа, — представьте себе угрозу, которая нависает — нет, не надо мной, но над моей миссией, — информация, которая мне доверена, если со мной что-либо случится, может быть потеряна для моего правительства, а ваше…

— Я подумал и об этом! — воскликнул он. (Ну еще бы! Ох уж этот проклятый маленький хорек!) — Вы можете изложить все на бумаге прямо здесь, этой ночью, запечатать и — я клянусь своей честью, сэр, — письмо будет доставлено прямо в Лондон. Ни одна живая душа в Вашингтоне, да и вообще никто не узнает об этом, вот вам мое слово. Но, мистер Комбер, — продолжал он настойчиво, — здесь нет никакого риска. Вам не угрожает ни малейшая опасность — ни один охотник за беглыми рабами не обратит на вас никакого внимания. Они знают нас, сэр, но не вас. Зато вы послужите делу, которое дорого вашему сердцу. Умоляю вас, сэр, скажите, что вы сделаете это для нас.

Ну уж я-то знал, что на самом деле дорого моему сердцу, хотя он об этом и не догадывался.

— Сэр, — ответил я наконец, — мне очень жаль. Поверьте, я бы вам помог, если бы мог, но мой долг превыше моих личных намерений.

— Но вы же исполните свой долг, неужели вы не понимаете? Это будет лучше, чем отказаться, потому что в противном случае я смогу лишь принести вам свои извинения за то, что вас доставили сюда и — отправить обратно в департамент Военно-морского флота. Полагаю, что это задержит вас еще больше, потому что они захотят продержать вас здесь до суда над Спрингом и его пиратами. Правда, это всего лишь мое личное предположение.

Так вот оно что! Шантаж! Ах ты, благочестивый маленький мерзавец! Он смотрел на меня, благодушно помаргивая — видите ли, он думал, что я испугаюсь задержки и того, что правительство США будет продолжать свои, столь неудобные для меня, расспросы. Этот коротышка и не представлял себе, что если я только попаду на процесс по делу «Бэллиол Колледж», то мое настоящее имя сразу выплывет наружу и старину Флэши возьмут под стражу вместе со всей остальной командой. Затем будет тюрьма — Бог мой, да они могут даже повесить нас! Вместо этого мне предлагают рискнуть — правда, обещают, что собственно и рисковать-то не придется, — и переправить беглого негра в Огайо. Он поймал меня, этот змееныш, но он не знал, насколько сильно, и не должен был об этом узнать.

Так, если я ему откажу, то мне точно крышка. Значит, мне стоит согласиться. Я попытался пораскинуть мозгами, придумать еще какую-нибудь отговорку, найти какой-то выход, но все тщетно. Все у меня внутри восставало против его предложения, но это все же был риск против абсолютной уверенности. И к тому же он полагал, что рисковать вообще не придется, хотя я в это и не верил. И что же я должен был делать? Я частенько попадал в ловушку между двумя невыгодными предложениями и в моей трусливой натуре было выбирать наименее опасное из них. Это было все, что я мог сделать в данный момент, а там — посмотрим, как повернется. Итак, я должен согласиться и быть готовым улизнуть при первых признаках опасности. Мне придется доставить этого чертового Рэндольфа на север — что ж, пусть так и будет. Если дело пойдет плохо, то я как-нибудь из этого выберусь. При необходимости я просто брошу его. Но если все пройдет хорошо, а шансы на это есть, то я окажусь на полпути домой, а Спринг и весь флот Соединенных Штатов останутся далеко за кормой. Теперь, оглядываясь назад, я могу только сказать, что это представлялось мне меньшим из двух зол. Ну что ж, мне и раньше доводилось ошибаться.

Если вам приходится становиться на колени, то делайте это с грацией.

— Очень хорошо, сэр, — сказал я с торжественным видом, — я вынужден согласиться. Я должен буду совместить исполнение своего долга и, — я заставил себя взглянуть ему прямо в глаза, — желания своего сердца, которые состоят в том, чтобы помочь вашей благородной борьбе.

Сам Комбер не смог бы сказать это лучше, и это маленькое чудовище просто растаяло. Он схватил меня за руку и назвал спасителем, но затем снова перешел на деловой тон. Он вызвал еще одного парня, длиннолицего фанатика, и познакомил нас.

— Думаю, что наши истинные имена, — добавил он при этом, — будет разумнее не открывать вам, мистер Комбер. Я предпочитаю быть известным как мистер Крикс, что вы, очевидно, найдете весьма подходящим, xa-xa.[303]

Дальше все были сама благожелательность и веселье — проклятье, они были просто в восхищении — а мои мысли были в полном смятении, но мне так и не удалось придумать что-нибудь путное. Крикс все суетился, пригласил еще двоих, которые, как я подозревал, были теми людьми, кто притащил меня сюда, и рассказал им хорошие новости. Они тоже жали мне руки и благословляли меня, полные благочестивой радости. Да, говорили они, все уже готово и чем скорее тронуться в путь, тем лучше. Крикс энергично кивал, потирая свои маленькие ручки, а затем взглянул на меня:

— А теперь я обещаю еще один маленький приятный сюрприз. Я уже говорил вам, мистер Комбер, что Джордж Рэндольф скрывается. Он здесь, в этом доме, и сейчас я буду иметь честь представить друг другу двух главных героев нашей истории. Идемте, джентльмены.

Мы спустились по лестнице и прошли в заднюю часть дома, где в небольшой комнатке за столом сидел молодой негр, который что-то писал при свете керосиновой лампы. Он поднял голову, не вставая, и одного взгляда на его лицо мне было достаточно, чтобы понять — вот парень, который мне абсолютно не нравится.

Это был худощавый высокий квартерон примерно моего возраста. У него были черты белого человека, если не считать слегка толстоватых губ, красивые брови и самоуверенное выражение лица, вроде «как-же-мне-на-всех-вас-наплевать». Пока Крикс излагал всю историю, он сидел, вертя в руке карандаш, а когда ему сказали, что здесь находится человек, который доставит его в землю обетованную и Крикс повернулся, представляя меня, Рэндольф неохотно поднялся и протянул мне крепкую коричневую руку. Я пожал ее — она была вялая и мягкая, как у женщины, — и затем повернулся к Криксу.

— Вы не испытываете никаких сомнений? — спросил Рэндольф. Его голос был холоден как лед, а слова он выговаривал очень тщательно. Настоящий чванливый белый негр — вот кто он был. — На этот раз у нас нет права на ошибку. В прошлом их было слишком много.

Это меня несколько сбило с толку; на минуту я забыл о своих собственных страхах. А Крикс, к моему удивлению, горячо принялся убеждать его.

— Нет, Джордж, никаких. Как я уже говорил вам, мистер Комбер — наш проверенный боец. Вы не могли бы попасть в лучшие руки.

— Ах, — сказал Рэндольф, вновь усаживаясь на стул, — ну, тогда все хорошо. Надеюсь, он понимает всю важность того, чтобы я достиг Канады? А теперь расскажите мне поточнее, как именно мы выберемся отсюда? Полагаю, что modus operandi[304] таков, как мы его обсуждали, и мистер Комбер способен в точности его выполнить.

Я просто остолбенел. Не знаю, что я ожидал увидеть — наверное, одного из этих черномазых, с копной шерсти на голове, который называл бы меня «масса» на каждом шагу и слезно благодарил бы за то, что кто-то рискует своей шеей, чтобы помочь ему обрести свободу. Но во всяком случае, не Его Чертову Милость лорда Джорджа Рэндольфа. Можно было подумать, что он делает Криксу одолжение. Пока коротышка излагал свой план спасения, Рэндольф снисходительно кивал головой и время от времени вставлял свои замечания — ни дать ни взять судья на процессе. Наконец он произнес:

— Очень неплохо, звучит вполне удовлетворительно. Не могу сказать, что мне понравились некоторые… э… детали. Дать приковать себя к группе черных — я надеялся, что мне удастся избежать столь жестокого унижения. Но поскольку так должно быть… — он одарил Крикса горькой улыбкой. — Ну что же, и через это придется пройти. Полагаю, что это небольшая плата. Надеюсь, мне хватит духа заплатить ее.

— Конечно, Джордж, конечно, — воскликнул Крикс, — после всего того, что вам довелось вытерпеть, это будет всего лишь мелочь, последний маленький пустяк.

— О, да, как всегда одна, еще одна последняя мелочь! — с горечью повторил Рэндольф. — Все мы знаем про верблюда, не правда ли, и про последнюю соломинку. Знаете ли вы, что когда я оглядываюсь в прошлое, то задаю себе вопрос: как мне удалось все это выдержать? А тут, вы говорите, последний пустячок. Но почему столь неудобный? Ну что ж… — он пожал плечами и, повернувшись, посмотрел на меня. Я все еще стоял. — А вы, сэр? Вы-то знаете, какая пропасть лежит между нами? Ваша задача не будет трудной — всего лишь прокатиться на пароходе, с гораздо большими удобствами, чем те, которые будут предоставлены мне. Вы уверены, что…

— Да-да, Джордж, — зачастил Крикс, — мистер Комбер все знает, я рассказал ему в библиотеке.

— Ах да, — проговорил Рэндольф, — в библиотеке. — Он оглядел нас, криво улыбаясь: — Конечно же, в библиотеке.

— Да ладно, Джордж, — воскликнул Крикс, — ты же знаешь, мы договорились, что тут тебе безопаснее…

— Я знаю, — Рэндольф поднял свою тонкую руку, — но это неважно. Я обращаюсь с мистеру Комберу — вам рассказали, сэр, сколь жизненно важным для нас является это путешествие. Посему я спрашиваю еще раз, считаете ли вы себя способным исполнить возложенную на вас миссию, впрочем, не такую уж и трудную?

Я готов был пинком сбросить этого черномазого ублюдка со стула. Но я был в ловушке, в которую меня заманил Крикс, так что оставалось только сдержать свое негодование — поверьте, я умею быть сдержанным человеком — и ответить:

— Нет, я не сомневаюсь. Играй свою роль на нижней палубе, Джордж, а я сыграю свою в салоне.

Он на мгновение замер:

— Знаете, я предпочитаю, чтобы ко мне обращались мастер Рэндольф. Это для начала.

Я чуть не врезал ему, но все же сдержался.

— Вы хотите, чтобы я и на пароходе называл вас мастер Рэндольф? — поинтересовался я. — Вы не думаете, что кое-кому это может показаться странным?

— Мы будем на пароходе уже скоро, — ответил он, и наша дискуссия завершилась.

Крикс, нервно суетясь, оттеснил меня к дверям и порекомендовал Рэндольфу немного поспать, поскольку нам скоро предстояло двинуться в путь. Двери за нами закрылись, я шумно выдохнул, и Крикс поспешно сказал:

— Пожалуйста, мистер Комбер, я знаю, что вы могли подумать. Понимаю, что с Джорджем иногда бывает… трудновато. Но… нам не пришлось пережить то же, что ему. Вы видели, он очень чувствительная и легко ранимая натура. О, это — гений, он на три четверти белый. Подумайте, как рабовладельцы могут относиться к подобному духу! Он очень отличается от негров, с которыми вам приходилось иметь дело раньше. Дорогой мой, я и сам понимаю это, но… Я думаю о том, что он значит для нашего дела, и для всех этих бедных чернокожих, — он снова заморгал на меня, — окажите ему сострадание, сэр, как вы сострадали остальным несчастным. Знаю, что в глубине своего сердца вы сами хотите этого.

— Сострадание, мистер Крикс, это последнее, что он ожидает от меня, — заметил я и добавил вполголоса: — И последнее, что он от меня получит.

Действительно, когда позже я безуспешно пытался заснуть под крышей этого странного дома, я поймал себя на мысли, что не перевариваю компанию мастера Рэндольфа, несмотря на то, что видел его всего лишь несколько минут. Боже мой, подумал я, чем приходится заниматься? Какого дьявола я ввязался в эту историю? Но стоило моим опасениям вновь поднять голову, как на ум приходила все та же мысль: любой возможный риск предпочтительнее, чем стопроцентная вероятность попасть в руки командования флота США, дать им возможность открыть мое настоящее имя и… В конце концов, это будет более короткий путь к дому, ну а если дело примет неожиданный оборот, что ж, мастер Рэндольф может выкручиваться сам, как знает, а Флэши смоется. Ничего с этим ниггером не станется, он ведь гений.

IX

Если вам когда-нибудь придется перевозить рабов — что, правда, маловероятно в наши дни, хотя кто знает, что может случиться, если мы вернем к власти либералов, — то лучше всего это делать пароходом. «Султан», идущий в Цинциннати через Батон-Руж, Виксбург, Мемфис и Каир, превосходил наш добрый старый «Бэллиол Колледж» по всем статьям. Это напоминало круиз вверх по реке на плавающем отеле, причем негров было не только не видно, но ими даже и не пахло, никакой качки, переворачивающей желудок, и, главное — никакого Джона Черити Спринга.

Скорость и уверенность, с которыми Крикс и его ребята организовали наше отплытие, почти заглушили мои первые страхи. Я проснулся с мыслью сбежать из этого дома и попытать счастья в догонялках с флотом, но за мной слишком пристально наблюдали, чтобы можно было рассчитывать на успех, и уже к вечеру я и сам был этому рад. Крикс посвятил четыре часа тому, чтобы ознакомить меня со всеми деталями операции, рассказал про деньги, билеты на проезд и как нужно кормить рабов в дороге, как мне отвечать на каверзные вопросы и принимать участие в обычной болтовне, чтобы не возбудить подозрения, и к концу разговора мне стало ясно, сколь малы были бы мои шансы, будь я беглецом, которому оставалось надеяться только на свои силы. Главное, говорить нужно было как можно меньше; в те времена много англичан путешествовало по Миссисипи, так что в появлении еще одного не было бы ничего необычного, но поскольку мне предстояло сыграть роль новоиспеченного работорговца, важно было избегать глупых ошибок. По легенде, я когда-то занимался нелегальной перевозкой рабов из Африки, но со временем сменил этот бизнес на торговлю «черным деревом» уже здесь, на реке. Я обладал всеми необходимыми знаниями, чтобы изобразить эксперта в этом деле.

Действительно, это было до изумления просто. Во второй половине дня, я, в широкополой плантаторской шляпе, длиннополом сюртуке и коротких сапожках, присоединился к своему каравану в подвале дома Крикса. Их было шестеро, в легких ножных кандалах. Рэндольф был в середине строя и выглядел весьма огорченным, что крайне меня порадовало. Кстати, остальные пятеро были свободными неграми, работавшими на Крикса, и, как и он, сотрудничавшими с «Подземкой». Последовали многочисленные рукопожатия и пожелания доброго пути, после чего мы тронулись в путь по подземным переходам (мне показалось, что пришлось так пройти несколько миль), пока не вышли где-то на уединенном дворе, откуда было уже недалеко до пристани.

Сердце у меня подкатывало к горлу, когда я шагал, изображая из себя этакого Симона Легри,[305] а за спиной у меня звенела кандалами вся эта банда. Я пытался было протестовать, говоря, что, если флотские патрули будут сторожить гавань, нас будет подстерегать опасность, но он ответил — только не на причале речных пароходов, и оказался прав. Мы протолкались через толпу негров, грузчиков, лодочников, пассажиров и просто зевак — и при этом никто даже не взглянул на нас. Здесь были и другие караваны рабов, которых вели люди, одетые, как я. Они переговаривались между собой, сыпали проклятьями и мусолили огромные черные сигары. Здесь были старые леди в высоких шляпках и зонтиками от солнца, путешественники в цилиндрах, нагруженные кофрами, спешили к своим лодкам, негры с тележками сновали между груд багажа, большие двухтрубные пароходы пыхтели и заливались свистками — настоящее вавилонское столпотворение. Я протискивался вперед, пока не нашел «Султана», и уже через час мы плыли вверх по течению, неподалеку от берега, по плавной излучине, которую теперь называют Гретна, хотя со всей кучей судов, плотов и маленьких лодчонок, снующих между причалами, это место меньше всего напоминает шотландскую Гретну. Моих негров разместили на нижней палубе, находящейся на уровне воды, где также находился и багаж, а я удобно расположился в своей каюте на верхней, «техасской», палубе, курил сигару и размышлял над тем, что дела обстоят не так уж плохо.

Видите ли, поначалу все шло так гладко, что я начинал верить обещаниям Крикса. Вахтенный, не моргнув глазом, принял мой билет, выписанный на имя мистера Джеймса К. Прескотта, рыкнул на одного из негров, чтобы тот занялся моим караваном, и предложил мне пройти в нос — «благодарю вас, сэр, вам туда, вверх по трапу и осторожнее — берегите голову». На судне, переполненном пассажирами, я чувствовал себя почти в полной безопасности; все это выглядело как простое и приятное путешествие до пункта назначения в Цинциннати, где некий Калеб Кэйп, торговец и аукционер, примет мой караван, а я полечу дальше, в Огайо, свободный, как птичка.

Пока же я решил по возможности наслаждаться путешествием. «Султан» был большим и быстрым судном. В свое время он установил рекорд, пройдя от Нового Орлеана до Луисвилля всего за пять дней. Он был трехпалубным, а паровая машина располагалась посредине корпуса.[306] Здесь также был главный салон и роскошные каюты — все в хрустальных канделябрах и плюше, уставленные резной мебелью и устеленные прекрасными коврами. На двери моей каюты висела картина маслом, а стены салонов украшали и вовсе огромные полотна. Все они были очень красивы, хотя и несколько вульгарны, но пассажиры рассматривали их с удовольствием. Вы, должно быть, много слышали об «очаровании Юга» и в этом что-то действительно было, особенно если говорить о Вирджинии и Кентукки. Роберт Ли,[307] например, показался бы вам просто старым занудой, встреть вы его на Пэлл-Мэлл, но в долине Миссисипи все выглядело бы иначе. В те времена они там буквально лопались от «хлопковых денег» — со своими золотыми цепями, свисающими из жилетных карманов, золотыми набалдашниками на тростях, громким смехом и манерами, которые были бы оскорбительными даже в хлеву. Они сплевывали свою табачную жвачку прямо на ковры, горланили в обеденном салоне — призрак заливной перепелки, которую так и не удалось отправить в рот при помощи ложки и двух немытых пальцев, приземлившейся на кружевную манишку, заколотую бриллиантом величиной с шиллинг, преследует меня до сих пор, — а ведь я не так уж и впечатлителен. Они гоготали, рыгали, ковырялись в зубах, буквально купались в бренди и пунше и орали друг другу прямо в ухо своими хриплыми плантаторскими голосами.

Впрочем, отвратительны были не только их манеры. В первый же вечер, как это и пристало рачительному хозяину, я спустился на нижнюю палубу проверить, чтобы мои рабы были соответствующим образом устроены и накормлены, и получил удовольствие, наблюдая, как изысканный мистер Рэндольф подкрепляется баландой и сухарями. Жизнь раба ничуть его не устраивала, и он занял свое место в караване с видом оскорбленного благородства, как будто снисходя к мольбам Крикса. Когда его вместе с собратьями согнали в жилой отсек, он все еще оставался чертовски надутым и недовольным и теперь сидел у общего котелка с кашей, принюхиваясь к его содержимому с нескрываемым отвращением.

— Как вам это нравится, Джордж? — поинтересовался я. — Вас и остальных негров хорошо кормят?

Он одарил меня взглядом, полным неприкрытой ненависти, и, видя, что поблизости никого нет, процедил:

— Это же абсолютно несъедобно! Вы только понюхайте, если от одного запаха вас не вывернет наизнанку!

Я обнюхал котелок — этого аромата не выдержала бы и собака.

— Отличное жаркое! — воскликнул я. — Покушайте хорошенько, иначе я буду опасаться, что у вас нет аппетита, мой мальчик. Ну а что же другие негры? Уже слопали свои порции? Вот ведь какие молодцы! Хватило?

Пятеро остальных в один голос закричали: «Да, масса, вполне хватило, очень вкусно, масса!» Возможно, они были сообразительнее Рэндольфа, или им действительно понравилось это дерьмо. Но Джордж, весь дрожа от негодования, злобно прошипел:

— «Отличное жаркое», нечего сказать! Вы бы сами стали это есть?

— Скорее всего нет, — улыбнулся я. — Но ведь я не негр, вы же понимаете.

И не удостоив Рэндольфа даже взглядом, я пошел наверх, чтобы съесть свой обед, решив подробно описать его ему попозже. Я никогда не упущу случая подзаняться просвещением моих подопечных.

Действительно, об этом надо рассказать подробнее. Еда на Миссисипи, стоит вам только выбраться из Орлеана, становится здоровой и изобильной, так что я буквально проглотил тушеного цыпленка, прекрасный стейк и шоколадный крем с тем большим удовольствием, что явно представлял себе Рэндольфа, скулящего на нижней палубе над своей порцией похлебки. Все это я запил шампанским и весьма приличным бренди, а на десерт я затащил к себе в каюту пухленькую аппетитную девчонку. Ее звали Пенни или Дженни — уже не помню. У нее были темно-золотистые волосы, очень гармонирующие с ее желтым сатиновым платьем. Конечно, она была всего лишь одной из обычных визгливых девиц, зато обладала крепкими вздернутыми грудями, которыми, очевидно, сильно гордилась. Кстати, большинство женщин на судне были очень даже ничего. Самые респектабельные из них непрерывно болтали друг с другом, а уж девчонки попроще и явные шлюхи, которых набилось с полпарохода, галдели так, что их, должно быть, было слышно и в Сан-Франциско. Пенни (или Дженни) принадлежала к числу последних — она хохотала буквально каждую минуту. Я валялся на кровати, расслабленный и удовлетворенный, слушая ее щебет, когда вдруг вошел негр-стюард и сказал, что меня просят спуститься на нижнюю палубу, мол, что-то случилось с моим караваном. Удивляясь, какого дьявола там могло произойти, я спустился вниз и, к моей досаде и раздражению, обнаружил, что это опять чертов Джордж с его ерундой.

Надсмотрщик ругался в углу, где были пристроены мои рабы, а Рэндольф стоял перед ним с надменным видом — ну прямо Цезарь собственной персоной.

— Что это еще за дела такие, а? Гром тя раздери! — вопил надсмотрщик, а затем, увидев меня, уже спокойнее произнес: — Посмотрите только, мистер Прескотт, этому вашему негру-неженке не нравятся условия, в которых его разместили. Представляете?

— Что я слышу, Джордж? — спросил я, протискиваясь вперед. — В чем дело, мальчик мой? Изволите воротить нос от своих апартаментов? Чем же они вам так не по нраву, сэр?

Он посмотрел мне прямо в глаза — ни дать ни взять старый лорд Кардиган.

— Нам не дали сена для постелей, хотя должны были, это входит в те деньги, которые вы заплатили за наш проезд.

— Черте что! Нет, вы слышите? — взвыл надсмотрщик. — Ему кто-то что-то должен! Не пялься на меня своими бельмами, черномазый мерзавец! Постель ему подавай, гром и молния! Ляжешь, где стоишь, или я уложу тебя одним ударом! Да кто ты такой, чтобы тратить на тебя сено? Слишком нежный, чтобы спать на палубе? Чем ты лучше других? Боишься спинку поцарапать? А ну, быстро лег, понял?!

— Мой господин заплатил за то, чтобы нам дали сена, — повторил Рэндольф, глядя на меня, — остальные рабы его получили, только нам ничего не досталось.

— Ну, нет его! Нет больше этого проклятого сена, недоделанный сукин ты сын! Понятно?! — закричал надсмотрщик. — Ну, и что теперь? Да я никогда не слыхал, чтобы…

Я должен был поставить этого чертового осла Рэндольфа на место. Этот дурак все никак не мог понять, что должен вести себя как раб, даже если не чувствует себя таковым. Как он, ко всем чертям, жил на плантациях, прежде чем свалился на мою шею? Нужно быть святым или сумасшедшим, чтобы не видеть и не слышать ничего, что там творится. Теперь же все, что я мог сделать, это играть роль хозяина — доброго, но твердого.

— Ну, хватит, Джордж, — сказал я уверенно, — хватит всего этого. Ложись там, где тебе сказали, неужели ты хочешь отплатить строптивостью за все мое добро к тебе? Ты забыл, что разговариваешь с белым человеком? Ложитесь сейчас же, сэр, говорю я вам! Сию минуту!

Рэндольф вытаращился на меня. Я выразительно посмотрел ему в глаза и у него хватило ума подчиниться, правда, весьма неохотно. Он опустился на палубу и упрямо обхватил колени руками. Надсмотрщик захохотал.

— Если бы этот попрыгунчик был моим, я бы быстро привел его в порядок. Будет лучше, мистер Прескотт, если вы зададите этому негодяю хорошенькую трепку. Сразу станет шелковым. Постельку ему подавай! Иисусе! А может, еще и спинку почесать? Вечные проблемы с этими домашними неграми — покрутившись среди белых, они и себя начинают считать белыми. Пыжатся, что твои павлины, даже самый распоследний из них норовит туда же! Наверняка, когда он был маленький, с ним слишком возились белые леди — уж очень он избалован, скажу я вам. Задайте трепку этому умнику, мистер Прескотт, а то он еще доставит вам массу неприятностей.

Надсмотрщик отошел, бормоча что-то про себя, а Рэндольф чуть улыбнулся.

— Сей джентльмен не лишен воображения. Похоже, когда он был маленький, с ним белые леди не возились. Наверное, он рос среди белых свиней. — Черномазый взглянул на меня. — Нам положено сено. Почему вы не настояли, чтобы он выдал его? Неужели недостаточно, что я прикован цепью, как дикий зверь в клетке, и вынужден питаться помоями? Разве вы не должны защищать меня — вы, кто оставил меня на милость этого белого подонка?!

Я подумал, уж не сумасшедший ли этот парень — не оттого, что он так разговаривал со мной, а из-за тупого упрямства, с которым он ставил под удар роль, что ему приходилось играть. Он был в пяти днях пути от полной свободы, но тем не менее вел себя по-идиотски, привлекая внимание и напрашиваясь на неприятности. Следовало просто пнуть его сапогом, но Рэндольф вел себя так странно, что я забеспокоился. Я огляделся — надсмотрщика нигде не было видно.

— Отойдем в сторонку, — предложил я, а затем продолжил, — неужели вам не хватает ума держать рот на замке, а голову опущенной? Где, черт побери, вы себя воображаете — в Палате Лордов? Вы думаете, что это так уж важно, получите вы солому или нет, платил я за нее или нет? Думаете, я приму вашу сторону против белого человека? Да через пять минут об этом будет говорить весь пароход, глупец вы этакий! Забудьте пока о вашем самомнении, говорите скромно и не ведите себя так чертовски вызывающе, иначе вы так и не увидите Огайо!

— Я не нуждаюсь в ваших советах, — вспыхнул он, — лучше бы вы помнили про обязанности, которые на себя приняли. Ваше дело — доставить нас на Север в полной безопасности, а не кувыркаться с белыми девками!

У меня перехватило дыхание — не от его дерзости, а от того, как быстро распространяются новости среди этих негров. Но что-то в его словах заставило меня забыть свой гнев, меня это даже позабавило:

— А что, Самбо, — бросил я, — завидуешь?

Если бы взглядом можно было убить, мой труп уже валялся бы у его ног.

— У меня нет слов, чтобы выразить свое презрение к вам или определить, с чем вы… вы у меня ассоциируетесь, — наконец, проговорил он дрожащим голосом. — Но я не позволю вам подвергать опасности мое освобождение. Эта свинья надсмотрщик, возможно, специально провоцировал меня, в то время как вы предавались пороку. Ваша задача — проводить меня до Канады, и это главное!

Я понял, что подобное высокомерие не пронять ни разумными доводами, ни насмешками, так что уперся руками в колени и резко наклонился прямо к нему:

— Все сейчас имеет значение, ты, черная дворняжка! Я тебе это уже не раз говорил, поэтому придержи свои обезьяньи вопли и отвечай только «Да, масса», как только к тебе обратится кто-нибудь из белых. Только так ты сможешь добраться до Канады — может быть, сможешь. — Я погрозил ему кулаком. — У тебя, видимо, не хватает мозгов в твоем мартышечьем черепе, чтобы понять, что выкидывание штучек вроде сегодняшней — самый верный путь подставить всех нас! Если ты этого не понимаешь, то, клянусь Богом, я тебя научу! Я последую совету этого надсмотрщика, мистер Рэндольф, и задам вам трепку. С вашей спины сорвут пару фунтов мяса сыромятной плетью, мистер Рэндольф! Возможно, тогда вы и поумнеете.

Если вы полагаете, что квартерон не может покраснеть от ярости, то вы заблуждаетесь.

— Вы не осмелитесь! — воскликнул он исступленно. — Меня! Вы, вы…

— Думаете, нет? Не рискуйте своей черной задницей, ставя на это, Джордж, или от нее может остаться лишь половинка. И что ты будешь делать? Заорешь, что, мол я — беглый негр, а этот человек тайком везет меня в Канаду? Подумай над этим, Джордж, и наперед будь умнее.

— Вы… вы мерзавец! — зашипел он. — Про это будет доложено, как только я достигну Цинциннати — вся «Подземка» узнает о том, что за негодяю они доверили…

— Да заткнись ты! Я и гроша ломаного не дам за всю «Подземку». А если бы ты не был прирожденным идиотом, то лучше бы даже и не вспоминал это слово. «Когда я достигну Цинциннати». Да ты вообще не попадешь туда, если я этого не захочу, — так что, если ты не умеешь быть благодарным, Рэндольф, то поберегись! Итак, сейчас же подбери сопли, закрой рот и марш к своим собратьям, да поживей! Попробуй только еще поспорь со мной или с надсмотрщиком — и, клянусь, я живо велю ободрать тебя кошками. Пошел вон, ниггер!

Он стоял, пот стекал по его лицу, а грудь тяжело вздымалась от гнева. С мгновение мне казалось, что Рэндольф бросится на меня, но он изменил свои намерения.

— Однажды, — почти спокойно процедил он, — вы горько об этом пожалеете. Вы посмели издеваться надо мной, когда у меня были связаны руки. Вы оскорбили меня, усилили мое унижение. Бог мне свидетель — вы за это заплатите.

Как видите, с ним было не договориться. Я уже хотел было кликнуть надсмотрщика, растянуть и выбить из мастера Джорджа все его высокомерие — хотя бы только для того, чтобы получить удовольствие, слушая его вопли. Но с таким нежным цветочком никогда не знаешь, куда может зайти дело, если перестараться. В нем было столько злости и самонадеянности, что я просто раскурил сигару, размышляя, как бы уязвить его еще больше.

— Сомневаюсь, что мне придется платить за это, — наконец, произнес я, — но даже если и так, то ты этого точно не увидишь. — Я выпустил струю дыма ему в лицо. — А сам ты вообще никогда не сможешь расплатиться за эту поездку, усек?

Прежде чем он успел что-то ответить, я отвернулся и отошел, оставляя его переваривать эту простую истину, которая, как я понял, раздражала его больше всего. Это еще больше разогреет в нем желчь, однако я все же сомневался, что мои угрозы окажут желаемое воздействие на его поведение. Ну, что ж, если так, то я выполню их, и он приедет в Канаду со свежими рубцами на спине, которые сможет показывать на своих лекциях в обществе по борьбе с рабством.

Сейчас я полагаю, что больше всего меня возмутила вся глупость его неблагодарности. «Подземка», и я в том числе, работали в поте лица, чтобы только спасти его черную шкуру, но вызывало ли все это хоть капельку его благодарности или хоть на йоту уменьшило его проклятую гордость? Нет, он считал, что имеет право на помощь и сопровождение, а мы обязаны молча терпеть все его капризы, приступы плохого настроения, все его ребячество и при этом продолжать помогать ему, приближая заветный миг свободы. Ладно, в моем лице они поставили не на того человека, я уже был готов выкинуть этого ублюдка за борт — только для того, чтобы доказать, что он ошибается. Я даже приостановился было на трапе, размышляя, не избавиться ли мне от Рэндольфа, продав его какому-нибудь перекупщику на одном из аукционов во время нашего путешествия на север. Это принесло бы мне порядочную сумму, которая пригодилась бы по дороге домой, но я понял, что из этого ничего не выйдет. Он найдет способ утопить меня, а если и не он, так «Подземка» обязательно узнает об этом, а я испытывал слишком глубокое почтение перед мистером Криксом и возглавляемой им организацией, чтобы желать увидеть их идущими по моему следу, чтобы отомстить. Нет уж, лучше я буду выполнять предложенный мне план, надеясь, что Рэндольф со своими проклятыми замашками «белого негра» не заведет нас в еще худшую беду.

У меня мелькнула интересная мысль — о том, что всего за несколько недель я успел поучаствовать как в захвате негров в рабство, так и в борьбе за их освобождение, а несколько сотен черномазых животных на борту «Бэллиол Колледжа», имеющие все основания к недовольству и мятежу, не доставили и десятой доли тех неприятностей, которые мне пришлось пережить из-за одного-единственного квартерона, который на коленях должен был бы благодарить меня, Крикса и остальных. Ну, да, он был цивилизован, образован и просто раздувался от чувства собственной значимости. Линкольн был прав: все негры — проклятое недоразумение.

В первую ночь я еще утешался мыслью, что наше путешествие не будет долгим и мне удастся избавиться от мастера Рэндольфа уже через неделю. Мы самым приятным образом плыли туда-сюда по реке — я говорю «туда-сюда», потому что Миссисипи обладает самым извилистым фарватером, какой только можно себе представить, изгибаясь во всех направлениях. Так что порой полдня приходилось плыть на юго-запад или на юго-восток, чтобы потом снова повернуть к северу. Это огромная река, достигающая местами целой мили в ширину и, в отличие от других известных мне рек, становится тем шире, чем выше по ней вы поднимаетесь. Смотреть было не на что — только низкие берега, за которыми лежали топкие долины, местами покрытые подлеском. Иногда попадались маленькие городки или пристани, но сама река была битком набита пароходами и меньшими судами, а также огромным количеством барж, на которых возвышались груды тюков с грузом, неспешно плывущих по коричневой воде вниз, к заливу.

Это медленная, уродливая река, причем ощущение уродливости вызывает не столько то, что вы видите, сколько то, что чувствуете. Там царит какое-то удушье, запах тлена и разложения. В моем понимании это была очень жестокая река — и сама по себе, и ее люди. Конечно, я мог испытывать предубеждение из-за всего, что тут до этого произошло со мной, но даже когда спустя несколько лет я вновь торжественно плыл по ней в составе армии юнионистов — точнее, солдаты плыли, а я следовал за ними по берегу, — я все равно чувствовал какой-то гнетущий страх. Помню, что сказал о ней Сэм Грант: «Слишком мутная, чтобы пить, и слишком широкая, чтобы через нее переправляться. Да еще и воняет». И все равно пришлось из нее пить, пока из Каира нам не доставили чистейший кукурузный виски.

Это была еще и предательская река, в чем я убедился на следующее же утро после погрузки на «Султана», когда мы сели на мель на илистой банке в излучине Бриаро, неподалеку от Натчеза. Видите ли, проходы и мели часто меняют свое положение, так что лоцманам приходится помнить все повороты, приметные ориентиры и течения. Наш, видимо, что-то запамятовал, мы застряли, и из Натчеза пришлось вызывать особого лоцмана — самого знаменитого Биксби, чтобы снять нас с мели.[308] Все заняло несколько часов. Этот великий человек то появлялся на капитанском мостике, то спускался вниз, на площадку у гребных колес, время от времени покрикивая в свой рупор: «Одерживай! Стоп! Пошла, пошла, пошла!» — в то время как с обоих бортов поднимались облака донного ила, а пароход дергался в попытках освободиться из своего плена. И когда судно, наконец, удалось «сдернуть» и оно кормой вперед сползло с отмели на чистую воду, Биксби снова наполовину высунулся за поручни, крича негру-рулевому, который своим мощным голосом покрывал шум машины и свист пара, произнося нараспев: «Восемь футов — восемь с половиной — девять футов — десять с половиной!» И тут раздался крик: «Марк тве-е-ен!»[309] — и весь пароход разразился приветственными криками. Биксби нахлобучил свою высокую шляпу и натянул лайковые перчатки, а пассажиры наперебой совали ему сигары и предлагали угоститься виски из фляжек. Если бы меня не мучила тягостная неизвестность, то все это было действительно забавно, и я бы развлекался вместе со всеми, потому что мне нравится смотреть на человека, который хорошо разбирается в том, что делает, пусть даже он немного и перегибает палку (ну, чисто для шоу). Как я уже говорил, от Миссисипи у меня не так уж много приятных воспоминаний, но лучшими из них до сих пор остаются пароходы с высокими трубами, важничающие лоцманы и раскатистые голоса, звуки которых: «Глубина че-е-тыре!» или «Квартер тве-е-н!» — разносятся над коричневой водой. Я больше никогда не услышу их, но все равно, они будут вечно звучать в моей душе.

Так вот, после выступления мистера Биксби мы поплыли в Натчез, и здесь то легкое удовольствие, которое я начал было испытывать от нашего круиза, подошло к неожиданному концу. С этой минуты моя жизнь на Миссисипи превратилась в череду сплошных кошмаров, и я горько сожалел о том дне, когда мне пришлось впервые увидеть ее грязные воды.

Ничто не предвещало неприятностей, пока мы не отошли от берега и вновь не тронулись вверх по реке, а я спустился вниз проведать моих черномазых, которые как раз получали свою вечернюю пайку, и, конечно же, обсудить достоинства ее меню с самим черным красавчиком — Джорджем Рэндольфом.

Я уже придумывал шуточки, которыми мог бы разнообразить его трапезу, и размышлял над тем, будет ли разумно вновь дразнить его самолюбие, но вид моего чернокожего друга выбил все это у меня из головы. Он выглядел ужасно напряженным и как бы не слышал издевательских замечаний надсмотрщика, которыми тот встретил его появление у котелка с кашей. Рэндольф отошел со своей миской, взглянул на меня, и я последовал за ним к штабелям груза, за которыми мы могли бы побыть одни.

— Что случилось? — спросил я, так как было понятно, что его что-то неприятно поразило.

Негр огляделся по сторонам.

— Случилось нечто ужасное, — наконец, ответил он глухим голосом, — нечто непредвиденное. Боже мой, это может привести нас к гибели! Такая вероятность существовала на один шанс из тысячи, но Крикс решил пренебречь им! — Джордж стукнул кулаком по палубе. — Он должен был это предусмотреть, говорю я вам. Вот дурак! Глупый слепой растяпа! Обречь меня на такую опасность, на…

— Что, черт возьми, случилось? — воскликнул я в полном испуге. — Ради всего святого, скажите это, наконец!

— В Натчезе на борт поднялся человек. Я смотрел, как пассажиры шли по трапу, и, слава Богу, он меня не заметил. Но он знает меня! Это торговец из Джорджии, тот самый, кто продал меня моему первому хозяину! Когда я сбежал в первый раз, он был среди тех, кто меня поймал! Неужели вы не понимаете, глупец вы этакий: стоит ему только увидать меня — и нам всем конец! О, он знает о Джордже Рэндольфе абсолютно все и узнает меня с первого взгляда. Он донесет на меня и меня вернут в рабство — о, мой Бог! — Он закрыл лицо руками и зарыдал от ярости и страха.

Поверьте, это известие вышибло из колеи не только его. Его вернут обратно, Святой Георг! И я составлю ему компанию, если только останусь жив! Я остолбенел — вот и случилось то, чего я инстинктивно опасался с той самой минуты, когда Крикс предложил мне это безумное дело. Он ведь был так уверен, что будет всего лишь приятное безопасное плавание, что, несмотря на всю свою трусость, я дал себя в этом убедить. Я готов был волосы на голове рвать от собственной глупости, но теперь уже было поздно. Все, что могло, уже случилось, и мне оставалось только думать и пытаться найти выход, а для начала убедить этого болтливого клоуна не впадать в панику для него же лучше будет.

— Ну кто мог подумать, что такое случится? — между тем причитал Рэндольф. — Ни одна живая душа на Миссисипи, да и во всей Луизиане не знает меня, ни одна, а тут этот дьявол из Джорджии вновь перешел мне дорогу! Что он здесь вообще делает? Почему Крикс не предвидел, что такое может случиться? Почему я позволил втравить себя в эту беду? — он поднял голову, пытаясь унять слезы. — Что вы теперь собираетесь делать?

— Заткнись! — рявкнул я. — Или говори потише! Он же тебя пока не видел, а? — Я пытался взвесить шансы, чтобы знать, что делать, если мы будем разоблачены. — Не заметил сейчас, так почему он должен это сделать позже? Он путешествует со всеми удобствами на верхней пассажирской палубе. Ему нет причин спускаться сюда, разве что вместе с ним едут и негры. Ты их видел?

— Нет, в Натчезе на борт не поднимались новые невольники. Но если он все же, если…

— Никаких «если». А даже если он и спустится сюда, как же он разглядит тебя, когда ты ляжешь где-нибудь в уголке, подальше от глаз? Не будет же он для собственного развлечения заглядывать в лицо каждому негру? Кстати, как его зовут?

— Омохундро… Питер Омохундро из Саванны. Говорю вам, это страшный человек…

— Слушай, тебе просто нужно сидеть смирно и не высовываться, — сказал я.

Это, конечно, была скверная новость, но здравый смысл подсказывал мне, что все не настолько плохо, как это вытекало из слов Джорджа. Если я испуган, то уже не нуждаюсь ни в каких дополнительных стимулах, но все же могу взвешивать шансы, это куда полезнее, чем хлопать глазами по сторонам и просто надеяться. Вероятность, что Омохундро и близко не подойдет к Рэндольфу, была весьма велика. А если даже и подойдет, — подумал я, — мастер Рэндольф может и сам о себе позаботится. Пока стоит воспользоваться случаем и сбить с него немного спеси.

— Скройся с глаз и сиди тихо, — посоветовал я, — это все, что мы можем сделать…

— И только-то? Вы не собираетесь ничего делать! Только сидеть и ждать, пока он меня увидит?

— Не увидит, если только твои завывания не привлекут его внимания, — отрезал я. — Не бойся, я прослежу за ним. При первых же признаках того, что он собирается спуститься вниз, я буду наготове. У тебя же припрятан ключ от твоих кандалов, не так ли? Так что спрячься за грузом и не зевай. У него нет и одного шанса на миллион увидеть тебя, если ты будешь осторожен.

Это его на время успокоило; полагаю, на самом деле он был больше раздражен, нежели испытывал страх, что само по себе стало для меня облегчением.

Рэндольф еще некоторое время проклинал Крикса, бросил несколько уничижительных замечаний насчет моих умственных способностей, а затем я покинул его, пообещав вернуться позднее и рассказать, как будут разворачиваться события. Не стану отрицать, я был напуган, но раньше мне приходилось попадать еще и не в такие переделки, так что, приняв во внимание размеры парохода, который весь был забит народом — белыми и неграми, — я сказал себе, что все обойдется.

Первым делом следовало взглянуть на Омохундро, что не составило особого труда. После осторожных расспросов негр-официант указал мне на него: огромный, симпатичный ублюдок с покрытым шрамами лицом и густыми бакенбардами — один из тех джентльменов, которые внимательно вглядываются в своего собеседника и очень громко говорят; их непросто вывести из себя, зато легко рассмешить. К тому же я узнал, что он едет только до местечка под названием Наполеон, которого мы должны были достичь уже к следующему вечеру. Так что все обстояло не так уж плохо, как я заметил Рэндольфу позже, и у его дружка оставалось не особенно много времени, чтобы рассматривать пассажиров. Но все же я скверно спал этой ночью — даже отдаленная угроза катастрофы заставляет меня чаще прибегать к услугам ватер-клозета и налегать на бренди.

Следующий день тянулся неимоверно медленно; мы потеряли много времени в Виксбурге, и я уже начал опасаться, что мы не доберемся до Наполеона и не избавимся от Омохундро до полуночи. Сам же он пока не сделал ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться: он провел утро, прогуливаясь по палубе, а после ленча надолго засел, болтая в компании плантаторов из Арканзаса. Но он так и не спустился ниже машинной палубы, и я снова стал надеяться на лучшее. С наступлением же вечера и сумерек начинало казаться, что основная опасность нас уже миновала.

Я приглядывал за ним во время обеда и после, когда он уселся в салоне, чтобы весь вечер провести с другими плантаторами за разговором и курением сигар, и был рад представившемуся мне шансу наконец вздохнуть с облегчением. Через Пенни-Дженни я познакомился еще с двумя-тремя пассажирами, и один из них, краснолицый старик из Кентукки, которого звали полковник Поттер, пригласил меня на партию в покер. Он был из числа шумных и буйных любителей спорта, с грубоватым юмором и жизнерадостным смехом. Он хватал Пенни под столом за коленки, шлепал ее по заду, прожужжал мне все уши своими рассказами о битве при Новом Орлеане и непрестанно воздавал должное Бахусу. С ним еще были толстый плантатор по имени Брэдли, с богатым запасом соленых шуточек, и юный арканзасец по имени Харни Шефердсон, за которого все цеплялась какая-то желтая шлюшка. Вот эта компания была мне по душе, и к тому же я мог приглядывать за Омохундро.

Через некоторое время он покинул своих приятелей и в перерыве между партиями подошел к нашему столу. Поттер встретил его радушно, почти насильно усадил за стол, представил нас всех по очереди, заказал еще одну бутылку и поинтересовался, не присоединится ли Омохундро к игре.

— Нет, полковник, спасибо, — вежливо отказался тот, — вообще-то я взял на себя смелость присоединиться к вашей компании в надежде, что смогу немного переговорить с одним из ваших друзей, — тут он, к моему облегчению, указал на Брэдли, — по одному дельцу. Разумеется, если леди нас извинят. Дело в том, что я схожу в Наполеоне через часик-другой, так что, надеюсь, вы не будете против.

— Валяйте, сэ’! Весьма к вашим услугам! — хохотнул Поттер, и Омохундро повернулся к Брэдли.

— Понимаете, тут внизу есть несколько негров, — начал он и у меня все похолодело внутри, — и среди них, как мне сказали, парочка из племени манде, которые как раз принадлежат нашему другу. Знаете, хотя я сейчас и не занимаюсь закупками, но никак не могу пропустить манде. Если вы не против обсудить возможность продажи, то я мог бы на них взглянуть.

Я откинулся на стуле, надеясь, что никто не заметил, как пот обильно выступил у меня на лбу в ожидании ответа Брэдли.

— О бизнесе я готов говорить всегда, в любое время, — сказал он, — но должен вас предупредить, мистер, что мои негры стоят недешево, так что готовьтесь заплатить хорошую цену.

— Я заплачу любую, лишь бы скотинка того стоила, — проворчал Омохундро. — Я был бы глубоко обязан вам, сэр, если б позволили мне самому взглянуть на них. Буду вам очень признателен.

Брэдли сказал, что не возражает, и тяжело поднялся из-за стола, извиняясь перед компанией. Я быстро пораскинул мозгами. Нужно было попасть на нижнюю палубу раньше их и как-нибудь спрятать Рэндольфа подальше от глаз. Я уже готов был извиниться и вскочить, когда Поттер, этот дурак, который всюду совал свой нос, вдруг поинтересовался:

— А почему бы вам заодно не глянуть и на караван мистера Прескотта, раз уж вы все равно идете вниз, сэ’? У него также есть парочка любопытных экземпляров, не так ли мистер Прескотт? Отличные образчики черномазых, заверяю вас, сэр. Думаю, мистер Прескотт знает в этом толк, не так ли, дорогуша? — И он ущипнул Пенни, заставив ее взвизгнуть.

Бог знает, что заставило его влезть со своим предложением, — полагаю, моя судьба. Я заметил, что взгляд Омохундро обратился на меня.

— Серьезно, сэр? Ну, я купил бы и у вас, если только…

— Боюсь, что на продажу у меня ничего нет, — бросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно равнодушнее.

— Что ж, в таком случае — всегда к вашим услугам, леди, полковник, джентльмены.

И он вместе с Брэдли двинулся к трапу, оставляя меня терзаться сомнениями. Мне пора было убираться, так что я встал, говоря, что мне нужно что-то принести из каюты. Поттер закричал, что мы как раз должны продолжить игру, а Пенни пропищала, что без моей помощи ей ни за что не отличить трефы от других маленьких черненьких штучек на картах, но я уже сбегал по трапу, проклиная Поттера и чувствуя, как в груди у меня нарастает страх.

Я заметил, что Омохундро и Брэдли исчезли внизу прямо передо мной, так что я прошел в корму и проскользнул по винтовому трапу следом за ними. К тому времени, как я достиг нижней палубы, они уже стояли в дальнем углу у левого борта, где размещались негры из каравана Брэдли, и звали надсмотрщика, чтобы тот принес еще один фонарь. К счастью, на палубе было сумрачно, лишь несколько горящих ламп отбрасывали тени на кипы груза и оборудование; группы негров лежали между тюков, а мой собственный караван расположился ближе к носу, отдельно от остальных.

Я крался в темноте, размышляя, должен ли я, как настоящий джентльмен, пойти и предупредить Рэндольфа, если считаю, что ему грозит опасность, — и решил не делать этого. Гораздо лучшим представлялось красться в тени, не спуская глаз с Брэдли и Омохундро, в готовности вмешаться — один Бог знает как, — если они вдруг заинтересуются моими неграми. Дело было в том, что я не знал, как поступить, и в результате не предпринимал ничего.

Выглянув из-за ящика, я увидел, как Омохундро при свете фонаря, принесенного надсмотрщиком, осматривает парочку рабов Брэдли, расхаживая вокруг, ощупывая и толкая их. Мне не было слышно, что он говорил из-за рокота больших гребных колес и постоянного бормотания черномазых. Но спустя пять минут Омохундро покачал головой. Брэдли издал смешок, и вместе с надсмотрщиком они медленно двинулись к средней части корабля. Здесь Омохундро, наконец, остановился, чтобы раскурить сигару. Из моего укрытия среди тюков я смог расслышать обрывки их разговора:

— …ну, конечно, я вас не виню — цена действительно высока, — говорил Омохундро, — по нынешним временам ваши цифры почти нормальные, но они не оставляют мне никакой надежды на прибыль. Тем не менее я сожалею — у вас замечательные бычки, мистер, и отлично дрессированные.

— Ну-так! Уж я-то умею учить ниггеров! — хихикнул Брэдли. — Да, сэр, полагаю, что умею. Пороть их надо редко, но пороть хорошо — так, помнится, говаривал мой старик-отец. Представьте, за последние двенадцать месяцев мне не пришлось стегнуть плеткой ни одного моего негра — не за что было. Они меня уважают, так как знают, что если уж я возьмусь за дрессировку, то у меня любой станет как шелковый.

— Так с ними и нужно поступать, — поддакнул надсмотрщик, — иначе товар начинает портиться. У меня прямо сердце разрывается, когда вижу, как портят хороших негров своим слишком мягким обращением. Как, например, в том караване, что привел англичанин.

— Где они? — заинтересовался Брэдли. — Я слышал, что они — первый сорт.

— О, это только пока. Он и понятия не имеет, как с ними нужно обращаться, и скоро испортит их, вот что я думаю. Стыд-то какой! — проворчал надсмотрщик, а затем, вдруг, к моему ужасу, добавил: — Не хотите ли взглянуть на них, джентльмены?

Сердце замерло у меня в груди, а спустя мгновение Омохундро сказал:

— Наверное, нет, он сказал, что не продает их.

— Не продает? — засмеялся надсмотрщик. — Думаю, что через год или даже раньше он это сделает с радостью. По крайней мере с одним из них точно. Это самый бессовестный сукин сын, которого мне когда-либо приходилось видеть. Первосортный ниггер, между прочим, чистенький, стройный, сообразительный, а говорит, что твой профессор из колледжа, полагаю, вам знаком этот сорт черномазых. Все нос воротит — так привык к деликатесам.

— Угу, — промычал Брэдли, — дать им образование значит все испортить к чертовой матери. По-моему, из таких не будет проку.

— Зато за таких парней можно взять хорошую цену, особенно когда их покупают женщины, — заметил Омохундро. — Понаделают из них камердинеров, лакеев и все в таком духе. Леди в Авлине и Мобиле готовы заплатить за них кучу денег. — Он сделал паузу. — Думаю, англичанин знает, сколько стоит этот малый.

— Да откуда ему? — воскликнул Брэдли. — Он говорил, что до сих пор плавал только в Африку на работорговцах. Где ему знать, сколько стоит болтливый негр?

Заткнись же, заткнись, наконец, и ни слова об этих проклятых неграх, шептал я. Вспомни о своих собственных делах и топай вверх по трапу, как ты и собирался.

Они бы так и сделали, если бы снова не вмешался эта проклятая свинья надсмотрщик.

— Болтливый негр — это вы в самую точку сказали, сэр. Тут один у мистера Прескотта и вовсе не умеет держать язык на привязи. Этот черный бычок все норовит взбрыкнуть и смеет грубить джентльмену, да еще так нахально. И что вы думаете, джентльмены, сделал в ответ мистер Прескотт, а? Все только успокаивал его и похлопывал по плечу. Тьфу, смотреть тошно!

— Англичане слишком мягко обращаются с неграми, это всем известно, — заметил Брэдли. — Хотел бы я посмотреть, как этот черномазый так ответит мне. Хотел бы я только услышать это!

— О, сэр, вам придется пройти не более двадцати футов, чтобы взглянуть на них, — заорала эта чертова скотина. — Сюда, джентльмены, переступайте осторожнее, вижу, мистер Омохундро все же заинтересовался, да, сэр?

Знаю, что тут я должен был выйти вперед и сделать что-нибудь, все, что угодно, чтобы удержать их подальше от моего каравана. Можно было заговорить им зубы и увести с собой или затеять скандал из-за того, что они лезут к моим черномазым, или придумать какой-нибудь отвлекающий маневр. Но мой испуг уже достиг такой степени, что я совсем потерял голову, а пока я колебался, надсмотрщик выступил вперед, зарычав на моих негров, чтобы они поднялись, и джентльмены могли на них посмотреть. Я беспомощно ожидал следующего удара.

— Где здесь Джордж? — заорал надсмотрщик. — Эй, ты, Джордж, черный негодник, марш сюда, когда я тебя зову!

Это напоминало какой-то спектакль, виденный мною раньше, какую-то кровавую драму. Рэндольф, ничего не подозревая, стоял среди своих сотоварищей, моргая от яркого света.

— Этот? — спросил Брэдли. — Выглядит не так уж и плохо, а, Омохундро? Хороший чистенький теленочек, к тому же квартерон. Полагаю… но что с тобой, парень? Ты что, привидение увидал?

Рэндольф, зажав рукой рот, во все глаза смотрел на Омохундро, который также выпучился на него.

— Что это? А ну-ка, подождите, погодите минутку! Как тебя зовут, парень? Где-то я тебя, по-моему, уже видел. А, вспомнил, клянусь Богом! — его голос от возбуждения перешел на визг. — Да это же Джордж Рэнд…

В ту же секунду Рэндольф тигром бросился на него, повалил эту огромную тушу на палубу и свалился сам. Он тут же вскочил, путаясь в кандалах, и, гибкий, как кошка, успел впечатать свой кулак прямо в рожу Брэдли, прежде чем надсмотрщик, оторопев от неожиданности и дико ругаясь, сумел до него дотянуться. Они кубарем покатились прямо промеж тюков с грузом, а затем Рэндольф резко ударил обеими ногами, и надсмотрщик с визгом пополз по настилу, зажимая пах.

— Хватайте его! — ревел Омохундро. — Это беглый негр Рэндольф! Держите его, Брэдли!

Путаясь в своих железках — у него не было времени, чтобы достать спрятанный ключ, — Рэндольф неуклюжими скачками несся к поручням, а Брэдли повис, вцепившись ему в рубашку, пытаясь удержать брыкающегося черномазого. Омохундро тоже схватил было его, но споткнулся и упал, сыпя проклятиями. Пока остальные двое пытались ему помочь, Рэндольф вырвался и, прежде чем запутаться в цепях, успел преодолеть с полдюжины ярдов, которые отделяли его от большого ящика, за которым скорчился я. Он увидел меня уже в падении и заверещал:

— Помогите! Помогите мне, Прескотт! Бейте их!

Подобный призыв, адресованный Флэши, не остался без немедленного ответа. Я вновь нырнул в свое укрытие, как раз в тот миг, когда Омохундро с грохотом проломился через тюки груза, буквально наступая Рэндольфу на пятки. Квартерон лягнул его ногой, ухватился за поручень и как раз попытался перелезть через него, когда вдруг сообразил, что может угодить прямо под страшную громаду тридцатифутового гребного колеса; он взвыл и попятился от поручней. В эту минуту грянул пистолет надсмотрщика, и я увидел, как тело Рэндольфа дернулось, а лицо исказилось в агонии. Он рухнул за борт. Огромные лопатки гребного колеса прошлись прямо над ним, лишь только тело упало в воду.

Осмелюсь предположить, что, если бы у меня была хоть пара минут для того, чтобы спокойно обо всем поразмыслить, до меня бы дошло, что безопаснее всего было оставаться на месте, изображая невинного работорговца, страшно удивленного сообщением, что у него в караване оказался беглый негр и продолжать играть эту роль и дальше. Но у меня не было этой пары минут, да я и не уверен, что повел бы себя по-другому. Ошеломляющее чувство, которое я испытал, когда тело Рэндольфа плюхнулось в воду, а Омохундро и Брэдли заревели в один голос при виде этого убийства, подняв на ноги весь пароход, подтолкнуло меня к мысли, что здесь больше оставаться не следует. Я выскользнул из-за штабелей, когда еще не успело замереть эхо от выстрела, и крик Омохундро, которым он хотел остановить меня, только ускорил мой полет. Полдюжины великолепных прыжков — и я пересек палубу, а затем в изящном прыжке перемахнул поручни по правому борту, я знал, что в этом месте не было гребных колес, и когда я, наконец, уже на последнем дыхании вынырнул из теплой воды Миссисипи, «Султан» дымил уже в доброй сотне ярдов вверх по реке.

X

Даже сегодня я не чувствую по отношению к Джорджу Рэндольфу ничего, кроме раздражения и неприязни. Если бы ему только хватило ума держать рот на замке и вести себя скромно, он бы не встретился с Омохундро той ночью; вполне вероятно, что он благополучно достиг бы Канады. А там окунулся бы в счастливую жизнь профессора одного из либеральных университетов, солиста негритянского ансамбля или чего-то столь же полезного для общества. Вместо этого его гордость и глупость принесли ему пулю в грудь и илистую могилу на дне Миссисипи, но, что гораздо важнее, благодаря ему я и сам попал в очень опасную ситуацию.

Очевидно, купание хорошо прочистило мне мозги, поскольку я сразу сообразил, что плыть нужно не к побережью Арканзаса, до которого было всего около сотни ярдов, а пересечь реку и высадиться на противоположном берегу Миссисипи, для чего нужно было преодолеть три четверти мили. Я — хороший пловец, а вода была настолько теплой, что мне ничего не стоило это сделать. К тому времени, когда я выкарабкался на скользкий грязный берег и плюхнулся между каких-то ивовых кустов, «Султан» остановился за очередным поворотом, но спустя полчаса он снова двинулся вперед, несомненно, чтобы побыстрее достичь следующей пристани и поднять там тревогу.

Я проклинал Рэндольфа всякий раз, когда думал о том, что снова превратился в преследуемого беглеца, одинокого в сердце чужой страны и лишь с несколькими долларами в кармане. Единственным утешением было то, что они сначала обыщут берег Арканзаса и мне удастся незамеченным скрыться на противоположном берегу Миссисипи. А что же дальше? Возвращаться на юг было нельзя, поскольку военный флот, вне сомнения, подстерегал меня там, а продолжать свой путь на север — пешком, вдоль реки — было безумием. Но именно к северу мне нужно двигаться, если я хочу снова попасть домой. Сейчас же мне следовало найти местечко, где можно спокойно отлежаться, пока весь этот шум не стихнет и я смогу потихоньку пробраться вверх по реке в свободные штаты, а там — и до атлантического побережья, чтобы добраться домой.

Это была чертовски трудная задача и мрачная перспектива, так что я всю ночь проклинал собственную глупость, из-за которой Криксу удалось запугать меня и втянуть в эту историю. Единственная надежда была на то, что Миссисипи — дьявольски большая река, по которой новости распространяются медленно и неуверенно, так что мне удастся найти какую-нибудь лазейку. Я полагал, что путешествующие иностранцы — вполне обычное явление для западных штатов, так что при должной осторожности опасности удастся избежать.

Ночь я провел в зарослях хлопчатника и двинулся на восток еще до восхода солнца, так как хотел как можно быстрее убраться подальше от реки. Так начались три самых чертовски унылых дня моей жизни, в течение которых я продирался через заросли и по бездорожью, живя жизнью бродяги и останавливаясь на ночлег лишь на самых отдаленных фермах и в других уединенных местечках, где мне удавалось купить немного еды на те несколько долларов, которые у меня были. Что меня радовало — никто из встречавшихся мне людей не обращал на меня особого внимания. Это укрепило мое предположение о том, что так они относятся ко всем странным личностям, бродяжничающим по стране. Насколько это было возможно, я пытался говорить на американский манер, хотя старался разговаривать как можно меньше.

Вскоре я понял, что долго так продолжаться не может, и поскольку я не обладал опытом вора-карманника или разбойника с большой дороги, то пришел к неутешительному для себя выбору, что должен попытаться найти какую-нибудь работу. Конечно же, это было самое крайнее средство, но я решил, что если удастся найти себе подходящее занятие в тихом уголке, то можно будет отсидеться там, а заодно и сберечь деньги для дальнейшего бегства. Во время своих экспедиций за дровами для ужина я пару раз заводил осторожный разговор с местными жителями, но все безрезультатно. И вот однажды утром, находясь уже на грани отчаяния, я абсолютно случайно наконец нашел именно то, что искал.

Я как раз выспался в лесу и покупал в лавке на свои последние несколько центов хлеб и молоко, как вдруг здоровый парень, верхом на серой лошади, галопом подскакал к нам и крикнул лавочнику, что приехал уплатить свой долг.

— С чего это вдруг, Джим? — поинтересовался хозяин лавки. — Собираешься куда-нибудь?

— На запад, — воскликнул детина, — могу тебе сказать, что отвез последнюю партию этого чертового хлопка. Теперь меня ждет Калифорния, старина, и целая куча золота. Вот твои четыре доллара, Джейк, и премного тебе благодарен.

— Не ожидал от тебя такой прыти, парень! — удивился продавец. — Калифорния, говоришь? Если бы я мог, то и сам бы туда двинулся, разрази меня гром! Но что Мандевиль будет делать без погонщика в разгар сезона сбора хлопка?

— Пусть сам погоняет и возит свой чертов хлопок, — счастливо ухмыляясь, ответил Джим, — думаешь, мне есть до него дело? Да пошло все к черту! Я хочу повидать мир! Йех-ху! Даешь Калифорнию!

Он взмахнул шляпой и с грохотом ускакал, оставив лавочника удивленно скрести в затылке.

Я ни о чем не расспрашивал в лавке — чем меньше говоришь, тем лучше. Но дальше по дороге я встретил негра, узнал, где живет Мандевиль, и после четырехмильной прогулки подошел к дому с внушительными воротами. Столбы при входе были сделаны из гранита, а само место называлось Грейстоунз. В конце обсаженной деревьями подъездной аллеи виднелся симпатичный белый домик в колониальном стиле, а неподалеку раскинулась большая хлопковая плантация. Для меня это было настоящей находкой, так что я вошел и представился погонщиком, который ищет работу.

Мандевиль был широкоплечим мужчиной около пятидесяти лет, с густыми бакенбардами на грубом красном лице.

— А кто те сказал, что мне нужен погонщик? — спросил он, враскорячку стоя на веранде и подозрительно глядя на меня сверху вниз.

Я ответил, что встретил его прежнего работника по дороге.

— А, этот дурень Джим Бейквелл! Сорвался с места прям посредь сезона сбора хлопка, чтобы ехать в Калифорнию. Если из него старатель получится такой же, как извозчик, то закончит он чисткой нужников — это все, на что он годен. Проклятый бесполезный ‘блюдок. — Мандевиль наклонился ко мне. — А ты опытный погонщик?

— Погоняю все, что движется, — ответил я.

— О, мои негры тоже движутся, — осклабился он, — они движутся оч’ живо, если кое-кто заставит их пошевеливаться. Судя по твоему виду, те приходилось управлять сборщиками хлопка. — От удивления, что на самом деле скрывается за вакансией «погонщик», я пропустил этот сомнительный комплимент мимо ушей. — Откуда ты и как тя зовут?

— Том Арнольд, — ответил я, — из Техаса, как раз возвращаюсь домой.

— Угу, Техас значит. Ладн’, сойдет. Черт, мне все равно негде найти погонщика в разгар сезона, если тя не возьму. Те не придется особо напрягаться на работе. Будешь единственным белым погонщиком на всей плантации. Тридцатка в месяц и кормежка. Согласен, Том?

Я ответил, что да. В этот момент из-за дома вышел негр, ведя в поводу красивую белую кобылу, а из окруженных колоннами передних дверей показалась леди, одетая для верховой езды. Мандевиль радостно приветствовал ее.

— Энни, голуба, вот и ты! Прекрасн’, прекрасн’! Да ты настоящая наездница! — и затем, видя, что она смотрит на меня, поспешил объяснить: — Это Том Арнольд, родная. Я как раз нанял его новым погонщиком на место этого паршивца Бейквелла. Похоже, хороший парень. Из него выйдет толк.

— Неужели? — проговорила леди, и было видно, что она в этом сомневается.

Это была одна из самых изящных женщин, которую мне когда-либо доводилось видеть. Чуть выше пяти футов ростом, прекрасно сложенная, что твоя куколка. Но в ее маленьком хищном личике не было ничего кукольного — вздернутый маленький подбородок, тонкие губы и холодные серые глаза, которые смотрели сквозь меня с выражением нескрываемого презрения. Мне стало стыдно своих лохмотьев и небритого лица; трое суток, проведенные в лесу, не слишком хорошо сказались на моем туалете.

— Будем надеяться, что он окажется лучшим погонщиком, чем Бейквелл, — холодно произнесла леди. — Пока же он выглядит скорее, как те, которые привыкли к тому, чтобы их погоняли.

И не сказав больше ни слова, не бросив ни единого взгляда, она вскочила на свою кобылу, не обращая внимания на Мандевиля, который засуетился, чтобы помочь ей, и поскакала по аллее, сопровождаемая негром-грумом. Мандевиль помахал ей вслед, лицо его сияло. Затем он повернулся ко мне.

— Эт’ миссис Мандевиль, — с гордостью сказал он. — Она хозяйка моей плантации. Да, сэ’, миссис Мандевиль.

Затем его глаза снова погасли, и он сказал, что покажет мне мое жилище и расскажет, что я должен делать.

Как оказалось, все было просто: погонщик рабов — самый приятный труд, если уж вы вынуждены работать. Вы ездите себе верхом вдоль хлопковых грядок, следя за тем, чтобы негры побыстрей наполняли свои маленькие корзинки, и подгоняя ленивых плетью. Грейстоунз было обширным поместьем, с почти сотней негров, которые работали на белых от хлопка полях, раскинувшихся от дома до самой речки, и, можете мне поверить, к тому времени как я закончил работу с этими черномазыми, мне удалось как следует выдрессировать их. Я вымещал на них все свое недовольство Америкой и получал удовольствие более чем когда-либо после дней, проведенных в Рагби, ведь погонять тех, кто занят тяжелым трудом, — замечательный спорт.

Несмотря на то, что в качестве помощников у меня были еще два негра-погонщика, я скоро и сам превратился в настоящего специалиста. Если хорошенько вытянуть сонного негра поперек спины, то он подскочит выше своего роста, а если таких лентяев наберется порядочно, то в конце дня приходится отмерить каждому с полдюжины горячих. Мандевиль был доволен, что кучи собранного хлопка так быстро растут, и сказал, что я — лучший их надсмотрщиков, которые когда-либо на него работали.

После нескольких первых дней он оставил меня работать самостоятельно, так как ему приходилось часто бывать по делам в городишке Хелина, в пятидесяти милях от плантации, по другую сторону Миссисипи, или в Мемфисе, что по ту сторону границы штата Теннесси, причем иногда он оставался там на ночь. Мандевиль всегда ездил один, оставляя жену дома, что мне представлялось чертовски неловким. Мое самолюбие страдало от недопонимания такой странной ситуации. Никакой плантатор-южанин ни за что на свете не оставит свою жену без присмотра в доме, когда там есть хоть один белый мужчина, но он сделает это не раздумывая, если этот же самый мужчина — всего лишь наемный работник, который живет в коттедже на расстоянии каких-нибудь пятидесяти ярдов. Впрочем, она сама не попадалась в поле моего зрения в течение тех первых дней, а я старался держаться от нее подальше.

Зная меня, вы можете найти это странным, но все мои мысли тогда были сосредоточены на моих проблемах; Грейстоунз представлялся мне всего лишь убежищем на моем пути, где можно было перевести дух. Со всех сторон плантацию окружали леса и болота, сюда редко кто-либо заглядывал, но даже тогда у меня сердце подкатывало к горлу, когда с аллеи доносился стук копыт, и если приезжал какой-нибудь сосед Мандевиля, я прятался с глаз долой. Вряд ли кто-нибудь все еще продолжал меня искать так далеко от реки, и, казалось, ничто не могло связывать беглеца с парохода и нового погонщика на плантации Мандевиля, но я все равно поначалу держал ухо востро, чтобы заметить первые же признаки приближающейся опасности. Но через несколько дней я почувствовал себя уже спокойнее.

Другой причиной, по которой я избегал Аннет Мандевиль, было то, что мы взаимно невзлюбили друг друга. Из нашей короткой первой встречи я сделал два вывода: первый, что она весьма неприятная и наглая штучка, а второй — что она вертела своим огромным и могущественным мужем, как хотела. Он был более чем вдвое старше своей супруги (ей не могло быть больше двадцати двух), а я заметил, что мало кто из таких мужчин среднего возраста может удержаться от благоговения перед властной молодой женой. Он не побоялся бы столкнуться на узкой дорожке с раненым буйволом или броситься в жестокую сабельную рубку, но бледнел и дрожал от одной мысли, что она скажет: «Знаешь, пожалуй не сегодня, дорогой». Ну, ладно, я бы еще мог это понять, если бы жена распоряжалась его кошельком, или была бы крупнее его, или могла захомутать его за что-нибудь по суду. Однако даже и без всего этого Мандевиль просто преклонялся перед ней.

Аннет все это было прекрасно известно, и она пользовалась своей властью, чтобы мучить мужа. При этом она не была испорченной или сварливой — она попросту была жестокой и делала ему гадости самыми изощренными способами, а это говорю вам я, признанный эксперт в этом деле. Мне удалось повидать немало подобного, чтобы представить себе то удовольствие, которое она получала, дразня и терзая мужа своими насмешками и ледяным презрением. Похоже, чем более этот человек был мастером во многих других делах, тем приятнее ей было делать ему неприятности и злить.

Большую часть всего этого я узнал от самого Мандевиля, правда, плантатор и понятия не имел, что проговорился. Но он любил поболтать, а поскольку других белых в поместье не было, он взял за правило приглашать меня по вечерам к себе в дом, после того как его жена удалялась на отдых, чтобы выпить и поболтать. Полагаю, он был в общем-то порядочный парень, в своей несколько грубоватой манере, и обожал надираться кукурузной бражкой, разглагольствуя о своих черномазых, о лошадях и — когда бывал уже порядочно под хмельком, — о своей жене. Особенно часто он делал это, когда она отсылала его из спальни вниз, что она проделывала частенько.

— Да уж, парень, — говаривал этот влюбленный идиот, неуверенно улыбаясь своему стакану, — я — счастливый ч’ловек, а она — восхитительная ‘аленькая лей-ди. Да ведь ты сам ее видел, Том. Ты много путешествовал, многое повидал, так что знаешь — все эт’ так и есть. Конечно, временами она бывает не в духе — как сегодня, например, — но все эт’ ничего не значит. Думаю, я сам виноват. Видишь ли, хотя Грейстоунз — отличное местечко, это все же не совсем то, для чего она создана. Не-ет, парень! Она принадлежит к одной из лучших французских семей Н’Авлина — Деланси. Полагаю, ты слышал о них, им принадлежит черто’сски много земли у озера Пончартрейн. Беда в том, что старый Деланси был немного не в себе, и я помог ему провернуть парочку славных дел. Пять лет назад эт’ было, как я женился на Энни. Эй, Иона! — крикнул он негру-дворецкому. — Ну-ка огня для сигар-ры мистера Арнольда! Плесни-ка себе в стакан, парень!

Он уже хорошо набрался и в тысячный раз пытался убедить себя вопреки всякому здравому смыслу.

— Д-да, пять лет назад. Счастливейшие дни моей жизни, сэ’. Но, знаешь, она ведь родилась настоящей лей-ди, благородных кровей, вокруг которой с детства суетились полдюжины горничных, постоянно вращалась в выш-шем свете — там, в Н’Авлине. Конечно, я ее и тут хорошо устроил, но ведь эт’ все ж не одно и то ж. Оп-щество не то, даже в Мемфисе, а все местные — совсем не те мадам и м’сье, с которыми она привыкла иметь дело дома. Конечно, ей всего этого не хватает, вот она порой и злится. Но пойми, Том, время идет, я старею, и ей становится скучновато. Я не умею г’рить так, как она привыкла, и не всегда понимаю ее — ну, вкусы, что ли. Это ее немного раздражает, и тогда она напускается на меня! — И он пьяно хихикнул, словно сказал какую-то забавную шутку. — Ты должно быть слышал, как она ру-гается, когда раскипятится? Бож’ мой! Хорошо, хоть это бывает нечасто.

Ну да, не чаще двух раз в будни и трижды — по воскресеньям, заметил я про себя. В самый раз для дурака, который женился на женщине не своего круга.

— Ты только не пойми мя неправильно! О, давай еще выпьем. Она на самом деле — милая девочка. Д-да, парень. Она с-самая замечательная мал-лышка, которую те только приходилось видеть. Когда я г’рю, что она иногда немножечко скучает, эт’ вовсе не значит, что я ей надоел! Хо-хо — вовсе нет! — И он заржал, похотливо подмигивая: — Г’рю те, она ждет не дождется меня и никак мною не насы-тится. Факт! «Сделай это снова, Джонни, любимый, сделай это еще раз!» — вот как она приговаривает. А разве я это не делаю? О-го, еще как! К тому ж она знает, как расшевелить мужчину, понимаешь? Я знаю некоторых парней — вроде Паркинса, там, в Хелине, или молодой Маккей, тот, что купил усадьбу «Желтые деревья», — так у них от одного ее взгляда слюнки текут. Вижу и те она приглянулась, а? Ладно, ладно, не напрягайся! Я не в претензии — это даже естественно. Я ничего не имею против, потому что знаю — у ней и в мыслях никого не-ет, кром-ме м’ня. «Сделай это снова, о, Джонни, любимый!» — во как она повторяет. Ну что уж тут г’рить об этих черномазых шлюхах — фу!

Из таких вот пьяных россказней я и составил свое мнение о Мандевилях. Самым важным было то, что они не спят вместе и скорее всего уже никогда не будут этого делать. Ладно, это во многом объясняло поведение мадам Аннет, и при других обстоятельствах я, возможно, предложил бы свои услуги, чтобы удовлетворить ее желания, так как в целом она была вполне ничего, если бы только не эта хищная мордочка. Но она была настолько мне неприятна, что подобная мысль просто не приходила в голову: при встрече она смотрела как бы сквозь меня или вела себя так, будто я был не лучше ее негров. Если бы я не держался за работу, то высказал бы все, что о ней думаю, но поскольку я пока не мог себе этого позволить, то просто корчил рожи у нее за спиной. Так что мы искренне ненавидели друг друга — как только это могут мужчина и женщина. Заметьте, мне подобного рода вещи совсем не нравятся; редко встретишь женщину, которая не была бы ко мне благосклонна, и к тому же мои бакенбарды и дьявольски соблазнительная черная бородка клинышком уже снова отросли.

Тем временем мне нужно было позаботиться о своих делах. Я хотел было спокойно проработать до того дня, как скоплю достаточно денег, чтобы продолжить свое движение на север. Я полагал, что это займет у меня два-три месяца, а к тому времени весь шум, вызванный моим бегством с «Султана», полностью уляжется, и дальнейшее путешествие станет безопасным.

Так я и работал себе потихоньку, подгоняя негров, время от времени кувыркаясь с черномазыми девками, каждый вечер пересчитывая свои доллары и даже не думал об Аннет Мандевиль. Это было глупостью с моей стороны; глупо было также и настолько сильно тревожиться из-за моего побега — неделя проходила за неделей, но ничто не нарушало покоя Грейстоунза. Сбор хлопка подходил к концу, а поскольку дел у меня стало меньше, я со все большим нетерпением рвался вернуться в Англию. Полагаю, это сделало меня менее предусмотрительным и более нетерпеливым, чем обычно, — вот до чего доводит безделье.

Накануне Рождества мое терпение окончательно лопнуло. Полагаю, в это время мысли каждого обращаются к родному дому — вне зависимости, хотим ли мы там быть или нет. Мне не хватало Элспет и ребенка, которого я никогда не видел. Не то чтобы я слишком тосковал по моим милым родственничкам, но любой причины вполне достаточно для того, чтобы пожалеть себя, если вы в одиночестве сидите в своей каморке посреди чужой страны, в бутылке с кукурузной самогонкой до дна осталось всего пару дюймов, а остальное пойло плещется у вас в желудке, заставляя чувствовать себя больным и жалким. Я представил себе Элспет, красивую и сияющую, склонившуюся над колыбелью, трясущую погремушкой над ее обитателем. Она улыбается мне, и милый румянец расцветает на ее щеках, а я, гордый отец семейства, с довольным видом грею свой зад, сидя спиной к камину и откинув полы сюртука, в желудке мирно переваривается рождественский пирог, щедро политый бренди, а на улице поют ряженые. И вот вместо этого — я здесь, шмыгаю носом от жалости к себе в продуваемой сквозняками хижине, вместо Элспет в углу громко сопит с открытым ртом чернокожая шлюха, а вместо ряженых хор негров с плантации завывает какую-то свою жуткую песню. Я сидел, мрачно бормоча себе под нос и пытаясь выкинуть из головы домашнюю картину, и убеждая себя, что все это ерунда, что Элспет сейчас скорее всего скачет верхом с одним из своих воздыхателей, а старый Моррис отравляет рождественский ужин рассказами о дороговизне гусей и венков из падуба. Это было скверно — я скучал, страшно скучал по дому, и воспоминание о Моррисоне лишь подлило масла в огонь. Клянусь Богом, ну и запрыгает же у меня этот старый мерзавец, как только я вернусь домой и суну бумаги Спринга прямо под его уродливый нос! Эта мысль несколько развеселила меня, и когда я прикончил бутылку и шлепнул черную девчонку, чтобы она не храпела, то почувствовал себя получше.

Но меня все еще тянуло прочь — спустя всего лишь пару недель моей вынужденной задержки я был в препаршивом настроении, что готов был сорвать его на ком угодно, даже на Аннет Мандевиль или на этом записном клоуне — ее муже. Не то чтобы я часто встречался с ними за это время, поскольку Мандевиль все чаще и подолгу отсутствовал, а Аннет сидела дома. Но она внимательно следила за всем, в чем мне скоро пришлось убедиться на собственном опыте.

Я уже говорил о черномазой в моей квартире — это была наименее страшненькая и наименее вонючая из работниц, которую я использовал как плотского повара, наложницу и экономку в одном лице. Толку от нее было немного, но уж к одному-то делу она точно годилась. Однажды вечером, после долгого дня, проведенного у реки, где рабы копали канал, я нашел ее стенающей на матрасе в окружении нескольких испуганных товарок.

— Что случилось? — спросил я.

— Ох, масса, — запричитали эти девки, — Гермия сильно заболеть, она, наверное, умереть.

Действительно, ей было скверно: кто-то выпорол ее так, что вся спина превратилась в сплошное кровавое месиво.

— Кто, черт побери, это сделал?! — гневно взревел я.

В промежутке между стонами сама Гермия нашла в себе силы дать мне ответ:

— О, масса Том, это все миз — миз Аннет. Она сказать, что я — бесстыжая и что она меня проучить. Но я ничего такого не сделать, масса Том! А она приказать Гектору выпороть меня и… о, как меня больно, ужасно больно, масса! Гектор стегать меня, пока я не терять сознание, а я ведь ничего такого не сделать! О, масса Том, что значить «бесстыжая»?

Я знал, что Аннет строга с неграми, которые были от нее просто в ужасе, и я не сомневался, что эта черная шлюха ее чем-то разозлила. Так что я не придал этому значения и выгнал Гермию, поскольку в таком состоянии она ни к чему не была пригодна. На следующий день я взял вместо нее другую девку и уехал в поля в сильном раздражении. Когда же я вернулся, и у этой спина была разукрашена в красное и синее, еще почище Гермии, и снова по приказу миссис Аннет.

Теперь-то, казалось бы, я, как и всякий другой мужчина, должен был понять намек, но, клянусь, я уловил в этом все, что угодно, кроме самой сути, что с моей стороны было глупо. Я уже начал смекать, что эта злобная маленькая тварь хочет лишить меня женского общества, но еще не мог понять, почему — вот каким скромником я был. Так или иначе, но с этим нужно было что-то делать, потому что такие проделки приводили меня в ярость, и, дождавшись, когда сам Мандевиль уехал в Мемфис, я пошел прямо в господский дом, чтобы выяснить отношения с хозяйкой.

Она только что вернулась с конной прогулки по плантации — на ней был серый костюм для верховой езды — и отдавала распоряжения Ионе, стоя в холле. Когда негр ушел, я обратился прямо к ней.

— Две работницы были выпороты по вашему приказу, — говорю я, — можно ли поинтересоваться, за что?

Миссис Аннет даже не взглянула на меня.

— Разве вас это касается? — холодно обронила она, беря свои перчатки.

— Как надсмотрщик вашего мужа, я отвечаю за его рабов.

— Под его и моим руководством, — отрезала она и двинулась вверх по лестнице, не удостоив меня больше и словом.

Мне это не понравилось, так что я пошел следом за ней.

— Вне всяких сомнений, — продолжаю я, — я нахожу странным, что вы решили лично проучить их. Почему бы не предоставить это мне, поскольку мне за это платят?

К этому времени мы уже были на верхней площадке лестницы, и она направилась к своей комнате. Я шагал рядом с ней, кипя от злости, а она неожиданно прошипела:

— Вам платят за то, что вы исполняете распоряжения, а не за то, что спрашиваете, что я делаю. Ваше место — в полях, а не в этом доме. Будьте добры сейчас же убраться отсюда!

— Да будь я проклят, если сделаю это! Вы почти дух вышибли из этих двух девчонок, и мне хочется знать почему.

— Не будьте наглецом! — она пристально посмотрела на меня, лицо ее исказилось от гнева. — Как вы осмелились последовать за мной сюда? Как вы позволили себе говорить в таком тоне? Убирайтесь, пока я не вызвала слуг, чтобы вышвырнуть вас! Ни слова больше! — она скользнула в свою комнату, но оставила дверь приоткрытой.

— А теперь послушай-ка меня, порочное отродье, слышишь ты? — теперь уже я разозлился не на шутку. — Если не хочешь отвечать ты, тогда я сам тебе скажу! Ты приказала их высечь, потому что это были мои девчонки! Так? Ты думала…

— Твои девчонки! — она буквально прожигала меня взглядом. — Твои девчонки! С каких это пор нищий без гроша в кармане, вроде тебя, смеет говорить о своих девчонках! Это — мои рабы, слышишь? И если мне захочется наказать их, то я сделаю это, а ты, ты знай свое место, жалкий ублюдок!

Думаю, что я не ударил ее только потому, что она казалась такой хрупкой — я боялся просто сломать ей что-нибудь. И даже в своем гневе я нашел лучший способ уязвить ее — ах, это сильная сторона Флэши, о чем свидетельствует и Том Хьюз.

— Ладно, — процедил я, сдерживаясь, — но я думаю, что слово «ублюдок» не слишком подходящее для уст леди-креолки, — и дав ей немного переварить это, добавил: — Уж мне-то не приходится беспокоиться насчет цвета своих ногтей.[310]

Конечно, все это был блеф; я и не предполагал, что в жилах Аннет может быть хоть капля негритянской крови. Но она вздрогнула, как от удара; ее лицо побелело, как мел, она хлопала глазами не в силах сказать ни слова, так что я продолжал, самым дружеским тоном:

— Ты приказала выпороть этих девчонок, потому что я затащил их в постель и, не сомневаюсь, готова продолжать это дело, пока не засечешь до полусмерти всех черных шлюх на этой плантации. Ладно, меня это не касается, они ведь не моя собственность. Это забота твоего мужа; ему может не понравиться, что вложенные в них деньги пропадут даром. Возможно, он спросит тебя об этом. «Потому что твой надсмотрщик предавался с ними греху», — ответишь ты, используя это удобное женское выражение. «Ну и что с того? — удивится твой муж. — Что тебе до этого?» Он еще, небось, удивится…

И тут я остановился, потому что сейчас, только сейчас, передо мной забрезжила догадка. Как я уже говорил, я оказался слишком большим скромником, а она так неприязненно вела себя по отношению ко мне, что мне и в голову не приходило, что на самом деле она на меня запала. Обычно я всегда готов пойти навстречу женщине в том, что она хочет — все они хотят одного и того же, — но эта так кривилась, важничала и была так неприятна…

Я пристальнее посмотрел на Аннет и с интересом отметил, как вдруг покраснело ее недавно еще смертельно бледное лицо, а дыхание стало резким и прерывистым. Ну-ну, подумал я, так вот что мы имеем; посмотрим, неужто мое мужское обаяние столь неотразимо, что в конце концов подействовало даже на этого злобного хорька? И исключительно ради научного эксперимента я обнял ее за талию, приподняв словно куклу, и поцеловал.

Она не сопротивлялась, не лягалась и даже не крикнула — ничего такого, так что я продолжил, и ее рот понемногу приоткрылся, она всхлипнула, а потом вдруг зажала мою губу своими мелкими зубками и начала ее покусывать, все сильней и сильней, пока я сам не отстранил эту чертовку, держа на расстоянии вытянутых рук. Ее глаза были закрыты, лицо напряглось; затем она жестом попросила ее отпустить.

Она стояла передо мной, и ее голова касалась верхней пуговицы моего жилета.

— Подожди, — тихонько прошептала Аннет, быстро закрыла дверь и прошмыгнула в гардеробную. Я чуть не рассмеялся, но вместо этого начал расстегивать свой сюртук, отметив про себя, что дорога к успешному адюльтеру действительно зачастую вымощена сплошными недоразумениями. Когда Аннет вернулась, я уже сидел на кровати и стягивал башмаки. Вид у нее был сногсшибательный — она была совсем голой, за исключением своих сапожек для верховой езды. Это меня поразило, поскольку такую фантазию нечасто встретишь среди любительниц, наверное, все дело в ее французском происхождении, не иначе. Но и кроме сапожек было на что посмотреть: я и до этого догадывался, что она хорошо сложена, но нагишом это была настоящая маленькая нимфа. «К черту все научные опыты», — подумал я, потянувшись к Аннет, а она шла прямо ко мне, приоткрыв рот и закрыв глаза.

— Глупая малышка, — прошептал я, — почему же ты раньше не дала мне знать?

И принялся за работу, которая отнюдь не была неприятной, хотя и преподнесла мне неожиданный и весьма болезненный сюрприз. Как только я приступил к делу, так сразу понял, почему Аннет не сняла своих сапожек. Она неожиданно обхватила меня ногами, а сапоги-то оказались со шпорами! Щетку для волос (спасибо дорогой Лоле) я на себе в этом качестве уже испытывал, но когда вас на ложе любви пришпоривают прямо по заднице, это, поверьте, совсем другое дело. Счастье еще что кровать была достаточно широка, а то бы мы с нее свалились. Избавиться от Аннет не было никакой возможности, так как она присосалась ко мне, как моллюск к корабельной обшивке, так что мне, пришлось продолжать скачки, повизгивая время от времени, пока мы, наконец, не пришли к финишу. Я был в мыле, как жеребец-фаворит на дерби.

Потом Аннет оттолкнула меня, соскользнула с постели и схватила халат. Она натянула его, даже не глядя в мою сторону, и, наконец, коротко бросила:

— А теперь убирайся.

Не проронив больше ни слова, она прошла в свою гардеробную и заперла за собой дверь.

Конечно, я не привык к такому обращению, и при иных обстоятельствах я бы пинком высадил дверь и поучил бы ее хорошим манерам, но когда в доме полно негров, невозможно было вести себя так, как будто я — ее муж. Так что я оделся, осторожно ощупывая свои раны и бормоча проклятия, и потихоньку улизнул, обещая себе, что в такой роли она больше меня не увидит.

Но, конечно же, этого не случилось. На следующий день вернулся Мандевиль, и я держался подальше от господского дома, но в конце недели он снова уехал в Хелину, чтобы встретиться с партнерами по бизнесу. У меня оставалась всего неделя и стоило заняться своими делами, игнорируя мадам Аннет, но этого не позволила моя натура. Еще ни одна женщина не выгоняла меня с таким презрением, тем более такая надменная карлица, которая в постели ничего особенного из себя не представляла. Конечно, это было нелогично, но тот, кто изучает философию аморальности, должен руководствоваться извращенными правилами. Во всяком случае, я начал ходить кругами возле нее уже на следующий же день после отъезда Мандевиля. Ну что ж, Аннет по крайней мере была белой, интересной и, за исключением личика, весьма лакомым, хоть и миниатюрным, кусочком.

К моему удивлению, она уже не фыркала на меня, хотя и не принимала с распростертыми объятиями. Мы обсуждали состояние дел на плантации, которые я использовал как повод для визита, и когда я становился понастойчивее, она охотно отдавалась мне, но всегда без улыбки, молча, с одной только ожесточенной холодной страстью, что особенно меня уязвляло. Как я вспоминаю сейчас, это было чертовски странно: если я пытался после этого завести с Аннет какой-то легкий разговор, она сидела отрешенная, насупившаяся и едва удостаивала меня словом. И, заметьте, теперь уж на ней вообще ничего не было одето, даже ее сапожек — уж я-то об этом позаботился.

Наконец, я отказался от попыток понять ее — отчасти заинтригованный, отчасти раздраженный. Мой опыт общения с женщинами, осмелюсь предположить, был весьма обширен и разнообразен. Были такие, что дрались за то, чтобы я им достался, а за некоторыми приходилось гнаться — всех возрастов, сложения и цветов кожи. Я занимался любовью в кроватях и на сеновалах, в чаще леса и купе вагонов, во дворцах и в конюшнях, даже в санях (это было в России, в лютый мороз), в ванных и на бильярдных столах, в погребах, армейских лагерях, на скаку — в крытых фургонах и даже в библиотеке Колледжа Тела Господня в Кембридже, что, похоже, является своего рода рекордом. Иногда я сожалел, что летательные аппараты были изобретены лишь на склоне моей жизни, но сегодня прогресс движется столь быстро, что за всем не угонишься.

Так или иначе, из всей этой толпы женщин я смог припомнить только троих, которые не хотели мило вести себя после этого, если, конечно, на что-либо другое оставалось время. Первой была Нариман, мой афганский цветок лотоса, но она была, так сказать, вынуждена полюбить меня и к тому же хотела меня убить. Второй была королева Ранавалуна, но, кроме того, что она была немного сумасшедшей, ей еще нужно было заниматься государственными делами, что также могло послужить некоторым извинением. Аннет Мандевиль стала третьей, и я полагаю, что ею не владело ни сумасшествие, ни жажда убийства. Но кто знает? Сомневаюсь, чтобы она в любом случае могла быть интересным собеседником, — несмотря на свое высокое происхождение, она не получила хорошего образования.

Впрочем, она была достаточно алчной, чтобы доставлять себе наслаждение, и когда стало ясно, что поездка Мандевиля в Хелину может затянуться, я посещал ее в каждый из трех оставшихся дней. Безусловно, это было глупо, потому что повышало шансы на разоблачение, но когда я высказал свои сомнения вслух, отметив, что ни один из негров, надеюсь, все же не догадывается о цели моих визитов в дом, Аннет неприятно рассмеялась и сказала:

— Да какая разница, пусть хоть вся плантация говорит об этом! Ни одно из этих черных животных не посмеет издать и звука — они знают, что с ними за это будет.

Зная мадам Аннет, я не хотел даже думать о том, что это могло бы быть, но поскольку она чувствовала себя столь беззаботно, я не видел причин и самому беспокоиться, так что беззаботность моя все росла. У меня вошло в привычку открывать одно из окон в спальне так, чтобы мы могли слышать, если кто-нибудь будет приближаться к дому со стороны дороги. Но на третий день я забыл это сделать, и мы не услышали стука копыт по мягкой траве.

К тому времени мы только что прискакали к финишу. Аннет лицом вниз лежала на кровати, как всегда, молчаливая и сосредоточенная, а я пытался вызвать в ней хоть какие-нибудь теплые чувства, заведя веселый рассказ и легонько похлопывая ее по бедрам. Неожиданно она напряглась под моей рукой, и в то же мгновение в коридоре перед нашей комнатой раздались шаги и послышался голос Мандевиля: «Энни! Хэлло! Энни, голуба моя, вот я и дома! Я привез…» — тут двери распахнулись, и он застыл на пороге, а его широкая улыбка сменилась гримасой ужаса. Я смотрел на Мандевиля поверх крупа распластавшейся Аннет, раскрыв рот от удивления и вмиг окаменев от страха.

— Боже мой! — ахнул Джонни. — Негодяй!

Ну, что ж, я не раз слышал нечто подобное как до, так и после. Конечно, такое высказывание не добавляет решительности. Но вряд ли среди живых найдется мужчина, который при этом может быстрее меня впрыгнуть в панталоны. Я вскочил с кровати и бросился к окну еще прежде, чем последнее слово сорвалось с губ Мандевиля, и уже почти успел застегнуть пояс, как вспомнил, что до земли мне пришлось бы лететь добрых двадцать футов. Я повернулся, как загнанная в угол крыса, как раз когда муженек Аннет уже догонял меня, размахивая бичом и ревя от гнева. Я увернулся от удара и проскользнул мимо него к дверям, на мгновение замерев на пороге и в панике оглянулся. Взбешенный плантатор летел уже прямо к постели, и с криком «Грязная шлюха!» он снова взмахнул бичом. Однако Аннет, которая успела лишь привстать на колени, коротко бросила:

— Не смей трогать меня! Брось кнут!

И он… сделал это. Он пал на колени перед обнаженной маленькой фигуркой, что-то забормотал, а затем повернулся ко мне, с лицом, налитым кровью. Я бросился бежать, на ходу натягивая бриджи и лихорадочно ища выход, как вдруг на верхней площадке лестницы появилась мужская фигура. Я услышал крик Мандевиля «Хватай его!», хотел проскочить мимо неожиданного препятствия, но не успел. Что-то ударило меня по лбу, отбросив на спину, белый потолок завертелся у меня перед глазами и я провалился в никуда.

Вряд ли я находился без сознания больше, чем несколько минут, но когда пришел в себя, я был связан сыромятными ремнями, кровь заливала мне глаза, а голова раскалывалась от боли. Я лежал на нижней площадке лестницы, а человек, который сбил меня с ног, стоял рядом, пиная меня сапогом по ноге. Вокруг раздавался дикий шум. Мандевиль рвался совершить убийство, а остальные пытались его успокоить. Я повернул голову: два или три человека удерживали его, но когда он заметил, что я пришел в себя, то замахал руками и заревел:

— Ты, чертов ‘блюдок! Ты, вонючий пес! Да я за это всю кровь у тя высосу из сердца! Я тя распну! Пусти меня, ребята, я вырву его грязные потроха!

Они боролись с ним, а один все приговаривал:

— Не пускай его! А ты, Люк, оттаскивай парня! Быстрее! Пока не свершилось непоправимое! Черт, Мандевиль, да постой же ты, наконец!

— Я хочу убить его! Я тольк’ распотрошу его, как свинью! О, парни, пустите меня! Он опозорил меня! Он набросился на мою милую Аннет, на это беззащитное ‘аленькое создание! Пустите меня к нему!

Мужчина, стоящий рядом со мной, крякнул, ухватился за ремень, стягивающий мою грудь, с неожиданной силой приподнял меня, а затем, словно мешок, проволок меня куда-то через холл и резко зашвырнул в одну из комнат. Затем вошел сам, захлопнул дверь и прохрипел:

— Полежи-ка здесь, дружок, и не дергайся, не то тебе же будет хуже.

В руке он держал кнут, и я понял, что им-то он меня и приложил. Это был высокий, здоровый малый, с густыми усами и блестящими серыми глазами, которые сардонически изучали меня, пока он продолжал:

— Лежи спокойно и ничего страшного с тобой не случится. Вижу, ты большой мастер полежать, особенно с кем-нибудь. Боюсь, что Мандевиль такого же мнения. — И он кивнул на дверь, за которой все еще раздавался рев плантатора.

Я постарался собраться с мыслями и мозг подсказал мне, что этот парень не питает ко мне злобы.

— Клянусь спасением, сэр — воскликнул я, — развяжите меня! Я смогу все объяснить, уверяю вас! Поверьте, Мандевиль ошибается…

— Да, сейчас мне кажется, что так оно и есть. Правда, он все еще полагает, что ты «похитил честь у его ‘аленькой лей-ди». Я ее видел, и она меньше всех женщин, которых мне доводилось знать, похожа на маленькую обиженную леди. Расскажи, какая она, когда голая, эта смазливая чертовка? — он рассмеялся, наклоняясь ко мне. — Ну, приятель, как она в постели? Мне всегда было интересно…

— Освободите меня! Уверяю, я смогу все объяснить…

— А сейчас что, не можешь? Лично я в этом сомневаюсь, — он опять прыснул. — А если бы я был Мандевилем, то не стал бы тебя и слушать. Я бы попросту перерезал твою глотку и все. Так-то, сэр. Но лучше заткнуться, кажется, именно это он и сам намеревается сделать.

Я попытался подняться на колени, а шум в холле все нарастал, похоже было на то, что друзьям Мандевиля все еще приходилось силой сдерживать его. Мне удалось встать на колени и я, постанывая, просил Люка развязать меня, но он лишь покачал головой, а когда я стал настаивать, то одним ударом опрокинул меня на спину.

— Говорил я тебе лежи смирно? Я и так много уже сделал, спрятав тебя, — он снова засмеялся, и я неожиданно понял, что это его хорошее настроение вызвано вовсе не симпатией ко мне, — здоровяк просто развлекался.

После этого я уже не осмеливался пошевелиться и лежал, дрожа от страха. Казалось, прошла целая вечность, когда, наконец, отворилась дверь и вошли все остальные. Мандевиль шел впереди, взъерошенный и пыхтящий от гнева, но, судя по всему, к тому времени он уже несколько пришел в себя. Но это было слабым утешением — я еще никогда раньше не видел, чтобы на меня смотрели с такой яростью.

— Эй, ты! — его голос напоминал рев дикого животного. — Я убью тя, слышь? Убью! Потому что ты грязный подонок. Да, сэ’, я намерен полюбоваться на вашу ссс-мерть — за все ваши деяния! — В уголках его рта собралась пена, он был в бешенстве. — Но прежде чем я это сделаю, ты кой-что расскажешь этим джент-менам, ты покаешься в том, что пытался изнасиловать мою жену! Ведь все так и было, а? Ты пробрался сюда, неожиданно набросился на нее и попытался обесчестить! — он с минуту молчал, переводя дыхание, лицо его посинело. — Ну, г’ри — так все и было!

Я испуганно молчал, глядя на Мандевиля, и, клянусь жизнью, просто не мог ничего сказать. Но вдруг он вновь вышел из себя, напрыгнул на меня, начал царапать и пинать ногами. Приятели оттащили его, и Люк вмешался:

— Да ни к черту это никому не нужно, Джон! Держите, его, ребята! Неужели ты думаешь, что добьешься от него правды? Мы и так знаем, что он хотел обесчестить твою любимую жену — не правда, ли, парни? Думаю, этого всем достаточно.

Люк знал, что это — ложь и остальные, похоже, тоже, но все они хором подтвердили его предположение, и это вроде бы немного успокоило Мандевиля, по крайней мере до той степени, что теперь он думал только о том, как разделаться со мной.

— Я сожгу тя живьем! — рычал он. — Нет, лучше я прибью тя гвоздями к дереву и прикажу своим ниггерам отрезать твои причиндалы. Да, именно так я и сделаю! Я…

— Хватит, остановись, — попытался успокоить его Люк, — это все просто дикие выдумки. Ты не можешь его убить.

— Почему это не могу? После всего, что он натворил?

— Потому что есть закон, который запрещает убивать человека, даже если он насильничающая мерзкая вонючка…

— Я не делал этого! — завопил я. — Клянусь вам, я этого не делал!

— А ты заткнись! — посоветовал Люк. — Дело в том, Джон Мандевиль, что если этот негодяй и заслуживает смерти, то я не вижу другого способа для тебя убить его, кроме как драться с ним на поединке.

— Поединок! — задохнулся Мандевиль. — Да будь я проклят, если пойду на эт’! Он не заслуживает ничего, кроме казни!

— Говорю же тебе, что это невозможно. Даже если ты вздернешь его или перережешь ему глотку, или пристрелишь его, ты уверен, что дело не вылезет наружу?

— Но кто об этом расскажет, Люк Джонсон? Здесь тольк’ свои…

— А негры? У них хороший слух и длинные языки. Нет, сэр, если ты не хочешь с ним драться — в чем я не могу тебя упрекнуть, ибо он не заслуживает благородного обращения, — тогда давайте подумаем, каким способом мы можем воздать ему по заслугам.

Пока они обсуждали это, я с ужасом прислушивался к спору, каким способом лучше меня прикончить, — в том, что они именно это собирались сделать, я не сомневался. Я пытался вмешаться, умоляя о милосердии, но Мандевиль ударил меня по лицу, а Люк сунул мне в рот кляп, после чего они вернулись к своей ужасной дискуссии. Это было страшно, но я все же слушал, пока один из них не предложил всей компании немного отойти, и они заговорили вполголоса. Из всего последующего разговора до меня донеслось лишь: «Алабама», «Томбигби-Ривер», «самое для него место» и «нет, думаю никакого риска — кто ж узнает?» — а потом они рассмеялись, и Мандевиль подошел ко мне.

— Ну что, м’стер Арнольд, — начал он с милой улыбкой гиены, — у меня для вас хорошие вести. Да, сэ’, оч’ хорошие. Мы не собираемся вас убивать — как вам это нравится? Нет, сэ’, мы считаем, что вы недостойны этого. Вы — низкий негодяй, который воспользовался гостеприимством человека, чтобы попытаться ‘бесчестить его. Мы придумали более достойное для вас наказание, чем просто ссс-мерть. Хотите услышать, что именно?

Я хотел было зажать уши, но это было невозможно. Мандевиль ухмыльнулся и продолжал:

— Одному из моих друзей пришла в голову отличная идея. Его кузен — плантатор в Алабаме, не так далеко отсюда. Мой друг как раз едет в те края и любезно согласился взять тя с собой на тамошнюю плантацию. Тут никто не узнает, куда ты исчез, а там — никто и не спросит, откуд’ ты взялся. А знаешь, что с тобой будет после того, как ты туда добересь-ся? — он вдруг плюнул мне прямо в лицо. — Тя высекут и отправят в поле вместе с ниггерами собирать сахарный тростник! Ты и так уже загорел как мму-лат, а после того, как хорошенько прожаришься, поработав на солнцепеке, и совсем станешь похожим на ниггера. Ты будешь рабом, Арнольд, понял м’ня? Ты не умрешь, но будешь жаждать ссс-мерти. Там тя никто не найдет, уж больно уединенное это место, а если даже кто и заедет в те края — ну что ж, тя просто примут за помешанного мму-лата. Здесь тя никто не знает, и никто об те не спро-осит. И нет те спасения! Еще ни один ниггер не убегал с той плантации, ее хорошо охраняют болота и собаки. Так что будь спокоен за свою ж-жизнь. Понравится те такая жизнь, а, раб Арнольд? — он потверже уперся в землю и вдруг пнул меня со всей силы: — Получай, гнусное отродье! Не лучше ль, чтоб тя просто убили — легко и быстро, а?!

Я не верил своим ушам — должно быть, я сплю, и все это — лишь ужасный сон. Я корчился от боли и пыжился вытолкнуть кляп, пытаясь молить взглядом о милосердии, но все было бесполезно. Они лишь рассмеялись, глядя на мои усилия, а потом стянули мне ноги веревками и засунули в пыльный шкаф. Прежде чем закрыть дверцы, Люк наклонился ко мне, вновь одарил меня своей дружеской улыбкой и мягко сказал:

— Полагаю, ты славно провел время с этой девчонкой, дружище. Ну, как она, ничего? От всей души надеюсь, что да, потому что это последняя белая женщина в твоей жизни, грязный техасский ублюдок!

Я никак не мог поверить в то, что услышал, — и до сих пор нахожу это невероятным. Белые люди, цивилизованные белые люди, решились приговорить другого белого человека к тому, чтобы его увезли на мерзкую далекую плантацию, битком набитую неграми, и плетьми заставляли работать, как скотину, — но это ведь не могло быть правдой? Все, что я сделал, — это переспал с женой Мандевиля. Ну ладно, если бы я поймал мужчину, который сделал бы то же самое с Элспет, я бы, возможно, хотел бы убить его, так что вполне понимаю желание Мандевиля сделать то же самое, но как он мог обречь меня на этот ад среди чернокожих невольников? Это, должно быть такая шутка, грубая отвратительная шутка… Нет, это не может быть, правдой, просто не может!

Но так было. Не знаю, сколько я проторчал в том шкафу, но было уже темно, когда дверцы открыли и меня выволокли наружу. Они принесли мой сюртук, замотали им мою голову, а затем я ощутил холод кандалов, которыми сковали мои лодыжки. Я было попытался застонать сквозь кляп, но они грубо поволокли меня куда-то, весело хохоча и болтая, и вскоре зашвырнули на дно какой-то скрипучей телеги. Я слышал, как Люк сказал: «Хорошенько присматривай за этим ценным товаром, Том Литтл». Раздался смех, и мы затряслись куда-то во тьме.

Я извивался в своих путах, почти обезумев от всего случившегося, как вдруг сюртук стянули с моего лица и в сумраке, царящем внутри фургона, женский голос проговорил:

— Лежи смирно. Не нужно сопротивляться. Бесполезно. Поверь мне — я пыталась. Все зря. Ты должен ждать, ждать и надеяться.

Она выдернула кляп, но во рту у меня слишком пересохло, чтобы я мог говорить. Затем она положила руку мне на голову, погладила, в темноте ее голос перешел на шепот:

— Успокойся, смирись. Жди и надейся. Тише. Жди и надейся.

XI

Ее звали Касси, и думаю, что если бы не она, я сошел бы с ума в первую же ночь, в том невольничьем фургоне. Тьма, жуткая скотская вонь небольшого замкнутого пространства, в котором мы находились, и, более всего, ужас перед тем, что ждало в будущем, превратили меня в полную развалину. И пока я лежал, стоная и бормоча, она поддерживала мне голову и все говорила мягким грудным голосом, как негры, чуть нараспев, на ново-орлеанском подобии французского, напоминавшем про Аннет. Она просила меня успокоиться и не тратить силы на дурацкое трепыхание. Все верно, но именно это дурацкое трепыхание и было способом хоть как-то излить переполнявшие меня чувства. Тем не менее она все говорила, и, наконец, ей, должно быть, удалось даже усыпить меня, поскольку, когда я снова открыл глаза, повозка остановилась, и слабый солнечный свет начинал проникать сквозь щели в бортах и прорехи в крыше, несколько осветив внутренность фургона.

Первое, что я сделал, это на карачках поползал вокруг. Похоже, что нас засунули в какой-то барабан. До потолка было не более четырех футов. Я обследовал стены. Они оказались прочными. Выход, естественно, была заперт изнутри. Сбежать можно было и не надеяться. Ноги у меня были скованы — женщине удалось развязать ремень, стягивающий мне грудь, но даже если бы мне удалось выбраться наружу, что я мог бы поделать против двух вооруженных людей? Несомненно, они направлялись в Алабаму дальними дорогами и обходными путями, не оставляющими надежд на помощь, но даже если бы благодаря какому-то чуду мне удалось ускользнуть, они бы бросились в погоню и без труда поймали меня, скованного и обессиленного.

Ужас вновь охватил меня, так что я лежал и стонал. Надежды не было, но вновь раздался женский голос, словно подтверждая мои опасения:

— Скоро тебе не будет так страшно, — сказала она, — ничего не случится.

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, и на секунду дикая мысль пронзила меня — а что, если она тоже белая и, как и я, стала жертвой дьявольского заговора? На первый взгляд она была не более похожа на черных, чем я сам. Такое лицо можно увидеть на древнеегипетских барельефах — с резко скошенным лбом и подбородком, тонким носом, широкими, полными губами и огромными миндалевидными дьявольски красивыми глазами, которые пронзительно и жутко смотрелись на этом чувственном лице. Она была необычайно высокой, но все ее черты были прекрасными и хрупкими — от высоких скул и тонких черных волос, гладко уложенных на голове, до маленьких изящных лодыжек, закованных в невольничьи кандалы. Даже цвет ее кожи был нежен — подобный очень светлому меду, и я понял, что она обладала лишь ничтожной примесью негритянской крови, — так называемая светлая мулатка-мастифино.[311] Она напоминала мне сиамскую кошку — грациозную, гибкую и, возможно, гораздо более сильную, чем она выглядела. Мои мысли все никак не могли сосредоточиться на нужном направлении, я был в таком отчаянии от своего бедственного положения, что снова начал стонать и сыпать проклятьями. Очевидно, у меня вырвалось что-то насчет побега, так как она вдруг сказала:

— Зачем тратить слова попусту? Неужели ты до сих пор так и не понял — отсюда нет спасения. Не сейчас — никогда.

— Боже мой, — воскликнул я, — выход должен быть! Вы даже не представляете, что они хотят со мной сделать. Мне предстоит стать рабом на плантации — на всю жизнь!

— И что же в этом такого? — с горечью спросила она. — Тебе еще повезло, что ты не был им раньше. Кем ты был — домашним рабом?

— Я не чертов раб! — заорал я. — Я белый человек!

Она пристально вгляделась в меня сквозь полумрак.

— Да ладно тебе. Обычно мы перестаем верить в эти сказки с десятилетнего возраста.

— Говорю тебе, это правда! Я — англичанин! Разве ты не видишь?

Женщина придвинулась ближе, вглядываясь в мое лицо.

— Дай мне руку, — наконец, сказала она.

Я позволил ей внимательно рассмотреть мои ногти; наконец она отпустила мою руку и отодвинулась, вновь уставившись на меня своими миндалевидными глазами.

— Тогда что же ты тут делаешь, скажи на милость?

И я рассказал ей почти всю историю, опустив лишь самые пикантные моменты. Мандевиль безосновательно подозревал меня, сказал я ей. Пока я рассказывал, она сидела недвижно, словно каменное изваяние, а затем проговорила:

— Вот теперь хоть один из вас почувствует, что значит быть рабом. — Она отодвинулась подальше в угол. — Теперь ты поймешь, к какой мерзкой расе принадлежишь.

— Но, Господи милосердный! — воскликнул я. — Я должен, должен вырваться отсюда…

— Но как? — ее губы искривились в улыбке. — Знаешь, сколько раз я пыталась бежать? Трижды! И каждый раз они ловили меня и пригоняли обратно. Спастись! Ха! Ты говоришь, как дурак!

— Но… но… прошлой ночью в темноте ты говорила что-то про то, чтобы ждать и надеяться.

— Это для того, чтобы тебя успокоить. Я думала, что ты… что ты один из нас. — Она горько рассмеялась. — Да, теперь ты действительно один из нас, и я говорю тебе, что надежды нет. Куда ты можешь сбежать здесь, в этой дикой стране? Этой стране свободы! С ее охотниками за беглыми неграми, собаками, застенками и законами, которые говорят, что мы ничем не лучше скота в хлеву! — Ее глаза разгорелись от жгучей ненависти. — Попробуй-ка убеги! Увидишь, что у тебя из этого выйдет!

— Но охотники за неграми не посмеют тронуть меня! Стоит мне только выбраться из этой проклятой повозки! Смотри, — продолжал я отчаянно, — возможно, шанс появится, когда они откроют двери, чтобы накормить нас…

— Как же мало ты знаешь о рабстве, — усмехнулась она, — они не откроют двери до тех самых пор, пока мы не приедем на плантацию Форстера или куда там еще тебя везут. Кормить нас? Они будут кормить нас, как собак в клетке, — и мулатка указала на маленькое отверстие в дверцах, которое я раньше не заметил. — Все остальное ты можешь делать прямо здесь, в своем стойле — почему бы и нет? Ты — только животное! Знаешь, как римляне называли рабов? Говорящие животные! О, да, я многое узнала о рабстве в том прекрасном доме, где появилась на свет! Появилась на свет, чтобы стать игрушкой любого грязного негодяя, любого нищего, любого мерзкого подонка — только потому, что он — белый! — Она снова пристально посмотрела на меня и плечи ее задрожали. — Но что толку говорить? Ты же не знаешь, что это значит. Но ты познаешь все это! Познаешь!

Можете себе представить, как это подняло мне настроение. Злоба и горечь в словах этой женщины вышибли из меня остатки духа. Я сидел потерянный и молчаливый, до тех пор пока снаружи не послышались голоса Тома Литтла и его спутника. Крышка на отверстии в дверях приоткрылась и в него просунули оловянную миску и бутылку воды. В одно мгновение я оказался у дверей, крича, умоляя и предлагая деньги, но все это вызвало лишь взрывы смеха.

— Слышал, что он сказал? Вот так храбрец, не правда ли? А ты что скажешь, Касс? Может, тоже пообещаешь тысячу долларов за то, что мы тебя отпустим? Нет? Ну не стыдно ли? Нет, сэр, я сожалею, но мы с Джорджем не нуждаемся в ваших деньгах. И в любом случае я не уверен, что вам можно верить на слово. Ха-ха!

И этот жестокий грубиян захлопнул люк и отошел, посмеиваясь.

За все это время Касс не проронила ни слова, а после того, как мы попытались поесть немного тех жутких помоев, которыми нас угостили, и промочили глотки водой из бутылки, она снова забилась в свой угол, свесив голову на грудь и глядя прямо перед собой. Повозка снова двинулась, и остаток дня мы медленно ехали по чертовски плохой дороге, а внутри фургона стало настолько жарко и душно, что я был уверен — мы скоро задохнемся. Раз или два я пробовал заговорить с Литтлом, умоляя его, но в ответ получал лишь насмешки и брань, так что в конце концов бросил эти попытки. Все это время Касси сидела молча, лишь время от времени поворачивая голову, чтобы взглянуть на меня, но никак не реагируя на мои вопли и вопросы. Я обозвал ее черномазой шлюхой, но она сделал вид, что не слышит этого.

Ближе к заходу солнца повозка остановилась, и Касс вроде бы немного ожила. Она выглянула в щель в стенке фургона и повернулась ко мне, жестами показывая, чтобы я говорил шепотом.

— Слушай, — сказала она, — ты хочешь спастись?

Я не верил своим ушам.

— Бежать? Да я…

— Тише, во имя всего святого! Слушай же. Если я расскажу тебе, что нужно делать, обещаешь выполнить мою просьбу?

— Все что угодно! Боже мой — все что захочешь!

Большие темные миндалины ее глаз уставились на меня.

— Не торопись — я знаю, что я говорю. Поклянешься ли ты всем, что для тебя свято, что, если я помогу тебе бежать, ты никогда не оставишь меня, что ты поможешь вернуть свободу и мне?

Мне приходилось обещать гораздо большее и за меньшие вещи. С возрождающейся надеждой я прошептал:

— Я клянусь — обещаю сделать все. Я никогда не покину тебя, клянусь!

Касси посмотрела на меня, а затем обернулась к двери.

— Скоро они вновь принесут нам еду. Когда они откроют люк, ты будешь заниматься со мной любовью — ты понял?

Я не мог понять, в чем дело, но все же кивнул, дрожа от возбуждения. Она продолжала шепотом:

— Когда они это заметят, постарайся во что бы то ни стало разозлить их. Можешь ругаться или издеваться над ними — делай, что хочешь! Предоставь остальное мне. Ничего больше не предпринимай, пока я тебе не скажу.

— А что собираешься делать ты? Чем я могу…

— Тихо! — она придвинулась ближе. — Кажется, они идут. Теперь — за дело, они должны увидеть нас.

И как только у задней части фургона раздали шаги, она соскользнула на пол, задрала на себе платье и потянула меня на себя. Дрожа — и поначалу не из-за обычного возбуждения, — я прильнул к ее податливому телу, нашел губами ее рот и впился в него, как сумасшедший. Эх, вспоминая сейчас об этом, приходится лишь сожалеть об упущенной возможности. Я услышал, как открылся люк, и в это мгновение Касси вскрикнула и забилась в изображаемом экстазе, постанывая и царапая меня ногтями. У люка послышалась возня, а затем раздался крик: «Том! Том! Иди сюда быстрее! Этот проклятый техасец седлает нашу девчонку!»

Снова возня и раздался голос Литтла:

— Черт вас побери, что вы там делает? А ну, слазь с нее сию же минуту! Слазь с нее, слышь, а не то влеплю тебе заряд дроби прямо в задницу!

Я издевательски заревел, послышался грохот открываемого запора, дверцы распахнулись, и в сгущающихся сумерках Литтл заглянул внутрь. Он ткнул в меня своим ружьем. Посчитав, что уже достаточно разозлил его, я откатился в сторонку, а Касси вызывающе чуть приподнялась на локте.

— Черт тебя подери! — орал Том. — Тебе все еще мало?

Я молча стоял, пока он ругался, а его напарник, вытаращив глаза, смотрел на нас из-за его плеча. Наконец, Касс пожала плечами и, продолжая демонстрировать свои красивые ноги, заметила:

— Почему вы не оставите нас в покое? Что в этом плохого?

Маленькие свиные глазки Литтла впились в нее. Он облизнул губы, все еще держа меня на мушке.

— Что плохого? — его голос вдруг стал сиплым. — Ты девчонка старого Форстера, не так ли? Думаешь, ты можешь кувыркаться, с кем только захочешь? Нет уж, моя милая — по крайней мере, пока я рядом. Ты, грязная негритянская подстилка!

Она вновь пожала плечами и проговорила голосом, совсем непохожим на свой обычный:

— Если масса так говорит, то Касси не будет. Этот парень все равно слабоват для меня, я привыкла к настоящим мужчинам.

Маленькие глазки открылись пошире:

— Это правда? — Его вялый, заросший бородой рот расплылся в ухмылке. — Ну, что ж, об этом стоит подумать. Не предполагал, что ты, Касси, так любишь это дело — с твоим-то воспитанием и замашками леди. — Видно было, что он напряженно кое о чем думает, и нетрудно было догадаться, о чем именно. — А ну — вылазь из повозки, слышишь? А ты, — Литтл обернулся ко мне, — веди себя смирно, если не хочешь получить пулю в брюхо. Идем, девочка, вытаскивай свой задик из фургона, да поживей!

Касси легко скользнула к дверцам и спрыгнула на землю. Я стоял на месте, а сердце бешено стучало у меня в груди. Том убрал ствол, а его приятель захлопнул дверь и закрыл ее на засов, оставив меня в полной темноте. Но я вполне четко слышал их голоса.

— Ну же, Касс, — говорил Литтл, — вот мы и вместе, так что давай-ка поживей. Давай, ложись, слышишь?

Последовала пауза и — снова этот непривычный голос Касси:

— Масса будет добрым для Касси? Касси — хорошая девочка, пожалуйста, масса, очень прошу вас.

— Клянусь, Богом, конечно! Слушай, Джордж, иди-ка сюда. Держи вот пушку и пока глотай слюнки! Клянусь Богом, эта красотка будет моей — прямо здесь и сейчас! Чего ты ждешь, Джордж? Давай, иди отсюда!

— А что же, я ее так и не попробую? Мне на нее только смотреть, что ли?

— Смотреть? Что ты такое говоришь! Что я — бесстыжий ниггер, чтобы позволять кому-то глазеть, как я катаюсь на моей кобылке? Ты получишь свое, когда я закончу. Ладно, оставь мне пушку — буду держать ее под рукой, на тот случай если леди захочет выкинуть какой-нибудь фокус, но ты ведь не захочешь, дорогая?

Я услышал нерешительные шаги уходящего Джорджа, и затем наступила тишина. Я прислушался, но так ничего и не смог услышать сквозь стенку повозки. Прошла минута, и затем раздался сдавленный хрип, а за ним тонкий высокий звук — нечто среднее между всхлипом и завыванием, от которого у меня волосы стали дыбом. Мгновением позже Касси встревоженно вскрикнула:

— Масса Джордж! Идите скорее! Чтой-то случилось с массой Томом — он себя ранил! Идите сюда!

— Что такое? — голос Джорджа послышался из некоторого отдаления и вслед за ним раздался звук быстрых шагов. — Что ты говоришь? Том, что случилось? Ты в порядке, Том? Что…

Неожиданно у задней стенки фургона громыхнул выстрел; раздался крик и жуткий стон, а затем снова наступила тишина. Лязгнул засов, дверцы распахнулись, и в них появилась Касси. Даже в полутьме я заметил, что она полностью обнажена, а ружье все еще было у нее в руках.

— Быстрее, — крикнула она, — выбирайся! Они оба мертвы!

Я выкарабкался, гремя кандалами. Джордж лежал, распростершись прямо у моих ног, а вся верхняя половина его лица превратилась в жуткое месиво — Касси выстрелила в него в упор. Я огляделся по сторонам и заметил Литтла, корчившегося на коленях у разведенного костра. Когда я подошел ближе, он упал навзничь, с предсмертным всхлипом, и я увидел рукоятку ножа, торчащего посреди багрового пятна, расплывающегося по его рубашке. С минуту он подергался, булькнул что-то и, наконец, замер.

Касси стояла у фургона, склонив голову на грудь, ослабевшей рукой держась за дверь. Я подскочил к малютке и крепко обнял ее.

— О, ты замечательная негритяночка! — вопил я, кружа ее в воздухе. — Ты моя маленькая черная красавица! Браво! Двоих — одним ударом, клянусь Святым Георгом, это здорово! — и я радостно поцеловал ее.

— Оставь меня! — прошептала она. — Ради Бога, оставь меня в покое!

Я отпустил Касси, она задрожала и соскользнула на землю. На мгновение мне показалось, что она в обмороке, но Касс была примерной девочкой. Стуча зубами, она схватила свое платье и натянула его через голову — я смотрел на это с сожалением, потому что платье вновь скрыло ее замечательную фигурку, блестящую в отблесках костра. Я погладил ее по плечу, говоря, какая она храбрая.

— О Боже! — простонала она. — Как это ужасно! Я не знаю… это было как… когда выхватила нож у него из-за пояса и… — Она закрыла лицо руками и зарыдала.

— Так ему и надо, — ответил я, — ты правильно с ним поступила. И с тем, другим — тоже. Клянусь Юпитером, я и сам не смог бы справиться с этим делом лучше! Ты отчаянная девчонка, милая Касси — знай, что это говорит сам Том Арнольд!

Но она все продолжала всхлипывать, так что я не стал зря терять время и обшарил карманы Тома в поисках ключей от наших кандалов и вскоре освободил от этих железок нас обоих. Затем я продолжил осмотр карманов, однако, кроме пятнадцати долларов, не нашел там ничего заслуживающего внимания. Я раздел тело Джорджа, поскольку он был с меня ростом, и я подумал, что его тряпки могут мне пригодиться. Затем я осмотрел оружие — ружье, два пистолета, порох и пули, отметил, что лошади, запряженные в фургон, весьма неплохи, и сердце запело у меня в груди. Я снова был свободен, благодаря этой замечательной черномазой девчонке. Черт возьми, я восхищался и до сих пор восхищаюсь ею — она была редким товарищем, подобно моему старому сержанту Хадсону, — и пока я подогревал кофе, доставшееся нам в наследство вместе с другими запасами продуктов, я сказал ей об этом.

Она скорчилась у костра, глядя прямо перед собой, но, похоже, понемногу уже начала выходить из транса. Наконец, Касс откинула свою очаровательную египетскую головку и посмотрела на меня.

— Ты помнишь свое обещание? — спросила она, и я заверил ее, что помню — мне пришлось повторить это больше двадцати раз.

Как сейчас вижу эти прекрасные миндалевидные глаза, которые смотрят на меня, пока я лепечу что-то, пытаясь ободрить эту девчонку. Странное зрелище мы представляли: беглая рабыня и я, сидящие у костра на берегах Миссисипи, а неподалеку валялись два мертвых тела. Наконец, Касси превозмогла свои страхи — в конце концов, если хотите знать, убивать почти так же страшно, как быть убитым, — и сказала мне, что мы должны делать дальше. Мое восхищение ею еще больше выросло — оказывается, она все продумала заранее, до мельчайших деталей, еще сидя в фургоне.

Именно мое замечание, что охотники за беглыми неграми не посмеют тронуть белого человека, и натолкнуло Касс на мысль, как на этот раз осуществить успешную попытку сбежать — с моей помощью.

— Мы должны двигаться дальше, как хозяин и рабыня, — сказала она, — тогда никто ничего не заподозрит, но мы должны двигаться быстро. Возможно, пройдет неделя, прежде чем Мандевиль узнает, что этот фургон так и не достиг плантации Форстера, а эти два человека, — она слегка кивнула головой в сторону тел, — пропали. Может, пройдет и больше времени, но нам не стоит на это рассчитывать — и мы не будем! Задолго до окончания этого срока мы должны быть далеко за пределами этого штата, двигаясь на север.

— На ней? — поинтересовался я, показав на повозку, но Касс отрицательно покачала головой.

— На ней можем добраться только до реки. Дальше мы должны двигаться быстрее, чем нас повезут лошади, — лучше сесть на пароход.

— Но, подумай, это же стоит денег, а у этих двоих нашлось не больше пятнадцати долларов. Этого нам не хватит на проезд.

— Значит, мы достанем деньги, — зло отрезала она, — у нас есть пистолеты, а ты — сильный мужчина! Мы сможем получить все, что нам будет нужно!

Но мне это не понравилось — не то, чтобы меня мучили угрызения совести, просто я не имел опыта в разбое. К тому же это было слишком рискованно, о чем я и сказал ей.

— Риск! — презрительно улыбнулась она. — И ты говоришь о риске после того, что я сделала сегодня? У нас на руках два трупа — разве это не риск? Знаешь, что будет, если нас поймают? Тебя повесят, а меня сожгут живьем! А ты говоришь, что ограбление — слишком рискованно!

— Ограбив кого-нибудь, мы только усилим опасность, — заметил я. — Если мы тихо двинемся дальше своей дорогой, на нас не будут охотиться, пока не найдут этих двоих, если, конечно, до того вообще когда-нибудь дойдет.

— Того, кого мы ограбим, можно отправить вслед за этими, — отрезала Касси, — так что опасности не прибавится.

Клянусь Богом, ну и хладнокровная же она была! Когда я снова возразил, она потеряла терпение:

— Почему мы так должны дрожать над жизнью белых? Думаешь, меня огорчит, если завтра хоть всех этих свиней-рабовладельцев поразрывает в клочья? И почему ты против этого — после всего, что они с тобой сделали? Это что, твой народ?

Я попытался было убедить ее в том, что мои принципы здесь ни при чем, но мы оба были на нервах, и Касс буквально впала в ярость — она так горела жаждой мести, что мне стало страшно. Но я сдержался, и в конце концов она сдалась и замолчала, обхватив руками колени и вглядываясь в огонь. Наконец, она очень спокойно произнесла:

— Ну ладно, деньги мы все-таки достанем, что бы нам ни пришлось для этого сделать. Если ты не захочешь их отобрать или украсть — что же, тогда остается только один способ. Он не очень рискованный, но… я пошла бы на все, лишь бы не прибегать к нему.

Наверное, я прирожденный сводник, поскольку мне показалось, что Касси имеет в виду заняться проституцией под моей защитой в качестве сутенера, но у нее были гораздо более грандиозные планы.

— Мы должны поехать в Мемфис, — сказала она, — это город на самой реке, всего в пятидесяти милях отсюда, насколько я могу судить. Туда можно добраться уже послезавтра, а может, днем позже. Это не слишком большой риск, так как нам все равно нужно пробираться к реке, и если Бог будет милостив к нам, а не к друзьям Мандевиля или людям Форстера, которые знают меня, то нам это удастся. А там… там мы сможем найти деньги. О, да, там мы найдем деньги!

И, к моему удивлению, она разрыдалась — не просто всхлипывая, а настоящими потоками слез, катящимися по щекам. Она смахнула их и вытащила откуда-то из-под платья листок бумаги, потрепанный, но аккуратно сложенный и протянула его мне. Я, недоумевая, развернул его и увидел, что это счет о продаже, датированный февралем 1843 года, некой Касси, чернокожей девочки, являвшейся собственностью некоей Анжель де Мармелад (клянусь, там было указано именно такое имя) из Нового Орлеана, которая продана и передана соответствующим порядком Фицрою Говарду из Сан-Антонио-де-Бехар. Из этого документа выпала еще одна бумажка, которую Касс попыталась перехватить, но мне удалось разобрать несколько слов, написанных корявым, безграмотным почерком: «Дефчонка Касси. Десять плитей. Адин доллар», — и неразборчивая подпись.

Она выдернула ее у меня из рук и сказала, отвернувшись:

— Это второй счет о моей покупке. Тогда мне было четырнадцать лет. Я стащила его у Говарда, когда он напился и мне удалось удрать. Меня поймали, но он к тому времени умер, так что меня выставили на аукцион вместе с другими его… вещами. Старый счет их не интересовал, и я сохранила его — на память. Для того чтобы, когда я буду далеко отсюда — и свободной! — никогда не забывать, что это значит: быть рабыней! Никто и никогда этого не найдет! — Ее голос звенел все громче, она повернула голову и пристально посмотрела мне прямо в лицо своими горящими глазами. — Я никогда не думала, что эта бумажка поможет мне обрести свободу, но она сделает это!

— Но как, во имя неба?

— Ты возьмешь ее с собой в Мемфис, ты будешь мистером Фицроем Говардом! Никто не знает его так далеко к северу. Он умер в Техасе четыре года назад, и уже четыре года он стенает в аду! А в Мемфисе ты продашь меня — о, за меня дадут хорошую цену, вот увидишь! Тысячу, две тысячи долларов, а может, и все три. И это еще немного за масти[312] девятнадцати лет, прошедшую обучение в борделях Нового Орлеана! О, они купят за эту сумму!

Да, это означало для меня хороший бизнес, и я так и сказал:

— Три тысячи долларов — о, женщина, да как ты вообще могла подумать об ограблении? Да половины этих денег хватит, чтобы мы уехали вверх по реке первым классом! Но если тебя продать, то как же ты выберешься?

— Я смогу убежать. О, поверь, я смогу убежать! Как только получишь деньги, покупай билеты на пароход, идущий на север — мы заранее выберем на какой. Когда и как улизнуть, предоставь все дело мне. Затем мы встретимся на причале и вместе поднимемся на борт. Ты станешь, как здесь говорят, негрокрадом, а я — беглой рабыней, зато нас никто не поймает. Мы превратимся в мистера и миссис Как-их-там, выбрав любые имена, которые захотим, пассажиров первого класса до Луисвилля. О, мы будем в достаточной безопасности, если ты выполнишь условия нашего договора.

Да, с тех пор как она упомянула о мрачной перспективе обвинения в похищении негров, мне в голову приходила мысль о том, чтобы смыться на другом пароходе, с тремя тысячами долларов в кармане, но мисс Касси была не менее сообразительной, чем я.

— Если я не выберусь из Мемфиса, — произнесла она медленно и отчетливо, наклонившись вперед и впившись взглядом в мое лицо, — тогда я сдамся и расскажу, как мы бежали вместе и как ты убил двух человек на Миссисипи, и где зарыты их тела, и все-все, что я про тебя знаю. Так что далеко тебе не уйти, мистер — как бишь твое настоящее имя?

— Э-э, Флэш… э… то есть я хотел сказать Браун. Но, моя дорогая девочка, я ведь обещал не бросать тебя, помнишь? Неужели я похож на человека, способного нарушить свое слово? Должен сказать…

— Не знаю, — сказала она все так же медленно, — я просто предупредила тебя, что будет, если ты так поступишь.

Это может стоить мне жизни, но уж точно укоротит и твою, мистер Флэш-э-Браун.

— Я и не думал бросить тебя, — серьезно произнес я. — Ни минуты. Но, говорю тебе, Касси, это — замечательный план! Почему ты не рассказала мне о нем раньше, он просто восхитителен!

Она внимательно посмотрела на меня, глубоко вздохнула и вновь отвернулась к огню.

— Полагаю, ты действительно так думаешь. Похоже, это кажется тебе очень простым, когда тебя выставляют на аукцион и торгуются за тебя, как за домашнее животное. Когда тебя осматривают и ощупывают грязными руками, даже раздевают и разглядывают зубы! — Слезы вновь показались у нее на глазах, но голос остался ровным. — Да можешь ли ты вообще представить себе это? Какой стыд, какое унижение! — Она вновь резко повернулась ко мне — милая привычка, которая, как я заметил, заставляла меня подпрыгивать.

— Знаешь, кем я была до тринадцати лет? Я была маленькой девочкой-креолкой и жила в прекрасном доме в Батон-Руж, вместе с папой, мамой, двумя сестрами и двумя братьями — все они были старше меня. Их мать умерла — она была белой — и моя мать-мулатка стала настоящей мамой и для них. Мы были самой счастливой семьей на свете. Я обожала их, а они меня — по крайней мере мне так казалось, пока не умер мой отец. А потом они продали меня — мои любимые братья продали меня, свою сестру, и мою маму, которая была такой любящей матерью и для них. Они продали нас! Мать — на плантацию, а меня — в бордель Нового Орлеана!

Она содрогнулась от гнева. Нужно было как-то реагировать, и я сказал:

— Чертовски скверный оборот. Паршивое дело.

— Я стала шлюхой — в тринадцать лет! Я убежала, вернулась к моей семье, но они выдали меня! Они держали меня в подвале, пока за мной не приехал владелец и не увез меня обратно в Новый Орлеан. Ты видел эту вторую бумагу, что выпала из счета за продажу. Знаешь, что это такое? Это квитанция из Дома наказаний, где рабов секут, чтобы они исправлялись. Мне было только тринадцать лет, так что они пожалели меня — дали только десяток плетей! Знаешь, что это значило для меня? Они устроили из этого настоящий спектакль — о, да! Меня раздели догола, связали и выпороли на глазах целой кучи мужчин! Ты и во сне не сможешь себе представить, что это был за мучительный, невероятный стыд! Но как я могу заставить тебя понять это? — Теперь Касси уже стучала своим кулачком по моему колену, крича мне прямо в лицо: — Вот ты — мужчина. Что ты почувствуешь, если тебя раздеть, связать и выпороть на глазах толпы смеющихся, издевающихся над тобой женщин?

— О, — замялся я, — даже и не знаю…

— Они приветствовали меня! Слышишь, кричали мне «ура!» за то, что я не издала ни звука, а один из них даже подарил мне доллар! Я прибежала в бордель, слепая от слез, и эта чертовка, хозяйка заведения, сказала мне: «Сохрани это на память — будешь знать, что приносит непослушание». И я сберегла эту бумажку вместе с другой. Так что я никогда всего этого не забуду!

Касси опустила голову мне на колени и расплакалась, а я даже растерялся. Я пытался придумать какой-нибудь выход, удобный для нас обоих, но сомневался, что она правильно воспримет это. Так что я погладил ее по голове и сказал:

— Да, у тебя была тяжкая жизнь, Касси, ничего не скажешь. Но не грусти — придут и хорошие времена. Утром мы будем в Мемфисе, продадим тебя, заберем деньги, а потом — быстренько на пароход! Осмелюсь предположить, мы сможем хорошо провести время, так как я направляюсь на восточное побережье, и мы сможем поехать туда вместе. Мы можем…

— Ты клянешься мне в этом?

Она приподняла голову и смотрела мне прямо в глаза, с лицом, мокрым от слез. Боже, что это была за женщина: в одну минуту могла хладнокровно убить двух человек, с которыми собиралась заниматься любовью, а сразу после этого уже спокойно планировала заговор, потом вдруг разражалась рыданиями и вот теперь пытливо смотрела мне в лицо задумчивыми глазами большого ребенка. Клянусь Георгом, это был лакомый кусочек, но сейчас для размышлений об этом было не время и не место.

Касси была задумчива, подозреваю, что за эту ночь она наговорила больше, чем за целые годы, но женщины всегда любили изливать мне свою душу, полагаю, причиной тому мое честное, мужественное лицо, ну и бакенбарды, конечно.

— Ты обещаешь? — продолжала умолять она. — Ты поможешь мне и никогда не оставишь? До тех пор, пока я не стану свободной, обещаешь?

Ну, вы-то знаете, что значат мои обещания. Я всегда щедро раздавал их, так что не поскупился и на этот раз. Касси схватила меня за руку и пылко ее поцеловала, что меня чертовски растрогало, а затем произнесла, снова заглядывая мне в глаза:

— Странно, что ты оказался англичанином. Помню, много лет назад, на плантации Пьерпойнт, рабы говорили о какой-то «Подземке» — дороге свободы, как они называли ее, и про то, как те, кому удается пройти по ней, наконец попадают в Канаду, и потом их уже невозможно снова превратить в рабов. Там был один старик, очень старый раб, у него была книга, которую я читала вслух, — это были «Основы навигации» Нори, все-все про море и корабли. Никто из нас не понимал этого, но это была наша единственная книга, и рабам нравилось слушать, как я читала ее. — Касси попыталась улыбнуться, но глаза ее были полны слез, а голос дрожал. — На обложке был нарисован корабль, с Юнион Джеком на мачте, и старик любил показывать на него, приговаривая: «Это — флаг свободы, детки, этот старый добрый флаг». Мне запомнились слова — не помню, кто и где их сказал, но я их не забуду. — Она на мгновение замолчала, а затем проговорила торжественным шепотом: «Кто ступил на английскую почву, становится навсегда свободным». Это правда, не так ли?

— О, конечно, — подтвердил я, — мы уж такие люди. Ты же знаешь, что мы никогда не поддерживали рабство.

Это может показаться странным, но когда она сидела и смотрела на меня вот так, словно дождалась Второго Пришествия, я почему-то даже ощущал гордость за свою страну. Не то чтобы я был чертовым патриотом, просто когда ты далеко от старушки-Англии, приятно, если кто-то говорит о ней хорошее.

— Бог благословит тебя, — сказала Касси и отпустила мою руку, и я уже в третий раз подумал о том, чтобы обнять ее, но передумал. Мы легли спать по разные стороны костра, после того как я оттащил подальше тело Литтла и спрятал его в кустах, — ну и тяжелой же он оказался тушей.

Чтобы добраться до Мемфиса, нам понадобилось два дня, и чем ближе мы подъезжали, тем больше беспокойства вызывал у меня наш план. Основной риск был в том, что кто-нибудь мог нас узнать, и хотя, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что шанс на это был один из тысячи, — все же это очень много, если от него зависит ваша шея.

Когда на рассвете мы покинули место нашей стоянки, я был в достаточно хорошем расположении духа, так как меня еще не оставило ощущение вновь обретенной свободы. Я очень удачно оттащил тела Литтла и Джорджа подальше в заросли и сбросил их в болото с лягушками, густо поросшее тростником. Затем я как мог замел следы, и мы тронулись в путь. Касси уселась в задней части фургона, подальше от посторонних взглядов, а я правил. Так мы и катили среди лесов по ухабистой дороге — больше всего она напоминала обыкновенную проселочную, — пока я не нашел ее ответвление, идущее на северо-запад, что и было нужным нам направлением.

Мы ехали по ней до полудня, так и не встретив ни души, что, как я сейчас понимаю, было большой удачей, но вскоре после того, как немного перекусили и снова тронулись в дорогу, увидели маленькую деревушку. Тут-то и произошло событие, немного испортившее мне настроение, поскольку стало ясно, насколько тесен мир даже в зарослях американского юга, и как порой трудно пробраться незамеченным, так чтобы ни один Том, Дик или Гарри[313] не поинтересовались, кто и куда едет.

Деревушка словно пребывала в послеполуденной дреме — только пара негров попалась нам на глаза, собаки рыча возились в кучах мусора да ребенок заливался плачем где-то в колыбели. Но на противоположном конце деревни нам встретился какой-то неприветливый парень, строгающий что-то, сидя на пне. Его соломенная шляпа была надвинута на самые глаза, а босые ноги почти по щиколотку утопали в пыли. Мне показалось безопаснее самому начать разговор:

— Привет! — сказал я как можно дружелюбнее.

— И вам привет, — буркнул он.

— Это дорога на Мемфис, дружище? — спросил я.

Он с минуту помолчал, очевидно, обдумывая одну из тех неуклюжих острот, которые являются подарком штата Миссисипи человеческой цивилизации. Наконец, он выдал:

— Ну, если не знаешь, куда ведет дорога, то чертовски глупо по ней ехать, не так ли?

— Конечно, если только не уточнить маршрут у смышленого парня вроде тебя, — ответил я.

Он выпучил глаза:

— А почему ты так в этом уверен?

Это было все равно что принять угощение от араба или торговаться с турком, — нужно было сначала пройти определенный ритуал.

— Потому что сегодня жарко.

— И это дает тебе такую уверенность?

— Это делает меня уверенным в том, что ты испытываешь жажду, так что не откажешься от глоточка-другого из фляги, которая у меня тут, под сиденьем, а уж потом ты мне, конечно, покажешь дорогу на Мемфис.

Я перебросил ему флягу, и он схватил ее жадно, словно форель мушку.

— Думаю, я могу это попробовать, — проворчал он и попробовал, отхлебнув с пинту: — И-Исусе! Прямо нектар! Йе-ха — полагаю, что ты можешь быть уверен, что едешь по дороге в Мемфис. Так что езжай так и дальше, только смотри, не застрянь в Ледяном ручье, а то только что избранный губернатор успеет состариться и умереть, прежде чем ты доберешься туда, куда собрался.

Местный философ швырнул мне флягу обратно, и я уже собрался погонять лошадей, когда он вдруг поинтересовался:

— А ты сам, наверное, с Севера? Говоришь ты не так, как в Миссисипи или Арканзасе.

— Нет, я из Техаса.

— Да ну? Далеко же отсюда до Техаса. Молодой Джим Нобл уехал туда около двух лет назад. Ты с ним, случаем, не пересекался?

— Думаю, нет.

— Нет, говоришь, — он внимательно рассматривал меня, его маленькие сонные глазки поблескивали из-под соломенной шляпы, — а не в фургоне ли Тома Литтла ты едешь? Мне знакома эта сломанная спица, да и лошади.

На мгновение кровь заледенела у меня в жилах, и я еле удержался от того, чтобы выхватить из-за пояса пистолет.

— Да, этот фургон принадлежал Литтлу, — спокойно ответил я, — и до сих пор принадлежит ему, только он одолжил мне его вчера. Полагаю, что когда я его верну, он снова будет принадлежать своему хозяину. Да, если бы я остался в этой стране, научившись управляться с ножом марки «Барлоу»[314] и жевать табак, то мог бы стать президентом.

— Это точно, — согласился он, — да только я впервые слышу, чтобы Том кому-нибудь хоть что-то одолжил.

— Дело в том, что я его двоюродный брат, — отрезал я, — так что мне он доверил фургон без проблем.

Тут я стегнул лошадей и повозка двинулась.

— Передавай ему привет, — раздалось у меня за спиной, — наверное, Литтл и показал тебе дорогу на Мемфис, раз уж ты по ней едешь.

Можете представить, как это меня добило. Когда мы отъехали достаточно далеко, я посоветовался с Касси, и она согласилась со мной, что нам надо двигаться как можно быстрее. Поскольку каждому бездельнику интересно, кто мы и куда едем, так что чем быстрее мы уберемся, тем будет лучше. Поэтому весь следующий день я не отдыхал сам и не давал отдыха лошадям. Наступившую ночь мы проспали и утром оставили фургон неподалеку от дынного поля, приказав негру, сторожившему его, присмотреть за нашей повозкой, и пешком прошли последнюю милю, отделяющую нас от Мемфиса.

Даже в те дни это был уже большой город, поскольку, наверное, половина хлопка всего мира проходила через него, но на мой предубежденный взгляд, он был словно полностью слеплен из грязи. Дождь начался еще на рассвете, и к тому времени, как мы карабкались по крутым улочкам, с трудом уворачиваясь от фургонов и дураков-прохожих, которые, казалось, и сами не знали, куда и зачем идут, то выглядели уже достаточно жалко. Но столпотворение, царившее вокруг, вместе с плохой погодой, лишь поднимали мне настроение, так как существенно уменьшали шансы на то, что кто-либо сможет нас узнать.

Все, что мне теперь оставалось сделать, это продать беглую рабыню и приготовить все для нашего исчезновения из этого города, не допустив просчета в планах. Как вы могли подумать, все это было достаточно просто для человека, обладающего способностями Флэши, и, должен вам признаться, эта уверенность вас бы не подвела. Однако мне интересно, многие ли из молодых людей в сегодняшнем цивилизованном двадцатом веке способны сделать нечто подобное, особенно если они находятся в стеснительных обстоятельствах, почти без гроша в кармане, в дырявых сапогах, одни в чужой стране, а все, чем они располагают, — хорошенькая мулатка, которая становится все более подавленной и нервной по мере осложнения обстановки. Тут уж требуется твердая хватка, — иначе душа уйдет в пятки.

Первым делом нужно было выяснить, когда состоятся следующие торги, и тут нам повезло, потому что аукцион должен был пройти этим же вечером, что означало для нас сделать свое дело и с Божьей помощью надеяться ускользнуть уже этой же ночью. Теперь необходимо разузнать насчет пароходов. Укрыв Касси от посторонних глаз на веранде одного из магазинов, я направился на пристань. Дождь лил так, что грядущий потоп мог бы напугать и самого Ноя, ветер также все усиливался, и к тому времени, как я добрался до офиса пароходной компании, я промок до самых печенок и был заляпан грязью с ног до головы. В довершение всех моих злоключений старик за окошком офиса, в старой грязной лоцманской фуражке, с абсолютно отсутствующим выражением лица, был глух как пень и страдал старческим маразмом. Когда я, превозмогая шум непогоды, проорал свой вопрос ему прямо в лицо, он лишь приложил руку к уху и ответил мне бессмысленной улыбкой.

— Будет ли пароход до Луисвилля сегодня ночью? — крикнул я.

— Что?

— Пароход в Луисвилль?

— Не слышу вас, мистер. Не могли бы вы говорить погромче?

Я потуже застегнул воротник и смахнул дождевые капли с глаз.

— Пароход в Луисвилль — сегодня ночью? — завопил я что есть мочи.

— Пароход куда?

— О, черт побери! ЛУИС! — Я набрал полные легкие воздуха и гаркнул: — ВИЛЛЬ! Пароход этой ночью?

Наконец-то он сообразил и закивал.

— Конечно, мистер. Новый «Миссури». Отходит в десять вечера.

Я через силу поблагодарил его и поплелся обратно в город. Теперь нужно было привести себя и Касси в как можно более респектабельный вид и заставить руки потрудиться, а сердца — временно умолкнуть. С первой частью мы относительно легко справились в задней комнате дешевых апартаментов, которые я снял на день. Мой лучший сюртук, которым мне замотали голову, когда увозили из Грейстоунза — настоящий подарок судьбы, так как в его подкладке были зашиты драгоценные бумаги Спринга, — был весь в грязи, но мы постарались его отчистить и обсудили завершающие детали нашего плана. Я весь исходил потом при мысли, как же Касси удастся ускользнуть от своего нового владельца, но как раз это ее не волновало. Что заставляло мою храбрую мулатку стучать зубами от страха, так это мысль о том, что придется идти в комнату для рабов и быть выставленной на торги, что было странно для меня, так как подобное уже случалось с ней раньше и не представляло особой опасности.

Она должна была сбежать той же ночью, вернуться в гостиницу, постучать в мое окно, которое находилось на первом этаже, и забраться в номер. К тому времени я должен был приготовить для нее новую одежду, и мы бы двинулись на пристань, а дальше — на борт «Миссури», под именем мистера и миссис Джеймс Б. Монтегю из Батон-Руж, путешествующих на север. В темноте все это должно было бы сойти запросто.

— Если я вдруг задержусь, жди, — твердила Касси, — я обязательно вернусь. Если я не приду до завтра, значит, я умерла, и ты можешь ехать, куда захочешь. До тех пор я полагаюсь на твое слово — ты же обещал, помнишь?

— Помню, помню, — уверял я ее, весь дрожа — Но что, если тебе не удастся убежать, что если тебя закуют в кандалы или что-то еще, что тогда?

— Этого не случится, — спокойно сказала она, — будь уверен, я смогу убежать. В этом нет ничего сложного, любой раб может это сделать. Но вот остаться свободным невозможно, если только у тебя нет заступника и помощника. А у меня есть ты.

В разное время меня называли всякими словами, но это было уже что-то новенькое. Если бы Касси знала меня получше, то, без сомнения, думала бы по-другому, но она была в отчаянии, а я — ее единственной надеждой. Согласитесь, это дьявольская западня для любой девушки. Я попытался несколько успокоить мой урчащий от страха желудок, и мы двинулись на невольничий рынок.

Если вы никогда не видели аукциона по продаже рабов, то могу вам сказать, что он почти ничем не отличается от привычных торгов домашней скотиной. Рынок представлял собой низкий загон, пол в котором был посыпан опилками, с выгороженной площадкой для рабов и аукционера, а все остальное пространство было заполнено покупателями и просто зрителями. Богатые перекупщики со всеми удобствами расселись впереди на стульях, за ними толпились случайные покупатели, а большую половину собравшихся составляли обыкновенные зеваки, бездельники и любопытные, которые болтали, жевали и курили. Местечко было шумным, воняло здесь, как в стойле, а под потолком клубились тучи табачного дыма и человеческих испарений.

Введя Касси, я просто окаменел от страха, ожидая самых разных коварных предложений и перекрестных допросов, а также прочего, на что я не смог бы ответить, но, как оказалось, беспокоился я зря. Полагаю, даже если вы выведете на невольничий рынок в Мемфисе шведа-альбиноса и поклянетесь, что это — раб, то его выставят на торги, не задавая лишних вопросов. Аукционер же мог продать даже собственного дедушку, что наверняка когда-то и сделал. Это был маленький злобный рыжебородый человечек в мятой шляпе, с огромной сигарой и квартой чего-то сорокаградусного в кармане сюртука, к которой он время от времени прикладывался в промежутках между обвинениями в жульничестве, которыми он сыпал на головы своих помощников и криками расступиться, чтобы освободить пространство для торгов.

Когда я подвел Касси, он едва глянул на ее старый счет о продаже, зато аккуратно сплюнул прямо мне между ног и поинтересовался, не являюсь ли я тайным агентом «Подземки», который решил лучше продать негритянку и прикарманить деньги, чем рисковать, переправляя ее в Канаду.

При этих словах окружавшая аукциониста толпа разразилась хохотом и криками, что шутка, мол, первый класс. Это помогло мне оправиться от ужаса, охватившего меня после такого вопроса. Аукционист же между тем продолжал, что ему самому в принципе на это наплевать и где, дьявол их побери, бумаги на негров Эли Боулса, потому что он до сих пор их не получил, и что в этой стране никто ни о чем не хочет думать, и пошли бы они все куда подальше со своими проклятыми правилами, и когда же, наконец, черт побери, ему освободят хоть немного свободного места, чтобы можно было начать торги. Нет, он не будет продавать негра Персея, принадлежащего Джексону, потому что этот черномазый болен сифилисом и все об этом знают, и лучше бы Джексону отправить малого в Арканзас, где на такие мелочи не обращают внимания. Нет, он не будет принимать векселей ни от кого, кроме перекупщиков, которых знает лично, — он уже сыт по горло этими проклятыми бумажками, а его клерк пользуется ими, чтобы обманывать хозяина и набивать собственный карман, но он об этом знает и в один прекрасный день взгреет клерку задницу по первое число. И, чума его побери, его бутылка уже наполовину опустела, а он все еще так и не начал торги — и не будут ли уважаемые господа столь любезны не путаться у него под ногами, или они собираются торговаться до двух часов ночи?

И все в том же духе — весьма обнадеживающие заявления. Я оставил Касси в толпе других негров и присел у стены, чтобы наблюдать за торгами, которые маленький аукционист вел, как дрессировщик на арене, не переставая сыпать своей скороговоркой и время от времени вставляя в нее язвительные замечания. Толпе это нравилось, а он был хорош: отхлебывая очередной глоток из бутылки, он то и дело вставлял комментарии к очередным лотам, пока делались все новые ставки.

«Глядите, вот старуха Мастерсона, умершего на прошлой неделе. Да Мастерсон умер, а не она. Ей не больше сорока, и она прекрасно готовит. Вы бы видели, какой живот удалось нажрать Мастерсону с ее помощью; полагаю, что такой рекомендации достаточно. Да, сэр, именно ее прекрасная готовка и убила его — ну, что скажете? Восемь сотен для начала — девять, за лучшую повариху от Эвансвилля до Залива». Или еще: «Это бычок Томкинса, он наплодил детей больше, чем Мафусаил, потому его и зовут Джорджем, в честь Джорджа Вашингтона, отца этой страны. Представляете, без этого малого негров бы в Штатах было наполовину меньше, чем есть, даже сегодняшние торги могли бы не состояться без помощи нашего маленького черномазого героя. Поговаривают о создании синдиката для отправки его обратно в Африку, повышать поголовье этих скотов — ну, что, кто предложит тысячу?»

Но был в зале человек, кто лучше аукциониста знал, как повышать цену, — и этим человеком была Касси. Когда она вышла на помост и пошепталась с аукционистом, он начал о том, как она здорово говорит по-французски, умеет ухаживать за детьми, быть горничной или гувернанткой, играть на пианино и рисовать, но все это была ерунда. Он прекрасно знал, для чего ее будут покупать, так что, когда толпа заорала: «Раздень ее! Дай нам на нее посмотреть!» — Касси стояла спокойно, сложив руки на груди и понурив голову. Она побледнела, я заметил, как ее лицо напряглось, но эта красотка знала свое дело, и когда аукционист что-то сказал ей, Касси сбросила туфли и осторожно распустила волосы так, что темные пряди скрыли ее почти до талии.

Конечно же, они не этого хотели. В толпе завизжали, затопали ногами и засвистели, но аукционист успел поднять цену до семнадцати сотен, прежде чем снова кивнул ей. Не меняя выражения лица, Касси передернула плечами, платье соскользнуло к ее ногам и она переступила через него, представ перед зрителями в чем мать родила. Клянусь Богом, я просто гордился ею, когда она стояла вот так, напоминая золотистую статую, в колеблющихся отблесках света, а толпа ревом и криками выражала свое одобрение. Меньше чем за минуту цена подпрыгнула до двух с половиной тысяч долларов.

Осталось лишь двое покупателей: молодой денди в узорчатом жилете, цилиндре и с разинутым ртом да седобородый плантатор, сидевший в первом ряду, — краснолицый, в огромной панаме, за стулом которого стоял негритенок с опахалом. Я полагал, этих двоих Касси заставит раскошелиться еще на тысченку долларов. Она положила руку на бедро — две тысячи семьсот долларов; затем она поднесла обе руки к голове — три тысячи; вильнула бедрами почти у самого носа денди — три тысячи двести долларов. Старый плантатор покачал головой, его лицо истекало потом. Касси посмотрела ему прямо в глаза и подмигнула. Толпа разразилась ревом и приветственными криками, а этот старый козел ударил себя по ляжке и поднял цену до трех тысяч четырехсот. Денди выругался и сразу погрустнел, но, похоже, это был предел его возможностей, так как он отвернулся, а Касси подвели к его сопернику, под гром скабрезных замечаний и «толковых» советов. Пусть он отправит жену навестить родственников куда-нибудь в Нэшвилл, кричали они, а когда она вернется, то закатит своему мужу роскошные похороны, так как он к тому времени совсем выбьется из сил — ха-ха!

— Хотел бы я, чтобы такая девчонка попадалась мне каждый день, — приговаривал маленький аукционщик пока покупатель расплачивался. На этом грязном столе, наверное, никогда не видали такой кучи золота. — Я бы заработал целое состояние. Слушайте, если бы вы дали мне время хорошенько ее разрекламировать, мы бы смогли получить и четыре, а может — и все пять тысяч. Где вы ее нашли, мистер — э-э — Говард?

— Как вы уже сказали, она была горничной у леди в моей школе для благородных девиц, — серьезно ответил я, и окружающие нас разгоряченные зрители снова заорали, хлопая меня по спине и предлагая глотнуть из бутылок.

— Ну ты и ловкач! — приговаривали они.

Я не имел возможности узнать, что было с Касси после того, как она сошла с помоста. Ее покупатель, похоже, был местным, так что ее не увозили далеко. В сотый раз я ломал себе голову над тем, как ей удастся бежать и что я буду делать, если она не вернется ко времени отхода парохода. Я не осмелился бы уехать без нее из опасения, что она меня выдаст. Теперь оставалось только ждать, шарахаясь от каждой тени. Но мне было чем заняться, и я отправился в город, приятно отягощенный свалившимся на меня богатством.

Это была чертовски большая сумма, по крайней мере тогда мне так казалось. В те времена я еще не знал Америку достаточно хорошо, но уже заметил, что американцы носят при себе такие кучи денег, которые в Англии фигурируют лишь в виде цифр на банковском счете. Опасно, конечно, особенно в этой дикой стране, но они предпочитали держать наличные при себе и, не моргнув глазом, убивали, защищая их.

Первое, что я сделал, это посетил первоклассного портного, где обновил свой гардероб, а затем отправился к модисткам, чтобы сделать приятное Касси. В своих многочисленных приключениях я никогда не считал денег и всегда любил, чтобы на моих женщинах были самые красивые платья — тем приятнее было их снимать, — ну и еще из чувства некоторого тщеславия пройтись рядом с красавицами. У меня было около трех тысяч долларов — все, что осталось после того, как аукционщик забрал свои комиссионные, как видно, стучать молоточком не такое уж плохое занятие, и я изрядно облегчил свой кошелек, прошвырнувшись за покупками. На Касси я потратил почти в два раза больше, чем на себя, и не жалел об этом. Креолке, хозяйке магазина, пришлось изрядно повертеться, показывая мне каждый наряд, который только был у нее в лавке. Усложняло выбор то, что в каждом из них Касси выглядела бы просто куколкой.

Так или иначе, я набил одеждой целых два сундука, которые приказал доставить на пристань этим вечером и загрузить на «Миссури», и оставил лишь ту одежду, в которую мы должны были переодеться, чтобы респектабельно выглядеть при посадке на борт. Пока я делал покупки, я попросил портного послать мальчика-негритенка приобрести билеты. Боже, как ничтожные мелочи могут изменить нашу жизнь! Ведь если бы я пошел в кассу сам, все было бы по-другому. Но билеты мне принесли, я сунул их в карман, вот как все было.

Это занятие — сидеть, подобно султану, выбирая шелка и парчу, и время от времени расточая комплименты мадам Нитке-Иголке, — привело меня в отличное настроение, но с приближением вечера я становился все менее самоуверенным. Ко мне вернулись тревоги за побег Касси, которые не под силу было развеять даже бренди. Я не мог заставить себя что-либо поесть и, наконец, вернулся в свою маленькую комнатку и попытался убить время, вытащив бумаги Спринга из моего старого сюртука и зашив их в пояс одной из пар моих новых панталон. После этого я просто сидел и кусал ногти. Пробило семь часов, потом восемь, дождь за окном перестал быть заметным в надвигающихся сумерках, и я представлял Касси то загнанной в угол в какой-то грязной улочке и брошенной в тюрьму, то застреленной при попытке перелезть забор или разорванной на клочки собаками — дайте мне только волю, и в самые ужасные моменты жизни за моим воображением не угнаться никакому Данте!

Я стоял и смотрел на огонек свечи, мерцающей в подсвечнике, чувствуя, как во мне нарастала уверенность, что Касси так и не придет, как вдруг легкий стук в окно заставил меня чуть не выпрыгнуть из своей шкуры. Я распахнул окно и Касси скользнула через подоконник, но мое секундное облегчение, вызванное ее появлением, быстро испарилось, когда я увидел, в каком она состоянии. С ног до головы Касс была облеплена грязью, ее платье превратилось в лохмотья, глаза дико вращались, а дышала она как загнанная собака.

— Они гонятся за мной! — выдохнула она, соскальзывая на пол по стене; сквозь грязь, покрывающую ее тело, сочилась кровь из раны на ноге. — Они заметили, как я выскользнула из загона и бросилась бежать, как сумасшедшая. О, я должна была немного повременить с побегом! Они обыщут весь квартал и найдут нас… о, скорее, бежим сейчас, пока они не пришли!

Возможно, Касси, как она и говорила, была отличной бегуньей, но с Флэши ей было не потягаться.

— Успокойся и послушай, — сказал я, — говори потише. Насколько тебе удалось от них оторваться?

Она всхлипнула, с трудом переводя дыхание:

— Я… я не знаю. Они потеряли меня из виду, когда я… попыталась запутать следы. О, Господи, боже мой! Но они знают, что я сбежала… они перероют весь город… снова схватят меня.

Касси, совершенно измученная, легла у стены.

— Сколько времени прошло, как ты слышала их?

— О, о… пять минут, наверное. Не знаю. Но у них… собаки… выследят нас здесь.

— Не в такую ночь, как эта и, конечно же, не в самом городе.

Мои мысли крутились, как в лихорадке, но рассуждал я вполне здраво. Может, мне бросить ее и смыться? Нет, тогда она точно все расскажет. Можем ли мы успеть на пароход? Конечно, если мне удастся привести ее в порядок.

— Вставай, — решительно сказал я и поднял ее на ноги.

Она повисла на мне, всхлипывая, и я должен был держать ее под руки.

— Послушай, Касси, времени у нас нет. Они не знают, где мы, и лучшая охотничья собака не сможет обнаружить тебя здесь даже по запаху. Но мы не можем бежать дальше, пока ты не помоешься и не переоденешься — в таком виде нас не пустят на пароход. Медлить нельзя. Когда мистер и миссис Монтегю выйдут на улицу, чтобы отправиться на пристань, они должны выглядеть прилично.

Говоря все это, я разложил новую одежду, приготовленную для нее:

— Передохни немного, а я помогу тебе навести красоту.

— Я больше не могу бежать, — всхлипывала она, — не могу! — Касси покачала головой, застонав от усталости: — Мне хочется только лечь и умереть!

Я бросился к ней с полотенцами, вытирая грязь и все время шепча ей слова ободрения. Мы сделаем это, говорил я ей, пароход уже ждет, и у нас полно денег. Так что если мы сохраним спокойствие и смело пойдем вперед, то просто обречены на успех, а еще я купил ей такой гардероб, который поставит на уши всю Канаду — да, Канаду, твердил я ей, — это дорога к свободе, и уже через час мы будем в полной безопасности плыть вверх по реке и отлично выспимся. Я хотел убедить себя в этом столь же сильно, как и ее, но помогая ей мыться и переодеваться, все время прислушивался, не приближается ли погоня.

Это была тяжелая работа, так как даже после того, как мне удалось отчистить Касси, она продолжала лежать пластом, ослабев душой и телом, и лишь бормотала что-то себе под нос. Я почти отчаялся, пытаясь натянуть на нее платье. Касси полулежала, откинувшись на спинку стула, ее золотистое тело соблазнительно изгибалось — Бог мой, это была настоящая картинка, но у меня не было времени наслаждаться ею. Я боролся с платьем, ругаясь и упрашивая ее, как только мог:

— Давай-давай, Касси, ты не можешь сдаться, только не такая смелая девочка, как ты! Ах, ты тупая черная шлюха! — И, наконец, я дернул ее за руку и прошипел в самое ухо: — Черт тебя подери! Все, что теперь нужно сделать, это встать и идти! Вперед! На этот раз мы не можем потерпеть неудачу, и тебе больше никогда никого не придется называть «масса»!

Думаю, именно это, наконец, ее и зацепило. Касси приоткрыла глаза и сделала слабую попытку помочь мне. Я помог ей приподняться, и мы натянули на нее длинный плащ, приладили широкополую шляпку с вуалью, кое-как засунули ноги в башмаки, а руки — в перчатки. Когда после этого Касси, наконец, смогла подняться, опираясь рукой на стол, то она была вылитой дамой, как с картинки. Никто бы и не заподозрил, что под плащом на ней ничего не было.

Мне пришлось наполовину вести, наполовину тащить ее к задней двери и провести в ожидании десять ужасных минут, пока чернокожий мальчишка-посыльный побежал найти для нас экипаж, и мы ждали его, скорчившись у края тротуара в тени стены, под хлещущими струями дождя. Но преследователей не было видно; очевидно, они совсем потеряли беглянку из виду. Так что вскоре мы уже катили вниз по улице к пристани, продираясь сквозь грязь и суматоху этой части Мемфиса, примыкавшей к реке. Вот уже показались и огни на причале, и старый, добрый «Миссури», который двойными свистками предупреждал о своем скором отплытии. Я важно подошел к помощнику капитана, стоящему на верхней площадке трапа, объясняя, что проведу мадам прямо в ее каюту, поскольку она очень устала. Он почтительным образом ответил мне: «Да, сэр» — и вызвал наверх двух юнг, чтобы помочь нам. Все вокруг были слишком заняты выкрикиванием слов прощания и последними воздушными поцелуями, чтобы заметить, что дама в грациозной шляпке с вуалью буквально повисла у меня на руках.

Когда я уложил ее в кровать, она была в полусне-полуобмороке от страха и истощения сил. Я же настолько изнемог от всего пережитого, что упал на стул и даже не пошевелился, пока вновь не раздались свистки, а колеса не зашлепали по воде — и стало ясно, что мы все-таки улизнули у наших преследователей из-под самого носа. И тут я начал накачиваться бренди. Боже всемогущий, как мне это было необходимо! Испуг и спешка этих минут стали последней соломинкой; стакан звенел, ударяясь о мои зубы, но, полагаю, это была уже не более чем нервная реакция.

Касси на целых три часа даже не шевельнулась, а затем долго не могла сообразить, где находится. Только после того как я заказал нам в каюту поесть и бутылочку игристого, она, наконец, поверила, что нам удалось сбежать. Тут она не выдержала и снова зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону, а я, как мог, утешал ее, приговаривая, что она чертовски смелая девчонка. Я влил в Касси немного вина и заставил ее поесть. Наконец, она успокоилась и, когда я заметил, что ее дрожащие руки бережно поправляют растрепавшиеся волосы, то понял, что моя мулатка снова пришла в себя. Если женщина снова начинает думать про то, как она выглядит, значит худшее уже позади.

Да, так оно и было. Касси подошла к зеркалу, кутаясь в плащ, а затем обернулась ко мне и произнесла:

— Не могу поверить, но мы все-таки здесь! — она спрятала лицо в ладонях. — Да благословит тебя Бог! О, да благословит тебя Бог! Ведь без тебя меня бы вернули обратно…

— Да, ладно, — отмахнулся я, чавкая, — ничего особенного. Это без тебя нам пришлось бы выпрашивать подаяние, вместо того чтобы плыть себе первым классом, с полными карманами денег. Выпей еще шампанского.

С минуту Касси молчала, а затем очень тихо сказала:

— Ты сдержал свое слово. Ни один белый еще никогда не вел так себя со мной. Ни один белый никогда еще не помогал мне.

— А, ерунда, — небрежно бросил я, — ты просто не встречала нормальных парней, вот и все.

Похоже, она забыла, что мне просто не оставалось выбора, но я был не в обиде. Касси была такой грациозной, такой аппетитной, что этим грех было не воспользоваться. Я подошел к ней, и она взглянула на меня очень серьезно, а в глазах у нее еще стояли слезы. Теперь или никогда, подумал я и одной рукой поднес стакан к ее губам, а второй, свободной, забрался ей под плащ. Ее грудь была упругой, как дыня, и когда я коснулся ее, Касси тихонько застонала, прикрыв глаза, а слезы потекли по ее щекам. Она задрожала и вновь заплакала, а когда я стянул с нее плащ и перенес ее на кровать, то все еще громко всхлипывала, пока, наконец, ее руки не обвились вокруг моей шеи.

XII

Я проклинал себя. Если что и может сделать меня менее осмотрительным, чем обычно, так это чувство счастливо миновавшей опасности, а если под рукой к тому же окажется куколка вроде Касси, я ни о чем, кроме постели, и думать не могу. Она же скорее всего была настолько потрясена, что просто не сознавала, что делала. Как она позже призналась мне, до этого случая ей еще никогда не приходилось заниматься любовью с мужчиной по собственной воле — и я ей поверил. Полагаю, что если вы — молодая красивая рабыня, которую тащит в постель каждый грязный плантатор, не обращая внимания на то, хотите вы этого или нет, это так или иначе настроило бы вас против мужчин. Так что когда вы вдруг встречаете симпатичного молодого человека вроде меня, который знает, когда и где лучше пощекотать, нежели шлепнуть, — ну что же, вы благодарны за это и делаете все, что он захочет. Но каковы бы ни были тому причины, мистер и миссис Монтегю провели эту ночь и весь следующий день в страстном уединении, абсолютно не обращая внимания на окружающий мир, — вот почему я снова и вляпался в неприятности.

Конечно же, резонер скажет, что этого, мол, и следовало ожидать: он выдвинет непоколебимые доказательства того, что все время моего путешествия по Миссисипи я слишком увлекался любовными приключениями, и это стало источником всех моих бед. Я бы не согласился с таким выводом в целом, но должен признать, что если бы в случае с Касси мне бы удалось унять своего демона страсти, я бы избежал большого беспокойства.

Мы чередовали сон с развлечениями определенного рода вплоть до второй половины следующего дня, когда я, наконец, решил одеться и выйти, немного пройтись. Был прекрасный солнечный день, отличный корабль «Миссури» величаво шел вперед, а я был в полусонном, но вполне удовлетворенном состоянии духа, когда хочется просто облокотиться на поручни и, покуривая, смотреть, как великая река медленно катит свои воды, вдалеке виднеются густо поросшие берега, а баржи и малые речные суда снуют вверх и вниз по течению, их экипажи приветственно машут руками, а над головой раздаются гудки. Касси не захотела составить мне компанию, она считала, что до тех пор пока мы не окажемся в свободных штатах, чем меньше ее видят, тем лучше, что было вполне разумно.

«Ну, ладно, — думал я, — тебе немного не повезло, мой мальчик, но теперь-то уж точно все это позади. Черити Спринг с его жутким кораблем, мистер Линкольн, вечно сующий свой нос куда не надо, военный флот этих янки — все это осталось далеко на юге. Теперь мне было смешно вспоминать комичного в своем высокомерии Джорджа Рэндольфа, хотя именно он в свое время привел меня к катастрофе; проклятого Мандевиля с его развратной женой, ужасы невольничьего фургона, тревоги в Мемфисе — все это позади, далеко внизу по течению. А мы плывем вверх — через Огайо в Луисвилль, а затем — в Питтсбург, быстрый переезд в Нью-Йорк — и я снова попаду в Англию. А уж тогда вампир Флэши высосет всю кровь из своего тестюшки», — вот о чем я больше всего думал в то время.

Смотря на коричневую воду, журчащую за бортом, я размышлял, что же будет с Касси. Если бы она обладала менее сильным характером, я бы чувствовал сожаление при мысли о скором расставании, потому что она была чудо как хороша в постели, с телом, упругим, как у атлета. Но уж слишком она была отчаянной — ее теперешнее ленивое состояние не ввело меня в заблуждение. Я решил распрощаться с ней неподалеку от Питтсбурга, где она уже была бы в полной безопасности, что в твоем банке, и если бы захотела, могла ехать дальше, в Канаду. Там же, с такими внешними данными и силой духа, она могла бы сколотить настоящее состояние — уж я-то в этом не сомневался. Не то чтобы я что-то против нее имел, но, по сути, она все же была распутной девкой.

Затем я вновь спустился в каюту и заказал обед — первый полноценный прием пищи, за которым мы сидели чинно и полностью одетыми, — и первое мероприятие подобного рода, в котором Касси принимала участие со времени своего детства.

Несмотря на то, что в каюте мы были только вдвоем, она настояла на том, чтобы надеть самое лучшее платье из тех, что я для нее купил. Помнится, оно было из бледно-кофейного сатина, который словно стекал по ее золотистым плечам, а ее изящная египетская головка с блестящими глазами все время отвлекала мое внимание от еды. Этой ночью она впервые в жизни попробовала портвейн. Вспоминаю, как она отпила глоточек, поставила бокал на стол и произнесла:

— Так живут богачи, правда? Тогда я хочу стать богатой. Зачем беднякам свобода?

Ну да, подумал я, быстро же у тебя растут аппетиты; еще вчера ей было достаточно одной свободы. Но вслух я сказал:

— Все, что тебе нужно, так это богатый муж. Это будет нетрудно.

Касси презрительно скривила губы:

— Теперь мне не нужен мужчина. Ты — последний, кому я чем-то обязана. Я должна бы ненавидеть тебя за это, но не могу. Знаешь почему? Это не только потому, что ты помог мне и сдержал свое слово, но и потому, что ты был добр со мной. Я никогда этого не забуду.

«Бедная наивная маленькая девочка, — думал я, — путающая отсутствие жестокости с добротой; подожди — как только в моих интересах будет сыграть с тобой грязную шутку, ты изменишь свое мнение обо мне». Тут она прервала мои размышления, говоря:

— Но я все же знаю, что ты по натуре — недобрый человек, что в тебе мало любви. Я вижу твое тщеславие, эгоизм и жестокость, я чувствовала это, когда ты занимался со мной любовью. Ты такой же, как все. Я не в претензии — так даже лучше. Полагаю, это несколько уменьшает мой долг, но все же не может полностью избавить меня от него. Ведь несмотря на то, что ты именно такой мужчина, которых я приучила себя ненавидеть и даже презирать, все-таки иногда ты был добр ко мне. Понимаешь?

— Конечно, — ответил я, — ты немного навеселе. Это все портвейн.

На самом же деле я был смущен и зол от того, что она думает обо мне. Ну и хорошо, если эта дурочка предпочитает считать меня добрым, пусть так и думает. Касси посмотрела на меня своим странным пронзительным взглядом, и знаете — мне даже стало как-то неудобно, ведь эти большие глаза видели так много.

— Ты — странная девчонка, — сказал я.

— Не более странная, чем человек, покупающий платья вроде этого для беглой рабыни, — ответила она, и мне показалось, что слезы вновь хлынут у нее из глаз.

Ну вот, поймите этих женщин! Чтобы немного ободрить ее и прекратить этот дурацкий разговор, я схватил ее и опрокинул прямо на стол. Посуда полетела в разные стороны, вино расплескалось на пол, а мое левое колено оказалось в вазе с фруктами. Это было здорово, и я получил настоящее удовольствие. Когда все закончилось, я посмотрел на ее прекрасное лицо, лежащее на скатерти среди разбросанных ложек и вилок.

— Ты должна почаще так убегать, — улыбаясь, сказал я ей.

Касси взяла яблоко и откусила кусочек; ее глаза искрились, когда она вновь взглянула на меня.

— Мне больше не придется убегать, — она покачала головой, — никогда, никогда, никогда.

Вот как она думала. Однако наша маленькая идиллия подходила к концу, так как уже на следующее утро я сделал открытие, от которого все полетело вверх тормашками и выбило из головы Касси все философские мысли. Я решил выйти к завтраку в салон и, оставив ее в постели, прошелся по палубе, чтобы нагулять аппетит. Мне представлялось, что мы должны достигнуть Луисвилля где-то в течение этого дня и, увидев здоровенного старика, облокотившегося на поручни, я спросил его, когда именно мы можем рассчитывать на прибытие туда.

Он посмотрел на меня в изумлении, вынул сигару изо рта и воскликнул:

— Боже милостивый, сэр! Вы говорите — Луисвилль?

— Ну да, — подтвердил я, — когда мы туда доплывем?

— На этом пароходе, сэр? Никогда, помяните мое слово!

— Что? — я выпучил глаза в остолбенении.

— Этот пароход, сэр, идет в Сент-Луис, а не в Луисвилль. Это — река Миссисипи, а не Огайо. Чтобы попасть в Луисвилль, вы должны были сесть на пароход «Дж. М. Уайт» в Мемфисе, — он посмотрел на меня с веселым удивлением, — я так понимаю, вы сели не на тот корабль, дружище?

— Боже мой! — вырвалось у меня. — Но мне сказали…

И тут я вспомнил свой разговор с глухим идиотом-кассиром в ту дождливую ночь; этот никчемный старый ублюдок услыхал только слово «Луис» и направил меня не на тот пароход. Это значило, что теперь мы были в нескольких сотнях миль от места, где хотели бы находиться, а Касси была далеко до свободных штатов так же, как и раньше.

Хорошо, что вы не видели ее, когда она узнала об этом; девчонка впала в бешенство, запустила мне в голову банку с пудрой, однако, по счастью, промахнулась.

— Ты, дурак дубинноголовый! У тебя не хватило ума взглянуть на билеты? — и это за всю мою к ней доброту.

— Я не виноват в этом, — попытался я объяснить, но она резко оборвала меня.

— Ты представляешь, в какой опасности мы очутились? Это невольничьи штаты! А мы сейчас уже должны были подплывать к Огайо! Твой идиотизм может стоить мне свободы!

— Полная ерунда! Мы можем сесть в Сент-Луисе на пароход, идущий обратно в Луисвилль, и быть там уже через два дня — какая же тут опасность?

— Для беглянки вроде меня? Снова возвращаться на юг, к людям, которые могут искать меня вверх по реке. О Боже, почему я доверилась такой мартышке, как ты?

— Мартышке? Ах, ты бессовестная черномазая шлюха! Черт тебя побери, если бы ты пораскинула мозгами за эти два дня, вместо того чтобы не слазить с кровати, как чертова проститутка, ты бы уже заметила, что мы едем не туда. Ты думаешь, что я сумею отличить одну реку от другой в этой проклятой стране?

Некоторое время наша дискуссия продолжалась в подобном духе, пока мы, наконец, не угомонились. Ничего не оставалось, как только провести двое ближайших суток в рабовладельческих штатах, и хотя Касси приходила в ужас от задержки, она предположила, что у нас еще есть надежда попасть в Луисвилль, а затем в более безопасные Питтсбург и Цинциннати.

Так или иначе, пережитое потрясение не вернуло нашему путешествию прежней радости, и мы почти не разговаривали друг с другом до самого прибытия в Сент-Луис, где нас ожидали новые неприятности. Несмотря на то что река была забита пароходами, на ближайшие рейсы нельзя было найти не только свободной каюты, но даже палубного места. Это означало, что нам придется тащиться в отель и просидеть там два дня в ожидании «Бостона», который мог бы довезти нас до Огайо.

Все эти сорок восемь часов мы просидели взаперти, за исключением одной-единственной прогулки, которую я совершил в офис пароходной компании, чтобы купить билеты, а заодно и один из этих новых револьверов Кольта армейского образца — так, на всякий случай. Кстати, я немного осмотрел город, который очень меня заинтересовал. Сент-Луис в те времена был большим людным местечком, обитатели которого, похоже, никогда не ложились спать. Он был набит самыми любопытными человеческими образчиками со всех концов Америки и даже из-за ее пределов. Здесь были всевозможные типы, которых можно встретить только на Миссисипи: матросы с пароходов, негры, плантаторы и прочие; к тому же городок был буквально наводнен военными, возвращавшимися с Мексиканской войны, обитателями Восточного побережья и европейцами, пробирающимися к золотым россыпям Тихоокеанского побережья, охотниками и торговцами из прерий — мужчинами в красных рубашках и куртках из оленьей шкуры, заросшими бородой по самые глаза и загорелыми до черноты. А еще там было полно лавочников и жуликов, священников и авантюристов, а также дам во всем блеске туалетов, вывезенных с Атлантического побережья, утонченных леди, деликатно отворачивающихся от местных достопримечательностей вроде дикаря, блюющего в пыли у обочины дороги и выставляющего напоказ голую задницу, загорелую до черноты, которая выглядывала из прорех его коротких кожаных штанов. Здесь были погонщики с длинными кнутами, бродяги в широкополых шляпах, высокие крутые парни, невозмутимо жующие табак. Полы их длинных сюртуков были откинуты, выставляя напоказ пяти- и шестизарядные револьверы, торчащие за поясами. Мне на глаза попался даже один малый в шотландском килте, вывалившийся откуда-то из биллиардного салона с толпой галдящих бездельников; они глазели на стайки белых и смуглых шлюх, веселых, как пташки, которые легкой походкой порхали туда-сюда по тротуарам.

С пристани, заваленной кипами хлопка, ящиками и какими-то механизмами, вся эта бушующая галдящая толпа поднималась по узким грязным улочкам к центру городка, где на площади возвышалась его главная гордость — церковь Святого Людовика, с колоннами в греческом стиле и стенами, разрисованными фресками, как лондонский клуб, со спиральным шпилем на куполе.

Я как раз возвращался в отель, покуривая сигару и поздравляя себя с тем, что уже завтра буду далеко отсюда, когда вдруг случайно остановился напротив какой-то конторы на одной из улиц только для того, чтобы глянуть праздным глазом официальные извещения и частные объявления, наклеенные на стене. Знаете, как это бывает — вы просто глазеете себе и неожиданно натыкаетесь на что-нибудь, от чего вдруг волосы встают дыбом — и не только на голове. Вот какой свеженький плакат попался мне на глаза:

СТО ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ!!

Выплачу означенную сумму любому лицу или лицам, которые доставят ЖИВЫМ или МЕРТВЫМ Убийцу и Негрокрада, именующего себя ТОМОМ АРНОЛЬДОМ, который разыскивается за жестокое убийство Джорджа Хиско и Томаса Литтла в округе Маршалл, штат Миссисипи, а также за похищение женщины-рабыни по имени КАССИОПЕЯ, собственности Джейкоба Форстера, с плантации Ручья Голубой горы, округ Типпах, штат Миссисипи.

Разыскиваемый имеет рост в шесть футов, длинноногий и плотного телосложения, обычно носит Черные Усы и Бакенбарды, а также обладает Манерами Джентльмена. Он выдает себя за техасца, но говорит с иностранным акцентом.

Обязательны доказательства, удостоверяющие личность задержанного.

СТО ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ!!

Предлагается от имени и по поручению

Джозефа У. Мэттьюса, губернатора штата Миссисипи

Я, конечно, не упал замертво, но все же мне пришлось опереться о стену, пока смысл прочитанного дошел до меня. Итак, тела найдены, предполагается, что я убийца и ловушки расставлены на каждом шагу. Но почему здесь, за сотни миль от места преступления? И тут я вспомнил о телеграфе. Теперь они будут искать меня везде — от Сент-Луиса до Мемфиса. Скажете, что поднятый из-за двух мертвецов шум был слишком велик для этой дикой страны, в которой ежедневно совершается сотня убийств? Но конечно же, настоящей причиной всего этого стало похищение рабыни. Это служило дополнительным доводом в пользу того, чтобы побыстрее добраться до свободных штатов. Например, в Огайо всем будет наплевать, сколько глоток я перерезал преследователям несчастных негров, тем более в этом случае. Из моего короткого и не слишком приятного знакомства с Соединенными Штатами я вынес интересное убеждение — Север и Юг представляли здесь как бы два отдельных государства и ненавидели они друг друга до смерти. Да, на Севере я буду в безопасности, — и на дрожащих ногах я бросился в отель с приятными известиями, что за нами гонятся кровавые мстители.

Касси охнула и побледнела, но не расплакалась, и пока я метался из угла в угол, кусая ногти и бормоча проклятия, она достала карту, которую мы купили еще раньше, и начала ее внимательно изучать. Ее палец дрожал, когда она исследовала маршрут от Сент-Луиса до развилки у Каира и дальше к северо-востоку, вверх по реке Огайо. На Луисвилле она остановилась.

— Ну и что? — бросил я. — Всего лишь двухдневное путешествие, и им нас не достать, а?

Касси приподняла голову:

— Ты не понимаешь. Река Огайо является границей между рабовладельческими и свободными штатами, но и в свободных штатах мы не будем в полной безопасности, пока не поднимемся подальше вверх по реке. Смотри. — Она вновь провела пальцем по маршруту. — От Луисвилля до Цинциннати и дальше, с правой стороны от нас, по-прежнему будут рабовладельческие штаты — сперва Кентукки, а затем Вирджиния. Если мы высадимся на побережье Индианы или Огайо, мы окажемся в свободных штатах, но нас все еще могут перехватить охотники за беглыми рабами, которые рыщут вдоль реки.

— Но… но… я думал, что люди в свободных штатах защищают беглых рабов и помогают им. Ведь нельзя же похитить человека со свободной земли?

— Конечно же, можно! — слезы вновь выступили на ее глазах. — О, конечно же, если нам удастся найти поселок аболиционистов или базу «Подземки» все будет в порядке, но как это сделать? В Огайо существуют законы, запрещающие помогать беглым рабам, которых хватают и переправляют через реку целые банды охотников, с ружьями и собаками! А за то время, которое мы потеряли, известия о моем бегстве из Мемфиса уже достигли берегов Кентукки, мое имя уже попало в списки пробирающихся на север несчастных созданий, за которыми идет охота!

— Так что, черт возьми, мы можем сделать?

Касси снова склонилась над картой.

— Мы должны добраться пароходом до самого Питтсбурга, если суда поднимаются так высоко по реке в такую погоду.[315] Если же нет, нам все же удастся достаточно подняться вверх по Огайо, чтобы сесть на поезд, идущий из одного из восточных городов этого штата в Пенсильванию. Как только мы окажемся в Питтсбурге, то сможем посмеяться над охотниками за рабами всего Юга, а ты будешь вне пределов досягаемости законов штата Миссисипи.

Да, это была утешительная мысль.

— Сколько времени это займет? — поинтересовался я.

— Пароходом до Питтсбурга? Пять дней, — Касси закусила губу и снова начала дрожать, — уже через неделю я буду свободной или умру.

Мне бы хотелось, чтобы она думала об этом как-то по-другому, и у меня вдруг мелькнула мысль, что для меня было бы безопасней расстаться с ней. С другой стороны, пароход до Питтсбурга означал кратчайшую дорогу домой, и если мы просидим эти пять суток в своей каюте, то все может пройти благополучно. Не будут же искать беглых рабов в каютах первого класса! Правда, там вполне можно искать убийцу — но, черт побери, я же не совершал убийства! Удастся ли мне спихнуть охотников на Касси, если уж случится худшее? Но ведь этого не случится, не могут же они преследовать нас бесконечно.

Нас порядочно трясло, когда следующим утром мы погрузились на «Бостон», и я глаз ни на минуту не сомкнул, пока мы не прошли развилку у Каира и не двинулись вверх по Огайо. Я хорошенько надрался, а Касси все сидела и молча смотрела на северный берег. Тем не менее на второй день без каких бы то ни было происшествий мы достигли Луисвилля и мне снова стало легче дышать. Вечер застал нас уже в Цинциннати, и Касси вся сгорала от нетерпения, ожидая, пока пароход поплывет дальше, — Цинциннати, несмотря на то, что находился на берегах Огайо, был настоящим раем для охотников за рабами, — и заплакала от облегчения, когда колеса вновь забили по воде и мы двинулись вверх по реке.

Но на следующий день наши опасения вновь ожили. По мере путешествия погода становилась все холодней, и теперь за бортом можно было увидеть куски грязно-коричневого и зеленоватого льда, плывущего по течению, а берега Огайо запорошило снегом. В салоне поговаривали, что пароход вряд ли поднимется выше Портсмута, — капитан не захочет рисковать при такой погоде.

Так и случилось. В салон спустился капитан собственной персоной, весь сама солидность, заросший седыми бакенбардами, и объявил, что в этом рейсе из-за льда не дойдет даже до Портсмута, а подойдет к берегу у рыбачьей пристани Фишерс-Лендинг, в трех милях от города, где все, кто пожелает, смогут высадиться. Остальных он может отвезти обратно в Цинциннати.

После этого поднялся страшный шум, народ начал размахивать билетами и требовать вернуть деньги за проезд, а один маленький толстяк злобно закричал, сверкая золотыми очками:

— Невозможно! Эта пристань находится на кентуккийском берегу, как же я сегодня попаду оттуда в Портсмут? Ведь в такую погоду паромы ходить не будут!

Капитан ответил, что ему очень жаль, но о противоположном берегу и речи быть не может — лед достаточно крепок, и его толщина к северу продолжает нарастать.

— Но мне нужно этой ночью быть в Портсмуте! — пыхтел толстяк. — Может вы не узнали меня, капитан, я конгрессмен Смит, Альберт Дж. Смит, к вашим услугам. Я должен немедленно попасть в Портсмут, чтобы поддержать своего коллегу по конгрессу, мистера Линкольна, на сегодняшнем митинге.

— Что ж, извините, конгрессмен Смит, — грустно покачал головой капитан, — но даже если бы вам нужно было поддержать самого президента, я не смог бы сегодня высадить вас на другом берегу Огайо.

— Стыдитесь! — пыхтел этот коротышка. — Как! Я приехал для этого от самого Эвансвилля, а мистер Линкольн специально прервал свою поездку домой ради этой встречи и сейчас ожидает меня в Портсмуте. Послушайте, капитан, нам предстоит обсудить такие проблемы национальной важности, как рабство…

— Проблема рабства! — воскликнул капитан. — Ну, сэр, как по мне, вы вполне можете сойти на берег в Кентукки и рассказать все, что об этом думаете. Посмотрим, какой теплый прием вам окажут!

И он ушел, весь раскрасневшись от гнева, предоставив маленькому конгрессмену бормотать и ругаться дальше. Теперь мне не нужно вам рассказывать, что капитан был южанином, но я был достаточно заинтригован тем, как снова пересеклись наши пути с мистером Линкольном. Мне это показалось хорошим доводом в пользу того, чтобы вернуться в Цинциннати, предоставив Портсмут в его полное распоряжение. Линкольн, с его острыми глазками и неожиданными вопросами, был последним человеком, которого я бы хотел сейчас встретить.

Но Касси это не понравилось; она предпочитала даже высадку в Кентукки возвращению в Цинциннати и снова указала мне на то, что чем выше мы поднимемся по реке, тем в большей будем безопасности. Девчонка была уверена, что найдется какой-нибудь паром, на котором можно будет переправиться в Портсмут; всего лишь небольшая прогулка вдоль берега, говорила она, и мы сможем поехать подальше от реки — в Колумбус, из которого быстро доберемся до Питтсбурга.

Ну, если Касси была не против, то и я не возражал, поскольку полагал, что к этому времени мы должны были уже далеко опередить погоню, но я заметил, как она заколебалась у трапа, осматривая берег у рыбачьей пристани, а когда, наконец, двинулась по скрипящим деревянным ступенькам, то шаги ее были медленными и нерешительными. Неожиданно она замерла, схватила меня за руку и прошептала:

— Вернемся! Я не хочу больше ступать на эту проклятую землю, — я чувствую, что здесь нас подстерегает зло! О, мы не должны высаживаться! Пожалуйста, давай вернемся, пока еще не поздно!

Но было уже поздно, поскольку пароход, высадив с дюжину пассажиров, вместе с нами и разъяренным конгрессменом, уже отходил от пристани, издав гудок, похожий на крик пропащей души. Касси вся задрожала и поплотнее завернулась в свою вуаль. Сказать по правде, сам я не слишком озирался по сторонам — вокруг была лишь небольшая пристань с маленькой таверной и унылый сельский пейзаж, раскинувшийся по обе стороны.

По крайней мере, пока ничего страшного не происходило. Остальные пассажиры сгрудились у входа в таверну, расспрашивая о пароме, и вскоре стало ясно, что чуть позже вроде должен быть один какой-то, но из-за льда абсолютной уверенности в этом не было. Большинство наших попутчиков решило остаться и подождать, но Касси настояла, чтобы мы немного прошлись вдоль берега. На некотором расстоянии, на противоположном берегу, был виден Портсмут, и представлялось, что паром подойдет именно оттуда.

Мы медленно шли, волоча наши чемоданы, по дорожке, которая бежала вдоль реки между деревьев. Был холодный серый день, сильный ветер свистел в ветвях деревьев, а по мутно-коричневой поверхности Огайо тут и там прокатывались барашки. На небе висели тяжелые тучи, казалось, что вот-вот пойдет снег, а воздух был непривычно сырым и холодным. Пока мы шли, Касси молчала, однако ее последние слова все еще звенели у меня в ушах. И хоть я уверял себя, что мы в полной безопасности, но все же заметил, что озираюсь на каждом шагу, внимательно осматривая пустынную грязную дорогу, которая мрачно и молчаливо раскинулась под холодным зимним небом.

Мы, должно быть, шли уже около часа и хотя было еще только несколько часов пополудни, мне показалось, что уже смеркается, когда заметили впереди строения и подошли к небольшой деревеньке, прилепившейся на берегу реки. Теперь мы были почти напротив Портсмута, огоньки которого мерцали на другой стороне реки. Река здесь казалась больше забитой льдом, однако, колыхаясь и журча, она все же медленно катила свои волны.

Владелец местного кабачка просто рассмеялся в ответ на наши робкие попытки разузнать что-либо о пароме. По его мнению, уже этой ночью лед мог застыть, и мы могли бы перейти по нему реку. У него не было свободных комнат, но он все же пообещал пристроить нас где-нибудь на ночь, а пока предложил жареной ветчины и кофе.

— Мы переночуем в Фишерс-Лендинг, — сказал было я, но Касси устало соскользнула на скамью, не ответив ни слова. Я предложил ей глотнуть кофе, но она только покачала головой, а когда я напомнил, что потерпеть придется всего лишь одну ночь, прошептала:

— Это теперь совсем рядом, я чувствую, как черные тени все приближаются к нам. О Боже, Боже! Зачем я вновь ступила ногой на этот проклятый берег!

— Какие еще, к черту, тени? — фыркнул я, так как и мои нервы были натянуты, как струны. — Мы здесь уютно устроились, а до Огайо и вовсе доплюнуть можно! Мы добрались аж сюда — так кто же, во имя Господа, может остановить нас сейчас?

И как будто отвечая на мой вопрос, откуда-то снаружи, со стороны дороги, послышался собачий визг и лай.

Касси вздрогнула, а у меня вдруг сердце ушло в пятки, хотя что, казалось бы, такого, если залаяла собака? Затем раздался стук шагов и звук мужских голосов, дверь распахнулась и с полдюжины крепких молодцов вошли в зал и крикнули хозяину, чтобы он принес им выпить и закусить. Мне они не понравились с первого взгляда: огромные крепкие парни с пистолетами за поясом, а у двоих из них были винтовки. Их вожаком был высокий чернобородый негодяй с перебитым носом, который окинул меня тяжелым взглядом, неохотно процедил «Добрый день» и вернулся к дверям, чтобы прикрикнуть на собак, привязанных снаружи. Я почувствовал, что Касси приникла ко мне, вся дрожа, и уловил ее чуть слышный шепот:

— Охотники за рабами! О, Господи, помоги нам!

Я подавил инстинктивное желание юркнуть за двери — что-то слишком часто мне приходилось уносить ноги в течение этого путешествия. Во рту у меня пересохло, а руки тряслись, но я заставил себя допить кофе и даже спросил у Касси, громко и спокойно, не хотела бы она съесть еще чего-нибудь. По правде, нам нужно было убираться отсюда и чем скорее, тем лучше, но при этом необходимо было не возбуждать подозрений, иначе нам крышка.

Вошедшие говорили так много, что наше молчание осталось незамеченным, и первые же их слова подтвердили опасения Касси.

— Этот негр, что сбежал от Томпсона, прячется в Мейсонс-Боттом, — проскрипел один из них, — вечно эти беглецы пытаются пробраться на паром в Портсмут. Но сегодня ночью парома уж точно не будет, так что пусть попробует пролежать ночку на морозе — собакам будет меньше работы утром.

— Да, с паромом дела плохи, — сказал их вожак, — его просто некому вести. Все собрались на этот чертов аболиционистский митинг.

— С каких это пор ты ходишь на аболиционистские митинги, Бак?

— С тех самых, как узнал, что этот сукин сын, адвокатишка из Иллинойса, собирается на нем выступать. Наш драгоценный мистер чертов конгрессмен Линкольн. Ненавижу этого ублюдка!

— Уж не хочешь ли ты захватить с собой парочку тухлых яиц? — со смехом спросил другой.

— Может быть, очень может быть, если дела и дальше так пойдут. Я еще смогу захватить с собой хорошую дубинку, большой мешок перьев и разогрею хорошую порцию сапожного дегтя. Думаю, это — единственный способ несколько сбить спесь с этих негролюбов.

— Еще надежнее это можно сделать при помощи веревки или пули, — добавил кто-то.

Я почувствовал, что Касси затрепетала и вдруг шепнула дрожащим голосом:

— Мы должны бежать! Я больше не могу здесь находиться! Пожалуйста, давай уйдем отсюда — куда угодно, только подальше от них!

Я понял, что она вот-вот сорвется — та самая девчонка, что убила двух человек на темной проселочной дороге, — так что я помог ей подняться на ноги и, пробормотав приветствие, повел ее к дверям. Конечно же, они обернулись, чтобы посмотреть на нас и вожак, Бак, поинтересовался:

— Этой ночью парома не будет, мистер. Куда это вы собрались?

— Э-э… в Фишерс-Лэндинг, — ответил я.

— Там тоже не будет парома, — заметил он, — лучше уж вам переночевать здесь.

Я колебался.

— Думаю, мы все же лучше прогуляемся, — наконец выдавил я, — пойдем, дорогая.

Мы уже были почти у дверей когда он сказал:

— Минуточку, мистер, — он наклонился вперед на своем табурете, и на его роже непонятно отчего появилась гнусная ухмылка, — извините за вопрос, но ваша спутница — она белая леди?

Напряженный, я повернулся к нему.

— А если и нет?

— Понимаю, что нет, — проворчал он, поднимаясь. — Хотя слишком уж красиво одета для черномазой.

— Я люблю наряжать своих женщин. — Я старался говорить твердо, но это было нелегко.

— Конечно, конечно, — согласился главарь, закладывая большие пальцы за пояс, — но когда я вижу черных леди, закутанных вуалью, да еще дрожащих, как в лихорадке, мне всегда становится интересно. — Он отбросил табурет ударом ноги и подошел ближе: — Как тебя зовут, девка?

Я увидел, как глаза Касси сверкнули сквозь вуаль, и вдруг она перестала дрожать.

— Спросите моего хозяина, мистер, — твердо сказала она.

Он было хотел зареветь, но сдержался.

— Тоже правильно. Итак, мистер — как ее зовут?

— Белинда.

— Ой ли? — неожиданно он метнулся вперед так быстро, что я не успел остановить его, и отбросил вуаль, засмеявшись, когда Касси в испуге отпрянула. — Ладно, ладно! Такая же хорошенькая, как и дерзкая. Вы счастливчик, мистер. А вас как зовут?

— Дж. С. Стаббз, — ответил я, — и будь я проклят, если…

— Ты точно будешь проклят, если я только не ошибаюсь, — ощерился он, — Белинда и Дж. С. Стаббз, а? Подождите немного, я только взгляну вот на это. — И он вытащил из кармана пригоршню бумаг. — Я уже давно положил на вас глаз, мистер Дж. С. Стаббз, а теперь я как следует разглядел вашу черномазую милашку, и мне показалось — ну где же она — о, вот и нашлась. Угу, мистер Стаббз, я подозреваю, что на самом деле вы вовсе не мистер Стаббз, а мистер Фицрой Говард, который несколько дней назад продавал в Мемфисе красивую черную девчонку по имени Касси и…

Вожак вдруг замолчал на полуслове, так как увидел смотрящее на него дуло моего кольта. Делать больше было нечего. Поняв, что мы попались, я выхватил револьвер из-под жилета, а когда он подался было назад, а его рука метнулась к поясу, ткнул стволом ему в диафрагму и крикнул прямо в лицо:

— Дернись только, и твои кишки долетят до Огайо! Эй, вы, остальные, поднимите-ка руки вверх, да поживей, иначе вмиг уложу вашего приятеля!

Мое лицо покраснело от страха, а палец дрожал на курке, но для них я, должно быть, представлял ужасающее зрелище. Они подняли руки, ружья звякнули об пол, а уродливое лицо Бака пожелтело. Он отпрянул, его губы задрожали и то, что он испугался, вдруг придало мне мужества.

— Всем на пол, черт вас побери — быстро! На пол, я сказал, не то вышибу тебе мозги!

Бак тяжело рухнул на доски, а остальные последовали его примеру. Я не смог заставить себя пройти и собрать их оружие и, клянусь жизнью, абсолютно не представлял себе, что делать дальше. Я стоял, проклиная их, и размышлял, стоит ли застрелить Бака на месте, но для этого мне не хватало решимости. Он приподнял голову и хрипло крикнул:

— Вы никуда от нас не денетесь, мистер! Мы вас схватим, не пройдете и мили — вас и эту желтую шлюху! Вы за все это заплатите…

Я зарычал и надвинулся на него, размахивая пистолетом, так что ему снова пришлось уткнуться в пол, а я, пятясь, выбрался за двери, все еще держа их на мушке. Кольт в моих руках трясся, как желе. Я не мог думать, на это просто не было времени. Если мы сейчас бросимся бежать, то куда? Они перехватят нас с помощью своих проклятущих собак, если только не найдется способ как-нибудь их обмануть! Неожиданная надежда вдруг озарила меня, и я глянул на Касси. Она стояла рядом, дрожа, как загнанный зверь, но даже если и была испугана, то не настолько, чтобы стать абсолютно беспомощной.

— Касси! — коротко бросил я. — Ты умеешь обращаться с пистолетом?

Она кивнула.

— Тогда возьми это, — сказал я, — держи их на мушке, и если кто-нибудь хоть пальцем шевельнет, стреляй этой свинье прямо в живот! Вот так, держи. Хорошая девочка, молодец — я буду через минуту!

— Что? — она смотрела на меня дикими глазами. — Куда ты…

— Не спрашивай ни о чем! Верь мне!

И с этими словами я выскользнул за двери, закрыл их за собой и припустил не хуже настоящей гончей. Я успею пробежать с четверть мили или даже больше, прежде чем Касси начнет что-то подозревать или им удастся ее обезоружить, но эти четверть мили будут означать для меня разницу между жизнью и смертью. Однако как только надежда вновь начала оживать во мне, ужасная темная тень мелькнула рядом, белые когти скользнули у самого моего бока, зубы впились в полы моего сюртука, и я рухнул, сцепившись с одним из этих дьявольских псов, который с рычанием тянул меня по земле.

Спасибо Господу, я упал почти на пределе, до которого они могли дотянуться на своих привязях. Думаю, что этот пес бросился на меня, потому что безошибочно опознал во мне беглеца, и теперь он рвался на цепи, чтобы наскочить на меня. Я подпрыгнул, чтобы освободиться, и тут услышал крик Касси в таверне, кольт громыхнул, кто-то заорал от боли и дверь распахнулась. Касси бросилась бежать, не разбирая дороги, к зарослям на берегу реки. Я даже не взглянул в сторону таверны, а гигантскими прыжками изо всех сил бросился прямо за ней, на каждом шагу ожидая пули в спину.

На счастье, густые кусты начинались уже в дюжине ярдов, но к тому времени как я их достиг, Касси уже порядочно опередила меня. Думаю, что меня вел за ней слепой инстинкт, поскольку теперь мои надежды спастись в одиночку были похоронены событиями в чертовой забегаловке, что бы там ни произошло — подумать только, эта глупая сука Касси не смогла удержать их на мушке дольше двух секунд — и теперь не оставалось ничего, кроме как дуть во все лопатки. Смеркалось, однако было еще недостаточно темно, и я видел, как она бежит по берегу в восточном направлении.

Я нырнул в овраг и окликнул ее, а мои мысли были заняты поиском ответа на вопрос, куда же нам деваться. Может спрятаться — нет, Боже, у них же собаки! И мы не сможем оторваться от них, убегая вдоль берега. Куда же тогда? Те же мысли, должно быть, пришли и в голову Касси, поскольку, когда я нагнал ее и уже слышал крики преследователей в сотне ярдов у меня за спиной, она вдруг резко повернула и с отчаянным криком бросилась к воде.

— Нет! Нет! — воскликнул я. — Только не по льду — тут мы точно пропадем!

Но она как будто не слышала. От ближайшей льдины Касси отделяла узкая полоска коричневой воды, но она преодолела ее, как настоящий охотник — скользя, падая, вновь поднимаясь и карабкаясь вперед. О, Боже, думал я, да она сумасшедшая. Но тут я осмотрелся по сторонам и увидел наших преследователей, выбежавших из таверны, а собаки заливались лаем все ближе и ближе. Я бросился на берег, заскользил по льду и шлепнулся, больно ударившись о мерзлую корку. Когда мне, наконец, удалось вновь подняться на ноги, балансируя среди массы ледяных обломков, которая колыхалась передо мной, подобно гигантским плотам, я заметил Касси, которая готовилась спрыгнуть на плоскую льдину. Ей это удалось, и я прыгнул вслед за ней. Каким-то образом я удержался на ногах и проскользил почти тридцать ярдов из конца в конец плавучей глыбы.

За ней снова громоздились ледяные обломки, колышущиеся на течении, но они так плотно сбились в кучу, что нам удалось по ним вскарабкаться. В какой-то момент моя нога провалилась в щель, и я чуть было не растянулся во весь рост. Касси была в двадцати ярдах впереди, и, помнится, я все орал ей, прося меня подождать — один Бог знает зачем. Затем у меня за спиной прогрохотал выстрел и, оглянувшись через плечо, я увидел, что преследователи спускаются с берега и пытаются пробраться по льду вслед за нами.

Боже! Это был настоящий кошмар. Если бы у меня было время об этом подумать, я бы умер от ужаса, но страх все гнал меня вперед, и я бежал, оскальзываясь, бормоча молитвы вперемешку с проклятиями, в кровь разбивая руки и колени, пытаясь лишь не упустить из виду темную фигурку Касси, мелькающую среди колышущихся глыб. Вокруг страшно скрежетал лед; он выскальзывал из-под ног, треща и вздыбливаясь. Вдруг я заметил, как Касси остановилась и медленно опустилась на колени. Она стонала и плакала, но тут раздались еще два выстрела, и пули просвистели над нами во мраке.

Когда я вновь взглянул на Касси, она пыталась подняться на ноги, глядя дикими глазами куда-то мне за спину. Ее платье висело лохмотьями, руки были черны от крови, а волосы были растрепаны, как у ведьмы. Но она все же поднялась, перепрыгнула через очередную трещину и, пошатываясь, побрела по неровной поверхности. Я также хотел было прыгнуть, но поскользнулся и рухнул в ледяную воду.

Холод обжег меня, и я громко вскрикнул, Касси обернулась и на четвереньках осторожно подползла к краю льдины. Я схватил ее за руку и каким-то образом смог выкарабкаться из воды. Лай собак стал еще ближе, снова прогрохотал выстрел, ужасная боль пронизала мою ягодицу, и я рухнул на лед. Касси вскрикнула, чей-то мужской голос неподалеку отозвался радостным криком, и я ощутил, как теплая кровь стекает у меня по ноге.

— Боже мой, ты ранен? — закричала она, и по какой-то идиотской причине мне почему-то представилась надгробная плита с надписью: «Здесь лежит Гарри Флэшмен из Одиннадцатого гусарского, подстреленный в задницу при переправе через реку Огайо».

Боль была сильной, но я все же мог шевелить ногой, а Касси схватила меня за руку, помогая подняться.

— Уже недалеко, еще чуть-чуть! — кричала она, и сквозь туман окутывающей меня боли я уже различал близкие огни на том берегу реки. Если только нам удастся выбраться на сушу, мы сможем спрятаться или даже пробраться в Портсмут, где нам помогут, но тут рана вновь дала о себе знать, нога вдруг онемела, и я снова завалился на бок. Мы уже были не более чем в пятидесяти ярдах от берега, а впереди был почти ровный лед, но силы покидали меня. Я оглянулся — Бак со своими приятелями корячился в какой-нибудь сотне ярдов за нами, а голос Касси бился у меня в ушах:

— Поднимайся! Вставай! Еще совсем немного! Ну, попробуй же!

— Черт тебя побери, — воскликнул я, — я не могу, я же ранен!

Она издала нечленораздельный крик, а затем — клянусь Богом! — она закинула обе мои руки себе за спину и так поволокла меня по льду. В этом стройном теле должна была таиться немалая сила, так как я парень в теле, а она и без того была измождена. Но она все тащила меня, пока мы не рухнули вместе уже у самого берега. А потом мы вновь, скользя и барахтаясь, пробирались по забитому битым льдом мелководью и, наконец, выбрались на грязный берег Огайо.[316]

— Свободная земля! — всхлипнула Касси. — Свободная!

Но тут пуля с чавканьем ударила в ил прямо между нами, напоминая, что до полной безопасности нам еще далеко. Этот выстрел, должно быть, как-то воздействовал на мои мускулы, так как мне удалось при помощи Касси взобраться на берег и мы побрели вперед, туда, где мерцали огни Портсмута. До города было не более полумили, но попробуйте пробежать эти полмили с пулей в заднице! Касси поддерживала меня, и все же я мог лишь ковылять. Мы тащились в сумерках, на дороге показались силуэты людей, которые смотрели на нас и окликали. Перед тем как подойти к ним, мы миновали дерево, на котором я разглядел большой желтый лист, где было написано что-то вроде: «Сегодня большой митинг. Приглашаются все!» И заглавными буквами ниже были напечатаны имена «ЛИНКОЛЬН» и «СМИТ».

Я бездумно глазел на это, но вдруг вспомнил о маленьком толстяке на пароходе, который и был Смитом, а он как раз говорил, что Линкольн будет выступать в Портсмуте. У меня хватило соображения понять, что раз там будет Линкольн, то послушать его соберутся противники рабства и друзья беглецов вроде нас. Еще пару часов назад я боялся встречи с Линкольном, как чумы, но теперь это был вопрос жизни и смерти — и мне пришло в голову кое-что еще. Не знаю почему, но я вдруг хорошо представил себе этого большого человека, его длинные костлявые пальцы и темные, смеющиеся глаза — Бог мой, я должен встретиться с Линкольном! Лишь бы добраться до него, с ним мы будем в безопасности. Никто не посмеет тронуть нас, если он здесь. Пока мы с Касси ковыляли по дороге, я слышал удивленные голоса:

— Кто они? Что все это значит? Черт побери, да он истекает кровью, смотри, его подстрелили!

Я смог собраться с силами, чтобы крикнуть:

— Мистер Линкольн, где я могу найти мистера Линкольна?

— Клянусь великим змеем, парень! — надо мной склонилось чье-то лицо. — Ты кто? Что за…

— Охотники за рабами! — воскликнула Касси. — Прямо за нами — с ружьями и собаками!

— Что ты говоришь, девочка? Охотники за рабами? Черт побери, надо забирать вас отсюда — сюда, Генри, протяни ему руку! А ты, Джон, беги к своему дяде, и быстро у меня! Скажи ему, что охотники за рабами переправились через реку, — быстрее, мальчик, нельзя терять ни минуты!

Я чуть не зарыдал от облегчения, но стоило мне повернуть голову, как я сразу заметил на некотором расстоянии темные фигурки, выкарабкивающиеся на берег, и услышал лай этих их проклятых псов.

— Во имя Господа, отведите меня к Линкольну! — закричал я. — Где он? В каком доме?

— Линкольн? Вы имеете в виду мистера Авраама Линкольна? Он у судьи Пэйна, не так ли, Гарри? Пойдемте, мистер, это недалеко, если вы можете идти. Эй, Гарри, помоги леди. Вот сюда, а теперь побыстрее!

Кое-как я собрался с силами настолько, что мог ковылять довольно быстро, и, по счастью, нужный дом находился всего лишь в нескольких фарлонгах[317] впереди. Сзади послышался шум, и я сообразил, что Бак с его приятелями, похоже, нарвались на граждан Огайо, которым отнюдь не нравились подобные незваные гости. Однако пока стороны вступили лишь в словесную перепалку, так как когда мы завернули в широкие ворота, а наши попутчики помогли нам преодолеть длинную аллею, ведущую к красивому белому дому, я снова услышал лай и даже вроде бы голос Бака, кричавшего что-то сердито. Мы поднялись по ступенькам, кто-то загрохотал в двери. Они приоткрылись, и показалась голова перепуганного негра, но я бросился вперед, оттолкнул его, а один из мужчин следом за мной помог войти Касси. Мы оказались в большом, хорошо освещенном холле. Помнится, ковер был темно-красным, а на стене, над лестницей, были нарисованы чудные фрески. Из комнат повыскакивали люди — два или три джентльмена и леди, которая при виде нас сдавленно вскрикнула.

— Боже милостивый! — воскликнул один из джентльменов. — Что это значит? Кто вы?

— Линкольн! — воскликнул я и тут моя раненая нога подломилась и мне пришлось тяжело осесть на пол. — Где Линкольн? Я хочу его видеть. Я ранен в спину охотниками за рабами! Линкольн!

Тут поднялась большая суета, а я дохромал до лестницы и почти повис на нижней ступеньке, уцепившись за перила — как вы понимаете, сесть я не мог. Касси вместе с мужчиной, который ее поддерживал, последовали за мной и тяжело опустились на стулья, а прекрасно одетые леди и джентльмены все еще с изумлением рассматривали нас — два испуганных, истекающих кровью пугала, оставлявших за собой грязные следы на этом замечательном ковре. Наконец, плотный мужчина с седой бородой, стоящий прямо против меня, воскликнул:

— Как вы осмелились, сэр? Кто вы и что…

— Линкольн, — по-прежнему хрипел я, — где Линкольн?

— Я здесь, — произнес знакомый голос. — Что вам от меня нужно?

Он стоял рядом со мной, удивленно нахмурившись.

— Я — Фицговард, — пробормотал я, — помните?

— Фицговард? Я не…

— Нет, не Фицговард, черт его побери. Подождите, сейчас — я Арнольд — нет, о Боже, нет! — мои мысли отчаянно путались. — Нет, я Комбер. Лейтенант Комбер. Вы помните меня?

Он отшатнулся в изумлении.

— Комбер? Английский офицер — но каким образом…?

— Эта девушка — рабыня, — выдохнул я. — Я спас ее, вывез с Юга, нас выследили охотники за рабами, гнались за нами через реку и до сих пор преследуют. — Должно быть само провидение вложило мне в уста нужные слова: — Не дайте им забрать ее! Спасите ее, во имя Господа!

Это должно было произвести впечатление, особенно на всех остальных, поскольку я услышал общий вздох ужаса и жалости, а одна из женщин — маленькое уродливое толстое создание — протолкалась к Касси и схватила ее за руки.

— Но… но, да что вы! — Плотный бородач был сама тревога.

— Как? Беглая рабыня? Септи, сию же минуту запри дверь! А это что такое? Боже мой, кровь! Какого дьявола? Кто…?

Я взглянул на дверь, и сердце у меня ушло в пятки. Старый негр, выпучив глаза, вцепился в засов, словно без этого не смог бы устоять на ногах, люди вокруг нас подались назад, а седобородый, который, как я понял, и был судьей Пэйном, вдруг замолчал. В дверном проеме стоял Бак, в разорванной и покрытой грязью одежде, сжимая ружье в левой руке, а за ним виднелись волосатые рожи его спутников. Бак криво ухмыльнулся, презрительно выпятив нижнюю губу, и, подняв свободную руку, указал на Касси.

— Это — беглая рабыня, мистер, а у меня лицензия на охоту за беглыми рабами! Этот негодяй у лестницы — чертов вонючий жулик, который ее похитил! — Бак сделал шаг вперед, входя в холл. — Я собираюсь забрать обоих туда, где их уже ждут!

Пэйн судорожно сглотнул.

— Великий Боже, — пробормотал он, — Что, что? Это недопустимо! Сначала эти двое, а теперь еще и… Вы что же, думаете, мой дом — невольничий рынок?

— Я хочу забрать их обоих, — снова начал было Бак, но тут же сообразил, где находится, — весьма сожалею о подобном вторжении, мистер, но они прибежали сюда, а я лишь следовал за ними. Так что, если вы готовы отдать их нам, мы более не будем беспокоить вас и ваших леди.

На секунду воцарилась мертвая тишина. Затем Бак требовательно добавил:

— Таков закон. Закон — на моей стороне!

Я почувствовал, как Линкольн рядом со мной весь напрягся.

— Бога ради, — прошептал я, — не дайте им забрать нас!

Он сделал шаг вперед, подойдя к судье Пэйну, и я услышал, как одна из леди судорожно всхлипнула, — первые признаки истерики. Но тут Линкольн очень спокойно произнес:

— Закон запрещает насильственное вторжение в чужой дом.

— Действительно, так и есть! — воскликнул судья. — Убирайтесь отсюда, сэр, сию же минуту и забирайте с собой ваших бандитов!

Бак мрачно поглядел на него:

— Я не применяю силы. Я преследую беглую рабыню, как мне это предписано законом. Если кто-то встает у меня на пути, укрывая беглых рабов, то это преступление! Я знаю законы, мистер, и поэтому говорю вам — выставите их за двери или не мешайте нам сделать это. Потому что если они не выйдут из дома, то мы войдем в дом!

При этих словах судья Пэйн подался назад, остальные также отступили, а несколько женщин даже укрылись в гостиной, но только не уродливая толстушка, обнявшая Касси за плечи.

— Вы больше не сделаете ни шагу! — закричала она. — Натан, не пускай их! И волос с головы бедняжки не упадет в этом доме! Назад, ты, грубиян!

— Но, моя дорогая! — взволнованно воскликнул Пэйн. — Если то, что он говорит — правда, то, боюсь, у нас нет выбора…

— Кто сказал, что это правда? Успокойся, дитя мое, они тебя не тронут.

— Послушайте, мисси, — Бак важно выступил вперед, опустил ружье и теперь нависал над ней своей громоздкой, почти квадратной тушей, а его приятели толпились у него за спиной. — Лучше прислушайтесь к тому, что сказал этот старик. Закон — на нашей стороне. — Он взглянул на Линкольна, который, не шевелясь, стоял прямо у него на пути: — Ну-ка, отойди.

Линкольн по-прежнему даже не пошевелился. Он стоял в свободной позе, а его речь была все такой же медленной и спокойной.

— Что касается закона, — заметил Линкольн, — вы говорите, что это — беглая рабыня, а этот человек украл ее. Но мы не знаем, правда ли это, не так ли? Вполне возможно, они расскажут совсем другую историю. Я и сам немного разбираюсь в законах, дружище, и могу предположить, что если вы имеете какие-либо права на этих двоих, то должны представить их в соответствующей форме, то есть через суд. Причем через суд в Огайо, — подчеркнул он. — И, как юрист, я бы посоветовал вам не отягчать ваше дело, вламываясь в чужой дом с оружием в руках. Или, к примеру, пачкая этой леди ковер. Если у вас есть какие-либо требования, то предъявите их в соответствующем месте, — он немного помолчал. — А пока спокойной ночи, сэр.

Это было сказано так спокойно и с такой уверенностью, что я чуть не застонал от облегчения, слушая его, но, как оказалось, я плохо знал рабовладельцев. Бак лишь хмыкнул и ухмыльнулся прямо ему в лицо.

— О, да, знаю я эти суды! Приходилось мне бывать в этих ваших судах!

— Полагаю, что так, — небрежно обронил Линкольн.

— А! Так вы, должно быть, один из этих проклятых законников, не так ли? Ладно, тогда я вам кое-что скажу, мистер — я знаю про эти чертовы суды достаточно, чтобы сказать: все их решения для меня гроша ломаного не стоят! Я — здесь и эти проклятые беглецы — тоже. И если я заберу их отсюда тихо и спокойно, то нам не понадобится беспокоить судью и присяжных. Как по мне, так я вполне ясно ответил на все вопросы, что мне здесь задавали, и меня не собьешь с толку всеми вашими хитрыми речами. Этот парень и черномазая девчонка уйдут со мной!

И он шевельнул стволом своей винтовки.

— То есть вы собираетесь захватить их силой, — спокойно уточнил Линкольн, — это так?

— Могу поклясться, что так! Полагаю, никакие суды мне при этом не понадобятся! Мы сами осуществим правосудие, понятно?

Я задрожал, слушая эти слова. «Боже, — подумал я, — нам конец — сила на его стороне. Если он захочет войти и вытащить нас отсюда, закон его оправдает. Конечно же, потом пойдут протесты и поднимется небольшой местный шум, но что это даст нам, если они снова переправят нас на южный берег реки?» Касси застонала, а я в отчаянии бессильно повис, цепляясь за перила. Но Линкольн лишь рассмеялся, качая головой:

— Значит, таково ваше решение, мистер…?

— Я — Бак Робинсон…

— Бак, этого вполне достаточно. Так, значит, таков твой стиль, Бак? Грубая сила, а потом можно говорить, что угодно. Ну что ж, полагаю в этом есть своя логика, но знаешь ли, Бак — мне это не нравится. Там, откуда я приехал, так дела не делаются.

— Да мне наплевать, как делаются такие вещи там, откуда вы приехали, мистер Умник. — Бак пренебрежительно сплюнул. — Дайте мне пройти!

— Так, — сказал Линкольн, по-прежнему не сходя с места, — ну что ж, я изложил свою точку зрения вполне ясно, и ты ответил, что обо всем этом думаешь, по-своему превосходно. И поскольку ты не слушаешь приводимых аргументов и полагаешься на право силы что ж, тогда мне придется оперировать твоими методами, не правда ли? Итак…

— Закройте пасть и отойдите, мистер! — зарычал Бак. — Я вас честно предупреждал!

— А теперь я предупреждаю тебя, Бак! — голос Линкольна вдруг стал неожиданно резким. — О, я думаю, что знаю тебя! Ты считаешь себя эдаким жестким парнем из Кентукки с дубленой кожей, в жилах которого течет кровь змеи, с повадками медведя-гризли, которому сам черт не брат? Ты убил больше негров, чем дизентерия, и даже твоя бабушка даст сто очков вперед любому белому мужчине из штата Теннесси? Ты громко говоришь и громко топаешь, делаешь все, что захочешь, и если какой-нибудь «проклятый законник» в приличном костюме встает у тебя на пути, ты можешь просто раздавить его, а? Ведь он не человек дела, не так ли? Не то, что ты, Бак — особенно, если у тебя за спиной целая банда! Да, сэр, конечно же, ты — человек дела!

Бак вытаращился на него, открыв от изумления рот и покраснев от гнева, но Линкольн продолжал все тем же твердым голосом.

— Так вот, Бак, и я также — человек дела. Более того — к сведению всех большеротых пожирателей бекона вроде тебя, перед тобой не кто-то там, а кто-то-тамер из Индианы, которому приходилось одним плевком сбивать с ног малых и посильнее тебя.[318] Если сомневаешься в этом, давай, начинай! Тебе нужны эти люди, и ты собираешься их забрать? — Он жестом указал на Касси. — Ну, что ж, Бак, попытайся. Только попробуй!

Весь мир убедился в том, что Авраам Линкольн — великий оратор. Это случилось после его знаменитой речи в Геттисберге.[319] Ну а я-то понял это гораздо раньше, когда он бросал одно слово за другим прямо в физиономию пышущему яростью бородатому негодяю с винтовкой. Я не мог видеть лица Линкольна, но я никогда не забуду его высокую нескладную фигуры в скверно подогнанном сюртуке, которая не размахивала руками, почем зря расточая эмоции, а наоборот, непоколебимой крутой скалой возвышалась посреди холла. Одному Богу известно, какие нервы нужно иметь, чтобы говорить вот так перед лицом шестерых вооруженных мужчин. Но когда я вспоминаю о том дне, то снова слышу жесткий, размеренный и скрипучий голос Линкольна, буквально ощущаю ту силу, что, должно быть, излучали его глаза, и не перестаю удивляться, как вообще у Бака хватило выдержки устоять перед Эйбом. Однако он выдержал всего примерно с полминуты, переводя взгляд с Касси на Линкольна и обратно. Дважды Бак пытался заговорить и дважды смолкал. Этот смелый и грубый парень с ружьем в руках был бы мне даже симпатичен, находись он на более безопасном расстоянии. Поскольку я сам задира и трус, то могу сказать, что Бак в конце концов поступил так, как и я бы сделал на его месте. Он жег Линкольна взглядом и тяжело дышал, но это уже был предел его возможностей. А затем сквозь приоткрытые двери послышался шум приближающихся голосов и стук торопливых шагов большого количества людей.

— Сомневаюсь, что это прибыли ополченцы из Кентукки, — усмехнулся Линкольн. — Тебе бы лучше убраться отсюда, Бак.

Тот замер, все еще колеблясь, затем с проклятием резко повернулся и двинулся к дверям. Там он вновь обернулся к нам, потемнев от ярости, и погрозил пальцем.

— Я еще вернусь! — прорычал он. — Не сомневайтесь, мистер, я вернусь, и со мной вернется Закон! Тогда мы еще посмотрим, черт побери! Я найду на вас управу!

Шаги охотников за рабами прогрохотали вниз по ступенькам, сопровождаемые проклятиями Бака и его друзей. Когда же двери закрылись, а выкрики, наконец, затихли, Линкольн повернулся и посмотрел на меня. Он был спокоен, лишь на лбу у него выступили маленькие капельки пота.

— Древние в своей мудрости глубоко изучили законы риторики, — проговорил он, — но я сомневаюсь, что им когда-нибудь приходилось встречаться с такими, как Бак Робинсон. Хотя, возможно, и приходилось. — Его губы растянулись в усмешке. — Он здоровый парень, и даже в чем-то симпатичный. Но полагаю, что даже сам Цицерон с большим удовольствием придушил бы его где-нибудь в тихом уголке. Возможно, даже с большим удовольствием, чем меня самого.

Линкольн одернул сюртук и похрустел пальцами.

— И что же теперь, мистер Комбер…?

XIII

Я много раз получал раны, и все они были чертовски болезненными, но даю вам слово, что пуля в задницу — это худшая из всех. К тому времени как местные косорукие мясники, которых лишь по недоразумению называли хирургами, наконец, вытащили пулю из моей филейной части, я совершенно ослаб. Восстановлению моих сил тем более не способствовало известие о том, что судья Пэйн и Линкольн пришли к выводу, что нас с Касси следует без промедления увезти из этого дома, на случай того, если Бак со своими приятелями надумают вернуться, прихватив с собой офицера полиции и стражников. При помощи двух человек, которые по мере сил пытались облегчить моему израненному заду это вынужденное путешествие, я смог проковылять еще с полмили и найти пристанище в доме, принадлежащем ярым аболиционистам, где и повалился на кровать лицом вниз.

Конечно, в ответ на вопросы, которыми меня засыпали, стоило лишь Баку убраться восвояси, я описал все наши приключения лишь в самых общих чертах. Судье не было особого дела ни до чего, за исключением событий последних нескольких часов, и он разразился фонтаном комплиментов в адрес моей решительности и выдержки, в то время как его супруга — та самая маленькая уродина — вместе с другими женщинами возилась с Касси, называя ее «бедняжечкой» и смазывая разными снадобьями ее порезы и синяки. Как я и предполагал, все они были отъявленные противники рабства, и можете мне поверить — пока чертов доктор ковырялся в моем многострадальном седалище, эти женщины на первом этаже хором распевали псалмы, вроде: «Теперь Израиль истину глаголет» под аккомпанемент фисгармонии. Таким образом они пытались отпраздновать наше, как его окрестил судья Пэйн, «счастливое избавление». При этом остальные присутствующие провозглашали «аминь!» и всячески выражали свою ненависть и презрение по отношению к этим негодяям-работорговцам, которые охотятся за несчастными невинными девочками с ружьями и собаками. Эти курицы наперебой кудахтали о «нашей бедняжечке, такой слабой и изможденной», а также об ее «несчастном истерзанном бедном теле». Видели бы вы, как эта красотка размахивает окровавленным ножом или раздевается перед толпой покупателей! — думал я. На мою же долю осталась лишь скромная толика благословений да соболезнований по поводу пострадавшей ягодицы, предательскую дырку в коей судья Пэйн гордо назвал «почетной раной, полученной в борьбе за свободу».

Линкольн стоял поодаль, молча наблюдая всю эту картину из-под своих кустистых бровей.

Но когда они перевели нас в другой дом и я, наконец, относительно удобно устроился в кровати, он вошел и очень вежливо попросил наших хозяев на минутку оставить нас наедине.

— Боюсь, что почтенным жителям Портсмута этим вечером придется обойтись без меня, — заметил он, — они могут посчитать мое присутствие в одном из общественных мест несколько неудобным. Ну, вообще-то одной удачной речи в день вполне достаточно.

Когда нас оставили вдвоем, Линкольн присел у моей постели, держа свой цилиндр на коленях.

— Ну а теперь, сэр, — сказал он, повернув ко мне свою величественную голову, — могу ли услышать из ваших уст некоторые детали? В последний раз в Вашингтоне я расстался с весьма респектабельным офицером флота, а этой ночью встретился с раненым беглецом, спасшимся из лап охотников за беглыми рабами, переправившись по льду через Огайо. Как вы понимаете, это — не простое любопытство. Я еще и один из законодателей этой страны,[320] один из тех, кто создает и защищает ее законы, некоторые из которых я сегодня решительно нарушил ради вас. Полагаю, я заслуживаю кое-каких уточнений. Прошу вас, начинайте, мистер Комбер!

Я так и сделал. Впрочем, лгать Линкольну не было особого смысла: у меня не хватило времени как следует подготовиться к этому разговору, а он видел все насквозь. Так что, начиная с Нового Орлеана, я рассказал ему всю правду — про Крикса, мою поездку с Рэндольфом, про все, что случилось на пароходе и потом у Мандевилей, невольничий фургон и Касси, Мемфис и наше последнее бегство. Конечно же, я сохранил в тайне некоторые пикантные детали и варварский поступок Мандевиля объяснил тем, что Омохундро случайно заехал с другими охотниками в Грейстоунз и опознал меня. Вот как они у себя на Юге поступают с теми, кто участвует в работе «Подземки». Линкольн внимательно слушал, не отводя своих пронзительных глаз от моего лица. После того как я закончил, он некоторое время просидел молча, над чем-то размышляя, а затем произнес:

— Ну, хорошо, — и после продолжительной паузы, — но это только история. — Снова пауза и: — Да, это всего лишь рассказ. — Он кашлянул: — Мне не приходилось слышать ничего столь же трогательного с тех пор, как я последний раз побывал в Либерал-клубе. Вы больше совсем ничего не хотите к этому добавить? Никаких деталей, которые вы, возможно, могли — гм — случайно упустить?

— Это все, сэр, — удивленно пробормотал я.

— Понимаю, понимаю. Я просто подумал было — ну, например, нечто вроде бегства на воздушном шаре из Арканзаса или, быть может, стычка с пиратами и аллигаторами в болотах Луизианы, знаете, как оно бывает…

Я возмутился — неужели он не верит мне?

— О, напротив, я не усомнился ни на минуту — в большей или меньшей степени, конечно. Нет, я верю вам, сэр, мое удивление лишь искренняя дань восхищения, которое я питаю к вам. В Америке, как и во многих других уголках мира, трудно поверить лишь полной правде. Меня поразило не то, что вы мне рассказали, а скорее то, о чем предпочли умолчать. Как бы там ни было, я не буду на вас давить, не хочу сбивать вас с пути истинного…

— Если вы сомневаетесь в моих словах, — сухо заметил я, — то можете расспросить эту девушку, Касси.

— Я уже это сделал, и ее рассказ подтверждает большую часть вашей истории. Замечательная женщина, должен вам сказать, у нее сильный характер. — Он вновь задумчиво похрустел пальцами: — И к тому же очень, очень красива. Вы заметили? Полагаю, сама царица Савская не могла бы выглядеть лучше — «черная, но миловидная», не так ли? Кроме того, могу добавить, что то, что вы рассказали о Рэндольфе, вполне совпадает с тем, что газеты писали о его бегстве с парохода…

— Его бегстве?

— О, да, конечно. Он вновь объявился недели две назад где-то в Вермонте и, полагаю, что сейчас уже в Канаде. Либеральные газетенки полны описанием его подвигов, — Линкольн улыбнулся, — я не думаю, что вы виноваты в отсутствии столь же полного описания вашего участия в этой эскападе. Там больше ни про кого нет ни полслова — все только о Джордже Рэндольфе. Но это вполне соответствует всему тому, что я о нем слышал. Он, должно быть, необычайный человек. Правда, он мог бы быть благодарным и вам — по крайней мере до определенной степени.

— Я в этом сомневаюсь, — буркнул я.

— Так ли это? Ну да ладно, полагаю, вы уже заметили, что хотя благодарность почти ничего не стоит, люди не торопятся выражать ее. Более того, иногда они даже готовы платить большие деньги только за то, чтобы этого не делать. Странно, конечно, зато так по-человечески. — Он помолчал с минуту: — Вы по-прежнему уверены, что вам больше нечего сообщить мне, мистер Комбер?

— Но о чем же, сэр? — пылко спросил я. — Я не могу вспомнить ничего такого…

— Ну, в этом я сомневаюсь, — усмехнулся он, — кое о чем, вы не забываете никогда. Но, знаете ли, о чем я думаю, мистер Комбер? Говоря прямо, как мужчина мужчине? Я вот смотрю на вас, дивный образчик молодого британца, с правильной речью, с великолепной осанкой и прекрасными бакенбардами — и все вспоминаю историю об одном благородном джентльмене с Юга, которую мне рассказали в Иллинойсе. Быть может, и вы слыхали ее?

Я ответил, что нет.

— Так вот что рассказывают об этом благородном джентльмене с Юга — он, дескать, такой честный, что не украдет даже реки у Миссисипи. Нет, не обижайтесь. Я уже говорил в Вашингтоне — я знаю о вас не более того, что мне позволяет знать мой опыт общения с людьми, который говорит мне, что вы — обманщик. Но опять-таки я не знаю этого наверняка! Вся проблема с людьми, такими, как вы и, возможно, как я, состоит в том, что никто никогда не выведет нас полностью на чистую воду. В этом и наше бремя — мы не несем соответствующей кары за наши проступки, что со временем все более затрудняет нам путь к избавлению от пороков. — Он споткнулся о складки ковра. — В любом случае, я — адвокат, а не судья! Не думаю также, что действительно хотел бы знать о вас абсолютно все. Мне достаточно, что сегодня вы переправили эту девушку через реку Огайо. Не знаю, почему и для чего или вследствие какого странного стечения обстоятельств. Мне достаточно того, что она здесь и ее больше не закуют в цепи.

Что ж, если это волновало его больше всего — я был только «за». Правда, его слова о том, что он подозревает во мне жулика, не могли меня не беспокоить. Похоже, было самое время попробовать немного его умаслить.

— Сэр, — торжественно провозгласил я, — все мои усилия, направленные на спасение этой несчастной девушки, все трудности побега, все отчаянные планы, к которым я был вынужден прибегнуть, рана, полученная при ее защите. Я сказал рана? Скорее, царапина. Все это не имело бы цены, если бы в трудную минуту не послужило на благо нашего общего великого дела. Все это, сэр, было деяниями, достойными настоящего христианского героя, и, если позволите, величия нашего духа.

Линкольн стоял, чуть склонив голову на бок и пристально глядя на меня.

— Наверное, я лишился рассудка, — наконец, сказал он, — представьте себе, я почти поверил в это, всего лишь на мгновение, — он издал неуверенный смешок, — и хотя сейчас все уже прошло, но я действительно поверил. Представляете, что я позволил себе сделать? Вы, сэр, на верном пути к тому, чтобы стать самым известным негрокрадом, о котором я когда-либо слышал. Арнольд Фицрой Прескотт, или как еще его там зовут, единственный в своем роде. Он также имеет отношение к двум убийствам, как это принято называть, хотя лично я сказал бы, что это самооборона, вполне оправданная с точки зрения морали. Но вот суд южан вряд ли согласится с этим. В глазах правосудия, вы, мистер Комбер — закоренелый преступник. А я, молодой конгрессмен от штата Иллинойс, столп общества, облеченный доверием законодатель и бывший член комиссии Соединенных Штатов, богобоязненный и уважаемый гражданин — обо всем этом написано в моем предвыборном бюллетене, и люди верят, а значит, все это должно быть правдой. В минуту душевной слабости, вызванной сочувствием к страданиям этой бедной девушки Кассии, я позволил себе, сэр, помогать вам и защищать вас. Бог знает, какое наказание предусмотрено в штате Огайо за укрывательство беглых рабов и помощь их похитителям, а также за оказание сопротивления охотникам за рабами и попыткам возмущения общественного спокойствия с применением силы, — но каковы бы все они ни были, могу вам сказать, я не тороплюсь ответить за это.

Он грустно покачал головой и начал беспокойно расхаживать по комнате, цепляясь за шторы и время от времени натыкаясь на мебель.

— Не подумайте, я не сожалею об этом. Я бы сделал это снова и снова, несмотря на закон! Хорошенькая штука для адвоката, а? Но есть нечто сильнее закона — и это связано с совестью, а совесть твердит, что со злом вроде рабства нужно бороться до тех пор, пока этот дракон не будет убит. Полагаю, что я не останусь в стороне от этой борьбы, — он остановился, нахмурившись. — А еще — если и есть нечто, раздражающее меня по-настоящему, так это здоровенный петушок с холмов Кентукки, с разинутым клювом, огромным брюхом, свисающим через пояс его штанов, и выражением «Только тронь меня и посмотришь, что будет» в глазах. Да, сэр, именно такие вот широкоплечие смельчаки вроде нашего приятеля Бака Робинсона возбуждают во мне все мои худшие качества. Полагаю, мы больше о нем не услышим, но если даже и придется, то судья Пэйн — достаточно влиятельный человек, а миссис Пэйн не менее влиятельная женщина, правда в несколько иных кругах. Надеюсь, к тому времени наш достойный судья уже настолько придет в себя, что сможет выбраться из-под одеяла и вновь принять вид, приличествующий его высокому достоинству. Так что, полагаю, лично мне опасаться особенно нечего. В любом случае, я смогу за себя постоять и бессонница из-за этого мне не грозит. Но вам, мистер Комбер, лучше бы оказаться как можно дальше от этого места и чем быстрее, тем лучше.

Вот теперь Линкольн говорил действительно важные вещи. Я аж закрутился от нетерпения сообщить ему о моем горячем согласии, так что моя рана отозвалась пронзительной болью.

— Действительно, сэр, — ответил я, — чем скорее достигну Англии…

— Я пока не думал о том, чтобы вы оказались так далеко. Понимаю, что вам не терпится добраться домой — из-за этого, судя по вашим словам, вы и улизнули из Нового Орлеана. Жаль, что вы позволили себе… гм… задержаться по дороге. Но поскольку уж все так вышло и повлекло нарушение федеральных законов, то дело несколько усложняется. Как по мне, так можете ехать домой хоть завтра, но сделать это будет непросто. Вот путь, который я вижу: вы нужны моей стране и моему правительству. Они все еще ожидают вас в Новом Орлеане, чтобы получить ваши свидетельства против команды этого судна — «Бэллиол Колледжа», кажется? Насколько я понимаю, ваши показания могут отправить этих джентльменов туда, где им и надлежит быть…

— Но, мистер Линкольн, против них достаточно свидетельств и без меня, — вскричал я, снова обливаясь холодным потом.

— Возможно, но небольшой излишек доказательств также не повредит, если они будут направлены против них. В конце концов, именно для этого вы и плыли вместе с ними, скрывались и рисковали как тайный агент, не так ли? — он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз. — Чтобы занести их имена в черный список, чтобы нанести очередной удар работорговле, а?

— О, конечно же, можете быть уверены в этом, но… э-э…

— Возможно, теперь вы не захотите вернуться в Новый Орлеан, поскольку полагаете, что это может быть небезопасно для вас после… недавних событий?

— Точно! Вы абсолютно правы, сэр…

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он, — никто не собирается связывать достопочтенного лейтенанта Королевского флота Комбера со всеми этими происшествиями в верхнем течении Миссисипи и на Огайо. Это все проделки некоего негодяя по имени Арнольд Фиц-Прескотт или Прескотт Фиц-Арнольд или как там его еще зовут. И если кто-либо попытается установить эту связь, то смею заверить: у нас хватит влияния, чтобы защитить вас от каких бы то ни было неприятностей, в федеральном правительстве найдется немало влиятельных персон, способных позаботиться об этом. В том случае, конечно, если вы выполните свой долг перед этим самым правительством, а заодно и перед своим собственным.

Клянусь Святым Георгом, положение становилось отчаянным. Мне нужно было как-нибудь отговорить его от этого, не возбуждая подозрений, больших, чем он и без того против меня имел.

— Даже если оно и так, мистер Линкольн, уверен, что будет лучше, если смогу проследовать прямо в Англию. Судебный процесс против «Бэллиол Колледжа» наверняка может успешно пройти и без моей помощи.

— Конечно, но осмелюсь заметить, что это теперь не главное. Понимаете, возникла деликатная ситуация. Смотрите: этой ночью я встал на вашу сторону и на сторону этой девушки. Я помог вам обоим нарушить законы моей страны и нарушил их сам — в том исключительном случае, который, как я полагаю, послужит истинным интересам моей страны.

Даже если что-то из этого и выйдет на свет, а я молю Господа нашего, чтобы ничего подобного не случилось, в нашем федеральном правительстве найдется достаточно чувств, направленных против рабства, чтобы прикрыть глаза на это дело и больше о нем не говорить.

Но они и не подумают закрыть на это глаза, если я, конгрессмен, помогу свидетелю важного процесса избежать выполнения своего долга. Вот почему я просто вынужден отправить вас обратно в Новый Орлеан. Поверьте, вам там нечего будет бояться: вы только скажете свое свидетельское слово и сразу же двинетесь домой, настолько быстро, насколько мое влияние и влияние моих благодарных друзей позволят вам это сделать.

«Ага, и дождаться, чтобы эти мерзавцы с „Бэллиол Колледжа“ опознали меня как Флэшмена, их приятеля-работорговца», подумал я. Посмотрим, кто после этого захочет за меня заступиться. Я предпринял последнюю попытку.

— Мистер Линкольн, — сказал я, — поверьте, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем выполнить вашу просьбу…

— Отлично, — улыбнулся он, — потому что именно это вам и придется сделать. — Он насмешливо взглянул на меня. — Почему же вы так неохотно относитесь к моему предложению вернуться в Новый Орлеан? Мне начинает казаться, что вас там ожидает одураченный муж одной из ваших дам или нечто в том же духе. Если это так, то пошлите его к черту. Осмелюсь предположить, раньше вам уже приходилось делать это.

Был только один человек во всей Америке, которого мне сейчас искренне хотелось послать ко всем чертям. Меня бросало то в жар, то в холод, и я беспомощно лежал, закусив губу. Мне чертовски не везло на собеседников — действительно, многим ли удавалось подобрать достаточно сильные аргументы в дискуссиях с такими выдающимися людьми, как Линкольн и Бисмарк? Но он крепко прижал меня, и мне больше нечего было сказать. Да и что я, ко всем чертям, еще мог придумать, когда на меня так смотрели его черные насмешливые глаза?

— Но я сомневаюсь, что эта проблема столь же проста, как встреча с мужем-рогоносцем, — продолжал Линкольн, — однако вы не посчитали нужным поделиться этим со мной, а я решил не давить на вас. Я так много сделал для вас, для спасения Рэндольфа и Касси, а вы, в свою очередь, весьма обяжете меня своим возвращением в Новый Орлеан. — Он стоял у кровати, и хитрая улыбка блуждала на его губах. — Ну же, мистер Комбер, в конце концов это не так уж и много — и не забудьте, что все это ради дела, столь дорогого вашему сердцу.

На это мне нечего было возразить, и я постарался скрыть отчаяние, звучавшее в моем голосе, когда, наконец, согласился.

— Тогда все решено, — довольно сказал он, — вы снова можете двинуться на юг, но по более безопасному пути — через восточные штаты. Я поговорю с судьей Пэйном и, надеюсь, он намекнет губернатору Беббу. Мы сделаем так, что маршал Соединенных Штатов[321] будет сопровождать вас. Таким образом вы будете в полной безопасности и избежите риска вновь потеряться. — Он просто издевался надо мной, этот долговязый мужлан — могу поклясться, что он наслаждался этой ситуацией: — Неприятности просто липнут к вам, так что вы вряд ли благополучно доберетесь в одиночку.

Линкольн поговорил со мной еще немного, затем взял свою шляпу, пожал мне руку и двинулся к дверям.

— Удачи вам в Новом Орлеане, мистер Комбер, или как там вас на самом деле зовут. На тот невероятный случай, если мы когда-нибудь еще встретимся с вами, попробуйте-ка разобраться и объяснить мне, что значит верповать судно, а? — Он натянул перчатки. — И Господь благословит вас за все, что вы сделали для этой девушки.

Было некоторым утешением думать, что мне удалось хоть немного, но все-таки обмануть Линкольна, — он предположил, что во мне есть хоть искра порядочности. Так что я уже совсем было собрался ответить ему несколькими фразами о невинной душе, освобожденной из оков, но Линкольн прервал меня нетерпеливым жестом и взялся за дверную ручку.

— Приберегите все это для ангелов на небесах, — сказал он, — у меня такое чувство, что нечто подобное вам там понадобится.

С этим он вышел, и я больше не встречался с ним до той роковой ночи пятнадцать лет спустя, когда, уже будучи президентом Соединенных Штатов, он подкупил меня и втянул в дело, чуть не похоронившее мою военную репутацию (значившую в то время уже немало) и заставил рисковать своей шеей (значившей для меня неизмеримо больше) — и все ради того только, чтобы избавить Америку (не значившую ничего, во всяком случае для меня) от опасности. Но это — уже совсем другая история.

Ту ночь в Портсмуте после отъезда Линкольна я провел в яростном оцепенении. После всех усилий, потраченных на борьбу и бегство, несмотря на всю мою изобретательность, меня теперь снова отвезут в Новый Орлеан — прямо в тюремную камеру, если не куда-либо похуже. Бегать с кое-как заштопанным мягким местом я пока не мог, а приставленный маршал следил, чтобы я в целости и сохранности попал прямо в когти американского флота. Клянусь Святым Георгом, я был отчаянно зол и готов свернуть Линкольну его длинную шею. Подумать только, после всего того, что я сделал для столь обожаемого им аболиционизма, хотя и помимо моей воли и совсем из иных побуждений, ему бы следовало отпустить меня на все четыре стороны, да еще выдать фунт-другой на новые башмаки. Но все политики одинаковы, и никому из них никогда нельзя верить, потому что все они не только мошенники, но еще и более непостоянны, чем женщины. Эгоистичные животные — и все тут.

Но, по крайней мере, я все еще был жив и просто переполнен дерзостью и греховными желаниями, в то время как мог запросто умереть или стонать в цепях где-нибудь на плантации в Алабаме, а может быть, гнить на дне Миссисипи или Огайо. А в будущем, каким бы ужасным оно ни представлялось, мне оставалось только ждать и внимательно смотреть по сторонам, чтобы не упустить свой шанс, если он, конечно, представится.

На следующий день мне даже разрешили вставать с постели, и я чинно сидел на краешке стула, свесив раненую ягодицу. На меня приходили посмотреть самые разные люди — все как один аболиционисты. Мужчины жаждали пожать герою руку, а пожилые леди — даже поцеловать его изборожденное нелегкими думами чело. Все они приходили украдкой, ибо как и население всех городков в округе, жители Портсмута делились на аболиционистов и сторонников рабства, так что место моего нахождения было известно лишь горстке избранных. Они приносили мне имбирные пряники и наилучшие пожелания, а один гость даже назвал меня святым. При других обстоятельствах все это меня бы только забавляло, но теперь надо мной нависала мрачная перспектива возвращения в Новый Орлеан.

В одного из посетителей мне даже пришлось швырнуть ботинком. Это был мальчик, как я подозреваю, сын хозяев дома, который прокрался в комнату, когда я был один, и спросил: «Мистер, а это правда, что вас подстрелили в задницу? А можно мне посмотреть?» К сожалению, я промахнулся.

Еще одной неприятностью стало то, что Касси уезжала уже этим вечером. Это была не самая лучшая из моих женщин, слишком сильная у нее была воля и слишком высоки запросы, но я просто ненавижу терять хорошую любовницу, особенно если только вошел во вкус. Однако наши друзья сказали, что ей небезопасно будет оставаться столь близко от Огайо, и человек из «Подземки» взялся доставить ее до Канады. Мы даже не смогли попрощаться как следует, потому что когда она пришла сказать мне «до свидания», эта уродливая миссис Пэйн была здесь же, чтобы соблюсти приличия, а сама Касси выглядела необычно сдержанно в бесформенном скучном коричневом платье и плоской шляпке. Я понял, что она так и не сообразила, что я изо всех сил пытался избавиться от нее еще на том берегу Огайо, так как очень горячо поблагодарила меня за помощь, в то время как миссис Пэйн стояла рядом, сунув руки в муфту и одобрительно кивала.

— Кассиопея уже почти совсем оправилась после своих тяжелых испытаний, — проговорила она, — и теперь вся в радостном ожидании того мига, когда, наконец, достигнет Канады. Наши друзья проследят за тем, чтобы она добралась туда под надежной защитой и сопровождением, соответствующим ее положению. Не сомневаюсь, что эта девушка оправдает все надежды своих благодетелей и в особенности ваши, мистер Комбер.

Лицо Касси было неподвижно, словно маска, но я заметил, как ее глаза под шляпкой блеснули.

— О, я в этом не сомневаюсь, — важно ответил я, — Кассиопея — очень послушная девочка, не так ли, дорогая моя? Я нежно пожал ее руку. — Вот так, просто будь хорошей девочкой и делай все, что тебе скажут миссис Пэйн и ее добрые друзья. Молись каждый вечер перед сном и не забывай о своем… гм… положении.

— Пора, — промолвила миссис Пэйн, — думаю, ты можешь поцеловать руку твоего избавителя, дитя мое.

Я бы не удивился, если бы Касси захохотала в ответ на эти слова, но она сделала нечто, поразившее миссис Пэйн гораздо больше. Она наклонилась и впилась мне в губы длинным, страстным поцелуем. Старая леди взвизгнула и с трудом оттащила свою юную компаньонку.

— Что за вольности! — воскликнула она, — Ах, эти простодушные создания! Дитя мое, впредь никогда…

— Прощай, — сказала Касси, и это было последнее, что я от нее услышал, в том числе и о судьбе двух тысяч долларов, которые к тому времени у нас оставались. Клянусь жизнью, я никак не мог вспомнить, где были эти деньги, когда мы сошли с парохода в Фишерс-Лэндинг, но точно знаю, что у меня их не было, что было крайне не предусмотрительно с моей стороны. Впрочем, я не сомневаюсь, что она нашла им хорошее применение, да и в конце концов именно за нее они и были заплачены.

В любом случае, деньги в тот момент интересовали меня менее всего. Несмотря на все неожиданные события, которые могли случиться в ближайшие несколько недель, я ожидал, что Американская республика некоторое время будет оплачивать мое содержание. Ночью мне снились кошмары, в которых я вдруг обнаруживал себя в местечке вроде зала лондонского суда Олд-Бейли, только с большими окнами цветного стекла. Судья в алой мантии восседал в своем кресле, Спринг с приятелями, закованные в цепи, косились со скамьи подсудимых, и раздавался громоподобный голос: «Вызовите Бичемпа Комбера из Королевского флота». Тут я увидел самого себя, направляющегося к свидетельскому месту, в сопровождении Линкольна и маршала Соединенных Штатов, а затем вдруг раздался рев Спринга: «Это же не Комбер — Комбер мертв! Это печально известный Флэши, monstrum horrendum,[322] пришел, чтобы показать вашим милостям, какой он отъявленный лжец!» Затем замешательство — и вот меня тянут на скамью подсудимых, а судья провозглашает, что мне воздастся вдвое больше, чем остальным, и после признания моей вины мне прострелят вторую половинку задницы и лишь после этого повесят. Тут раздаются одобрительные крики, а я умоляю их поверить, что был введен в заблуждение, и что все это случилось из-за игры в «двадцать одно» с Д’Израэли, а мне отвечают, что это еще хуже, и тут все лица и голоса вдруг пропадают, и я просыпаюсь, обливаясь потом, а моя проклятая рана просто разрывается от боли.

Как вы еще увидите, в конце концов все оказалось не так уж скверно. Вы замечали, что все вещи никогда не бывают настолько плохими или хорошими, как нам это представляется, или по крайней мере все происходит совсем не таким образом, как мы предполагаем. Так случилось и на этот раз, когда мой огузок, наконец, зажил настолько, что я был готов к путешествию, а судья Пэйн привел маршала и при щедрых рукоплесканиях, поцелуях в щечку, криках «Да здравствует» и «Ура!», я снова двинулся в путь, чтобы продолжить свои труды во славу Божию, как назвал это Пэйн.

Я не буду надоедать вам описанием путешествия, которое происходило в карете и по железной дороге через Колумбус, Питтсбург и Балтимор, а оттуда уже на пакетботе к югу, в Новый Орлеан. Достаточно будет отметить, что маршал, весьма достойный малый по имени Котрелл, трясся надо мной, как наседка над цыпленком, и относился ко мне весьма дружелюбно и очень заботливо, причем ни одного официального извещения о нашем путешествии так и не было опубликовано до самого прибытия в Новый Орлеан.

Здесь я был отдан на попечение капитана первого ранга флота Соединенных Штатов Бэйли, весьма громогласного джентльмена, который сердечно пожал мне руку и сказал, что все очень рады меня видеть — эгей! — и что за суматоха поднялась, когда капитан Фэйрбразер потерял меня, клянусь громом! Да, но вот я, наконец, снова здесь, живой и здоровый, так что все хорошо, что хорошо кончается.

— Имейте в виду, Комбер, я пока не буду задавать вам слишком много вопросов, — торжественно сказал он. — Я — моряк, как и вы, и исполняю свой долг. События последних месяцев для меня тайна за семью печатями, сэр. Поговаривают даже о каких-то невероятных штуках, вроде какой-то «Подземки», но все это к делу не относится. Все, что я знаю, передо мной собрат-офицер на службе дружественного правительства, который готов выступить свидетелем обвинения от лица Соединенных Штатов против работорговцев. Отличная работа! — Он даже хлопнул в ладоши. — Все остальное — не мое дело, сэр. Абсолютно не мое дело. Если кто-то и сотрудничает с «Подземкой», которая является нелегальной организацией, это не наше дело, не так ли? Это должно беспокоить Вашингтон и губернаторов штатов. — Бэйли снова перешел на официальный тон. — Видите ли, мистер Комбер, наша страна самым причудливым образом разделена: одни за рабство, другие — против. Пока, как вам известно, правительство официально признает его, но множество очень важных людей, причем некоторые из них входят в состав правительства, против этого. Мы попадаем в странную ситуацию, когда правительственные чиновники, которые сами ненавидят рабство, вынуждены, поддерживая закон, бороться против всяких «подземок». Таким образом, частенько многим из них приходится следовать примеру вашего замечательного лорда Нельсона и смотреть на многие вещи слепым глазом.[323] Например, на такие, которые имели место между вашим… э-э… расставанием с капитаном Фэйрбразером и до сего момента, сэр. — Он нахмурился, пристально глядя на меня. — Я достаточно ясно выражаюсь, сэр?

— Думаю, что да, сэр, — сказал я.

— Д-да, — протянул он, а затем вдруг сказал: — Послушайте, Комбер, только между нами. В определенных кругах Вашингтона я слыхал, что вы занимались похищением рабов. Очень хорошо, просто отлично, я и сам одобряю это; полагаю, что добрая половина нашего правительства будет того же мнения. Но это не может быть одобрено официально — Боже мой, нет! Официально это будет означать для вас арест, и одному только Небу известно, что будет дальше. Но мы не в состоянии так поступить с вами, даже если бы и захотели. Нам нужны ваши показания по этому процессу. По мнению Вашингтона вы — чертовски важный агент, и мы не можем, даже из уважения к закону, позволить себе пойти на международный конфликт с британцами, — он покачал головой. — Я хотел бы, чтоб у вас было все хорошо, молодой человек — клянусь Богом! — тем более что, как рассказал мне один конгрессмен с Севера, вы проделали огромную работу, сэр! — Он, моргая, расплылся в улыбке. — Вот так обстоят дела. Вашингтон любой ценой хочет сохранить ваше имя и… э-э… некоторые ваши прошлые свершения в тайне. Вы только сделаете заявление в суде, наденете шляпу и уедете из здешнего порта первым же пакетботом. Понимаете меня?

Если бы это могло быть так просто, подумал я, но все же сделал последнюю попытку улизнуть.

— Но настолько ли необходимы мои показания, сэр? — спросил я. — Эти люди с «Бэллиол Колледжа» наверняка и так будут осуждены…

— Осуждены? — удивленно переспросил Бэйли. — Ну, пока до этого еще далеко. Вы же знаете процедуру, сэр. Когда захватывают судно работорговцев, прежде всего необходимо доказать, что оно занималось работорговлей. Вам известно, как это делается — по работе ваших же смешанных комиссий в Суринаме, Гаване и в прочих местах, — они заслушивают свидетелей, внимательно взвешивают все обстоятельства и, наконец, провозглашают, что судно действительно перевозило рабов. Вы наверняка и сами видели это множество раз. А затем — после того, как судно конфискуют по приговору суда, — его капитану и команде может быть предъявлено обвинение в работорговле и, в случае если это удастся доказать, их могут повесить, хотя подобное случается крайне редко. Обычно их присуждают к разным срокам тюремного заключения, штрафам и так далее. Но в нашем случае, как вы увидите, все не совсем так.

Я жадно ловил каждое его слово, надеясь и моля Бога, чтобы для меня нашлась хоть какая-то лазейка.

— Здесь, в Новом Орлеане, может быть вынесено судебное решение по судьбе «Бэллиол Колледжа» и в соответствии с ним его капитана и команду могут обвинить в торговле рабами, а также, поскольку Спринг вступил в бой с кораблями флота Соединенных Штатов, еще и за пиратство. Но ни одно из этих обвинений не будет выдвинуто, сэр, до тех самых пор, пока суд не установит, что «Бэллиол Колледж» — действительно рабовладельческое судно. Таким образом, мы следуем примеру смешанных судов в Гаване и других местах. Но здесь в дело вовлечены гораздо более влиятельные люди и интересы, не забудьте, что Новый Орлеан далеко от Вашингтона, и местные воротилы не имеют особых причин быть недовольными работорговцами вроде Спринга. Для того чтобы обеспечить осуждение и конфискацию «Бэллиол Колледжа» как судна работорговцев, все должно быть доказано до последней точки. Теперь вы понимаете, насколько важны ваши показания? — Он хлопнул рукой по столу. — Это не просто уголовное судебное дело, мистер Комбер. Это, сэр, дело политическое!

Смотрите, — он снова перешел на официальный тон, — этот человек, Спринг, он не обычный мерзавец. Знаете, что было, когда люди Фэйрбразера привезли его? Этот малый был ранен — и говорю вам, сэр, его тут же взяли на поруки до суда, вы бы и чихнуть не успели! А сколько вокруг него вертелось врачей и адвокатов — я и не знал, что их столько в этом городе! Спросите меня, почему? Потому что за этой проклятой работорговлей стоят большие деньги, власть и политическое влияние, вот почему! А само судно — как вы думаете, сколько сотен тысяч долларов в него вложено, и не только долларов, а еще фунтов стерлингов, песо и франков? Никаких судовых бумаг пока не удалось найти, потому что жена этого чертового Спринга все выкинула за борт, вот что случилось. Но адвокат Спринга представил документы, будто судно зарегистрировано в Мексике, в Веракрусе, а его владелец — какой-то проклятый даго, с именем длиной с вашу ногу — Мендоса-и-Каскара или что-то в этом же духе. Мексика, спаси нас, Господь! Это как раз та страна, с которой нам менее всего нужны осложнения — и они это знают! И еще они могут доказать, что судно является собственностью Мексики, при том, что оно построено в Балтиморе, а шкипер на нем — англичанин.

Я мало что понял из всего этого, но кое-что для меня прояснилось.

— Но если судно в момент захвата перевозило рабов и имело на борту соответствующее для этого оборудование…

— Цепи, кандалы — все это не имеет значения договор об оборудовании для перевозки рабов в Новом Орлеане не действует, сэр. Может быть, в комиссиях смешанных судов, сэр, но не здесь. Рабы, сэр, вот доказательство!

— Так значит…

— Вот именно. На этом мы их и сможем прижать. На борту были рабы и, несмотря на все деньги и усилия, которые стоят за Спрингом, я не вижу, как бы он смог из этого выпутаться. Имейте в виду, сэр, что ложь, уловки и всякие штучки, на которые пускаются работорговцы во время процесса — это нечто! Вы должны увидеть их своими глазами, а то не поверите. Меня не удивит, если Спринг вдруг заявит, что все это — его сыновья и дочери, а в цепи он их заковал, потому что они слишком испорченные создания. Я слыхал еще и не такие дикие отговорки, причем здесь же, в Новом Орлеане. Если бы Богу было угодно, — добавил Бэйли, — чтобы у Фэйрбразера хватило здравого смысла отвести это судно в Гавану, с ним бы там живо разобрались и нам не пришлось бы со всем этим возиться. Но с вашими свидетельствами, мистер Комбер, я не вижу, как мы можем проиграть. О, они сражаются как львы! Они наняли Андерсона, у которого ум столь острый, сколько и язык. Он умеет выжимать нужные показания или просто подкупает свидетелей. Он может использовать любой трюк и, помяните мои слова, еще и судью перетянет на свою сторону. Но когда появитесь вы, сэр — где они тогда окажутся?

Где должны были оказаться они, меня, сказать по правде, не слишком интересовало, гораздо важнее было то, где мог оказаться Флэши. Я судорожно сглотнул и спросил:

— Знают ли… э-э… знают ли они о том, что я буду давать показания?

— Пока еще нет, — ответил он мне, радостно улыбаясь. — Предварительное расследование еще не суд, и нам не приходится слишком уж часто общаться со второй стороной, однако могу вам сказать, что даже сейчас вокруг всего этого идут разные политические маневры: предложения о мировом соглашении и Бог знает что еще, просто поразительно! Кто бы ни стоял за Спрингом, эти люди имеют вес. Они хотят снять обвинения и с него, и с судна, возможно, просто побаиваются, что капитан может рассказать, если его поставят перед судом. О, да, это чертовски грязный бизнес, мистер Комбер, и вся эта грязь вместе с коррупцией не заканчиваются палубой работорговца, можете мне поверить. Нет, пока они ничего о вас не знают, но я не удивлюсь, если уже скоро им какая-нибудь пташка обо всем этом нащебечет. К счастью, ждать остается недолго, заседание суда назначено на послезавтра, но без вас нам придется предстать перед ним без нашего лучшего свидетеля.

«Хорошая мысль, — подумал я, — за пару дней я смог бы затеряться где-нибудь на севере, а они могут начинать и заканчивать процесс без меня». Лучше уж мне избежать присутствия на нем и связанного с этим неизбежного разоблачения. Пока я не видел, как смогу это сделать, — разве что мне вновь представится шанс убежать, однако Бэйли, при всем своем дружелюбии, вел себя со мной не менее бдительно, чем маршал. Даже в местном управлении Флота за мной по пятам ходил один треклятый коротышка-снотти,[324] а когда на следующий день меня привезли в дом, где должна была заседать судебная комиссия и познакомили с советником, представляющим интересы флота Соединенных Штатов, этот недомерок вместе с унтер-офицером стерегли меня с обеих сторон.

Советник был величественным мужчиной из Вашингтона, с внушительным аристократическим носом и серебристыми волосами, ниспадающими до самых плеч. Его звали Клизероу, и говоря со мной, он обращался к пустому пространству примерно в ярде над моей головой. Послушать его, так все дело должно было занять максимум каких-нибудь пару часов, после чего он сможет вернуться в Вашингтон и употребить свои способности на что-нибудь более стоящее. Он оживился только на несколько мгновений, когда говорил о моей роли в процессе — «решающее сотрудничество», — вот какое выражение он для этого употребил, — после чего препоручил меня заботам своего помощника, тихого смуглого коротышки по имени Данн, который без лишних слов увлек меня в боковую комнату, приказав моему эскорту подождать, так как он хочет переговорить со мной конфиденциально.

Все, что последовало за этим, невероятно, хотя и чистейшая правда, и вы должны мне поверить. Если это расходится с вашим мнением о том, как работает Закон в цивилизованном мире, то я уж ничего не смогу с этим поделать, ничто из моего опыта не заставит меня поверить, что подобные же вещи не случаются в Англии или Франции, причем даже в наши дни. Вот что произошло дальше.

Данн проговорил со мной около пяти минут, все о деле и предстоящем слушании, но как-то уж очень неопределенно, а затем извинился, что вынужден меня на минутку покинуть. Он вышел, оставляя меня в одиночестве, а вместо него в комнату вошел необыкновенно толстый круглолицый человек в очках — ни дать ни взять отец Тук из шайки Робин Гуда. Только в высоком воротничке. Он тщательно притворил за собой двери, широко улыбнулся мне и произнес:

— Мистер Комбер? Рад видеть вас, сэр! Меня зовут Андерсон. Марцелл Андерсон, сэр, весь к вашим услугам. Возможно, вы слыхали обо мне, я представляю защиту на процессе, где вы являетесь главным свидетелем обвинения.

У меня отвисла челюсть, и, должно быть, я невольно оглянулся на двери, через которые вошел в эту комнатушку из кабинета Клизероу, поскольку это вызвало у толстяка улыбку. Он опустился на стул, заметив:

— Не беспокойтесь, сэр! Я задержу вас не более чем на мгновение. Многоуважаемый Клизероу и ваш — ха-ха — сторожевой пес Бэйли, без сомнения, нашли бы и такой срок слишком продолжительным, но на мистера Данна можно положиться, сэр, мы с ним вполне понимаем друг друга. — И он весело взглянул на меня поверх своих очков — мистер Пиквик, да и только!

— А теперь очень коротко, мистер — э-э — Комбер. Когда мы узнали, что вы собираетесь дать показания, мой клиент, капитан Спринг, был просто заинтригован. Представляете, сэр, он даже сомневался в вашем существовании! Осмелюсь предположить, что вы понимаете почему. Я предпринял быстрый поиск, получил описание вашей внешности, и когда оно было передано моему клиенту — о, сэр, — его вдруг озарило. Более того, он был словно громом поражен, и, полагаю, мне нет необходимости приводить слова, которые он при этом употребил. Тем не менее он вполне понял вашу — ха-ха — позицию и шаги, предпринятые вами после того, как «Бэллиол Колледж» был арестован несколько месяцев тому назад.

Он снял очки и принялся протирать их, добродушно взирая на меня.

— Ловко, сэр, очень ловко, если вы позволите мне так об этом сказать. Тем не менее дело было сделано. Теперь же капитан Спринг озабочен тем, что он называет — и, с моей точки зрения, вполне оправданно — недостаточной лояльностью с вашей стороны. Именно так, сэр, и сперва он намеревался изобличить вас, как только вы принесете присягу в качестве свидетеля. Однако мне пришло в голову, за это мне и платят, что для моего клиента даже выгодно было бы иметь лейтенанта, — тут толстяк сделал многозначительную паузу, — Бичемпа Миллуорда Комбера в качестве свидетеля со стороны истца. Если его показания будут — ну, скажем так, — недостаточно убедительными, то это принесет моему подзащитному больше пользы, чем вреда. Вы меня понимаете, сэр?

Я понимал Андерсена прекрасно, но он продолжал, не давая мне вставить ни слова:

— Теперь к делу, сэр. Если обвинения с моего клиента будут сняты, а я считаю своим долгом сказать, что так оно и будет, ибо у нас припасено столько сюрпризов, что Клизероу об этом и мечтать не приходится, то мы не будем заинтересованы в привлечении дополнительного внимания к личности лейтенанта Комбера. Если же обвинения с капитана Спринга не будут сняты, — тут он торжественно покачал головой, — и команда «Бэллиол Колледжа» будет осуждена за участие в работорговле и прочем, то количество осужденных может возрасти на одного человека из числа присутствующих здесь в настоящее время.

Он вскочил на ноги.

— А сейчас, сэр, мистеру Данну, очевидно, уже не терпится снова поговорить с вами. Когда мы вновь встретимся на слушании дела, это будет первая встреча не знакомых друг другу людей. А до тех пор честь имею пожелать вам удачного дня.

— Подождите… подождите во имя Господа! — Я тоже вскочил, а в мыслях у меня было полное смятение. — Сэр… что я должен делать?

— Делать, сэр? — переспросил он, приостановившись в дверях. — Но ведь это не мое дело указывать свидетелю, какие показания он должен давать. Я оставляю это на ваше собственное усмотрение, мистер… э-э… Комбер. — И он снова одарил меня широкой улыбкой: — Ваш слуга, сэр!

С этими словами он исчез, а через пару мгновений вернулся Данн и с весьма сосредоточенным видом принялся описывать мне форму и процедуру предстоящего слушания — все это пролетело у меня мимо ушей. Мне приходилось сталкиваться со многими ужасными дилеммами, но эта превосходила все. Флот Соединенных Штатов ожидает, что в своих показаниях я буду следовать заявлениям, сделанным несколько месяцев назад в Вашингтоне. Но если это случится, то Спринг сдаст меня с потрохами на открытом судебном заседании, и я сам попаду за решетку. Если же нет, если я в очередной раз солгу, то этот чертов Спринг будет держать язык за зубами, но вот флот… Боже мой, что они тогда со мной сделают? Но что они могут со мной сделать? Арестовать меня им наверняка не удастся… но они могут продолжить расследование, назадавать кучу вопросов, и одному Богу известно, что из всего этого выйдет. Все было так сложно, что я совсем потерял возможность здраво рассуждать — похоже, не оставалось ничего лучшего, чем просто плыть по течению и, когда придет время, сделать то, что будет наиболее безопасным. Я подумал, а что если открыться Бэйли, рассказав ему, кто я на самом деле, и признаться в обмане? Но все же не осмелился, таким образом я только бы затянул петлю на своей шее.

У меня не так уж много провалов в памяти, но весь конец того ужасного дня бесследно исчез в одном из них. Я не помню и ночи, которая за ним последовала, но помнится, на следующее утро — того самого дня, когда должно было состояться слушание дела, — меня охватила какая-то странная бесшабашность. Я как бы поднялся над всеми заботами и, причесываясь перед зеркалом, бормотал себе под нос: «Держись, Флэши, мой мальчик, они все-таки тебя еще не прижали. Вспомни темницу Гюль-Шаха, вспомни острие Руди у самой твоей глотки в подвале Йотунберга, вспомни, как головорезы-гази гнались за тобой по дороге на Джагдулук; вспомни невольничий фургон на Миссисипи, вспомни де Готе, буравящего тебя бусинками глаз. И что же, ты все-таки здесь, не так ли? Твоя задница уже зажила настолько, что ты снова сможешь сбежать, если это будет нужно, — так ощетинься мужеством загнанной в угол крысы, держись молодцом и пошли они все к дьяволу! Блефуй, мой мальчик — блефуй, изворачивайся и лги ради сохранности собственной шеи и сохранения чести старой Англии».

С такими-то мыслями в голове и похолодевшими внутренностями я был под эскортом препровожден в зал суда.

XIV

Слушание проходило в большой белой комнате, стены которой были обшиты дубовыми панелями, напоминающими лекционный зал, с ярусами полукруглых скамеек для зрителей с одной стороны, небольшим возвышением с кафедрой для судьи и двух его помощников на другой, а между ними, сразу под возвышением, стояли три огромных стола. У одного из них сидели Клизероу и Данн, на скамье за ними — я сам и, к моему глубокому удивлению, две самые прекрасные смуглые девушки, каких только можно себе представить, все в блеске роскошных нью-орлеанских туалетов, под присмотром пожилой матроны. Они шушукались и пересмеивались под прикрытием широких полей своих шляпок, а когда я занял свое место, то красотки еще более оживились и начали пересмеиваться и перешептываться с удвоенной энергией до тех пор, пока их пожилая нянька не шикнула на них. Мой эскорт покинул меня и разместился на передней скамье для зрителей, во главе с капитаном Бэйли, в полном парадном мундире. Он кивнул мне, по-заговорщицки улыбаясь, и я ответил ему вымученной улыбкой.

За центральным столом сидело несколько клерков, но дальний стол оставался пустым до самого начала процесса. К этому времени места для зрителей были переполнены народом — почти одними мужчинами, которые болтали, нюхали табак, громко сморкались и перекликались друг с другом. Я ощущал на себе взгляды многочисленных глаз, хотя гораздо больше смотрели на двух смуглянок, которые все охорашивались и призывно улыбались, поигрывая перчатками и зонтиками. Я так и не смог понять, кто они такие и какого черта делают здесь.

Наконец, двери за дальним столом распахнулись, в зал вкатился Андерсон и вошел Джон Черити Спринг, что вызвало новый взрыв болтовни и комментариев. Спринг уселся за стол, а Андерсон занял место рядом с ним. Когда я в последний раз видел капитана, он валялся на палубе с пулей, которую Луни всадил ему в спину; сейчас он был немного бледен, но его бородка и наглухо застегнутый сюртук были, как всегда, в полном порядке. Когда его пронзительные бесцветные глаза посмотрели прямо на меня, я заметил, как его губы скривились, а шрам на лбу потемнел. Капитан пристально смотрел на меня почти целую минуту, при этом его руки, лежащие на столе, то и дело сжимались в кулаки. Затем Андерсон что-то прошептал ему на ухо, и он откинулся на спинку стула, медленно осматривая зал суда. Должен сказать, Спринг совсем не был похож на заключенного; если кто и был похож на виновного, так это я — не нужно было и трех попыток, чтобы догадаться об этом.

Затем вошел судья, и все встали. Это был маленький человечек с остреньким личиком, который слегка улыбнулся Клизероу и Андерсону, коротко окинул подозрительным взглядом остальных и посоветовал мальчишке-негритенку, стоящему за его креслом, не забывать о своих обязанностях и мигом принести ему лимонада. Все смолкло, асессоры уселись по обеим сторонам судьи, и клерк объявил о начале слушания дела барка «Бэллиол Колледж», предположительно, зарегистрированного в Мексике и являющегося собственностью гражданина этой страны. Капитан судна — Джон Черити Спринг, британский подданный. Означенный барк был захвачен бригом военно-морского флота Соединенных Штатов «Корморан» в точке с координатами 22 градуса 30 минут северной широты и 85 градусов западной долготы или что-то в том же духе и в такой-то день. При этом на борту барка были обнаружены рабы и оборудование, предназначенное для перевозки рабов, что противоречит закону Соединенных Штатов…

Андерсон тут же вскочил на ноги.

— Позвольте мне обратить внимание суда на то, что «Бэллиол Колледж» не являлся и не является американским судном, а его капитан не является гражданином Соединенных Штатов.

— Тем не менее, — заметил Клизероу, также поднимаясь, — возможно, суд примет во внимание, что вопрос о национальной принадлежности собственника является спорным и напоминает случай с судном «Бабочка», осужденном при подобных же обстоятельствах.[325] Далее, как установлено, «Бэллиол Колледж» перевозил рабов, предназначенных для дальнейшей транспортировки в Соединенные Штаты, что является явным нарушением американских законов. Кроме того, в ответ на вполне законное требование корабля Соединенных Штатов остановиться для досмотра «Бэллиол Колледж» открыл огонь, что в соответствии с американскими законами является актом пиратства.

— Если все это будет доказано, сэр, — проговорил Андерсон, широко улыбаясь.

— Это будет твердо доказано, — нахмурился Клизероу.

— Продолжайте, — махнул рукой судья.

Клерк прочитал, что «Бэллиол Колледж» оказал сопротивление при задержании, что на нем была предпринята попытка избавиться от рабов, сбросив их за борт, а посему истец, Абрахам Фэйрбразер, представитель флота Соединенных Штатов (меня удивило, что иск был подан от его имени), требует осуждения и конфискации «Бэллиол Колледжа» как судна работорговцев.

После этого Клизероу, Андерсон и судья начали долгий спор о процедурных тонкостях, который тянулся почти всю первую половину дня. Это заставило зрителей заскучать, они зевали, вертелись на своих местах и сновали туда-сюда по залу до тех пор, пока, наконец, порядок слушания не был установлен. Деталей передать не могу, но в результате дело приняло весьма живой характер — скорее диспут, чем суд.

Но все же это было судебное заседание, целью которого было вынести соответствующее решение, — странную процедуру придумали эти американцы.[326]

Например, когда слушания все-таки начались, к судье обратился Андерсон, а не Клизероу. Я понятия не имел, что в таких делах скорее защитник обязан доказывать непричастность клиента, нежели обвинитель его вину. При этом, клянусь жизнью, я не видел даже соломинки, за которую Спринг мог рассчитывать ухватиться, но Андерсон невозмутимо гнул свою линию.

— Обвинения истца, подобные рассматриваемому, — заметил он, — основаны, во-первых, на надежде доказать, что «Бэллиол Колледж» полностью или частично является американской собственностью. Во-вторых, на том, что рабы перевозились на нем в Америку, в нарушение американских законов и, в-третьих, что судно со столь противозаконным грузом на борту сопротивлялось при попытке ареста его боевым кораблем Соединенных Штатов, а таковое сопротивление приравнивается к пиратству. Если я не ошибаюсь, в обвинениях истца все построено на предположениях, — все так же улыбаясь, продолжал Андерсон, — если «Бэллиол Колледж» не перевозил рабов для переправки в Соединенные Штаты, нарушая американский закон, то становится несущественным, является ли судно собственностью граждан США или нет. И, наконец, если судно вообще не перевозило рабов, то его арест является незаконным, а сопротивление, которое было оказано, не может ставиться в вину капитану и команде. Истцу предстоит доказать, что «Бэллиол Колледж» действительно являлся невольничьим судном, незаконно перевозившим рабов. — Он просто весь расплылся в улыбке, оглядывая зал суда. — Можем ли мы обсудить эту точку зрения?

Клизероу поднялся, слегка нахмурившись, но по-прежнему вполне уверенный в себе.

— Именно в этом и заключаются намерения истца, — торжественно проговорил он, — и мы это продемонстрируем. — Он взял лист бумаги. — У меня в руках заверенные письменные показания Абрахама Фэйрбразера, капитана флота Соединенных Штатов, командира брига «Корморан», который осуществил захват означенного барка.

— Письменные показания? — воскликнул Андерсон. — А где же сам этот джентльмен?

— Он в море, как вам это известно. Но я хочу сказать еще кое-что, — Клизероу мрачно взглянул на Андерсона, — о попытке представителя защиты затянуть рассмотрение дела, которую, как я полагаю, он предпринял, отлично зная, что свидетель вынужденно отсутствует, так как исполняет свой долг в море, а посему не смог лично принять участие в слушании дела.

Андерсон взвился, как ужаленный, взывая к небесам о своей невинности, а Клизероу мрачно ухмылялся, глядя на него, пока судья, наконец, не стукнул молотком по столу, коротко призвав обоих к порядку. Когда шум и смех на зрительских местах стихли, Клизероу начал зачитывать показания Фэйрбразера.

Насколько я мог судить, это был прямой и правдивый рассказ обо всем происшедшем. Фэйрбразер дал сигнал лечь в дрейф «Бэллиол Колледжу», который плыл без флага, сигнал остался без ответа, тогда он приказал дать предупредительный выстрел, на который ему ответили ядрами, разгорелась схватка, и барк был взят на абордаж. На борту было найдено около дюжины рабов, только что освобожденных из оков, — насколько Фэйрбразеру стало известно, это было делом рук лейтенанта королевского флота Комбера, который, по-видимому, находился на борту в качестве одного из членов экипажа этого судна, хотя фактически являлся британским военно-морским офицером. Лейтенант Комбер может подтвердить, что капитан «Бэллиол Колледжа» намеревался сбросить этих рабов за борт, чтобы избавиться от улик.

При этих словах в зале поднялся страшный шум, а все головы обратились ко мне, включая улыбчивого Андерсона и мрачного Спринга. Судья снова ударил по столу, призывая к тишине, и Клизероу продолжил, описывая, как команда «Бэллиол Колледжа» была арестована, а само судно приведено в Новый Орлеан для предания суду. Наконец, он уселся, зато снова вскочил Андерсон.

— Интересное заявление, — сказал он, — жаль только, что мы не можем подвергнуть этого свидетеля перекрестному допросу, поскольку он отсутствует. Тем не менее должен указать, что данные показания вынуждают нас заняться установлением вопроса о гражданско-правовом статусе цветных людей на борту «Бэллиол Колледжа». Там были найдены негры…

— И невольничьи кандалы, сэр! — вставил Клизероу.

— Верно, сэр, однако их точное описание не приведено в тексте оглашенного вами документа. Безусловно, мой коллега, представивший его, представит и соответствующих свидетелей, чьи слова прояснят это дело. Могу ли я теперь огласить ответ моего клиента на данные показания?

Клизероу кивнул, судья коротко бросил: «Продолжайте», и по просьбе Андерсона привел Спринга к присяге. Затем Андерсон обратился к своему клиенту:

— Расскажите нам, капитан Спринг, о вашем плавании на «Бэллиол Колледже» в период, предшествующий описываемым событиям.

Спринг взглянул на судью, затем себе под ноги и оперся руками о стол. Жесткий хриплый голос капитана перенес меня в прошлое, я словно снова ощутил запах этой дикой посудины и почувствовал, как жаркое солнце Африки пылает у меня над головой.

— Я вышел из Бреста, во Франции, с грузом для дагомейского побережья, — зарокотал Спринг, — там мы обменяли наш товар на генеральный груз, состоящий из продукции местного производства, основную часть которой составляло пальмовое масло. Все это я и доставил в Роатан, на острова Карибского моря. Оттуда я как раз шел в балласте на Гавану, когда вдруг был перехвачен американскими бригом и шлюпом, которые безо всяких очевидных для меня причин приказали нам лечь в дрейф и открыли огонь по моему судну. Мы оказали сопротивление, и в конце концов к нам на борт высадилась партия этих флотских пиратов, которые захватили меня, мое судно и мою команду! — Его голос становился все громче, а шрам на лбу наливался кровью. — Нас в цепях привезли в Новый Орлеан. Сам я был тяжело ранен при обороне моего судна и с тех пор нахожусь здесь, барк арестован, так что ни я сам, ни его собственники не могут использовать судно по прямому назначению, что повлекло за собой огромные убытки. Я уже выражал свой протест против этих незаконных действий в самых сильных выражениях, и требовал ответа не только у лиц, участвовавших в этом беззаконии, но и у их правительства. — И в полном соответствии со своими прежними привычками Спринг прогрохотал: — Qui facit per alium facit per se[327]. Осмелюсь предположить, что эта максима подходит американским законам не хуже, чем другим. Обвинения, что я якобы ввозил в эту страну рабов, вопреки действующим здесь законам, я категорически отрицаю…

— Уважаемый сэр, мой дорогой капитан, — это опять вступил Андерсон, — могу ли я, предваряя вопрос моего коллеги, спросить, почему вы не легли в дрейф, когда вам это было предложено для досмотра судна? Ведь тогда бы все могло обойтись благополучно.

В глотке у Спринга что-то захрипело.

— Должен ли я объяснять американскому суду, что то, как я отреагировал на требование американского военного корабля лечь в дрейф, полностью соответствует манере поведения любого американского капитана, получившего подобный сигнал с британского военного корабля. Говоря коротко, я отказался исполнить этот приказ.

На гостевых скамьях раздался громкий взрыв хохота, топот ног о пол и аплодисменты. Маленький судья вновь застучал молоточком по столу, и когда, наконец, все успокоилось, Андерсон спросил:

— Как британский капитан мексиканского судна, вы не видели необходимости ложиться в дрейф, это очевидно. Знаете ли, капитан Спринг, существуют сомнения в том, что ваше судно не является мексиканской собственностью. Полагаю, что мой коллега хотел бы продолжить тему? — И насмешливо приподняв бровь, он передал слово Клизероу.

Тот насел на Спринга. Он сыпал именами — американскими, британскими и французскими; отмечал, что «Бэллиол Колледж» был построен в Балтиморе и ранее принадлежал янки; он заявил Спрингу, что бумаги, представленные суду и указывающие на принадлежность судна мексиканским гражданам, на самом деле фальшивка и подделка. Почему же, спрашивал Клизероу, если Спринг был честным капитаном обычного торгового судна, его жена вышвырнула судовые документы за борт?

— Когда меня атакуют пираты, сэр, — ответил Спринг, — то я не могу позволить, чтобы мои бумаги попали к ним в руки. Откуда я знаю, что они не будут фальсифицированы таким образом, чтобы обернуть дело против меня же самого? Тут и без того раздули дело, обвиняя меня в работорговле, — и все это без единого доказательства! Так что не морочьте мне голову с этими бумагами! — Он указал на судейскую кафедру. — Все мои документы там, сэр — сертифицированные и заверенные копии! Взгляните на них, сэр, litera scripta manet,[328] и тогда уже задавайте свои вопросы, если у вас к тому времени останется хоть один!

Мне показалось, что он играет роль грубого английского шкипера, этакого настоящего бульдога, и даже слегка переигрывает для верности, но публика была на его стороне и орала: «Верно! Дело говорит!», пока судье, наконец, не удалось призвать всех к порядку. Клизероу пожал плечами и усмехнулся.

— Обязательно, капитан, особенно раз вы так этого хотите. Я перехожу от вопроса о национальной принадлежности собственника судна, что является второстепенным, непосредственно к сути дела. Поскольку вы так любите цитаты, то посмотрим, останетесь ли настолько же rectus in curia,[329] когда я спрошу…

Судья снова грохнул молотком по столу.

— Я был бы весьма вам обязан, если бы вы оба разговаривали по-английски, — воскликнул он, — большинство из присутствующих достаточно хорошо знакомы с классическими языками, но это не значит, что я позволю вести слушания на латыни. Продолжайте!

Клизероу поклонился.

— Капитан Спринг, вы говорили, что везли из Дагомеи в Роатан пальмовое масло — довольно необычный груз. Почему же тогда ваш корабль оборудован полками для рабов?

— Эти, как вы их называете, полки для рабов — весьма удобное устройство для укладки корзин с сосудами пальмового масла, — ответил Спринг, — спросите моего грузового помощника.

— А еще они очень удобны, чтобы укладывать на них рабов?

— Неужели? — воскликнул Спринг. — Могу ли я заметить, что когда захватили мое судно, эти полки были разобраны — притом что, как вы сказали, мы перевозили рабов.

— Теперь, с вашего позволения, я перехожу к рабам, — начал Клизероу. — Согласно представленному аффидевиту,[330] на борту вашего судна были негры, около дюжины женщин. Они были обнаружены на палубе, заключенными в невольничьи кандалы. Будут представлены свидетельства о том, что они были также скованы единой цепью и вы таким образом готовились сбросить их за борт, чтобы устранить улики вашего преступления. — Он сделал паузу, и зал замер в напряженной тишине. — Вы поклялись говорить правду, капитан Спринг. Кто эти женщины?

Спринг выпятил челюсть, сосредотачиваясь, а когда вновь заговорил, то его слова поразили суд, как удар грома.

— Эти женщины, — бросил он небрежно, — были рабынями.

Клизероу уставился на него. Вздох удивления донесся со скамей для публики, а затем поднялся страшный шум, с трудом подавленный судьей, который повернулся к Спрингу.

— Вы признаете, что перевозили рабов?

— Я никогда и не отрицал этого, — Спринг был абсолютно спокоен.

— Однако… — судья пристально посмотрел на него. — Позвольте, сэр, возможно я ошибаюсь, но, кажется, ваш адвокат решительно отрицал это от вашего имени.

Андерсон вскочил на ноги.

— Это не совсем так, сэр. Могу ли я предложить, чтобы моему клиенту было дозволено присесть, пока суд изучит его заявление и должным образом учтет его? Между тем мой коллега, возможно, захочет продолжить изложение своих требований.

— Конечно, сэр, — кивнул Клизероу, — а поскольку мое заявление уже сделано, я настаиваю на осуждении и конфискации «Бэллиол Колледжа», доказательством причастности которого к работорговле могут послужить сами слова его капитана.

— Не вполне доказывают, — вставил Андерсон. — Могу ли я просить своего коллегу предоставить этому дополнительные подтверждения, которыми, он, вне сомнения, располагает?

Клизероу посмотрел на судью, тот пожал плечами, и англичанин вновь зашелестел бумагами, тихонько переговариваясь с Данном. Я ни черта не мог понять; после этих своих слов Спринг должен был лишиться всего — надежды на выигрыш дела, судна, свободы, а возможно, и жизни. Ни публика в зале, ни судья, ни я сам не могли понять этой бессмыслицы. Я молил Бога лишь об одном — чтобы мои свидетельства уже не понадобились.

Клизероу это не нравилось — все было ясно по коротким взглядам, которые он бросал на Андерсона, — похоже, он чувствовал ловушку. Но Андерсон сидел спокойно и лишь улыбался, так что Клизероу, наконец, хмуро пожал плечами и взял в руки несколько листов.

— Если судья пожелает, я продолжу, — произнес он, — хотя вынужден признаться, что не вижу в этом необходимости.

Судья задумчиво посмотрел на Андерсона.

— Полагаю, что это все же будет необходимо, мистер Клизероу.

— Очень хорошо, — Клизероу взглянул в свои бумаги. — Я вызову и допрошу бывших рабынь Друзиллу и Мессалину.

При этих словах обе смуглые девушки с легкими удивленными возгласами вскочили на ноги, и я понял, что эти две шлюшки были среди тех черномазых, которых мы везли в Гавану. Ну что ж, это были два последних гвоздя в крышку гроба Спринга, но он и глазом не моргнул, пока они суетливо прошли к столу, где клерк привел их к присяге. Парни на передних скамьях теперь начали проявлять оживленный интерес, обсуждая красоток, пока те занимали свои места, — девчонки были похожи на двух ярких бабочек, розовую и желтую. Клизероу повернулся к судье.

— С вашего разрешения, я буду допрашивать их обеих одновременно, чтобы сэкономить суду его драгоценное время, — предложил англичанин. — Насколько я понял, обе юные леди говорят по-английски?

Юные леди захихикали, и та, что в розовом, прощебетала:

— Да, сэ’, мы обе говорить англиски — Друзилла и я.

— Отлично. Вы будете отвечать за обеих, Мессалина. Полагаю, пару месяцев назад вы были в одном месте под названием Роатан, это на Карибских островах. Что вы там делали?

Мессалина притворно улыбнулась:

— Мы работать в веселый доме, сэ’.

— Где?

— В веселый дом… ну, в такой ночной магазин, сэ’.

Она прикусила пальчик своей перчатки и захихикала, а публика принялась делать недвусмысленные жесты и гоготать. Судья призвал всех к тишине, в то время как Клизероу, выглядевший смущенным, продолжал:

— Насколько я понимаю, вы обе работали в… э-э… публичном доме. Затем оттуда вас отправили на судно — так или нет? — Девчонки согласно закивали, с трудом сдерживая смех. — Видите ли вы здесь кого-либо из людей, которые были на этом судне?

Они беспокойно посмотрели по сторонам, оглядев судью и вновь зашумевший зал. Какой-то голос с задних рядов пропищал: «Только не меня, мои сладенькие, я тогда был дома», что было встречено новым взрывом хохота, который с трудом удалось остановить, а судья пригрозил очистить зал, если подобное неподобающее поведение вновь повторится. Затем Мессалина украдкой указала на Спринга, затем обе посмотрели на меня, хихикнули и Мессалина, наконец, произнесла:

— И этот тоже — с красивой бакенбарды. Он был чертовски добрый к нас.

«Готов поклясться, что был, да еще как!» — воскликнул тот же голос с задних рядов, и судья так разозлился, что даже выругался, предупредив, что это — уже последнее предупреждение. Клизероу посмотрел на меня и сказал:

— Понятно, два этих джентльмена. Капитан Спринг и мистер Комбер. Они и другие везли вас на корабле. Вы знаете куда?

— О, в Гавана, так все говорить. А там нас пересадить на другой корабль и привозить сюда, в Авлин.

— Понятно. Вы знали, куда вас отведут в Новом Орлеане?

Девчонки вновь хихикнули и зашушукались.

— В веселый дом миз Ривер, так все говорить.

— Ясно — сперва в Гавану, а потом в… э-э… заведение миссис Ривер в Новом Орлеане. — Клизероу сделал паузу. — Как мне говорили, здесь есть подобное заведение.

Толпа опять загоготала, раздался крик: «А парень-то не дурак!» — но судья застучал по столу и велел продолжать.

— А теперь, девушки, — с нажимом спросил Клизероу, — скажите, кем вы были там, в Роатане?

— Пожалуйста, сэ’, мы были шлюха, — хихикнула Друзилла.

— Да, но кем еще? Вы были свободными?

— О, нет, сэ’, мы были рабыня. Не так ли, Друзи? Да, сэ’, мы были рабыня — все так.

— Благодарю вас. Так, значит, вы были как рабы загружены на борт судна, чтобы вас отвезли в Гавану, а там продали в… э-э… публичный дом миссис Ривер в Новом Орлеане. Но по Божьей милости и соизволению, это судно было захвачено кораблем Соединенных Штатов, — Клизероу энергично подался вперед, — вас привезли в Новый Орлеан и здесь освободили. Это так?

— О, да, сэ’. Нас освободили — так и есть. — Мессалина торжествующе улыбнулась.

— Отлично. Великолепно. Вы были освобождены от этого ужасного рабства, и теперь вы свободные женщины. — По-видимому, Клизероу просто наслаждался. — Полагаю, вы счастливы на своей новообретенной родине, которая приняла вас и благословила вашу свободу. Вы чувствуете себя в безопасности здесь, в Новом Орлеане?

— О, да, сэ’. Нам хорошо жить в веселый дом миз Ривер.

Судья даже и не пытался остановить взрыв криков, хохота и аплодисментов, которые были вызваны этими словами, а Друзилла и Мессалина радостно улыбались во все стороны, купаясь в лучах мужского внимания. Клизероу, покраснев, уселся, зато Андерсон легко вскочил и ждал, пока шум несколько уляжется, чтобы продолжить.

— Весьма трогательная история, — заметил он, и зал вновь заревел от восторга. — А теперь скажите мне, Друзилла и Мессалина, я и на секунду не сомневаюсь, что все, сказанное вами — абсолютная правда и я действительно считаю это правдой, но скажите мне, вот вы, дорогая Мессалина, где вы родились?

— Ну… в Батон-Руж, сэ’.

— А вы, Друзилла?

— Н’Авлин, сэ’.

— Понятно. Очень интересно. А как же вы попали на Роатан?

Выяснилось, что Мессалину завез туда богатый плантатор, плывший на Кубу; она была его любовницей, но наскучила своему хозяину и тот ее продал. («Глупый ублюдок», — прокомментировал чей-то голос.) Друзилла была среди других девчонок, которых прихватили с собой в круиз богатые бездельники, продававшие своих подружек в разных местах на Карибах.

— Так, значит, вы обе родились в Америке? И, как понимаю, обе родились рабынями?

— Да, сэ’.

— Остальные девушки, которые плыли на судне вместе с вами, они также родились в Америке? Конечно же, вам об этом неизвестно. В любом случае, они не были выбраны в качестве свидетельниц на этом процессе и уже не могут быть приглашены на него сейчас. — Андерсон сочувственно взглянул на Клизероу, у которого было выражение лица человека, увидевшего призрак. — Можно ли мне освежить память суда посредством ссылки на свод законов 1820 года? — Он так и сыпал номерами различных статей, одновременно листая толстый том. — А вот она. Кратко здесь определяется и признается пиратством и незаконной работорговлей, — Андерсон сделал драматическую паузу, — перевозка для продажи в рабство любого цветного лица, которое до этого не являлось рабом согласно американским законам.

В тишине, которая последовала за этим, звук, с которым Андерсон захлопнул книгу, прозвучал как пистолетный выстрел.

— Вот так обстоит дело, сэр. Капитан Спринг, как он признал это, свободно и открыто действительно перевозил рабов — американских рабов, рожденных в Америке, и поступая таким образом, он нисколько не вступал в противоречие с американскими законами. По крайней мере, не более, нежели человек, который переправляет рабов через Миссисипи. Он не способствовал побегу рабов и в то же время не занимался работорговлей в точном смысле этого слова, или же…

Клизероу вскочил на ноги, пылая праведным гневом.

— Это возмутительное извращение фактов! Как?! Только из-за того, что эти двое были рождены в Америке? Ведь они были выбраны в качестве свидетельниц только потому, что сносно говорят по-английски! Я уверен, что добрая половина их товарок, освобожденных при захвате «Бэллиол Колледжа», родились не на американской территории, а значит…

— Жаль, что вы не привели их сегодня сюда, — заметил Андерсон, — вам стоит более тщательно подбирать свидетелей.

— Но, сэр, это чудовищно! — закричал Клизероу. — Во имя правосудия, я требую, чтобы мне позволили вызвать очередного…

— Во имя правосудия, вы, должно быть, хотите продержать нас здесь до второго пришествия?! — воскликнул Андерсон. — Правда, сэр, неужели мы обречены торчать здесь, пока мой достопочтенный оппонент прочешет весь штат Луизиана в поисках всех свидетелей, которые значатся в его списке? Он представил своих свидетелей на этом процессе, так давайте же придерживаться их показаний. Если они не удовлетворяют истца, что ж, тем хуже для него и тем лучше для правосудия!

Тут уж стало абсолютно ясным, на чьей стороне публика. Толпа восторженно заорала и затопала ногами, заглушая все и всех, пока маленький судья не был вынужден призвать зал к тишине. Через несколько минут, когда все немного успокоилось, он заметил:

— У вас было достаточно времени, чтобы решить, кого вы выберете, сэр. Я уже заслушал свидетелей, которых вы вызывали.

— Протестую! — воскликнул Клизероу, энергично отбрасывая назад свои седые волосы. — Я протестую, но хорошо же, сэр, вы услышите моего последнего свидетеля, который докажет правоту нашего иска! Он повернулся ко мне и голосом, при первых звуков которого у меня сердце ушло в пятки, провозгласил:

— Бичемп Миллуорд Комбер, Королевский флот!

Полагаю, что я принял присягу, но не помню этого в точности. Затем Клизероу коротко изложил мое прошлое, рассказал про полномочия, предоставленные мне Торговым Советом, о моем плавании на «Бэллиол Колледже» — все, что мне еще пришлось про себя придумать. Эта речь сопровождалась глухим рычанием зала: «Проклятый английский шпион!», но Клизероу все же перешел к делу, на которое давно точил зубы:

— Полагаю, вы сможете засвидетельствовать, что когда «Бэллиол Колледж» достиг побережья Дагомеи, то принял на борт отнюдь не пальмовое масло, как нас в этом пытается убедить защита, а живой груз. Рабов! Не так ли?

Но Андерсон, Боже благослови его толстую честную рожу, уже снова подскочил:

— Это абсолютно невозможно, сэр! Я требую, чтобы свидетелю было сказано не отвечать на этот вопрос. Для нас не имеет значения, чем английский капитан мексиканского судна занимался за много сотен миль от нашего побережья. Этот вопрос, если он когда-либо будет поднят, должен разбираться английским или мексиканским судами, или же смешанными комиссиями, в деятельности которых Соединенные Штаты Америки не принимают участия. Я требую, нет, я настаиваю на том, чтобы неуместные замечания, бездоказательно подвергающие сомнению невиновность моего клиента, были запрещены. Мы здесь для того, чтобы определить статус «Бэллиол Колледжа» в момент его задержания. — И он перешел к перечислению длинной череды прецедентов с другими судами: «Надежный поставщик», «Розалинда», «Наслаждение Леди» и еще Бог знает что в том же духе.

От всего этого у меня вдруг вспотели ладони; если бы судья оказался честным человеком, мне настал бы конец. Но кому-то, без сомнения, пришлось хорошенько поработать, потому что страж закона лишь покачал головой и сказал:

— Я согласен с мнением защиты. Прошлое капитана не представляет для нас интереса…

— Так же как и прошлое его судна? — взревел Клизероу. — А как же «Мендон», «Ункас» и остальные бесчисленные примеры, сэр? Ведь раньше суда признавались невольничьими уже потому, что устанавливался сам факт нахождения чернокожих на борту! Это…

— Позволите мне уточнить, сэр? — вежливо поинтересовался Андерсон. — Я почтительнейше предполагаю, что американскому суду не надлежит отказывать в признании за британским капитаном тех прав, которые мы отстаиваем для своих капитанов перед британским правосудием. Мы требуем, чтобы нашим капитанам не препятствовали, если только они явно не нарушают британских законов. Не подлежит сомнению, что все, чем занимался капитан Спринг за тысячи миль отсюда на борту мексиканского судна, никоим образом нас не касается.

— Ложь… — начал было Клизероу, но Андерсон быстро добавил:

— Суд вряд ли захочет создавать прецедент, которым могли бы воспользоваться иностранные правительства, особенно британское.

Это решило дело. Судья глянул в мою сторону:

— Вы можете не отвечать на этот вопрос, сэр. Мистер Клизероу, я должен просить вас держаться строго в рамках обсуждаемого вопроса. Продолжайте, сэр.

— Я вновь протестую, и еще более решительно, — сказал Клизероу. — Хорошо! Итак, мистер Комбер, негры, которых вы везли из Роатана в Гавану, — были ли они закованы, сэр?

— Большую часть времени нет, — сказал я, и это было правдой.

— Но они были закованы после того, как американский бриг перехватил «Бэллиол Колледж»?

— Да. — Я как мог старался избегать взгляда Спринга.

— Почему они были закованы, сэр?

— Полагаю, чтобы предотвратить их возможный побег. В это время я был под палубой.

Клизероу удивленно посмотрел на меня.

— Не было ли для этого других причин? Не продевалась ли, кроме того, сквозь их ножные кандалы смычка якорной цепи, так чтобы можно было при необходимости сбросить их за борт и утопить? — Он посмотрел в свои бумаги. — Я привожу выдержки из вашего собственного рапорта, поданного в департамент Военно-морского флота.

Поднялся Андерсон.

— Позволено ли мне будет заметить, что этот… документ, предположительно, составленный свидетелем, сам по себе не является доказательством. Нас интересует, что свидетель говорит сейчас, а не то, что он якобы написал когда-то.

Я чувствовал, как пот стекает у меня по лбу. Как же пройти по лезвию ножа? Речь идет о твоей жизни и смерти, Флэши, подумал я и, приняв как можно более ошеломленный вид, ответил, обращаясь к судье:

— Сэр, в последние несколько месяцев я много думал обо всем этом. То, что рабы были скованы, а кусок якорной цепи продет сквозь их кандалы — правда, ведь я сам позднее освободил их. Однако исключительно в интересах правосудия я вынужден добавить, что заключение рабов в кандалы было осуществлено мистером Салливаном, помощником капитана «Бэллиол Колледжа» и сопровождалось яростным столкновением между мистером Салливаном и капитаном Спрингом.

Клизероу прищурился, и я заметил за ним Бэйли, который аж присел от неожиданности.

— Вы хотите сказать, — протянул Клизероу, — что Спринг возражал против заковывания в кандалы?

— Этого я не могу утверждать, сэр. (О, Боже, как же осторожно мне приходилось подбирать слова.) Я не расслышал, о чем именно они спорили, — я глубоко вздохнул. — Но я знаю, что мистер Салливан ранее служил на невольничьих судах, и я не уверен, что у него было все в порядке с головой, сэр.

Клизероу взглянул на меня с легким недоверием.

— Но ведь это абсолютно расходится с тем, что вы написали в своем рапорте, сэр! Вот здесь, — он перевернул несколько страниц, — вы сами называли Спринга «бессердечным чудовищем», «прирожденным убийцей» и…

— Это постыдно! — закричал Андерсон. — Я уже выражал свой протест, сэр! — Он резко обернулся к Клизероу: — Эта бумага, эта гадость, которую вы держите в руке и с помощью которой пытаетесь дискредитировать моего клиента, — она подписана, сэр?

— Она не подписана, но…

— Тогда уберите ее прочь, сэр! Выбросьте ее! Это скандал, это оскорбление! Я апеллирую к судье!

— Мы выслушаем свидетеля, — мягко произнес судья, — а не то, что он, по вашим словам, мистер Клизероу, когда-то говорил. Вы не должны подсказывать свидетелю, сэр, как вам это известно.

Да, без сомнения, кто-то хорошенько позолотил руку этому служителю Фемиды.

Клизероу был в ступоре, а Бэйли, насколько я мог судить по его лицу, просто в ярости. Наконец, Клизероу обернулся ко мне, и лицо его было ужасно.

— Очень хорошо — бросил он, — тогда я изложу вам суть дела другими словами. Можете ли вы сказать, исходя из собственного опыта, что на «Бэллиол Колледже» в нарушение американских законов перевозились рабы, точнее сказать, не американские рабы и что готовилась попытка сбросить их за борт — кем бы ни был отдан такой приказ.

Я уже был готов к ответу на этот вопрос.

— Еще два часа назад, сэр, я мог бы положительно ответить на этот ваш вопрос о рабах. Однако, видите ли, в свете всего того, что мы услышали от двух предыдущих свидетелей, я сейчас по совести не могу ответить утвердительно. Различие насчет рабов американского происхождения слишком ново и слишком тонко для меня, сэр; я не могу с уверенностью сказать, были остальные рабы также американскими или нет.

Клизероу нетерпеливо заворчал:

— Были ли на борту «Бэллиол Колледжа» африканские женщины, сэр, привезенные из Африки, которые позднее были доставлены капитаном Фэйрбразером в Балтимор вместе с остальными? Женщина по имени, — он вновь взглянул в свои бумаги, — леди Каролина Лэмб, не говорившая по-английски, которую как рабыню привезли из Дагомеи? Она-то уж никак ни могла быть американкой по происхождению, кем бы ни были все остальные.

— Я прекрасно помню эту женщину, — кивнул я, — что же касается ее статуса, то я не вполне в курсе дела, поскольку ее не было среди тех, кого заковал в кандалы мистер Салливан.

(И это было правдой; как он только мог ее пропустить? Наверное, красотка в это время была в моей каюте. Впрочем, об этом упоминать не стоило.)

— Не вполне в курсе дела? — Клизероу с отвращением швырнул бумаги на стол. За его спиной я видел Бэйли, которого просто трясло от возмущения. — Не уверены? Слово чести, мистер Комбер, я нахожу это невероятным. Не для того ли вы находитесь здесь, сэр, чтобы свидетельствовать против этого человека, — он ткнул пальцем в направлении Спринга, — или нет? Черт побери, сэр, прошу прощения у вас, судья, что все это значит? Весь ваш тон, ваше поведение, путаница в показаниях — все это настолько далеко от того, что, как мы полагали, можно было от вас ожидать, что я могу только удивляться…

Его взгляд скользнул по Андерсону, но тот промолчал, и прежде, чем Клизероу смог продолжать, я собрал в кулак все свое мужество, начав первым:

— Я ответил на ваш вопрос настолько подробно, насколько мог, сэр, — сказал я, — и если проявил при этом чрезмерную щепетильность, то не думаю, что меня стоит за это упрекать.

Казалось, что Клизероу сейчас просто взорвется.

— Щепетильность, во имя всего святого! Я не просил вас проявлять щепетильность, я просто просил вас сказать правду! Для чего же вы столько времени провели на борту этого проклятого работорговца, как не для того, чтобы поставить его капитана и команду перед лицом правосудия, а? Ответьте мне, сэр!

Если тебя загнали в угол — нападай! Это — единственное оружие, которое у меня оставалось, и теперь, когда он потерял самообладание, я этим воспользовался.

— Я делал это во исполнение своего долга перед моим руководством, сэр, как вам это прекрасно известно. Я выполнил это задание, и буду продолжать исполнять свой долг и далее, как только мне это будет позволено. Если вы читали мой рапорт, то знаете, насколько неохотно я согласился участвовать в этом процессе, и только после того, как департамент вашего военно-морского флота убедил меня в необходимости этого. Я полагал — боюсь, ошибочно, — тут я собрал все силы, чтобы мой голос звучал угрожающе, — что столь простое дело может быть решено и без моего участия в процессе.

Клизероу побелел, затем покраснел, а его дыхание стало хриплым. Он просто пожирал меня глазами с отчаянной ненавистью и, когда вновь заговорил, то было видно, что едва сдерживает себя, подбирая слова с крайней осторожностью:

— Неужели, сэр? Весьма предусмотрительно и благородно, не так ли? Очень хорошо, мистер Комбер, давайте, с вашего позволения, разберемся в этом. Ваш долг перед руководством, как вы сказали, состоит в том, что вы действуете в качестве агента против торговцев рабами, однако, исходя из вашего сегодняшнего поведения, в это очень трудно поверить. Как я понял, во время этого плавания в вашем распоряжении оказались бумаги, принадлежащие владельцам «Бэллиол Колледжа»… — тут уголком глаза я заметил, что Спринг просто замер на своем стуле. — Не скажете ли нам, сэр, содержится ли в этих бумагах информация, например касающаяся собственников судна, которая могла бы являться свидетельством того, что «Бэллиол Колледж» был связан с работорговлей, в противоречие с американскими законами? Вы под присягой, сэр — помните об этом!

Мое сердце подпрыгнуло от радости, потому что я нашел выход. Я на некоторое время задержал дыхание, чтобы лицо раскраснелось, и осторожно выдохнул. Затем я резко вскочил с места и, взглянув прямо в глаза Клизероу, произнес насколько только мог ядовито:

— Это непростительно, сэр, — сказал я, — именно поэтому я и не хотел появляться на суде. Вы прекрасно знаете, сэр, что существуют факты, которые мой долг велит мне не открывать ни при каких обстоятельствах, факты, имеющие исключительное значения — все это изложено в моем рапорте, сэр, — которые я во имя собственной чести не могу изложить никому, кроме моих начальников в Англии. Мне было обещано, что меня не будут принуждать к этому, — и, стараясь выглядеть как можно более разъяренным, я повернулся к Бэйли. — Капитан Бэйли, я обращаюсь к вам. Это просто недостойно, меня буквально травят, заставляя выдать тайны, которые обещали оставить в неприкосновенности. Я не перенесу этого, сэр! Вопросы мистера Клизероу неизбежно приведут к раскрытию секретов, которых обещали не касаться. Я… я… — чтобы разыграть возмущение, нет ничего лучше, чем начать заикаться, — дурак я был, что позволил себя в это впутать! Но я доведу до сведения… Это халатность! Это намеренный вред!

В зале поднялся страшный шум. Теперь даже Бэйли выглядел сбитым с толку, а судья явно растерялся. Умнице Андерсону хватило мозгов изобразить изумление, Спринг выглядел озабоченным. Клизероу, злой и растерянный, переводил взгляд с меня на Бэйли и обратно.

— Одно слово, сэр! — это был судья, нацеливший на меня свой нос. — Ну же, сэр… Зачем так горячиться…

— Сэр, — с достоинством произнес я, — смиренно прошу меня извинить. Я не хотел проявить непочтение к вам или к этому достойному суду. — Тут я изобразил колебания: — Я понял, что меня поставили в неприемлемое положение, сэр, и если требуются еще какие-нибудь объяснения, то прошу вас, расспросите представителя истца.

На минуту установилась полная тишина. Судья смотрел на Клизероу, а тот стоял, побледнев и плотно сжав губы. Затем он покачал головой.

— Я не думаю, что для суда будет представлять интерес… э-э… дальнейший допрос этого свидетеля, — наконец, процедил он и сел.

Андерсон снова подпрыгнул и обратился к судье, но я был слишком оглушен результатами моего собственного красноречия, чтобы прислушиваться. Следующее, что я помню, был перерыв, и меня отвели в офис Бэйли в сопровождении Клизероу и Данни, причем первые двое ворчали на меня, как голодные медведи. Но я перехватил инициативу и готовился еще больше их прижать. Я знал, что это был мой последний шанс разыграть трагикомедию вроде той, что я уже представил в департаменте Военно-морского флота в Вашингтоне, и принялся за дело со всем неистовством, которое смог изобразить.

— Если вы настолько плохо разобрались в этом инциденте, сэр, что не смогли получить обвинительный приговор, которого добился бы даже младенец, так моя ли в том вина? В качестве свидетельниц вызваны не те рабыни, да этот малый, Андерсон, мигом заткнул бы мне рот, попытайся я дать однозначные показания! И еще — эта дерзость, с которой было нарушено торжественное обещание, данное мне в Вашингтоне, ведь вопросы задавались таким образом, что ответь я на них, мне пришлось бы назвать имена, которые я просто обязан был скрывать от разглашения! Вы еще посмели повысить на меня голос, сэр! Думаете, я позволю уничтожить плоды моих трудов? Двухлетних трудов, сэр! Конечно, почему бы не выложить все карты на стол — и все из-за того, что какой-то глупый законник не способен выиграть дело, которое само по себе ничтожно, абсолютно ничтожно, осмелюсь заявить, по сравнению с тем, что я и мои люди пытаемся сделать? О, это уже слишком!

Я до сих пор не знаю, как мне удавалось так долго разыгрывать столь искреннее негодование, в то время как мои поджилки тряслись от страха. Но все эти остолопы так ничего и не поняли. Даже Бэйли, который все же подозревал, что мое негодование несколько наигранно. Но, видите ли, он не мог быть абсолютно в этом уверен. Благодаря той чудовищной лжи, которую я нагородил в Вашингтоне, дело было покрыто такой завесой таинственности, что ему оставалось только разводить руками от удивления.

— Ваше поведение, сэр, наводит меня на самые печальные подозрения, — сказал он. — Пока я не знаю подробностей — прискорбно, прискорбно, но мы во всем разберемся, сэр. Уж поверьте мне, мы доберемся до самой сути…

— Так займитесь этим в свое свободное время, сэр, — заметил я, глядя ему прямо в глаза, — но не занимайте больше моего! Я болен и устал от всех этих сложностей. Мне была обещана защита, сэр…

— Защита? — воскликнул он, хищно оскалившись. — Вы потеряли все права на это. Мой департамент больше не будет поддерживать вас, так и знайте…

— Благодарение Господу, — торжественно провозгласил я, — она мне больше не нужна ни за какие блага на свете! Я намереваюсь просить защиты у своего посла в Вашингтоне. Немедленно, слышите? И тот, кто попытается мне в этом помешать, сделает это на свое горе!

На какой-то миг мне показалось даже, что Бэйли поверил мне, а затем наступила пора возвращаться в суд, где я и сел на свое место, снова раскрасневшись — для этого мне вновь пришлось чуть ли не удушить себя, задерживая дыхание. А Клизероу и Андерсон продолжили свою перебранку. Наконец, Андерсон предложил представителю истца сформулировать свои требования, и Клизероу произнес речь, которую завершил требованием осуждения и конфискации «Бэллиол Колледжа».

Затем последовал большой галдеж о сопротивлении, оказанном Спрингом при аресте судна, но Андерсон свел все к тому, что, мол, невинный купец просто вынужден был прибегнуть к самообороне. Наконец, судья снял очки и спросил обе стороны, закончили ли они излагать свои доводы? Клизероу с Андерсоном кивнули, судья снова надел очки, и тут все встали.

Судья говорил с полчаса, так что у всех затекли ноги, а я еще и никак не мог унять дрожь в руках, поскольку абсолютно неясно было, к чему тот клонит. Судья внимательно исследовал свидетельские показания Спринга, черных девушек и мои собственные, а затем перешел к заключению. Оно было коротким и решительным:

— Истцу, Абрахаму Фэйрбразеру, надлежало доказать, что «Бэллиол Колледж» перевозил рабов, нарушая тем самым законы Соединенных Штатов. Имеют место основания, заставляющие поверить, что так оно и было, исходя из специального оборудования на судне и других обстоятельств, изложенных в свидетельских показаниях. Также существуют основания для наложения штрафов в связи с нанесением ущерба имуществу Соединенных Штатов, которое произвел капитан Спринг. С другой стороны, по рассмотрению суда, собственники «Бэллиол Колледжа» могут считать предпринятые капитаном и командой действия против официальных представителей правительства Соединенных Штатов мерой, препятствующей незаконному задержанию судна.[331] Эти вопросы находятся вне пределов компетенции настоящего суда. Действия «Бэллиол Колледжа» в период, предшествующий его аресту, могут стать основанием для их рассмотрения смешанными комиссиями британского или иных правительств. Считаю должным обратить внимание таковых судебных комиссий, если они когда-либо будут созваны, что в данном судебном решении особо подчеркивается существование оснований предполагать, что «Бэллиол Колледж» все же перевозил рабов, что противоречит законам Соединенных Штатов. Однако я не могу утверждать, что эти подозрения были несомненно доказаны таким образом, который бы абсолютно удовлетворял требованиям настоящего суда. Оснований для конфискации нет.

Я сосредоточился и послал Клизероу самый убийственный взгляд, на какой только был способен, на радость Бэйли. Судья повернулся к Спрингу.

— Вы свободны. Насколько мне известно, ваше судно стоит на реке, с призовой командой на борту, не так ли? Настоящим распоряжением призовая команда будет свезена с вашего судна, при этом весь провиант, а также пресная вода и дрова, необходимые для выхода в море, должны быть оставлены на борту, а таможенный осмотр надлежит произвести согласно действующим правилам таким образом, чтобы обеспечить возможность вашего отплытия еще сегодня или в другой день по вашему выбору.

— Благодарю вас, сэр, — с достоинством произнес Спринг, — я весьма признателен суду. Мы снимемся с якоря уже сегодня.

Судья ударил молоточком по столу и вышел из зала, в котором сразу же поднялся страшный шум, так как публика ринулась со своих скамей к столу, за которым сидел Спринг. Его хлопали по спине, какие-то малые горячо пожимали руку Андерсону и во все горло вопили «ура». Клизероу вышел из зала суда, не проронив ни слова, а Бэйли, смерив меня взглядом, последовал за ним. Смуглые красотки, хихикая и строя глазки, также быстро исчезли, вместе со своей компаньонкой или сводницей, кто их там разберет.

Так, совсем неожиданно, я остался один. Однако представлялось весьма сомнительным, чтобы подобное счастливое состояние могло длиться долго. Мои сопровождающие удалились вместе с Бэйли, но, несмотря на все угрозы, которыми мы успели обменяться, наверняка поджидают меня у него в офисе или по крайней мере в Доме Флота, где меня определили на жительство. А значит, несмотря на все мои красивые речи, они по-прежнему будут крепко держать меня в руках. Для чего? Без сомнения, чтобы провести расследование и в лучшем случае препроводить под конвоем в британское посольство в Вашингтоне — и одному Богу известно, чем все это закончится. Моя задница заныла при одной мысли о необходимости снова бежать, но я уже знал, что не рискну задержаться. Ведь чем дольше я пробуду в этой проклятой стране, тем больше вероятность того, что всплывут все мои подвиги на Миссисипи.

Я огляделся по сторонам. Практически все зеваки к тому времени уже покинули зал. Всего полдюжины шагов, и я смешаюсь с толпой, а оказавшись снаружи, легко найду дорогу в бордель моей Сьюзи. Уж на этот раз она как-нибудь сможет обеспечить мой безопасный отъезд или по крайней мере спрячет меня до тех пор, пока я не отращу бороду или…

И тут мне в голову пришла одна ослепительная идея. На первый взгляд она была рискованной, но чем дольше я размышлял о ней, спускаясь по лестнице, тем больше понимал, что это — единственный безопасный выход. Да, это было решение, и я заметил, что ноги сами понесли меня в сторонку, в тень столба, где я еще немного постоял, размышляя, а затем вышел на шумную улицу и прошелся до ее дальнего конца, где и притаился под деревом в ожидании.

Прошло минут десять, прежде чем я, наконец, увидел того, кто был мне нужен, и все это время сердце у меня то и дело уходило в пятки, так как казалось, что на сцене вновь появится капитан Бэйли с эскортом. К счастью, этого не случилось, а мои ожидания, наконец, были вознаграждены. Мне пришлось покинуть мое убежище, быстро пройти по улице, свернуть за угол, и только здесь я догнал шагающую впереди знакомую фигуру.

— Капитан Спринг, — негромко сказал я, — капитан Спринг — это я.

Капитан вздрогнул, точно его ужалили, и если бы я не знал его, то мог бы подумать, что он испугался.

— Дьявол! — воскликнул он. — Это ты!

— Капитан, — продолжал я, — ради Бога, вывезите меня отсюда. Вы же отплываете на «Бэллиол Колледже», не так ли? Ради всего святого, возьмите меня с собой — прочь из этой проклятой…

— Что? — заорал он, а его побагровевший шрам вдруг задергался, словно в пляске святого Витта.[332] — Взять тебя? Какого черта я должен делать это? Я? Ведь ты…

— Пожалуйста, выслушайте меня, капитан, — вежливо попросил я, — я ведь хорошо сыграл свою роль сегодня, не так ли? А ведь мог сделать так, чтобы вы не вышли из-за решетки до конца света, не правда ли? Но я же не сделал этого — не сделал! Я вас выручил…

— Ты меня выручил? — Он сдвинул шляпу на затылок и впился в меня взглядом. — Ты спасал свою собственную грязную шею, Иуда! И после всего этого ты еще осмелился приползти ко мне?

— Я заплачу за проезд, — я почти умолял его, — смотрите, я не выпрашиваю милостыню, а могу предложить взамен нечто весьма нужное вам.

— И что это может быть? — он чуть отступил в арку ворот, а его бесцветные глаза продолжали пристально следить за мной.

— Вы же слышали на суде, у меня бумаги Комбера, в том числе те, которые он похитил у вас. Ну, — я старался не замечать, что его шрам наливается кровью, — они все еще у меня. Этого хватит?

Его лицо потемнело.

— Где они? — рявкнул Спринг.

— В безопасном месте, в очень безопасном месте. Не при мне. — Я лгал, моля Бога, чтобы капитан мне поверил. — Но я знаю, где они находятся, и стоит мне сказать слово… Ведь они могут попасть не в те руки, не так ли? Вы-то к тому времени будете на свободе и далеко отсюда, но вот у владельцев судна могут быть большие неприятности. К примеру, у Моррисона.

— Где они? — повторил Спринг, а его руки потянулись, словно он хотел схватить меня за горло. Но я только покачал головой.

— Я уже говорил вам, — твердо сказал я, — в Ливерпуле или Бристоле, не раньше. До тех пор они будут в безопасности, даю вам слово.

— Твое слово! — капитан ухмыльнулся. — Известно, чего оно стоит. Ты, чертов мерзавец! Только поглядите на него! — он рассмеялся. — Post ecjuitem sedet atra cura.[333] Несомненно, твои друзья из Американского флота уже ищут тебя.

— Если они найдут меня, то доберутся и до бумаг, — заметил я, — но если вы возьмете меня с собой, то клянусь, что получите эти документы. — (И на здоровье, — подумал я про себя, — даже если я верну все эти бумаги, их содержимое все равно останется у меня в голове, и я использую это, чтобы выжать старого Моррисона досуха.) — Вы получите их, капитан, — торжественно повторил я, — обещаю вам это!

— О, да, клянусь Богом! — сказал Спринг. — Уж я об этом позабочусь. — Он все еще стоял, разглядывая меня. — Что же ты за ничтожество? Неужели в тебе нет ни грана порядочности, бездушная ты тварь?

— Сколько угодно — но только по отношению к себе, — ответил я, — так же, впрочем, как и у вас, капитан Спринг.

Его шрам порозовел, и он снова рассмеялся:

— Ну-ну. Похоже, ты тут поднабрался духа у этих янки. Возможно, ты и прав. Я смеюсь, потому что вспоминаю Горация. Mutato nomine de te fabula narratur.[334] Он оглядел улицу. — Хорошо, я возьму тебя с собой. Но ты точно знаешь, что бумаги в безопасном месте? Потому что если это не так, клянусь Богом, я привяжу тебе к ногам мешок с углем и швырну за борт, даже если мы будем всего в десяти футах от пристани в Мерси. Или в Бресте, куда я, собственно, и направляюсь. Идет?

— Я дал вам слово, — кивнул я.

— Слово — пшик, — ухмыльнулся он. — А вот твоя копченая тушка в моих руках — это, да! Это будет понадежнее. Итак, чертовы янки наступают вам на пятки? Ну, что ж, значит, придется пошевеливаться, мистер Флэшмен!

Странно, подумал я, сколько же времени прошло с тех пор, как кто-то в последний раз называл меня моим собственным именем. И впервые за много месяцев я вдруг почувствовал, что уже почти дома. Вместе с Элспет и другими моими родственничками. Ха! И уж, конечно, с моим дорогим тестюшкой — я уже прикидывал, как выставлю ему свой долгожданный счетец.

РЕДАКТОРСКИЙ ПОСТСКРИПТУМ.

На этой оптимистичной ноте заканчивается третий пакет «Записок Флэшмена». Насколько обоснованным был этот оптимизм, можно судить по тому, что вместо описания своего возвращения наш герой закончил эту порцию своих мемуаров тем, что приложил к последнему листу рукописи измятую и пожелтевшую от времени газетную вырезку (скорее всего из «Глазго Геральд», судя по шрифту и необыкновенной ширине колонки), датированную 26 января 1849 года. Эта новость, конечно же, еще не была известна Флэшмену, когда он покидал Новый Орлеан, чтобы вернуться домой, в Англию. Значилось там, в частности, следующее:

«С глубоким сожалением вынуждены сообщить нашим читателям скорбное известие о кончине лорда Пэйсли. Это печальное событие произошло на прошлой неделе в доме его дочери, миссис Гарри Флэшмен, в Лондоне, где он и проживал в последнее время. Все те, кто знал покойного под именем Джона Моррисона из Пэйсли, в том числе и в нашем городе, где он ранее занимал почетную должность старшины цеха ткачей в Торговом доме Глазго, или же по титулу, дарованному ему Нашей Милостивой Государыней не далее как в ноябре прошлого года, вместе оплакивают эту неожиданную печальную кончину…».

ФЛЭШМЕН НА ОСТРИЕ УДАРА

Посвящается «Екатерине», чемпионке Самарканда по игре в рамми.

Пояснительная записка

С момента обнаружения несколько лет тому назад «Записок Флэшмена», этих обширных мемуаров, описывающих взрослые годы достопамятного задиры из книги «Школьные годы Тома Брауна», стало сразу ясно, что этот новый и необычайно ценный документ впишет еще одну страницу в историю Викторианской эпохи. В первых трех пакетах «Записок», уже опубликованных с согласия их владельца, мистера Пэджета Моррисона, Флэшмен поведал о ранних годах своей военной карьеры, об участии в печально известной Первой афганской войне, о своей роли в решении Шлезвиг-Гольштейнского вопроса (с Бисмарком и Лолой Монтес), о приключениях в качестве работорговца в Западной Африке и агента по освобождению негров в Соединенных Штатах, о встречах с такими известными в будущем политиками, как Авраам Линкольн, мистер Дизраэли и пр.

Из перечисленного очевидно, что воспоминания великого солдата касаются вещей не только военных. Те же, кого печалит отсутствие в ранних пакетах отчетов об его участии в самых выдающихся кампаниях (Сипайский мятеж, Гражданская война в США и т. д.), без сомнения, будут удовлетворены знакомством с нынешним томом, где наш воин во всем блеске выступает в Крыму, а также на других – возможно, даже более значимых – театрах боевых действий. То, что сей документ содержит ценные сведения по общественной и военной истории, сообщает массу живых подробностей и подтверждает сформировавшуюся ныне неприглядную оценку личных качеств автора – не вызывает вопросов. Также стоит отметить, что аккуратность Флэшмена в обращении с фактами, касающимися известных событий и лиц, его бесспорная откровенность, хотя бы в качестве мемуариста, ставят этот том в ряд столь же достоверных источников, как и предшествовавшие ему три книги.

Как издатель я только привел в порядок орфографию и по традиции снабдил мемуары необходимыми комментариями и приложениями. Все остальное – Флэшмен.

Дж. М.Ф.

I

В тот самый миг, как Лью Нолан повернул лошадь и перевалил через край насыпи, увозя донесение Раглана, засунутое за отворот перчатки, я понял, что без меня не обойдется. Раглана, как водится, кидало из жары да в холод. До меня тотчас же долетел его вопль: «Нет, Эйри, скорее, пошлите за ним кого-нибудь!» И Эйри вычислил меня из прочих штабных ординарцев, среди которых я рассчитывал затеряться. Везение мое и так оказалось долгим, как память еврейского ростовщика, а ведь все имеет свойство заканчиваться. Я буквально чувствовал, что очередной вояж по равнине Балаклавы принесет беду старине Флэши. Так оно и вышло.

Пока я, трясясь от страха, ждал, когда подготовят приказ, с которым придется скакать вслед за Лью в расположение Легкой бригады, отдыхавшей в долине футах в восьмистах ниже нас, меня таки и грызла досада. Вот тебе и расплата за то, что шлялся по бильярдным да подхалимничал перед принцем Альбертом! Конечно, и то и другое вы сочтете вполне естественным для парня, который любит играть в бильярд и питает неумеренное подобострастие к королевским особам. Но, видя, какие последствия могут проистечь из этих совершенно безвредных на вид занятий, вы согласитесь, что никогда нельзя полностью застраховать себя от опасности, какие усилия ни прилагай. Вот я, пройдя два десятка (а то и больше) кампаний и получив столько же ран, должен признать, что ни разу не горел желанием поучаствовать в очередной военной авантюре, а уж в крымской-то – менее всех прочих. И нате вам: Флэши, герой поневоле, с саблей на боку, сердцем в пятках и встопорщенными от дикого ужаса баками, стоит на пороге самой жуткой кавалерийской резни во всей военной истории. Ну, разве у вас не наворачивается слеза?

Вас, наверное, удивит, – если вам довелось прочесть воспоминания о моих молодых годах (сдается мне, что как летопись подлости, коварства и трусости они способны потягаться с любым томом отчетов о деятельности нашего парламента), – каким вообще дурным ветром могло занести меня под Балаклаву? Поэтому почту за лучшее, как подобает приличному автору мемуаров, изложить события по порядку, и прежде чем описать сам ход той сомнамбулической мясорубки, поведаю о череде нелепых и несчастливых случайностей, в результате которых я и оказался там. Это убедит вас держаться подальше от бильярдных и избегать общества венценосных особ.

Дело было в начале пятьдесят четвертого. Я тогда занимался домашними делами: шлялся по городу, вел привольную жизнь и прикидывал, как бы занырнуть еще поглубже, дабы тихонько понаслаждаться покоем в Англии, пока мои армейские коллеги мужественно встают под пули и ядра в России, радея о судьбе несчастных и беззащитных турок – насчет последнего пункта, кстати, совсем не уверен. Тут я исхожу из личного опыта, а он у меня ограничен стычкой с одной толстой константинопольской гурией,[335] попытавшейся затащить меня в кровать ради денег и имевшей наглость вызвать полицию, когда я ей врезал. Впрочем, о турках я всегда был невысокого мнения. Так что, вернувшись в Англию и почуяв надвигающуюся военную грозу, старина Флэши меньше всего думал навязывать свои услуги в борьбе с русским тираном.

В жизни народного героя есть серьезное неудобство: тебе очень трудно скрыться из виду, когда горны начитают трубить сбор. Мне не приходилось защищать родину уже восемь лет, впрочем, остальным тоже, и когда газеты принялись бить в барабаны, а общественные деятели потребовали пустить иностранцам кровь – вот только своими руками они этого делать не собирались – то сразу вспомнили про славных воителей былого. Незаслуженно увенчавшие меня после афганских дел лавры еще недостаточно увяли, чтобы не бросаться в глаза, и мне было чертовски неловко слышать при встречах на улице: «Эге, это же старина Флэши, тот самый парень, что способен задать трепку царю Николаю! Возвращаешься в Одиннадцатый, дружище? Черт побери, мне даже жаль русских, когда на них обрушится герой Гандамака!» Будучи одной из кавалерийских знаменитостей недавнего прошлого, покрывшей себя славой на всем пути от Кабула до Хайбера, и единственным человеком, определившим верное направление атаки при Чилианвале (по ошибке, ясное дело), разве мог я ответить: «Нет, спасибо, в этот раз лучше дома посижу»? Ответить – и погубить свою репутацию? А репутация – это очень нужная вещь, если ты такой трус, как я, и хочешь жить без забот.

Так что я стал искать выход и нашел самый хитроумный из всех: опять пошел в армию. То бишь направил стопы в Конную гвардию, где мой дядюшка Биндли все еще просиживал штаны в ожидании пенсиона, и снова получил эполеты. Это не сложно, если знаешь нужных людей. Изюминка заключалась в том, что я не просил должности в кавалерийском полку или при штабе, или еще в каком-нибудь опасном месте, нет – меня привлекал Департамент вооружения. Для службы там я подходил лучше, чем большинство его членов, поскольку знал хотя бы, откуда у пушки ядро вылетает. Только дай мне окопаться там, в уютном офисе рядом с Конной гвардией, куда можно заглядывать через недельку-другую, и пусть воинственный Марс меня хоть обкличется.

А если кто скажет: «Как, наш Флэш, старый рубака, не едет в Турцию резаться с казаками?» – я с серьезным видом примусь разглагольствовать о важности управления и снабжения и о необходимости оставить при главном штабе нескольких нюхавших порох людей, – самых умных, разумеется, – которые знают, что нужно фронту. Учитывая мое умение напускать на себя бравый вид (хоть и совершенно безосновательно), никто и не усомнится в моей искренности.

Биндли, конечно, спросил, какого черта кавалерист может смыслить в боеприпасах, на что я возразил: важно не столько это, сколько мое родство по материнской линии с лордом Пэджетом, одним из Богоизбранных Пэджетов, занимающим место в выборном комитете по стрелковому оружию. Мне казалось, что ему ничего не стоит найти для заслуженного бойца, да еще и родственника вдобавок, местечко личного секретаря, гражданского адъютанта и главного осведомителя по совместительству.

– Заслуженный гусар Хаймаркета,[336] – фыркает Биндли, происходивший из безродной, флэшменской ветви нашего семейства, и не выносивший упоминания о моих высокопоставленных родичах. – Конечно, ничего иного и не требуется.

– Индия и Афганистан не на Хаймаркете находятся, дядюшка, – говорю я, принимая умеренно-оскорбленный вид. – А что касается стрелкового оружия, то с чем только мне ни приходилось иметь дело: «Браун Бесс», игольчатая винтовка Дрейзе, «кольты», «ланкастеры», «брунсвики» и еще уйма всего.

То, что держа эти изделия в руках, я не испытывал ни малейшей радости, дяде знать вовсе не обязательно.

– Хм, – сухо протягивает он. – На редкость скромное стремление для того, кто некогда слыл красой и гордостью всех плунжеров.[337] Ну ладно, поскольку в Департаменте вреда от тебя будет не больше, чем от возвращения к разгульной жизни, которую ты вел в Одиннадцатом, – пока тебя оттуда не выпихнули, – я поговорю с его светлостью.

Я видел, что дядя озадачен. Он еще немного побурчал насчет падения нравов, но не стал допытываться до истинных моих побуждений. Прежде всего, война еще не началась, и в правительственных кругах ходили разговоры, что ее возможно еще избежать, но мне не хотелось оказаться застигнутым врасплох. Когда случается неурожай, рабочие бастуют, а сосунки сломя голову бросаются отращивать усы и бакенбарды, тогда держи ухо востро.[338] Страна бурлила от недовольства и разочарования, большей частью по причине того, что Англия уже лет сорок не знала настоящей войны, и только немногим из нас было известно, что это такое. Остальным застили глаза гнев и тупость: и все из-за того, что какие-то паписты и грязные турки переругались за право прибить звезду к воротам в Палестине. Заметьте, это меня ничуть не удивляет.

Когда я вернулся домой и объявил о своем намерении устроиться в Департамент вооружений, моя милая женушка Элспет пришла в неописуемый ужас.

– Ой, Гарри! Разве не мог ты попросить назначения в гусары или в какой-нибудь другой престижный полк? Ты выглядишь таким прекрасным и неотразимым в своих вишневых панталонах! Иногда мне кажется, именно они завоевали мое сердце, стоило тебе переступить порог батюшкиного дома. В Департаменте они, наверное, носят какие-нибудь жуткие серые балахоны; как будешь ты меня катать по парку, одетый, словно какой-то снабженец, или как их там называют?

– Там не носят мундиров, – отвечаю я. – Только цивильное платье, дорогая. Ты закажешь для меня одежду своему портному, по своему выбору.

– Все равно плохо, – говорит она. – У других мужья все будут в нарядной форме. А ведь ты выглядишь в ней так головокружительно. Милый, ну почему бы тебе снова не сделаться гусаром? Ну ради меня, а?

Когда Элспет вот так дует алые губки и вздымает в печальном вздохе пышную грудь, мои мысли устремляются исключительно в направлении кушетки, что ей хорошо известно. Но на этот раз я решил не давать слабины и объяснил, почему.

– Ничего не выйдет. Кардиган не примет меня обратно в Одиннадцатый, как пить дать. Еще бы, именно он выставил меня в сороковом.

– Из-за того, что я… дочь торговца, да? Я знаю, – на миг мне показалось, что она разрыдается. – Но теперь-то это не так, ведь верно? Отец…

– …как раз перед смертью успел прикупить титул пэра, так что теперь ты дочь барона. Все так, милая, только это не убедит Медведя Джима.[339] Полагаю, купленные титулы для него ничего не стоят.

– О, как плохо ты о нем говоришь. Но я уверена, что это не так. Он ведь дважды танцевал со мной в прошлом сезоне, когда тебя не было: на ассамблее у леди Браун и – где же еще? – да, на кавалерийском балу. Я точно помню – на мне ведь было то самое платье с золотыми кружевами и прическа à l'impératrice,[340] и Кардиган сказал, что я и впрямь выгляжу как императрица. Ну разве не галантно? И он всегда раскланивается со мной в парке, а несколько раз даже обменивался парой слов. Весьма милый пожилой джентльмен, и вовсе никакой не чурбан, как о нем отзываются.

– Да неужели, – говорю я. Ее слова ничуть не удивили меня: мне ли не знать, что Кардиган был самым похотливым козлом среди всей мужской половины человечества. – Ну ладно, милый он или нет, а ради твоей репутации с ним стоит держать ухо востро. Короче, он не возьмет меня назад – да и не очень-то хотелось – так что покончим с этим.

Элспет надула губки.

– Тогда я буду считать вас обоих упрямцами и глупцами. Ах, Гарри, мне так жаль! Да и наш крошка Гавви был бы горд видеть отца офицером превосходного полка, в шикарном мундирчике. Его ждет такое разочарование.

Крошка Гавви, кстати, это наш сын и наследник: горластый противный пятилетка, делавший жизнь в доме невыносимой из-за своего крика и привычки повсюду таскать с собой ракетку для бадминтона. Меньше всего на свете я уверен в том, что это именно мой сын (как мне уже приходилось сообщать). Под этакой бархатисто-розовой невинной внешностью Элспет скрывалась чудовищно темпераментная натура, и не удивлюсь, что за четырнадцать лет нашего супружества в ее постели перебывала половина Лондона. Конечно, мне частенько приходилось отсутствовать. Но я ни разу не поймал ее с поличным. Впрочем, это ни о чем не говорит, она ведь тоже меня не поймала, а у меня столько было, что хватило бы весь Гайд-Парк обнести живой изгородью. Все свои подозрения мы держали при себе и делали вид, что ничего не происходит. Как вам известно, я ее любил, и при том не только плотски, и думал, верил, надеялся, что она обожает меня, хотя поручиться до конца не готов.

Зато имел серьезные сомнения в отношении отцовства маленького Гавви. Звали его Гарри Альберт Виктор, но «Гарри» ему никогда не удавалось выговорить правильно, ибо мальчишка почти все время что-то жевал. Помнится, мой приятель Спидикат, та еще скотина, утверждал, что нашел в нем неоспоримое сходство со мной. Когда Гавви было всего несколько недель, Спид любил прийти поглазеть, как кормят малыша. По его утверждению, манера младенца присасываться к груди кормилицы не оставляла сомнений на счет отцовства.

– Крошка Гавви, – отвечал я Элспет, – еще слишком мал, чтобы обращать внимание на цвет мундира своего папаши. Зато избранная мною стезя крайне важна, любимая, и ты не заставишь меня уклониться от исполнения долга. Позже, может быть, я переведусь, – (возможно, я и на самом деле так поступлю, когда все успокоится) – и ты сможешь вдоволь покрасоваться рядом со своим кавалеристом на балах и променадах вдоль Роу.[341]

Это ее утешило, как леденец ребенка, – в этом смысле Элспет была удивительно недалеким созданием. Мне часто казалось, она скорее напоминает ожившую куколку с соломенными волосами, а не взрослую женщину. Ну, в этом есть и свои преимущества.

Итак, Биндли замолвил словечко лорду Пэджету, тот порадел мне и устроил на службу в Департамент вооружения. И была эта служба настоящей пыткой, ибо мой начальник лорд Моулсворт на поверку оказался из числа тех самых дотошных остолопов, которые суют нос во все дела – вместо того, чтобы, как полагается порядочному лорду, не заниматься ничем, а только изливать на окружающих лучезарный свет своего присутствия. Он и меня заставил работать. Я, не будучи инженером и имея о всяких там «моментах» и «усилиях» представление не большее, чем необходимо, чтобы лечь в кровать и с нее подняться, был направлен на испытания ружей в вулвичскую лабораторию. Мне полагалось стоять на огневом рубеже, в то время как снайперы Королевского завода стрелкового оружия палили по «евнухам».[342] Тамошний народ был скучный, инженеры и тому подобное; разговоров только и было что про преимущества винтовки Минье по сравнению с «Лонг-Энфилдом» калибра 0,577 дюйма, о пулях Притчарда да астоновских прицелах. Работа там кипела тогда вовсю: стояла задача подобрать для армии новую винтовку, и комитету Моулсворта было поручено осуществить выбор. По мне, так хоть аркебузу выбирай, все одно; наслушавшись за месяц стенаний про заклинивающие шомполы и перепачкав ружейным маслом штаны, я поймал себя на мысли, что готов согласиться со старым генералом Скарлеттом, заявившим однажды:

– Неплохие ребята в Департаменте, но, черт побери, чего возьмешь с «пороховой мартышки»?[343] Сверлите себе стволы и набивайте патроны, но зачем требовать, чтобы я отличал полдюймовку от мортиры, а? За что вообще напасть такая на джентльмена, тем более офицера? Нет, ну что за дела?!

Меня тоже терзали сомнения, долго ли мне удастся выдерживать все это, и я, решив как можно меньше времени уделять своим обязанностям, целиком ушел в светские развлечения. Перевалив тридцатилетний рубеж, Элспет обрела еще больший, если такое вообще возможно, аппетит к разного рода вечеринка, танцам, операм и ассамблеям, а я, когда не составлял ей компанию, проводил время в клубах или на Хаймаркете, вернувшись к излюбленным своим наслаждениям азартной игрой, подогретым портвейном и разгульным обществом. Днем мы катались вокруг Альберт-гейт, а ночью – по Сент-Джонс Вуд; устраивали скачки, играли в пул, развлекались со Спиди и парнями и не давали покоя шлюхам.

Жизнь в Лондоне кипит постоянно, но в те дни разгул достиг небывалых пределов и обещал еще усилиться. Всех волновал вопрос: когда же разразится война? Становилось ясно, что ее не избежать: газеты и уличные ораторы требовали пустить кровь московитам, правительство без конца совещалось и ничего не делало, русский посол паковал вещи, а Гвардия парадным маршем отправилась к погрузке на суда, идущие в Средиземное море. Парад состоялся в несусветную рань, но Элспет, обуреваемая чувством ура-патриотизма и снобистским любопытством, вывела меня из себя, вскочив с кровати в четыре утра в надежде не пропустить зрелище, и вернулась в восемь, треща без умолку, как великолепна была королева в своем платье темно-зеленой шерсти, пришедшая помахать вслед своим бравым парням. А несколько дней спустя в Реформ-клабе Палмерстон и Грэм под рев собравшихся толкали пламенные речи, объявив, что намерены преподать урок этому прохвосту Николаю, загнав оного в Сибирь.[344]

Я слышал, как толпа на Пикадилли распевает, про то как «британское оружье смирит гневливого тирана, накажет русского раба», и утешался мыслью, что могу в тепле и уюте сидеть в Вулвиче, не имея иных забот, как вручать это «оружье», но отнюдь не пользоваться им. Так бы все и получилось, не приспичь мне однажды отправиться со Спиди в Хаймаркет покатать шары.

Я уже говорил, что пошел только потому, что на тот вечер у Элспет была запланирована поездка в театр в компании ее подружек. Они собирались посмотреть пьесу какого-то француза, – тогда все французское считалось таким патриотичным, – а кроме того, шли слухи о непристойном ее содержании, так что моя чаровница поспешила туда в надежде испытать легкое потрясение.[345] Но я сомневался, что спектакль сможет затронуть мою нежнейшую чувствительность, – да и не питал большого любопытства, кстати, – поэтому предпочел прогулку со Спиди.

Мы поиграли на интерес в комнатах на Пикадилли (скука страшная), и тут один малый по имени Каттс, из драгун (я его знал немного), заходит и предлагает партеечку в бильярд до ста очков. Мне приходилось с ним играть и выигрывать, так что мы согласились. Началась игра.

Меня нельзя назвать акулой бильярда, но и плохим игроком тоже, и если игра не идет на большие ставки, мне все равно, проиграть или выиграть. Но встречаются за столом такие противники, которым я никак не могу позволить побить себя. Каттс из их числа. Вы видали таких: они ползают с кием по столу и заявляют зрителям, что им гораздо легче закатить шар от борта, чем по прямой. Еще у них есть привычка иронично хмыкать, когда ты промахнешься по шару, по которому сам он сто лет не попадет. Что самое плохое, у меня сбился прицел, а вот Каттсу везло как никогда: с ловкостью, достойной Джо Беннета, он иполнял «дженни», счастливо избегал рискованных ситуаций, подгоняя шары под карамболь, а стоило ему рискнуть, целясь в дальние лузы, как тут же получались «штаны». Как только счет стал пять к одному, мне стало невтерпеж.

– Что, получил свое? – говорит драгун, распушив хвост. – Ну же, Флэш, где твой задор? Готов сыграть с тобой в любую чертову игру по твоему выбору: в выбивалы, в пул, в пирамидку, в каролину, дуплет или возвратку.[346] Что скажешь? Ладно, Спид, получается, твоя очередь.

И этот осел Спиди стал с ним играть, я же, пребывая не в лучшем расположении духа, околачивался поблизости, ожидая, когда они закончат. Тут внимание мое привлекла игра за одним из крайних столов, и я задержался посмотреть.

Это было типичное надувательство: один из мастеров обчищал новичка, и мне интересно было поглядеть на картину, как овечка сообразит, что ее остригли. Я его заприметил, еще когда играл с Каттсом: типичный маменькин сынок с интеллигентным лицом и белыми ручками, которыми более уместно подавать сэндвичи с огурцом тете Джейн, нежели орудовать кием. Парню было не больше восемнадцати, но одет он был с иголочки. Правда, его наряд вряд ли сочли бы модным в бильярдных – скорее так одеваются в воскресный день где-нибудь в сельской местности. Зато юноша был при деньгах, а что еще нужно бильярдному плуту?

Играли они в пирамиду, и «волк» – ухмыляющийся тип с соломенными баками – уже держал когтистую лапу у шеи «ягненка». Может, вы не знаете правил? Я поясню: есть пятнадцать цветных шаров, и вам нужно загонять их в лузы один за другим, как в пуле; ставка обычно бывает по шиллингу за шар. «Ягненок» вел со счетом восемь – три, и «волк» громогласно сетовал на свой злой рок. Нужно было видеть, как лучился юнец от самодовольства!

– Остается только четыре шара! – говорит шулер. – Ладно, я проиграл, не везет мне сегодня. А знаешь что: отчего бы не рискнуть – ставлю по соверену за каждый из оставшихся шаров.

Вам-то или мне известно, что это самый подходящий момент бросить кий и пожелать всем доброй ночи, пока шары не начали залетать в лузу как заколдованные. Но зеленому юнцу было невдомек. «Ну и ладно, – читалось у него на лице, – раз я загнал восемь из одиннадцати, то уж по крайней мере два из четырех и подавно забью».

Уверен, именно так он и рассуждал, и я приготовился увидеть, как «волк» уложит четыре шара четырьмя ударами. Но тот прикинул толщину кошелька добычи и решил сыграть по-крупному: загнав первый шар хитроумным отскоком, от которого у новичка отвисла челюсть, при следующем ударе катала смазал кием. Если вы не знаете правил, я скажу, что в таком случае один из забитых шаров возвращается на стол, так что их вновь стало четыре. Игра продолжалась, и «волк» вновь загоняет шар, получая золотой, а потом опять мажет – естественно, кляня себя за неловкость, – и шар опять возвращается. Такая забава может продолжаться всю ночь, и надо было видеть физиономию бедного «агнца»! Юноша отчаянно пытался загнать шар, но ему постоянно приходилось наносить удар из неудобного положения, когда шар стоял у борта или когда четыре цвета располагались в неудобном месте – ничего у него не получалось. Прежде чем загнать последний шар – от трех бортов, чисто ради бахвальства – катала выиграл пятнадцать фунтов. Он отряхнул мел с сюртука, с ухмылкой поблагодарил новичка и, насвистывая, пошел прочь, подзывая официанта с шампанским.

Юный простофиля окаменел, как столб, глядя на пустой кошелек. Я собирался оживить его парой насмешек, но тут мне в голову пришла блестящая идея.

– Ну что, мистер, остались с носом? – спрашиваю я.

Он вздрогнул, подозрительно поглядел на меня, сунул кошелек в карман и повернулся к двери.

– Постойте-ка, – продолжаю. – Я же не капитан Ловкач, вам нечего опасаться. Он здорово вас обчистил, разве не так?

Он покраснел и остановился.

– Похоже, так. Но вам-то что за дело?

– Ах, вовсе никакого. Просто хотел предложить вам выпить, чтобы утопить печаль.

Юнец окинул меня настороженным взглядом, буквально говорившим: «Ну вот, еще один из них».

– Спасибо, нет, – говорит он и добавляет. – В любом случае у меня не осталось денег.

– Было бы удивительно, если остались, – отвечаю я. – Зато у меня, по счастью, они есть. Эй, официант!

Юнец пришел в замешательство: с одной стороны, ему хотелось побыстрее оказаться на улице и без помех оплакать утраченные пятнадцать золотых, с другой, казалось неудобным отклонить столь радушное предложение незнакомца. Даже Том Хьюз соглашается, что я могу быть очаровательным, когда хочу, и спустя пару минут мы уже опрокинули по стаканчику и болтали, словно закадычные друзья.

Как выяснилось, парень был иностранцем, совершающим тур под надзором гувернера. От последнего он улизнул на время, мечтая побродить по злачным местам Лондона. Похоже, бильярдная представлялась ему дном преисподней, потому-то сюда он и направился. И оказался вмомент и обманут, и острижен.

– Ну, по крайней мере это послужит мне уроком, – говорит он, произнося слова с той нарочитой правильностью, которая свойственна людям, говорящим на неродном для них языке. – Но как мне объяснить доктору Винтеру, куда делись деньги? Что он подумает?

– Это зависит от степени его испорченности, – отвечаю я. – Не стоит переживать из-за него: полагаю, он будет рад, что вы вернулись живым и здоровым, и потому не станет задавать лишних вопросов.

– Верно, – задумчиво кивает юнец. – Ему хватит беспокойства по поводу собственного места: как же, он оказался плохим стражем, разве не так?

– Никуда не годным, – поддакиваю я. – Ну его к дьяволу. Выпьем, приятель, за посрамление доктора Винтера.

Вы, быть может, удивитесь, с какой стати я тратил деньги на выпивку и лебезил перед этим простофилей: причина исключительно в том, что мне хотелось поквитаться с Каттсом. Влив в своего нового приятеля еще немного, что привело последнего в почти веселое настроение, я, следя краем глаза за столом, где Каттс разделывал под орех Спиди, говорю юнцу:

– Вот что я скажу тебе, сынок: позором для спортивной чести доброй старой Англии будет, если ты вернешься домой, не увенчанный хотя бы веточкой лавра. Тех пятнадцати фунтов в твой карман мне обратно не вложить, но есть такое предложение – сделай то, что я тебе скажу, и выйдешь из этого зала, одержав победу.

– О, нет, только не это, – говорит он. – Я уже наигрался, хватит. Кроме того, у меня же нет денег.

– Пустяки, – говорю. – Кто ведет речь о деньгах? Тебе же хочется выиграть, а?

– Ну да, только… – протягивает парень, и в глазах его появляется прежнее подозрительное выражение.

Тут старина Флэш хлопает его по коленке.

– Предоставь это мне, – говорю. – Ну же, приятель, чисто ради развлечения. Я устрою тебе матч с моим другом, и ты раскатаешь его, как пить дать.

– Но я же никудышный игрок! – восклицает он. – Как я его побью?

– Не такой уж и плохой, как ты думаешь, – уверяю я. – Это как посмотреть. Подожди-ка минутку.

Я подскочил к одному из хорошо знакомых маркеров.

– Джо, – говорю, – ты не дашь мне бритый шар?

– Вы о чем, капитан? – отнекивается тот. – В нашем доме такого не водится.

– Не дури меня, Джо. Мне ли не знать. Давай же, дружище, это чисто шутки ради, отвечаю. Никаких денег, никакого обмана.

На миг он задумался, потом нырнул за прилавок и вернулся с комплектом бильярдных шаров.

– Парнишка – меченый, – говорит. – Но учтите, капитан Флэшмен: никаких трюков, под ваше честное слово.

– Не сомневайся, – киваю я и возвращаюсь за наш столик. – А теперь, мистер с носом, тебе остается только пустить их в дело.

Юнец, как я отметил, почти расхрабрился: сказывалась выпивка, а еще такое часто бывает с маменькиными сынками, вырвавшимися на волю. В любом случае, про очищенные карманы он уже забыл и глазел на парней, игравших за соседними столами. Многие из них расхаживали в расшитых сюртуках, цилиндрах и с невероятной длины бакенбардами, другие щеголяли фантастических расцветок сорочками, только вошедшими в моду, с орнаментом из черепов, лягушек и змей. Наш юнец зачарованно впитывал эту атмосферу, слушая разговоры и смех, глядя, как официанты снуют туда-сюда с подносами, а маркеры обмениваются репликами. «Да уж, – думаю, – такому деревенщине найдется на что посмотреть».

Я отправился туда, где Каттс разделывался со Спиди, и дождавшись, пока закатили розовый шар, говорю:

– Ну, Каттс, дружище, тебе сегодня прямо удержу нет. А мне вот не везет, сначала нарвался на тебя, потом на того маленького страшного зверя вон там, в углу.

– Как, тебя еще раз сделали? – говорит драгун, оглядываясь. – Ее-ей, не может быть – неужели этот? По виду прям совсем сосунок.

– Ты так думаешь? – отвечаю. – Да он тебя в любой момент разделает сто к двадцати.

Естественно, с такими самодовольными хлыщами большего и не нужно: они сами все сделают, под аккомпанемент хора подхалимов, и Каттс сам предложил моему юнцу сыграть партию.

– Чисто на интерес, имейте в виду, – говорю я на случай, если маркер Джо окажется поблизости, но Каттс уперся: по шиллингу за шар, и мне пришлось поручиться за своего игрока, который спал с лица сразу же, как речь зашла про деньги. Парень к тому моменту изрядно накачался, в противном случае мне, думаю, вряд ли удалось бы удержать его у стола, ибо малый даже во хмелю оказался изрядным рохлей; в суете и гомоне он растерялся, и я поскорее катнул ему обычный шар, побуждая начать игру. Каттс, весь из себя и подмигивая своим присным, натирал мелом кий.

Вам, быть может, ни разу не приходилось видеть в действии «бритый» шар – а если и приходилось, вы этого могли и не понять. Штука нехитрая: берется самый обычный шар, отдается умельцу, и тот аккуратнейшим образом слегка подбривает слоновую кость с одной из сторон – некоторые тупицы пытаются шлифовать его наждачкой, но это бросается в глаза, словно шлюха в церкви. В игре этот шар подставляется сопернику, и дело в шляпе. Простофиля ни в жизнь не заподозрит обмана, ибо грамотно побритый шар можно вычислить только при самом тихом из тихих ударов, благодаря едва заметной дрожи перед остановкой. При сильном же ударе он чуть-чуть отклоняется от заданной траектории, а в бильярде или пуле, где точность – все, этого чуть-чуть оказывается достаточно.

Так или иначе, Каттс попался. Он мазал на дуплетах, пытаясь загнать «чужого», останавливал его у самого края лузы, а запуская «дженни» промахивался на отскоке от борта. Он кипятился и сыпал проклятиями, я же приговаривал: «Ну как же так, черт побери, едва не попал!» А мой подопечный старался изо всех сил – кстати, игроком он и вправду был ужасным – и потихоньку набирал очки. Каттс не мог ничего понять: он бьет точно, а шар идет совсем не туда.

Я подсоблял ему, постоянно говоря, что он выбирает не тот шар – для игрока верная гибель – позволить зародиться в себе такому сомнению – и Каттс вышел из себя, совсем потерял осторожность и в итоге проиграл моему юнцу с отрывом в тридцать очков.

Было любопытно наблюдать, как распетушился последний.

– А все-таки бильярд вовсе не трудная игра, – заявляет он, а Каттс, стиснув зубы, принялся отсчитывать проигрыш. Подпевалы Каттса, ясное дело, тут же принялись склонять его кто во что горазд – а именно этого мне больше всего и хотелось.

– Лучше бы потратил денежки, взяв хороший урок, приятель, – говорю я Каттсу. – Эй, Спиди, проводи-ка нашего юного чемпиона туда, где можно чего-нибудь выпить.

Когда они ушли, я с усмешкой обращаюсь к Каттсу:

– Вот уж чего не мог ожидать от парня с такими баками, как у тебя.

– Что это тебя так забавляет, черт побери, а, веселый ты наш Флэши-бой? – вскидывается он. Я же зажимаю меченый шар между большим и указательным пальцами.

– Никак не ожидал, что тебя так легко будет обрить, – говорю. – Ей-богу, ты не больше подходишь для серьезной игры, чем наш юный друг. Тебе только с пожилыми леди в мячик играть.

С проклятьем Каттс выхватил у меня шар, положил на стол и катнул. Он наклонился, следя за шаром выпученными глазами, потом грязно выругался и швырнул шар на пол.

– «Бритый», черт возьми! Чтоб тебе лопнуть, Флэшмен, ты обчистил меня на пару со своим молодым пройдохой! Где этот маленький мерзавец? Вот я ему сейчас задам трепку за такие проделки!

– Придержи свой гнев, – говорю я, покуда его дружки буквально валились на пол от хохота. – Парень ничего не знал. И никто тебя не остриг – разве я не говорил тебе не играть на деньги? – Я бросил на него лукавый взгляд. – «Готов сыграть в любую чертову игру», – говоришь? В выбивалы, в пул, в пирамидку? Но только не в бильярд с сосунками, едва выбравшимися из люльки.

И, оставив его в пресквернейшем расположении духа, я отправился на поиски Спиди.

Вы скажете, что это слишком простая месть – но ведь я и сам человек простой, зато знающий, как поддеть остолопов навроде Каттса. Как там говаривал Хьюз: у Флэшмена был дар чувствовать уязвимое место, и он одним резким словом или взглядом способен был вызвать слезы у человека, весело смеявшегося перед тем? Что-то вроде того. В любом случае, мне удалось сбить спесь с нашего приятеля Каттса и подпортить ему вечер, а это для меня самое то.

Я разыскал Спиди и юнца, который к тому времени уже лыка не вязал, и мы ушли. Мне казалось прекрасной затеей завести его в какой-нибудь дом терпимости на Хаймаркете, подыскать ему шлюху – уверен, что парень ни разу в жизни не был с женщиной, и устроить им гонки: вот умора будет смотреть, как они на четвереньках будут мчаться по коридору к призовому столбу! Но по дороге мы пропустили еще по пуншу, и молокососа развезло. Мы тащили его некоторое время, пока не надоело, потом в одном переулке Риджент-стрит стащили с него штаны, намазали зад ваксой, купленной за пенс по дороге, и заорали: «Ищейки, сюда! Гроза дивизиона „А“ бросает вам вызов! Выходите, черт вас побери!» И как только бобби появились на горизонте, мы слиняли, оставил нашего юного друга торчать носом в канаве, задрав кверху свою просмоленную, распространяющую зловоние корму.

Домой я вернулся очень довольный проведенным вечером; чего мне еще хотелось, так это увидеть лицо доктора Винтера, когда тот встретит своего заблудшего ученика.

И можете себе представить: этот вечер изменил всю мою жизнь и сохранил Индию для британской короны. Не верите? А это так. Сами убедитесь.

Впрочем, ростки посеянного взошли не раньше, чем через несколько дней, а со мной тем временем случилось еще одно происшествие, вполне достойное упоминания здесь. Я встретил старого знакомого, которому предстояло сыграть значительную роль в моей судьбе в ближайшие несколько месяцев – и событие это оказало серьезное влияние не только на нас с ним, но и на саму историю.

Тот день я провел, слоняясь по Конной гвардии, стараясь не попадаться Пэджету на глаза. У меня состоялся, насколько помнится, разговор с полковником Кольтом, американским специалистом, прибывшим с целью выступить перед комитетом по стрелковому оружию.[347] Мне бы, конечно, стоило запомнить наш разговор, но увы: скорее всего беседа была слишком скучной и насыщенной техническими подробностями. Потом я отправился в центр, в Райд, на встречу с Элспет, решив испить чаю с одной из ее фешенебельных знакомых.

Элспет ехала, сидя в боковом седле, в своем лучшем темно-бардовом платье и шляпке с перьями, и выглядела в десять раз привлекательнее любой дамы в округе. Но подскакав к ней, я едва не выпал из собственного седла от изумления, увидев мужчину, сопровождавшего ее. Это был не кто иной, как лорд Ну-ну собственной персоной, то бишь граф Кардиган.

Подозреваю, с той поры, как четырнадцать лет назад он отправил меня в Индию, я едва ли перемолвился с ним хоть словом, и даже видел только на расстоянии. С того самого момента я ненавидел этого скота, и годы не притупили чувства: именно он вышиб меня из Одиннадцатого за (ирония судьбы) женитьбу на Элспет и обрек на ужасы афганской кампании.[348] И вот он тут как тут, увивается вокруг моей жены, хотя некогда презирал ее за неблагородное происхождение. И увивается, кстати говоря, не на шутку: наклонившись в седле, он тянет свою испитую рожу к ее нежному личику, а эта потаскушка смеется и вся прямо светится, польщенная его вниманием.

Заметив меня, Элспет помахала, а его светлость одарил меня столь памятным высокомерным взглядом поверх кончика своего чертового носа. Ему было уже за пятьдесят, и это сказывалось: на баках пробивалась седина, выпученные глаза сделались водянистыми, а влитый в кровь легион бутылок ярко запечетлелся в чрезмерной красноте носа. Тем не менее на коне он сидел по-прежнему прямо, как жердь, а голос его, если и сделался слегка сиплым, не утратил ни на йоту своей былой плунжерской вальяжности.

– Ну-ну, – говорит лорд. – А, да это же Фвэшмен. И где же вы быви, сэр? Прятавись, повагаю, в обществе этой превестной веди. Ну-ну. Как поживаете, Фвэшмен? Знаете ви, дорогая, – (это он Элспет, чтоб ему лопнуть), – осмевюсь довожить, что сей прекрасный парень, ваш супруг, изрядно добавив в весе с нашей посведней встречи. Ну-ну. Всегда быв тяжевоват двя вегкого драгуна, а сейчас – жуть! Вы свишком хорошо его кормите, дорогая! Ну-ну!

Бессовестная ложь, разумеется. Не сомневаюсь, это было сказано в расчете выгодно подчеркнуть свою собственную фигуру, которую можно было назвать тощей. Мне так и хотелось пнуть его в светлейший зад и поучить уму-разуму.

– Здравствуйте, милорд, – говорю я с самой заискивающей улыбкой. – Могу ли выразить восхищение вашим видом? Надеюсь, вы пребываете в добром здравии?

– Спасибо, – говорит он и поворачивается к Элспет. – Как я говорив, у нас в Дине самая вучшая охота. Это свавный спорт, знаете ви, и особенно рекоменован двя юных веди вроде вас. Вы довжны у нас побывать – и вы, Фвэшмен, тоже. Вы вевиковепно держитесь в седве, насковько припоминаю. Ну-ну.

– Польщен, что вы не забываете меня, милорд, – отвечаю я, думая тем временем, что будет, если заехать ему промеж глаз. – Но я…

– А-а, – протягивает Кардиган, томно поворачиваясь к Элспет. – Не сомневаюсь, у вашего мужа так много дев – в Департаменте, иви где-то там? Ну-ну. Но вы можете приехать с кем-нибудь из друзей, дорогая, и остаться подовьше, а? Самые красивые цветы распускаются на природе, не так ви? Ну-ну. – И старый мерзавец нахально наклоняется и хватает ее ручку.

А эта дурочка, буквально растаяв, дарит ему головокружительную улыбку и щебечет, что он слишком, слишком добр. Это он-то? Старый сатир, который ей в отцы годится, и каждая морщинка на лице которого вопиет о грехе! Конечно, там, где действуют такие, всеми силами карабкающиеся наверх маленькие снобы, как моя Элспет, уродливых британских пэров попросту не существует, но даже она не могла не заметить явный перебор в расточаемых им авансах. Ну, да женщинам это всегда нравится.

– Как здорово наблюдать встречу двух старых друзей после долгой разлуки, не правда ли, лорд Кардиган? Однако, Гарри, осмелюсь заявить, что мне не приходилось прежде видеть тебя в обществе его светлости! О, как же ужасно давно, должно быть, это было! – Как видите, она несла чушь, как и положено идиотке. Меня бы даже не удивило, услышь я нечто про «товарищей по оружию». – Вы просто обязаны посетить нас теперь, когда встретились с Гарри снова. Это будет так замечательно, ведь правда, Гарри?

– Дэ-э, – говорит лорд, во взгляде которого читалось, что он ни за что не согласится переступить порог моей жалкой берлоги. – Можно и посетить. Пока же, дорогая, мне небходимо вицезреть, как вы держитесь в седве. Ну-ну. Какое насваждение смотреть на стовь грациозную даму. Вам решитевьно сведует посетить Дин. Ну-ну. – Кардиган приподнял шляпу и изящно склонил голову – даже польский гусар не сумел бы лучше, чтоб ему треснуть. – До свидания, миссис Фвэшмен.

Попрощавшись со мной небрежным кивком, лорд невозмутимо порысил по Райду.

– Ну разве он не обходителен, Гарри? Такие элегантные манеры… Впрочем, это естественно для столь знатных особ. Не сомневаюсь, дорогой, стоит тебе поговорить с ним, и лорд с удовольствием поможет тебе найти подходящее местечко: он ведь так добр, вопреки своему высокому положению. Да-да, он обещал мне исполнить все, что попрошу – так в чем же дело, Гарри? Почему ты ругаешься? Тише, милый, люди услышат!

Но ясное дело, ни ругань, ни уговоры на Элспет не действовали: когда дома я рискнул возвысить голос по поводу Кардигана, говоря, как глупо с ее стороны было соглашаться, она восприняла это за ревность с моей стороны – причем не супружескую, заметьте, а порожденную ее успешным внедрением в высшее общество и любезным обхождением пэров, тогда как я, дескать, будучи вынужденным корпеть в своей конторе в Крэтчите, оказался не в силах вынести ее возвышения надо мной. Она даже напомнила, что является дочерью барона, после чего я скрипнул зубами и запулил башмаком в окно спальни. Элспет разревелась и бросилась вон из комнаты, найдя убежище в кладовке для метл, которую отказалась покидать, пока я молотил по стене. По ее словам, она испугалась моей грубости и опасалась за свою жизнь, так что мне пришлось изловчиться взломать дверь и завалить ее прямо в кладовке. Только такой ценой мир был восстановлен. Как вы догадываетесь, этого ей и хотелось с самого начала ссоры. Да, наша семейная жизнь была необычной и утомительной, зато нескучной, как мне сдается теперь с высоты прожитых лет. Помню, как после всего я нес ее на руках в спальню, а она обхватила меня за шею, прижалась к щеке. При виде разбитого окна мы, смеясь и целуясь, стали кататься по полу. Ах, это супружеское счастье! И я, как дурак, забыл наказать ей больше никогда не разговаривать с Кардиганом.

Но в ближайшие дни у меня появились заботы, заставившие забыть про неразумные выходки Элспет. Моя проделка с тем юнцом в бильярдной вышла-таки боком, да еще с самой неожиданной стороны: меня вызвали аж к самому лорду Раглану.[349]

Вам, разумеется, известно о нем все. Это тот самый осел, который заправлял тем хаосом, который мы переживали в Крыму, и покрыл себя бессмертной славой как человек, уничтоживший Легкую бригаду. Ему бы быть священником, преподавателем в Оксфорде или официантом – ибо где еще найти такого доброго, обходительного старого хрыча, так ценящего узы товарищества. Это-то и губило его: ни за что в жизни не мог он высказать кому-либо правду в лицо или распечь. И вот этому человеку предстояло стать наследником Веллингтона. Сидя в его кабинете, глядя на добродушное старческое лицо, длинный нос и взъерошенные седые волосы, и на заткнутый за отворот мундира пустой правый рукав, видя его воодушевление и тщедушность, я внутренне содрогнулся. «Благодарение Господу, – думаю, – что мне не придется воевать под начальством этого парня».

Он только-только стал главнокомандующим, протерев до того немало пар штанов в Департаменте вооружения, и теперь от него ждали, что старик возьмет в руки подготовку к будущему конфликту. В итоге, как вы догадываетесь, за мной послали по делу крайней государственной важности: принцу Альберту, нашему праведному Берти-Красавчику, понадобился новый адъютант, он же конюший, он же внештатный подхалим по совместительству, и кто, кроме нового главнокомандующего, мог справиться с подбором так, чтобы все было исполнено лучшим образом?

Обратите внимание: я не сетую на такую вопиющую неорганизованность руководства – она не была новостью в нашей армии тогда, и сейчас, насколько могу судить, мало что изменилось. Поставьте любого командующего перед выбором: обеспечивать подвоз боеприпасов к погибающей в бою части или вывести на прогулку собачку короля, и он, не раздумывая, помчится рысью, бодро выкрикивая: «К ноге, Фидо»!

Нет-нет, жизнь научила меня, что мне, капитану Гарри Флэшмену, бывшему гусару и герою, не имеющему общественного положения и высоких связей, нечего даже и мечтать войти в благословенные сферы дворца. Ну да, у меня имелись боевые заслуги, но что это значит по сравнению с розовощекими виконтами с волчьим аппетитом и длинной родословной, которыми кишел Лондон? Насколько мне известно, мой пра-пра-пра-прадедушка не претендовал даже на скромный статус ублюдка какого-нибудь захудалого герцога.

Раглан, на свой привычный лад, подходил к разговору, петляя вокруг да около, вспоминая о своей собственной судьбе и подразумевая, что его любимцы должны разделить ее вместе с ним.

– Вам тридцать один год, Флэшмен, – говорит он. – Так-так, я думал, вы старше – вам, получается было… да, только девятнадцать, когда вы покрыли себя славой в Кабуле. Бог мой, такой молодой! С тех пор вы служили в Индии, воевали с сикхами, а последние шесть лет провели на половинном жалованье. Полагаю, вы много путешествовали?

«Ага, и как правило, улепетывая во все лопатки, – подумал я, – и не при обстоятельствах, которые стоит сообщать вашей светлости». Тем не менее я признался в своем знакомстве с Францией, Германией, Соединенными Штатами, Мадагаскаром, Западной Африкой и ост-индскими землями.

– И как я понимаю, вы владеете языками: французским, немецким – превосходно; хинди, персидский – бог мой! – даже пуштунский. Благодарность парламента в сорок втором, медаль королевы – отлично, отлично, награды просто исключительные, да вы и сами понимаете. – Он добродушно рассмеялся. – А до службы в Компании, насколько мне известно, вы были в Одиннадцатом гусарском. Под началом лорда Кардигана? Ага! Так, Флэшмен, скажите-ка, что привело вас в Департамент вооружения?

К этому вопросу я был готов и принялся заливать про необходимость расширить свое военное образование, поскольку у полевого офицера немного таких возможностей и прочая и прочая…

– Да-да, все правильно, всецело согласен. Но знаете, Флэшмен, хотя не в моих правилах препятствовать молодому офицеру познавать все аспекты своей профессии – именно так учил нас, молодежь, наш наставник, Великий Герцог[350] – но мне все же сдается, что Департамент вооружения не слишком подходит для вас, – и генерал поглядел на меня многозначительно и задумчиво, как человек, у которого есть что-то на уме. Его голос понизился до просительного шепота. – Ах, все это хорошо, мальчик мой, но мне кажется – так, чуть-чуть, не более, чем ощущение, – не для такого, как вы, все это, не для офицера, чья карьера была… э-э, ну, такой блестящей, как ваша. Ничего не скажу против Департамента – напротив, я возглавлял его столько лет, – но для юного рубаки с хорошими связями, с высокой репутацией…

Раглан наморщил нос.

– Разве это не называется «тянуть лямку»? Так и есть. Заводчики и клерки – вот кому подобает возиться со всякими там стволами, замками, заклепками, и – упаси бог! – измерениями и тому подобным. Но это же все такая механика, не правда ли?

И почему этому старому хрычу не перейти прямо к делу? Я понимал, к чему все клонится: возвращение в строй и в Турцию, в самое пекло, кто бы сомневался. Но с главнокомандующим не поспоришь.

– Я имею в виду счастливейший жребий, – продолжает он. – Только вчера его королевское высочество принц Альберт, – это Раглан произнес почти благоговейно, – поручил мне подыскать молодого офицера для важной и деликатной должности. Кандидат должен быть, разумеется, из хорошей семьи. Ваша матушка ведь была леди Алисия Пэджет, не так ли? Ах, как мы танцевали с ней… сколько же лет тому назад? Ну, не важно. Помнится, кадриль. Впрочем, одного происхождения недостаточно, в противном случае, признаюсь, я стал бы искать среди гвардейцев. – (Что ж, разумно, черт побери). – Этот офицер должен выказать себя способным, храбрым, имеющим опыт походной и военной жизни. Это самое главное. Он должен быть молод, иметь равно как хорошую подготовку, так и образование; безукоризненную репутацию, об этом даже говорить не стоит, – одному Богу известно, какое это имело отношение ко мне, но Раглан продолжал, – и в то же время быть человеком, повидавшим свет. Но самое главное, тем, кого наш старина Герцог назвал бы человеком дельным. – Командующий расплылся в улыбке. – Признаюсь, ваше имя должно было тут же всплыть в моей памяти, но его высочество меня опередил. Надо полагать, наша милостивая королева напомнила ему про вас.

«Так-так, – думаю я, – даже сквозь годы маленькая Вики пронесла воспоминание о моих бакенбардах. Помню ее мечтательный грустный взгляд, с которым она цепляла мне медаль в сорок втором: все они одинаковы, не могут устоять перед парнем с молодецкой грудью и решимостью в глазах.»

– Так что могу поведать вам, – продолжает Раглан, – в чем заключается эта ответственная должность. Осмелюсь спросить: вам не доводилось слышать про принца Вильяма Целльского? Это один из европейских кузенов его высочества, который гостит у нас инкогнито, изучая английский уклад с целью поступить на службу в британскую армию. Его семья хочет, чтобы, как только наши войска отправятся за море – надеюсь, это произойдет скоро, – юноша присоединился бы к ним в качестве члена моего штаба. Но на время, пока его препоручат моему надзору, крайне важно, чтобы рядом с ним неотрывно находился офицер, наделенный качествами, о которых я только что упомянул. Нужен тот, кто будет направлять первые шаги принца, оберегать его, отвращать от искушений, развивать его военное образование и вообще всеми способами заботиться о духовном и физическом здоровье молодого человека. – Раглан улыбнулся. – Принц очень юн и мягок, ему необходима твердая дружеская поддержка того, кто сумеет завоевать доверие этой пылкой и увлекающейся натуры. И у меня нет сомнений, что мы с вами можем найти такого человека. Вы не согласны?

Бог мой, ты обратился в нужный магазин, приятель. Фирма «Флэши и К°»: мораль оптом, присмотр за пылкими и увлекающимися натурами, духовные наставления гарантируются, молитвы и исповедь по два шиллинга сверх платы. И как их угораздило меня выбрать? Ну ладно, королева, но Раглан-то должен знать, с кем имеет дело? Допустим, я герой, но мне казалось, мой беспорядочный образ жизни, скитания и пьянство – общеизвестный факт. Ей-богу, он должен знать! Возможно, тайный умысел состоял в том, что именно эти качества и требовались – и я не уверен, что это ошибка. Но самое важное – все мои хитроумные планы избежать пуль и снарядов летят в тартарары: мне предстоит состоять при штабе и нянчиться с этим немецким сосунком в дебрях Турции. Хуже просто некуда.

Я сидел, кивая, как болванчик, и глупо ухмыляясь – а что еще оставалось делать?

– Полагаю, мы можем себя поздравить, – гнул свое старый идиот. – Завтра я провожу вас во дворец и познакомлю с вашим новым подопечным. Поздравляю, капитан, и выражаю уверенность, – он с приветливой улыбкой жал мне руку, – что вы с таким же блеском оправдаете возложенное на вас доверие, как и прежде. Всего доброго, дорогой сэр.

– А теперь, – долетели до меня, пока я раскланивался, его слова, обращенные к секретарю, – вернемся к этим треклятым военным делам. Насколько понимаю, никто так и не знает, когда все начнется? Ладно, будем надеяться, что они таки решатся.

Как вы, без сомнения, уже догадались, во дворце, куда я попал следующим утром, меня ожидал удар. Раглан вел меня. Мы миновали вереницу болтливых лакеев со щетками, которые запомнились мне по предыдущему визиту вместе с Веллингтоном, и после доклада оказались в приемной, где нас ожидал принц Альберт. Там присутствовали священник и пара типичных для двора ребят в утреннем туалете, державшихся скромненько на заднем плане, а еще – по правую руку от Альберта – стоял мой юный приятель из бильярдной. Заметив его, я будто получил пинок в живот – на миг мы с ним застыли, глядя друг на друга, потом сумели овладеть собой; сгибаясь вместе с Рагланом в поклоне, я поймал себя на мысли: удалось ли им хотя бы оттереть ваксу у него с задницы?

Как я и ожидал, Альберт заговорил своим резким, с немецким акцентом, голосом; принц оставался все тем же холодным, самодовольным хлыщом, каким был двадцать лет назад, во время первой нашей встречи, с теми же жуткими бакенбардами, выглядевшими так, словно кто-то пытался выдрать их, но бросил эту затею на полпути. Он обратился ко мне, указывая на лежащий на столе бесформенный предмет.

– Што ви думать про новый шапк для Гвардия, капитан Флаш-манн?

Я сразу сообразил что к чему: эта тема не сходила со страниц юмористических газет, которые подшучивали над изобретением Е.К.В. Принц то и дело внедрял в войсках нелепицы собственного сочинения, в которых, как верноподданнейше пыталась довести до его сведения Конная гвардия, вовсе не имелось нужды. Я посмотрел на последнюю новинку: отвратного вида фуражка с длинными клапанами, и заявил, что эта штука, должно быть, окажется невероятно удобной в обращении и выглядит просто замечательно, кстати. Превосходно, первоклассно, лучше не придумаешь, и как только никто раньше не додумался![351]

Принц довольно кивнул, потом говорит:

– Как я понимать, вы учились в Рагби, капитан? Ах, подождите-ка: капитан? Не возможно быть. Не полковник, нет? – и он поглядел на Раглана, который ответил, что ему в голову приходила та же мысль.

«Ладно, – думаю, – если так происходят повышения, я не против».

– Рагби, – повторил Альберт. – Это великий английский школа, Вилли, – обращается он к молокососу, – одна из тех, где юнцы вроде тебья превращаться в мужчин, как полковник Флаш-манн.

Ага, так и есть, это было похоже на нечто среднее между тюрьмой и борделем. Я стоял, приняв вид парня, который каждый день с молитвой принимает холодные ванны.

– Полковник Флаш-манн есть знаменитый воин Англии, Вилли. Хотя он такой молотой, он завывать… завоевать лавры за храбрость в Индия. Видишь? Вот, ему предстоять стать твой друг и учитель, Вилли: слушай все, что он тебе сказать; подчиняйся ему в точности и с охотой, как положено зольдат. Дисциплин есть первый закон в армия. Ты понимать, Вилли?

Бросив на меня нервный взгляд, парень впервые заговорил:

– Да, дядя Альберт.

– Очень карашо. Можешь пожать руку полковник Флаш-манн.

Парень нерешительно подошел и протянул мне руку.

– Здравствуйте, – пробормотал он, и звучало это так, будто слово было заучено им только что.

– Называй полковник Флаш-манн «сэр», Вилли, – говорит Альберт. – Это вышестоящий офицер.

Мальчишка вспыхнул, а я – ни в жизнь не скажу, как у меня хватило духу заявить подобное в присутствии такого зануды, как Альберт, но мне важнее всего было завоевать расположение юнца: не так часто у вас заводятся в друзьях принцы, и мне подумалось, что Флэши не должен дать маху.

– С разрешения вашего высочества, – говорю, – мне кажется, что вне официальной обстановки будет вполне уместно звать меня «Гарри». Привет, юноша.

Парень оторопел, потом улыбнулся. Придворные осуждающе зашушукались, Альберт сначала растерялся, потом тоже улыбнулся, а Раглан одобрительно хмыкнул.

– Ну вот, Вилли, теперь ты иметь английский товарищ. Очень карашо. Посмотришь, лучше и быть не может. А теперь иди вместе с … Гарри, – Альберт чванно улыбнулся, и придворные подобострастно замурчали. – Он познакомить тебя с твои обязанности.

II

За свою растраченную впустую карьеру мне пришлось провести при различных дворах немало времени, и я выработал стойкое предубеждение против венценосных особ. Сами по себе они могут быть вполне безобидным народом, но привлекают целые толпы проходимцев и висельников, и по моему собственному опыту, чем ближе ты к трону, тем больше у тебя шансов попасть на линию огня. Ей-ей, когда я сам был принцем-консортом, половина головорезов Европы пыталась меня прикончить.[352] И даже занимая более скромные посты – начальника штаба при Белом Радже, военного советника и верховного наложника при черной дьяволице Ранавалуне, чрезвычайного представителя при дворе короля Дагомеи Гезо (чтоб ему сгнить в аду) – я считал себя счастливчиком, когда отделывался только изрядно попорченной шкурой. И это неожиданное приближение к Сент-Джеймскому двору не составило исключения: роль няньки при маленьком Вилли обернулась на деле одной из самых опасных переделок.

При этом сам по себе парнишка оказался довольно приятным и привязался ко мне с самого начала.

– А ты молоток, – заявляет он, как только мы остались одни. – Правильное слово? Когда я тебя увидел, то не сомневался, что ты сболтнешь им о бильярдной, и мне влетит. Но ты ничего не сказал – вот что значит настоящий друг.

– Меньше слов – проблем не будет, – говорю я. – Но с какой стати тебе переживать за ту ночь? Я же видел, что ты отправился домой в полном порядке. Не знаю, что с тобой там дальше произошло.

– Я и сам не знаю, – отвечает Вилли. – Все, что помню, это как какие-то злодеи напали на меня в темном переулке и… стащили кое-что из одежды. – Он вспыхнул и затараторил: – Я сопротивлялся изо всех сил, но их было слишком много! А потом прибежала полиция, и послали за доктором Винтером – ах, такой переполох! Но ты был прав – учитель слишком испугался за свое место и не стал докладывать его высочеству. Но мне сдается, что именно по его настоянию было решено приставить ко мне особого надзирателя. – Юнец одарил меня застенчивой, счастливой улыбкой. – Какое счастье, что им оказался ты!

«Счастье или нет, еще посмотрим, – думаю я. – Нам предстоит идти на войну, если эта треклятая штука таки начнется».

Но размышляя об этом, я находил основательным, что никто не станет слишком сильно рисковать драгоценной шкурой Крошки Вилли, а стало быть, и его наставнику мало что грозит. Но вслух сказал только:

– Что ж, полагаю, доктор Винтер прав: за тобой нужен глаз да глаз, потому что предоставлять тебя самому себе опасно. Так что учти: я парень простой, это тебе любой скажет, но не люблю выкрутасов, ясно? Делай, что я тебе говорю, и все будет первый сорт, еще и повеселимся. Но только не принимайся за свои штучки – я тебе не доктор Винтер. Договорились?

– Ага, сэр… Гарри, – говорит он бодро, и вопреки кроткому взгляду, я заметил в уголках глаз озорной блеск.

Начали мы с правильной ноги, совершив весьма приятственный тур по портным, оружейникам, обувщикам и прочим, ибо юнец не имел ничего из необходимого солдату, я же намеревался оснастить его – и себя заодно – по последней моде. Роскошь таскаться по лучшим магазинам, предъявляя счета на имя Ее Величества, была мне до тех пор не знакома, и я, поверьте мне на слово, не скромничал. Вежливый намек Раглану, и нас приписали к Семнадцатому уланскому – полк, возможно, не высшего пошиба, зато я представлял, как станет скребыхать своими редкими зубами Кардиган, заслышав новость, к тому же в свои индийские годы я был уланом. На мой вкус, у них самая знатная экипировка среди легкой кавалерии – синие с золотом мундиры, и чем ткань темнее, тем лучше, когда у тебя фигура соответствует, а уж моя-то соответствовала.

В любом случае, юный Вилли захлопал в ладоши, увидев себя в новом облачении и заказал еще четыре комплекта – никто не сорит деньгами сильнее, чем заезжие королевские особы, это всем известно. А принцу еще предстояло купить лошадь, оружие и запастись штатским платьем, найти слуг, заготовить припасы – одно это отняло у меня целый день. Раз уж мы готовимся к кампании, я намеревался провести ее со всей возможной роскошью: вино по соверену за дюжину бутылок, сигары по десять гиней за фунт, консервированные продукты лучшего качества, шикарное белье, отличный спирт галлонами, и все прочее, что может пригодится, если ты собираешься воевать как положено. Последним моим приобретением была жестяная банка с галетами, вызвавшая у Вилли бурный приступ веселья.

– Это ведь корабельные сухари – с какой стати они нам?

– Для страховки, приятель, – отвечаю я. – Возьми их с собой, и тебе даже не придется о них вспоминать. Оставишь здесь – слово даю, закончится тем, что станешь глодать кровавый снег да дохлых мулов. Святая правда, поверь.

– Вот весело будет! – радостно вопит Вилли. – Мне так хочется отправиться поскорее!

– Будем питать надежду, что тебе не придется так же страстно желать вернуться назад, – говорю я и киваю на гору деликатесов, которые мы заказали. – Это все, что по-настоящему будет волновать нас там.

При этих словах он спал с лица, и мне пришлось подбодрить его несколькими историями о моих отчаянных подвигах в Афганистане и других местах, исключительно с целью напомнить, что предусмотрительный солдат вовсе не обязательно окажется тряпкой. Затем я провел его по раутам, клубам, через Конную гвардию и Гайд-Парк, представляя принца каждому, к кому имел расчет подлизаться – и клянусь Георгом, стоило пролететь слуху, кто таков мой спутник – отбоя в друзьях и подхалимах у нас не было. Такого количества лизоблюдов я не встречал со времени своего возвращения из Афганистана.

Можете себе представить, как восприняла новости Элспет, когда я намекнул ей, что принц Альберт выбрал именно меня в качестве наставника одного из высочеств. Она завизжала от радости и тут же затараторила о приемах и суаре, которые мы устроим в честь принца, и новых коврах и шторах, которые нужно заказать у Холландов, и о необходимости нанять дополнительных слуг, и о списке приглашенных, и о том, как она будет одета:

– Ведь мы будем теперь у всех на устах, и я стану объектом всеобщего внимания, и все захотят нанести нам визит. Ах, как это здорово! У нас все время гости, гости, и …

– Умерь пыл, дорогая, – говорю я. – Не мы будем принимать – это нас будут посещать. Прикупи себе еще каких-нибудь шмоток, если их есть куда вешать, а потом дожидайся визиток на подносе.

И последние не замедлили появиться. От желающих припасть к прелестным ножкам миссис Флэшмен не было отбоя, и та вовсю упивалась славой. Должен отметить, однако, что в характере Элспет ни на гран не было чванства, и внезапно вознесшись, моя жена ухитрилась никого не оскорбить. Возможно, она, подобно мне, осознавала, что все это не может длиться вечно. Я был весьма доволен собой в те дни и старался не замечать оброненных там или тут реплик: как-де странно, что Ее Величество выбрало вожатым для своего юного кузена не кого-то из алой бригады, и даже не из гвардейцев, а простого офицера – и вообще, кто такой этот Флэшмен?

Зато пресса воспринимала все на ура. «Таймс» одобряла, что «почетная задача в деле военного воспитания юного принца была доверена не придворному, а простому солдату. Если разразится война, а это наверняка случится, если русский деспотизм и высокомерие продолжат испытывать наше терпение, можно ли мечтать о лучшем телохранителе и менторе для его высочества, нежели Афганский Гектор? Можем с уверенностью заявить – нет, и еще раз нет!». (Готов с уверенностью принять любое количество заверения, и да поможет им Бог.)

Даже «Панч», избегающий, как правило, писать о дворце, и клявший орду иностранных родственников королевы последними словами, поместил на своих страницах карикатуру, изображавшую меня, указывающего юному Вилли на дорожный указатель, на одной из стрелок которого значилось «Гайд-Парк», на другой – «Честь и доблесть». Я говорю: «Итак, мой мальчик, ты хочешь быть светским шаркуном или лихим воякой? Нельзя быть тем и другим одновременно, если маршируешь в ногу со мной». Картинка изрядно меня порадовала, хотя Элспет решила, что я на ней недостаточно хорошо выгляжу.

А тем временем малютка Вилли наслаждался всей этой шумихой, как шотландец выпивкой. Вопреки врожденной застенчивости, паренек оказался живым, жадным до удовольствий и легким по характеру; он мог лихо осадить какого-нибудь не в меру фамильярного типа, но при желании был сама любезность – как, например, с Элспет, когда я пригласил его к нам на чай. Вот что я вам скажу: мужчина, не пытавшийся произвести впечатления на Элспет, – либо дурак, либо евнух. А маленький Вилли не был ни тем ни другим, это я выяснил на следующий день нашего совместного пребывания. Мы щеголяли по Хаймаркету – выбирали пару штанов а-ля «гром и молния»,[353] фасона, который парень просто обожал. День клонился к вечеру, и проститутки начали выстраиваться на парад. Юный Вилли некоторое время таращился на пару размалеванных до жути принцессок томным взором, потом сообщает мне доверительным шепотом:

– Гарри, э… Гарри, а эти женщины… Это…

– Шлюхи, – говорю я. – Выкинь из головы. Вот завтра, Вилли, мы пойдем в Артиллерийское общество, там нам покажут, как брать орудие на передок…

– Гарри, – говорит он. – Я хочу шлюху.

– Что? Об этом и речи быть не может, приятель, – я не верил своим ушам.

– А я хочу, – твердит парень и, черт побери, пялится на девок, словно какой-нибудь сатир, а не блестяще образованный юный христианский государь. – У меня никогда не было шлюхи.

– Даже думать не смей! – говорю я, выходя из себя. – Молодой человек, да это ни в какие ворота не лезет! Ты не должен сейчас забивать себе голову такими вещами. Я не потерплю такого … э-э … распутства. Однако, ты меня удивляешь! Что бы подумал… да, что подумал бы принц Альберт, услышав такое? Или доктор Винтер?

– Хочу шлюху! – повторяет Вилли, почти гневно. – Мне известно… известно, что это нехорошо, но плевать! Ах, ты даже представить не можешь, каково это! С самого нежного возраста мне запрещалось разговаривать с девочками – во дворце мне не разрешали даже играть с моими маленькими кузинами в «бутылочку» или что-нибудь подобное! Меня не водили в танцевальные классы: вдруг возбужусь! Доктор Винтер постоянно читал мне нотации, что это грех, и расписывал, как мучаются распутники в аду после смерти, и предостерегал меня не попускать плотских мыслей! Старый дурак! Я, конечно, только об этом и думал! О, Гарри, я знаю, что это грех, но мне все равно! Я хочу вон ту, – повторяет Вилли, и на его юном неиспорченном лице проявляется похотливое выражение, – с длинными золотистыми волосами и большой, округлой…

– Прекрати сейчас же! – говорю я. – Чтобы я ничего подобного больше не слышал!

– А еще на ней черные атласные башмачки и шнуровка до самых бедер, – добавляет он, плотоядно облизываясь.

Меня не так-то легко поставить в тупик, но это было слишком. Мне ли не знать, что юноши – народ пылкий, но этот просто извергал огонь. Я попытался прикрикнуть на него, потом принялся убеждать, так как при мысли о том, как после тура по столичным борделям мы можем вернуться в Букингемский дворец с новоприобретенным триппером или попадемся на крючок к шантажистам, у меня кровь стыла в жилах. Но все без толку.

– Если ты откажешь, – решительно этак заявляет Вилли, – я сам себе найду.

У меня опустились руки. В конце-концов я решил пойти ему навстречу, только приняв соответствующие меры предосторожности. Я отвел его в одно известное мне дорогое местечко в Сент-Джонс Вуд и, взяв со старой сводни клятву хранить тайну, поручил мегере подыскать девчонку. Та расстаралась на славу, вернувшись с раскрашенной блондинокой – атласные башмачки и прочее, – при виде которой Вилли застонал и сделал стойку, словно сеттер. Не успела закрыться дверь, как он уже попытался оседлать красотку и, разумеется, устроил жуткую суматоху: бился, как горностай в силке, безо всякого толку. Наблюдая за ним, я почти расчувствовался, вспоминая, каким был в свои молодые годы, когда каждый мой процесс состыковки предварялся тем, что я грохался на пол, лихорадочно пытаясь стянуть присосавшиеся к лодыжкам чертовы бриджи.

Для себя я выбрал смугленькую шуструю цыганочку, с которой мы и расположились на соседней койке. Когда мы уже все закончили и блаженно потягивали холодный кларет, оказалось, что Вилли со своей еще толком и не начал. Однако киска знала свое дело хорошо. В итоге парень дошел до кондиции, как архидьякон в праздник, и вскоре мы уже уселись за приятный ужин из лососины под холодным соусом. Но не успели мы добраться до десерта, как Вилли опять набросился на свою подружку: откуда только у этих юнцов силы берутся? Для меня это было слишком скоро, так что пока они упражнялись, я со своей смугляночкой развлекался, подглядывая через глазок за соседней комнатой, в которой двое немолодых моряков резвились с тремя китаянками. Эти ребята были похлеще Вилли – надо думать, результат долгих путешествий.

Когда пришло время уходить, Вилли был измотан так, что качался, словно камыш на ветру, но гордился собой как герой из кукольного театра.

– Ты – прекрасная шлюха, – говорит он блондинке. – Я тобой доволен и буду частенько тебя навещать.

Что он и делал, спустив на нее целое состояние в звонкой монете, в которой, естественно, не испытывал недостатка. Будучи «юным и увлекающимся», как сказал Раглан, принц перепробовал множество других потаскушек в заведении, но неизменно возвращался к той блондинке. Он был без ума от нее. Бедняга Вилли.

Так развивалось наше военное образование, и Раглан предостерегал меня от излишнего усердия.

– Его высочество выглядит совсем бледным, – говорит. – Боюсь, вы требуете от него слишком много, Флэшмен. Ему нужно и отдохнуть иногда, не так ли?

Я бы мог ответить, что единственное, в чем нуждается этот парень, это в паре железных штанов, ключ от которых покоится на дне Змеиной речки, но важно кивнул, заметив, как трудно удержать ретивого юношу, так спешащего приобрести знания и опыт. Впрочем, когда дело дошло до изучения основ штабной работы и армейских порядков, Вилли все схватывал на лету: единственное, чего я опасался, это что парня и впрямь могут счесть пригодным и задействуют на активной службе по нашем прибытии на Восток.

В том, что мы туда поедем, сомнений уже не оставалось. В конце марта война была таки объявлена, вопреки сопротивлению Абердина,[354] и толпа от Шетландских островов до самого Корнуолла буквально взвыла от восторга. Послушать ее, так нам и нужно было всего лишь просто топать прямиком на Москву. Мол, лягушатники-французы будут за нами тащить наши ранцы, а трусливые русские разбегаться в страхе под грозным взором британских вояк. Обратите внимание, я не говорю, что объединенная английская и французская армии не могли этого достичь – отдай их только под начало какому-нибудь Веллингтону, у них бы было шило в заднице, в то время как у русских его не было. Скажу вам еще одну вещь, которую никогда не поймут военные историки. Они называют события в Крыму катастрофой, и это так, и винят в ней штабных и снабженцев, и это тоже верно. Но им невдомек, что даже при идеальной работе тех и других разница между кошмарным поражением и блестящим успехом зачастую не толще сабельного лезвия. Но когда все кончено, никто уже не принимает этого в расчет. Одержишь победу и эти мудрилы даже не вспомнят о неприбывших госпиталях, об испорченных рационах и паршивой обуви, как и о генералах, больше пригодных носить горшки в уборную. Проиграешь – только обо всем этом и будут толковать.

Должен признаться, я подозревал худшее задолго до начала нашего похода. В тот самый день, когда объявили войну, мы с Вилли пошли к Раглану с докладом в Конную гвардию, и в моей памяти всплыл военный городок под Кабулом: все бегают, кричат, злятся, но никто ничем не управляет. Старина Эльфи сидит, начищая ногти и бубнит: «Нам надо твердо определиться со своими действиями», а его штабные сходят с ума от нетерпения и безделья. Все тоже самое наблюдалось в приемной у Раглана; там толпился самый разный народ: Лукан и Хардинг, и старый Скарлетт, и Андерсон из Департамента, штабные и ординарцы сновали туда сюда, козыряя и суетясь. На столах росли груды бумаг, расстилались карты. «Где, черт возьми, эта Турция? – спрашивал кто-то. – Как вы думаете, там часто бывает дождь?» Зато внутри святая святых царили мир и покой. Если не ошибаюсь, Раглан вел речь о шейных платках, и о том, как надо их завязывать под подбородком.

Впрочем, за месяц, в течение которого наш решительный и тяжелый на подъем командующий все никак не мог собраться и отбыть на театр боевых действий, нам хватило времени потренироваться с узлами. Вилли и я не попали вместе с Рагланом в первую партию отправки, что меня радовало, ибо нет хуже наказания, чем высадка на необжитом месте. Все время мы оставались при Конной гвардии, и Вилли либо добивал себя ночными утехами в Сент-Джонс Вуд, либо глазел на церемонии, которых в городе в те дни проводилось несусветное количество. Так бывает всегда перед тем, как начнется стрельба: хозяева из кожи вон лезут, угощая солдат, штатский сброд преисполняется дружеской привязанности (благодарение Господу, ведь это не мы идем на войну!), юные плунжеры и повесы стремятся распить с ними по стаканчику, невесты стараются предупредить любое желание парней, которые отправляются в пушечное жерло, кружение танца, глаза блестят ярче, смех становится пронзительнее. И только те из облаченных в мундиры, кто постарше, сидят у огня и молча прихлебывают пунш.

Элспет, разумеется, оказалась в своей стихии: танцевала ночи напролет, шутила с молодыми офицерами и флиртовала со старшими. Кардиган, как я заметил, так и увивался вокруг нее, получая авансы от маленькой потаскушки. Он выхлопотал для себя Легкую кавалерийскую бригаду, бывшую притчей во языцех во всех гусарских и уланских полках армии, и еще более, чем обычно, раздувался от спеси. Его картавые разглагольствования и раскатистое «ну-ну» звучали, казалось, повсюду. Кардиган всем хвастал, как он со своими вишневоштанниками будет представлять собой элиту наступающей армии.

– Повагаю, Вукан станет номинавьным командующим кававерией, – услышал я адресованную им своим присным реплику на одной из вечеринок. – Вадно, допустим, он их чем-то устраивает, уж не знаю чем, и может непвохо пригвядеть за ремонтом. Ну-ну. Надеюсь, бедняга Рагван не найдет его свишком уж обременитевьным. Ну-ну.

Речь шла о Лукане, его шурине; они друг друга терпеть не могли, что совсем неудивительно, так как оба были мерзавцами, особенно Кардиган. Но не все у его всемогущей светлости шло по заказу, ибо пресса, ненавидевшая лорда, покатила очередную волну на обтягивающие лосины гусар из Одиннадцатого. «Панч» посвятил им стишок под названием «Ах, панталоны цвета вишни», взбесивший Кардигана. Все это, естественно, чушь, ибо лосины их обтягивали ничуть не сильнее, чем прочих, – я носил эту форму достаточно долго и знаю, что говорю, – но было приятно видеть, как кипятится Джим-Медведь, будучи насажен на вертел охочей до развлечений публики. Боже, вот бы этот вертел был настоящим, и мне дали покрутить ручку!

Насколько помнится, это было вечером в начале мая, поскольку Элспет получила приглашение на шествие с барабанами в Мэйфере в ознаменование первого настоящего сражения, которое произошло за неделю с небольшим перед тем: наши корабли обстреляли Одессу и перебили половину окон в городе, так что наша неугомонная толпа пришла в неистовство, вздымая здравицы в честь великой победы.[355] Никогда еще Элспет не была так прелестна, как в тот день, в платье из отливающего атласа и без всяких украшений, только с венком на своих золотых волосах. Я бы не отпустил ее просто так, но она очень спешила уложить в кроватку крошку Гавви – хотя нянька могла с этим справиться в сто раз лучше нее – и боялась, что я подпорчу ее туалет. Я зажал ее, пообещав устроить хорошенькую взбучку по возвращении, но Элспет отмахнулась, сообщив, что Марджори пригласила ее с ночевкой, хотя жила всего в нескольких улицах от нас. Танцы-де продлятся до утра и она слишком устанет, чтобы добираться до дому.

Так она испарилась, послав мне воздушный поцелуй, а я поплелся в Конную гвардию, где далеко за полночь не утихала суета по поводу отправки инженерного корпуса: Раглан отчалил в Турцию, оставив кучу недоделанной работы, и нам приходилось засиживаться часов до трех ночи. К этому времени даже Вилли был слишком измотан, чтобы принести обычные свои дары Венере, так что мы заказали кое-чего перекусить – помнится, это было «гарри энд грасс»,[356] совершенно не улучшившее моего дурного расположения духа, и Вилли отправился домой.

Я был злой и усталый, но спать не хотел, так что решил пойти и напиться. Меня терзали предчувствия насчет будущей кампании, в глазах мелькали бесконечные донесения и рапорты, голова раскалывалась, ботинки жали, так что я накачался «свистопузом»[357] с бренди, неизбежным результатом чего стал факт, что тот кабачок в Чаринг-Кроссе я покидал в изрядном подпитии. Я подумывал насчет шлюхи, но все же отбросил эту мысль. Меня вдруг осенило: «Элспет, вот кто мне нужен, и никто иной. Ничего себе, я тут собираюсь на войну, сжав кишки в комок, а она развлекается себе на балу, смеется и строит глазки этим молодым ухажерам, весело проводит время. Неужто у нее не найдется пяти минут, чтобы покувыркаться со мной? Она же моя жена, черт побери!» Влив в себя еще порцию бренди, я принял твердое решение пьяницы: отправиться к Марджори, потихоньку разведать, где спит моя благоверная, вломиться к ней и показать, что она потеряла сегодня вечером, отказав мне. Да-да, именно – ведь это так романтично: уходящий на фронт воин ласкает деву, оставляемую дома, она же, исполненная любви и желания, приникает к нему. Да уж, выпивка – страшная вещь. В общем, я взял курс на запад, прихватив с собой полную бутылочку, чтобы скрасить долгую дорогу – было уже четыре и кэбы не ездили.

Когда я достиг дома Марджори – огромного особняка, обращенного к Гайд-Парку, с горящим во всех окнах светом, я вилял по всей ширине дороги и распевал «Вилликинс и его Дина».[358] Лакеи у дверей не обратили на меня внимания, поскольку дом, судя по гаму и суматохе, был битком набит пьяными парнями и очумевшими девицами. Разыскав кого-то вроде дворецкого, я поинтересовался, где находится комната миссис Флэшмен, и стал взбираться по бесконечной лестнице, обтерев по пути все стены. Мне встретилась горничная, указавшая верный путь, я постучал в дверь, ввалился внутрь и обнаружил, что там никого нет.

Это была спальня леди, как пить дать, но самой леди там не оказалось. Все свечи горели, кровать была разобрана, на подушке лежала тонюсенькая ночная сорочка из Парижа, которую я купил для своей любимой, в воздухе царил ее аромат. Я стоял, пьяно размышляя: танцует еще, что-ли? Ну, мы сегодня еще спляшем отличнейший хорнпайп на двоих. Ага, устрою ей сюрприз: спрячусь и выскочу, когда она вернется. В комнате нашелся большой чулан, заваленный одеждой, постельным бельем и прочей чепухой. Туда я и забрался, как и полагается пьяному влюбленному ослу – вас это удивляет, не правда ли, учитывая все мои приключения? Устроившись на чем-то мягком, я допил остатки бренди и погрузился в дремоту.

Сколько я проспал, не знаю – видимо, недолго, поскольку, проснувшись, почувствовал в голове все тот же туман. Медленно приходя в себя, я услышал как женский голос напевает «Аллан Уотер», потом до меня донесся смех. «А, – думаю, – Элспет вернулась. Пора вставать, Флэш». Пока я поднимался и утверждался на ногах, из комнаты послышались странные звуки. Голос? Голоса? Кто-то ходит? Входная дверь закрывается? Я не мог понять, но с шумом распахнув дверцу чулана, услышал резкое восклицание, которое могло оказаться чем угодно, от смеха до крика отчаяния. Я вывалился из своего логова, подслеповато мигая в ярком свете, и мое шутливое приветствие замерло на губах.

Эту картину мне не забыть никогда. Элспет стоит на кровати, совершенно голая, за исключением панталон с оборками, венок по-прежнему на голове. Глаза круглые от ужаса, а кулачок поднесен к губам, как у нимфы, застигнутой Паном, кентавром или пьяным мужем, появившимся из гардероба. Я пожирал ее похотливым взором некоторое время, а потом вдруг понял, что мы не одни.

На полпути между кроватью и дверью стоял седьмой граф Кардиган. Его элегантные вишневые лосины болтались на коленях, а обе руки оттягивали вниз переднюю полу сорочки. Он направлялся к моей жене, и, судя по выражению его лица – принадлежавшего к типу похотливых вытянутых апоплексических физиономий с сеточкой глубоких морщин – и по иным, достаточно явным признакам, его намерения не ограничивались досужим желанием сравнить форму родинок. Увидев меня, он замер, по лицу у него пошли пятна, глаза выпучились. Элспет взвизгнула, и несколько секунд мы молча таращились друг на друга.

Кардиган оправился первым, и, вспоминая об этом сейчас, я отдаю ему должное. Для меня, как вам известно, подобная ситуация была неновой – мне не раз приходилось бывать в его шкуре, так сказать, когда мужья, легавые или бандиты заставали меня врасплох. Будучи на месте Кардигана, я бы подтянул штаны, метнулся к окну, дабы обмануть разгневанного супруга, потом, спружинив от кровати, в мгновение ока выскочил бы за дверь. Но лорд Ну-ну так не поступил. Он был невозмутим. Кардиган отпустил сорочку, надел лосины, откинул голову, посмотрев прямо на меня и выдавил: «Доброй вам ночи!» Потом повернулся, твердым шагом вышел и закрыл за собой дверь.

Элспет, всхлипывая, рухнула на постель. Я стоял, не веря своим глазам, пытаясь прогнать из головы хмельной дурман, считая увиденное его порождением. Но это был не пьяный кошмар; я смотрел на эту грудастую потаскуху на кровати, и терзавшие меня четырнадцать лет смутные подозрения возродились вновь, обратившись теперь в уверенность. Наконец я поймал ее с поличным, разве что не в объятьях этого похотливого старого мерзавца! И я появился как раз вовремя, чтоб помешать ему, черт побери! То ли вследствие выпивки, то ли в силу испорченной моей натуры я чувствовал не столько ярость, сколько злорадное удовольствие, что таки застукал мою женушку. О, ярость пришла позже и страшное отчаяние, словно острый нож, терзающее меня по временам и до сих пор. Но бог мой, я же был актер по-жизни, и мне еще ни разу не выпадала возможность сыграть роль оскорбленного мужа.

– Итак? – это слово выдавилось из меня с каким-то странным хрипом. – Итак? Что? Что? Ну!

Надо полагать, выглядел я жутко, так как Элспет, перестав всхлипывать, задрожала, как подстреленная, и попыталась сползти за противоположную сторону кровати.

– Гарри! – взвизгнула она. – Что ты тут делаешь?

Видимо, во мне играл хмель. Я был на грани того, чтобы обежать – ну, пусть и покачиваясь, вокруг кровати и отлупить свою жену до полусмерти. Но этот вопрос остановил меня, одному Богу известно почему.

– Я ждал тебя! Тебя, изменщица!

– В этой каморке?

– Да, проклятье, в этой каморке. Господи, ты зашла слишком далеко, маленькая похотливая тварь! Да я…

– Как ты мог! – ей-богу, так она и сказала. – Как мог ты быть таким бесчувственным и безрассудным, чтобы шпионить за мной таким способом? Ах! Я никогда не переживала такого испуга. Никогда!

– Испуга? – взревел я. – Это когда тот старый козел тряс своими причиндалами в твоей спальне, а ты вертелась перед ним нагишом? Ты – бесстыжая Иезавель! Падшая женщина! Я застал тебя с поличным! Я покажу тебе, как наставлять мне рога! Где трость? Я выбью всю похоть из этой поганой плоти, я…

– Это неправда! – кричит она. – Это неправда! Ах, как ты мог такое подумать?!

Я оглядывал комнату, ища, чем бы вздуть ее, но при этих словах застыл в изумлении.

– Неправда? Ты что же, проклятая маленькая лгунья, думаешь я не видел? Еще секунда и вы бы превратились в двузадое животное, скачущее по всей спальне! И ты еще смеешь…

– Все не так! – она притопнула ногой, стиснув кулачки. – Ты совершенно заблуждаешься: я не подозревала о его присутствии до того момента, как ты вылез из своего чулана! Видимо, он вошел, когда я раздевалась и… О! – Элспет аж содрогнулась. – Я была застигнута врасплох…

– Вот именно. Твоим мужем! Ты что, меня за дурака держишь? Ты соблазняла этого мерзкого гиппопотама целый месяц; я застаю его в момент, когда он разве что не оседлал тебя, и ты думаешь, я поверю… – Голова у меня гудела с перепоя, и я путался в словах. – Проклятье, да ты обесчестила меня! Ты…

– О, Гарри, это неправда! Клянусь! Он, должно быть, прокрался внутрь без моего ведома и…

– Ты врешь! – вскричал я. – Ты распутничала с ним!

– Ах, это не так! Это несправедливо! Как ты можешь так думать? Как можешь говорить такое? – в глазах ее застыли слезы, прямо как настоящие, губы задрожали и скривились, она отвернулась. – Вижу, – прохлюпала она, – ты просто хочешь использовать это как причину для ссоры.

Одному Богу известно, что я сказал в ответ: наверное, что-то про развод. Я не мог поверить своим ушам, когда она продолжила, задыхаясь от рыданий:

– Как подло с твоей стороны говорить так! Ах, ты даже не думаешь о моих чувствах! О, Гарри, как было ужасно обнаружить этого старого злодея здесь, со мной… ужас… ох, я думала, что умру от стыда и страха! А потом… потом ты… – Она разревелась в голос и рухнула на постель.

Я не знал, что говорить и как быть. Ее поведение, то, как она на меня смотрела, эти гневные отрицания – все казалось невероятным. Я не мог поверить ей после того, что видел. Меня переполняли ярость и ненависть, недоверие и горечь, но, будучи пьян, я не мог мыслить трезво. Я пытался вспомнить, что именно услышал в чулане: смех или приглушенный крик? А вдруг она говорит правду? Может ли быть, что Кардиган прокрался к ней, мигом спустил штаны и готовился к атаке, когда Элспет повернулась и заметила его? Или она впустила его, вожделенно нашептывая, и уже сбрасывала одежду, когда вмешался я? Тогда, в хмельном угаре, эти мысли не приходили мне в голову – это я размышлял уже позже, на трезвую голову.

Я растерялся, стоя перед ней в полупьяном виде. Смесь ужаса, ярости и волнения, дополняемая желанием жестоко растерзать ее, вдруг испарилась. Имея дело с любой другой из своих женщин, я ничего не стал бы слушать, просто хорошо отходил бы плетью – за исключением Ранавалуны, которая была крупнее и сильнее меня. Но что мне до прочих женщин? Каким бы скотом я ни был, мне очень хотелось верить Элспет.

Знаете, все еще висело на волоске – броситься на нее или нет; и будучи пьян, я вполне мог так поступить. Прошлые подозрения и увиденное сегодня толкали меня на это. Я стоял, пыхтя и бросая свирепые взоры, но она вдруг уселась на манер андерсеновской русалочки, обратила на меня распухшие от слез глаза и протянула руки: «Ах, Гарри, утешь меня!»

Если бы вы только видели ее! Так легко – кому как не мне это знать – зубоскалить над современными Панталоне, и над обманутыми женами тоже, пока распутники и потаскухи наставляют им рога: «Если бы они только знали, ха-ха!» А они, может быть, знают или догадываются, только не хотят этого принять. Не знаю почему, но я вдруг сел на кровать, обняв плутовку за плечи, а она рыдала и прижималась ко мне, ласково называя меня «йо» – это такое чудное шотландское словечко, о котором она не вспоминала уже много лет, с тех самых пор, как заделалась знатной дамой. И я поверил ей. Почти.

– Ах, неужто ты мог так плохо подумать обо мне, – хлюпнула она. – О, я умру от стыда!

– Ладно, – говорю я, распространяя вокруг запах перегара. – Ну его, а? Господи! Я же сказал «ладно»! – Внезапно я схватил ее за плечи. – Так ты?.. Нет, мой бог! Я видел его, и тебя, и… и…

– Ах, какой ты жестокий! – возопила она. – Жестокий, жестокий!

Потом ее руки обвились вокруг моей шеи, она поцеловала меня, и я не сомневался, что она лжет. Почти не сомневался.

Она долго еще рыдала и жаловалась, а я, насколько помнится, бормотал что-то, слушая клятвенные уверения в честности, и не знал, как быть. Возможно, Элспет говорит правду; но если она лгунья и шлюха, что тогда? Убить ее? Излупить? Развестись? Первое было безумием, на второе в тот момент я бы не решился, о третьем не стоило и думать. По завещанию этой свиньи Моррисона Элспет контролировала все деньги, а идея жить с клеймом рогоносца да на свое жалованье… Я, может, и дурак, но не настолько. Ее голосок что-то нашептывал мне на ухо, податливая нагота скользила под моими руками, и это чувственное прикосновение напомнило, зачем я изначально сюда пожаловал. «Черт побери, – подумал я, – все по порядку, если сейчас ты не заласкаешь ее до бесчувствия, то будешь жалеть о том на седом закате жизни». И я не сплоховал.

До сих пор не знаю, что к чему – и более того, мне наплевать. Зато в одном я уверен совершенно – если кто был виновен, так это Джеймс Браднелл, граф Кардиган. Внимая поцелуям и стонам Элспет, я поклялся себе, что сведу с ним счеты. Мысль о том, что этот сморщенный старый баклажан пытался овладеть Элспет, сводила меня с ума, заставляя извергать потоки проклятий. Когда-нибудь я убью его. Вызвать его нельзя – он спрячется за законом и откажет. А вдруг, что еще хуже, примет вызов? Помимо того, что я не осмелюсь выступить против него лицом к лицу, как мужчина с мужчиной, не избежать и скандала. Но когда-нибудь, однажды, я найду способ.

Наконец мы стали отходить ко сну; Элспет шептала мне на ухо, какой я великий любовник, сообщая все милые подробности, и что особенно хорош я после ссоры. Она сонно посмеивалась, вспоминая наше последнее приключение, когда я зажал ее в кладовке для метел, и как весело было, и как я говорил, что это лучшее место для безобразий. И тут вдруг она спрашивает, совершенно бодрым голосом:

– Гарри… сегодня… ну, когда ты так разозлился из-за того нелепого случая, твой гнев не был притворным, а? Ты не был… скажи правду… ну, ты точно не был… в том чулане с женщиной?

Черт побери, она, видно, совсем рехнулась? Со времени своего детства не помню, чтобы я плакал засыпая, но в тот момент был очень близок к этому.

III

Пока происходили эти важные события в моей личной жизни – Вилли, Элспет, Кардиган и так далее, вы можете спросить: а как же развивались военные действия? Правда, разумеется, состоит в том, что никак. Самый удивительный факт в истории Великого Конфликта с Россией состоит в том, что никто – по крайней мере, со стороны союзников – понятия не имел, что делать. Вы, может, решите, что это я для красного словца говорю? Ничего подобного. Летом пятьдесят четвертого мне, как немногим, пришлось быть в курсе военных решений, и могу совершенно достоверно сообщить вам, что официальный взгляд на войну формулировался следующим образом: «Ну вот, французы и мы находимся в состоянии войны с Россией во имя защиты Турции. Отлично. И что же нам теперь делать? Наверное, самое лучшее будет напасть на Россию? Хм-м, да. (Пауза). Какая большая страна, не так ли?»

В итоге решили сосредоточить нашу армию и лягушатников в Болгарии, где они могли помочь туркам драться с русскими на Дунае. Но туркам удавалось успешно удирать от русских во все лопатки без чьей-либо помощи, и ни Раглан, находившийся теперь в Варне в качестве главнокомандующего союзными войсками, ни наше штабное начальство у себя дома, не могли сообразить, что же путного сделать дальше. Я питал тайные надежды, не обойдется ли все. Мы с Вилли все еще были в Англии, так как Раглан распорядился, что в целях безопасности его высочества нам с принцем лучше не приезжать на фронт до начала боевых действий – в Болгарии такой нездоровый климат.

Но надежды на мир или изменение настроя в Англии тем летом так и не оправдались. Они словно озверели: пусть их армия и флот идут на врага, пусть бьют барабаны и трубят горны, пусть поют «Правь Британия!» Газеты предрекали московитскому тирану скорую и заслуженную кару, а уличные ораторы разглагольствовали на тему, как британская сталь преодолеет любое сопротивление. Они напоминали толпу, собравшуюся посмотреть на кулачный бой, в котором бойцы кривляются и размахивают кулаками, но так и не начинают драку. Толпа хотела крови, чтоб та лилась галлонами, масса хотела читать о картечных залпах, выкашивающих просеки в русских рядах, об отважных и благородных бриттах, насаживающих на пики казаков, о русских городах, объятых пламенем. И эти люди готовы были горестно качать головой, слыша о гибели наших храбрых парней, положивших жизнь на алтарь долга, и поглощая в своей уютной столовой пироги с почками и кексы, приговаривать: «Страшное дело – война, но, клянусь Георгом, Англия не отступит, чего бы это ни стоило. Передай-ка мармелад, Амелия. Должен тебе сказать, я так горд, что родился британцем».[359]

И что же они получили тем летом? Ничего. Это приводило их в бешенство, они злились на правительство, на армию, друг на друга, страстно желая бойни. И тут вдруг прозвучало это слово, передаваясь из уст в уста и мелькая в каждом газетном заголовке: «Севастополь»! Бог знает почему, но нужное место было найдено. Почему бы не захватить Севастополь, чтобы показать русским что к чему, а? Мне казалось тогда, да и сейчас кажется, что атаку на Севастополь можно сравнить с тем, как если бы противник Британии взял Пензанс[360] и заорал бы, обращаясь к Лондону: «Вот, чертовы ублюдки, это послужит вам уроком!» Но поскольку шел разговор, что это крупная база и в «Таймс» только о нем и писали, атака на Севастополь стала темой дня.

Правительство колебалось, русская и английская армии загибались в Болгарии от дизентерии и холеры, публика впадала в истерию, а Вилли и я, собрав чемоданы, ждали команды к отплытию.

Эта команда последовала теплым летним вечером вместе с вызовом в Ричмонд. Все внезапно закипело, и мне пришлось на всех парах нестись к его светлости герцогу Ньюкаслскому за посланиями, которые следовало незамедлительно доставить Раглану.

Помню английский сад, Гладстона, практикующегося в крокете на лужайке, гудение стрекоз над цветами и группу скучающих господ на террасе – члены Кабинета, не более и не менее. Они только что разошлись с совещания, большую часть которого продремали – это не выдумка, кстати, об этом написано в книгах![361] Секретарь Ньюкасла, шустрый паренек с чернильными пятнами на тыльной стороне ладони, вручил мне запечатанный пакет с «секретной» наклейкой.

– «Центавр» стоит в Гринвиче, – говорит он. – Вы должны быть на борту сегодня ночью. Это следует вручить лорду Раглану в собственные руки без промедления. Здесь содержатся самые последние правительственные инструкции и советы – срочнейшие документы.

– Отлично, – говорю. – Что передать на словах? – Секретарь замялся, и я уточнил: – Ведь я из его штаба, как вам известно.

Это было распространенной практикой среди штабных ординарцев тогда и, насколько понимаю, остается такой и теперь – когда дают письменный приказ, ординарец спрашивает, нужно ли что-то передать устно. Как вы убедитесь позже, практика эта может быть роковой.

Секретарь нахмурился, потом, попросив меня подождать, скрылся в доме. Обратно он вышел в сопровождении высокого седого человека, которого в Англии знал каждый. Толпа приветствовала его, смеясь и крича: что за отличный парень этот лорд Палмерстон.[362]

– Флэшмен, не так ли? – спрашивает он, положив руку мне на плечо. – Мне казалось, вы отбыли вместе с Рагланом.

Я рассказал ему про Вилли, и Палмерстон хмыкнул.

– О, разумеется, наш подрастающий Фридрих Великий. Что ж, можете взять его с собой, раз уж война начинается по-настоящему. Пакет получили? Отлично. Вручив бумаги, можете передать его светлости, – полагаю, Ньюкасл сформулировал все достаточно четко, – что захват Севастополя рассматривается правительством Ее Величества не иначе, как предприятие, призванное стать провозвестником грядущего успеха союзных армий. Э-хм? Но дельце это будет чертовски трудное. Вам ясно?

Я понимающе кивнул, он опять хмыкнул и поглядел на лужайку, где Гладстон пытался загнать мяч в ворота. Удар не получился, и Пам хмыкнул по-новой.

– Тогда в путь, Флэшмен, – говорит он. – Удачи вам. Когда вернетесь, заходите ко мне. Передайте мое почтение его светлости.

Когда я откозырял и направился к выходу, Палмерстон важно прошествовал по лужайке, подошел к Гладстону, сказал что-то и взял у него крокетный молоточек. Потом я вышел.

Мы отплыли ночью. Я – после торопливого, но бурного прощания с Элспет, а Вилли – после отчаянного набега на Сент-Джонс Вуд и заключительной скачки на своей блондинке. Я начал ощущать посасывание под ложечкой, хорошо знакомое мне по всем другим отъездам, и болтовня Вилли, с которым мы стояли на палубе, наблюдая, как скрывается во тьме лес мачт и меркнут огни берега, не поднимала настроения.

– На войну! – верещал маленький идиот. – Разве это не здорово, Гарри? Конечно, для тебя это все не ново, зато я окрылен как никогда в жизни! Разве ты, отправляясь на свою первую кампанию, не чувствовал себя рыцарем древних времен, стремящимся завоевать себе имя, покрыть славой свой род или добыть любовь прекрасной дамы?

Со мной такого не было, а если бы и было, то уж не ради шлюхи из Сент-Джонс Вуд. Так что я только хмыкнул, а-ля Пам, и предоставил Вилли щебетать в свое удовольствие.

Плавание получилось как плавание, даже быстрее и приятнее, чем многие, и совершенно не утомительное. У меня нет желания распространяться насчет всех тех вещей, о которых так любят говорить хронисты Крыма: об ужасном состоянии армии в Варне, о пьянстве и распутстве в Скутари, о том, как холера и прочие болезни косили наши ряды тем жарким летом, о бардаке, созданном неопытными снабженцами и полковыми чинами, о бесконечной грызне между командирами – такими, как Кардиган, например. Тот отбыл из Англии в Париж через два дня после происшествия в спальне Элспет, а по прибытии в Болгарию потерял сто лошадей, неосмотрительно далеко выдвинув патруль к позициям русских. Об этих бедствиях, болезнях, ошибках руководства и прочем вы можете прочитать где угодно. Билли Рассел из «Таймс» обрисовал эти события не хуже прочих, хотя с ним надо быть поосторожнее. Он был хорошим парнем, этот Билли, и мы неплохо ладили, но в нем постоянно гнездилось желание угодить читателям, и чем хуже оборачивалось то или иное дело, тем лучше для него. Именно он, как вы помните, настроил половину Англии против Раглана, потому как тот запретил отращивать в армии бороды. «Мне нравится, когда англичанин выглядит, как положено англичанину, – говорил Раглан, – а бороды – чужеземный обычай, да и служат рассадником для вшей. А значит, распространение бород является вредным». Насчет вшей с ним не поспоришь, но Расселу было наплевать: он провозгласил позицию командующего «плац-парадной мишурой» и обвинил Раглана в бюрократизме и многих иных грехах. К вашему сведению, у самого Билли Рассела была густая, как изгородь, борода, и мне сдается, приказ Раглана он воспринял как личное оскорбление.

При любом раскладе эти мемуары посвящены не военной истории, а мне, так что, ограничившись самыми важными деталями, я предоставлю войне идти своим чередом, так же, как поступило правительство.

Мы прибыли в Варну; вонь была нестерпимой. На улицах грязь, повсюду носилки с больными, которых доставляли из лагерей в помойные ямы, почему-то называемые госпиталями. Порядка не было и в помине. «Ладно, – думаю. – Нам лучше погостить на борту, пока на досуге не подберем что-нибудь подходящее для размещения». Оставив Вилли, я отправился с докладом к Раглану.

Он, как всегда, был сама доброта и радушие, горячо пожал руку, предложил выпить прохладительного, с полчаса расспрашивал про здоровье и настроение юного принца, и лишь потом обратился к доставленной мною депеше. В кабинете у него было жарко и душно, даже с учетом открытых дверей на веранду и вентилятора, роль которого выполнял ниггер. Раглан весь обливался потом в своей сорочке с длинным рукавом, а я, потягивая за столом свой «свистопуз», принялся разглядывать командующего. Было заметно, как состарился он за пару месяцев. Волосы стали седыми как лунь, черты лица заострились еще сильнее, мышц не было – одни кости. Это был старик, и выглядел, и разговаривал он соответственно. По мере чтения лицо его делалось все более изможденным. Закончив, он вызвал к себе Джорджа Брауна[363] – командира Легкой дивизии и своего закадычного друга. Браун прочитал депешу, и они обменялись взглядами.

– Значит, Севастополь, – говорит Раглан. – Указания правительства кажутся мне совершенно четкими.

– При условии, – заявляет Браун, – что вы совместно с французским командующим найдете этот план обещающим успех. По сути, решение остается за вами и Сент-Арно.[364]

– Едва ли, – отвечает Раглан, беря листок. – Ньюкасл приложил личную записку, в которой подчеркивает, что министры желают любой ценой получить Севастополь. Вот.

– Что нам известно о Севастополе: о его укреплениях, гарнизоне? Сколько людей могут выставить русские, чтобы помешать нашей высадке в Крыму?

– Да, дорогой мой сэр Джордж, – говорит Раглан. – Нам известно очень немного. У нас нет донесений разведки, но надо думать, что укрепления сильны. С другой стороны, Сент-Арно считает маловероятным, что русские смогут сосредоточить на Крымском полуострове более семидесяти тысяч штыков.

– Почти как у нас, – отмечает Браун.

– Именно, но это только допущение. Может быть, меньше, а может, и больше. Все так расплывчато, – командующий вздохнул и задумчиво разгладил брови ладонью левой руки. – Не могу обещать, что их там не будет сто тысяч. Блокады ведь нет, и ничто не мешает им перебрасывать войска.

– И нам предстоит пересекать Черное море, организовывать высадку, не исключено, при противодействии врага, превосходящего нас четыре к трем, с налету взять Севастополь – а возможно, вести осаду по ходу русской зимы – и все это, полагаясь в качестве источника снабжения единственно на наш флот, тогда как русские могут отправить в Крым любые силы, какие захотят.

– Верно, сэр Джордж. Кроме прочего, из нашего осадного парка прибыла всего лишь четверть. Армия также не вполне здорова, а с французами, как полагаю, дело обстоит еще хуже.

Слушая их, я ощущал, как во мне поднимается волна ужаса: не столько из-за того, что они говорили, столько из-за того – как. Совершенно спокойно, рассудительно, без видимых эмоций они выводили формулу, ответ на которую – это понимал даже я, неопытный штабной офицер – может быть один: катастрофа. Но мне приходилось помалкивать, потягивая пиво, и слушать.

– Мне очень важны ваши наблюдения, дорогой сэр Джордж, – говорит Раглан.

На лице Брауна застыло недоверие. Этот малый был старой шотландской боевой лошадкой, и вовсе не дурак, но он знал Раглана, и знал кое-что о людях, заправляющих войной и политикой. Браун положил депешу на стол.

– Что до севастопольского предприятия, о котором ведут речь министры, – заявляет он, – я спрашиваю себя: как бы посмотрел на все это наш старый Герцог. И подозреваю, он бы его отверг напрочь: нет достаточных сведений о Крыме и русских, а армии наши ослаблены до предела. Веллингтон не взял бы на себя ответственности, затевая такую кампанию.[365]

Можно было видеть, как по лицу Раглана буквально разлилось умиротворение.

– Я в точности того же мнения, что и вы, сэр Джордж, – говорит он. – В таком случае…

– С другой стороны, – продолжает Браун, – из депеши следует, что правительство уже остановило выбор на Севастополе. Они там уже все решили. Если вы откажетесь взять на себя ответственность, как они поступят? Думаю, отзовут вас; да и как иначе: если вы не хотите действовать, они пошлют кого-то, кто захочет.

Лицо Раглана вытянулось, и когда он заговорил, в его выражении мне послышалась обида:

– Дорогой мой сэр Джордж, это очень резко сказано. Вы и вправду так думаете?

– Да, сэр. Считаю, что развитие событий достигло грани, за которой они будут действовать несмотря ни на что, – Браун дышал тяжело, как я подметил. – И мне кажется, для них нет никакой разницы – то место или другое.

Раглан вздохнул.

– Возможно, что и так, возможно. Севастополь. Севастополь. Но почему? Почему он, а не Дунай или Кавказ? – Командующий огляделся вокруг, словно ожидал найти ответ на стенах, и заметил меня. – Ах, полковник Флэшмен, может быть, вы несколько просветите нас? Не известен ли вам какой-нибудь внутренний фактор, заставивший правительство решиться на столь своеобразную авантюру?

Я выложил им все: о том, что газеты кричат про Севастополь на каждом углу, и что это название уже у всех на устах.

– Они хоть представляют, где он находится? – спрашивает Браун.

Я и сам не был уверен где это, но сказал, что знают, наверное. Раглан прикусил губу и посмотрел на депешу таким взором, будто надеялся, что она вот-вот исчезнет.

– Вы встретились с кем-нибудь, получая эту депешу: с Ньюкаслом или Аргайлом, допустим?

– С лордом Палмерстоном, сэр. Он отметил, что правительство твердо убеждено: оккупация Севастополя – отличная штука, но дело это чертовски серьезное. Это его слова, сэр.

Браун разочарованно хрюкнул, а Раглан рассмеялся.

– Полагаю, мы можем с ним согласиться. Ладно, прежде чем принять окончательное решение, нам следует выяснить, что думают наши галльские союзники.

Сказано – сделано. Весь день они трепались с лягушатниками, во главе которых выступал Сент-Арно, маленький фигляр из Иностранного легиона с наглыми усиками продавца мороженого, одно время подъедавшийся на театральных подмостках. У него был жалостный вид умирающего человека – и недаром,[366] – присутствовавший с ним генерал Канробер,[367] с длинными патлами и причудливо закрученными усами, тоже был не из тех, кто внушает уверенность. Не то чтобы они оказались хуже нашей собственной команды: осла Кембриджа,[368] фыркающего Эванса,[369] бормочущего под нос старика Ингленда[370] и самого Раглана, сидящего во главе стола с видом викария, раздающего гостинцы и выражающего вежливое внимание и благодарность за любое мнение, вне зависимости от разумности последнего.

А во мнениях недостатка не наблюдалось. Раглан полагал успех возможным – при удаче. Браун непоколебимо стоял против, зато французы первоначально высказались за. Сент-Арно бил себя в грудь и клялся, что мы еще до Рождества будем в Севастополе. Наши флотские возражали, и Раглан стал выходить из себя; потом засомневались лягушатники, и начался хаос. Потом состоялось другое совещание, на котором я не присутствовал. Согласно слухам лягушатники снова поддержали Раглана, вместе они перевесили Брауна и флотских, а стало быть, нас ждала дорога в Крым.

– Осмелюсь заметить, морской воздух пойдет на пользу и послужит всеобщему поднятию духа, – провозгласил Раглан.

Богом клянусь, если чей-то он и поднял, то только не мой. Я много размышлял с тех пор – в моих ли силах было что-нибудь сделать тогда? Думаю, да. Только что? Будь на моем месте Отто Бисмарк, он, полагаю, сумел бы их отговорить, даже будучи младшим по званию, найдя сильные аргументы. Но я никогда не любил без крайней нужды лезть на рожон, особенно по части больших дел – слишком это рискованно. Впрочем, знай я, что ждет нас впереди, прокрался бы темной ночью в палатку Раглана и вышиб старому дурню мозги. Но откуда мне было знать?

Так что следующий месяц прошел в суете и неразберихе, все готовились к великому вторжению. Мы с Вилли устроились в домике за городом и со всеми нашими припасами и снаряжением чувствовали себя весьма недурно, но, состоя при штабе, лишены были возможности толком увиливать от службы, хотя Раглан старался не обременять принца, то и дело напоминая ему о необходимости практиковаться в верховой езде и стрельбе, но в меру. Что до остального, то до последнего стоял вопрос: сумеет ли армия, дезорганизованная и охваченная эпидемией, вообще погрузиться на транспортные корабли. Но вам уже известно, что в конце концов это произошло. Я бы мог в подробностях описать это все как-нибудь в другой раз, рассказав про жуткую кутерьму с посадкой на суда, вынужденные день за днем болтаться на якоре и полные блюющих солдат, про рыдающих женщин, которых приказали оставить в Болгарии (правда, моя маленькая подружка Фан Дюберли сумела проскользнуть на борт, переодевшись прачкой[371]), про лошадей, крушащих временные стойла, про жуткий смрад, про тела умерших от холеры, плавающие по бухте, про стоящего на причале с блокнотом в руках Билли Рассела, заклинающего лорда Лукана: «У меня тоже есть долг, милорд, и заключается он в том, что я обязан информировать своих читателей, и если вы не хотите, чтобы о ваших поступках сообщали, так и не совершайте их! Таков мой вам совет!» Конечно, этот Билли был ирландцем и чокнутым, но и Лукан был таким же, так что они стояли и поливали друг друга, как два миссисипских лоцмана.

Я не зевал, застолбив местечко на «Карадоке», флагманском корабле Раглана, и неплохо устроился вместе с Вилли и Лью Ноланом, ординарцем Эйри, нового начальника штаба. Этот Нолан был еще один ирландец, с примесью испанской или какой-то такой крови, помешавшийся на кавалерии и презиравший представителей всех остальных родов войск, о чем не стеснялся им сообщать, даже если был намного младше по званию. Обратите внимание: со мной он не задирал нос, ибо я превосходил его как наездник, и ему это было известно. Мы трое разместились в каюте, в то время как генерал-майоры и прочие вынуждены были довольствоваться гамаками – можете не сомневаться, я злоупотреблял происхождением Вилли на полную катушку. Вот так мы и отправились – хей-хо! – в наш оздоровительный круиз по Черному морю: могучий флот, везущий шестьдесят тысяч солдат, из которых половина была при смерти от болезней – англичане, лягушатники, турки да горстка башибузуков. Тяжелых пушек у нас хватало только для организации пары салютов, а на клетке с курами сидел старый генерал Скарлетт и, заложив книгу пальцем и прикрыв водянистые глаза, разучивал команды для управления кавалерийской бригадой: «Шагом, маршем, рысью. Черт, а дальше-то что?»

Было еще одно – никто не знал, куда мы плывем. Пока мы рассекали воды Черного моря, Раглан с лягушатниками решали, где же нам пристать, гоняя флот вдоль русского побережья в поисках подходящего места. Наконец таковое нашлось, и Раглан с улыбкой говорил, глядя на него, какой это замечательный пляж.

– Слышите аромат лаванды? – говорит он. – Ах, принц Уильям, вы можете решить, что опять оказались в Кью-Гарденс.[372]

Что ж, возможно, поначалу так и пахло, но после того как мы провели там пять дней, выгружаясь на берег, перемазавшись под проливным дождем, когда на пляже выросли кучи из припасов, оружия и снаряжения, когда море сделалось грязным от испражнений шестидесяти тысяч человек – можете себе представить, какие там стояли ароматы. Состояние здоровья армии, может, и улучшилось, но ненамного, и когда мы приготовились выступать, я, глядя на едва бредущую пехоту и изможденных лошадей кавалерии, думал, как далеко мы сможем продвинуться, имея лишь скудный запас солонины и сухарей, без палаток, подвод, зато накрытые тенью невидимого дракона – холеры, неотступно следующего за нами по пятам?

Знаете, издалека мы смотрелись внушительно. Когда вся армия построилась, эта поблескивающая аммуницией орда растянулась на добрых четыре или пять миль: от зуавов в своих красных фесках и синих мундирах на пляже до киверов Сорок четвертого, расположившихся где-то на горизонте, на равнине. Вид последних будил во мне недобрые предчувствия, ведь в последний раз я видел их стоящими спина к спине на окровавленном снегу Гандамака, в кольце смертоносных клинков гази, с Сутером, обернувшим знамя полка вокруг талии. Я никогда не видел вблизи этот Сорок четвертый, но воспоминание об умирающей среди льдов афганской армии заставило меня вздрогнуть.

Мне была оказана честь, если так выразиться, объявить о начале марша. Раглан отправил нас с Вилли сначала в арьергард, а затем в авангард строя с приказом выступать. На самом деле второе распоряжение я перепоручил одному Вилли, ибо авангардом командовал не кто иной, как Кардиган, а у меня сил не было смотреть на эту свинью. Мы скакали вдоль строя, и живописные картины до сих пор стоят у меня перед глазами: французские маркитанточки, перекидывающиеся шуточками, сидя на передках орудий, строгие алые шеренги гвардии, бородатые лица французов, выглядывающие из под кепи, Боске,[373] свесивший пузо со слишком мелкой для его туши лошади, напевный говор гайлендеров[374] в темно-зеленых пледах, мрачные мундиры Легкой дивизии. Раскрасневшиеся от жары физиономии бывших деревенских парней, запах пота, масла и саржи, скрип седел и позвякивание удил, блеск копий – это позиции Семнадцатого.

– Наш полк, Гарри! Как великолепно он выглядит! Какие бравые парни! – кричит Вилли.

Билли Рассел свешивается со своего мула и окрикивает меня:

– Эй, Флэш! Выступаем мы наконец?

Я поворачиваю к нему, а Вилли галопом мчится вперед, где вишневые с синим линии обозначают Одиннадцатый полк – авангард армии.

– Раньше мне никогда не приходилось наблюдать наших друзей так близко, – говорит Билли. – Глянь-ка туда. – Повернувшись туда, куда указывал его палец, я заметил на гребне холма, за нашим левым флангом, как раз напротив солнца, фигурки всадников. С расстояния они казались пигмеями, вооруженными ветками вместо пик.

– Казаки, – поясняет Билли.

Нам, конечно, приходилось видеть их раньше, наблюдающими за нашей высадкой. «Да, видать, вы не гази, ребята, – подумалось мне тогда, – не то спихнули бы всю нашу армию обратно в море еще до того, как она толком не выбралась на берег». Когда горны пропели марш и вся великая армия под оркестр, наяривающий «Гэриоуэн»,[375] от громких звуков которого кони Семнадцатого зафыркали и забили копытом, двинулась вперед под испепеляющим солнцем, я заметил, к своему ужасу, что Вилли, передав приказ, едет вовсе не ко мне, а быстрым галопом направляется к левому флангу.

Я тут же пришпорил коня, пытаясь догнать его, но он был легок и на быстрой лошади, так что мне удалось поравняться с ним уже в добрых трехстах ярдах за левым флангом. Принц продолжал скакать, не сводя глаз с той гряды – она выглядела уже не столь далекой. Я заорал на него, он повернулся и вытянул руку:

– Гарри, смотри – противник!

– Маленький тупица, ты куда собрался?! – ору я. – Головы лишиться хочешь?

– Они же далеко, – говорит он, смеясь.

Далеко-то далеко, но не настолько, чтобы не различить бело-голубые ленты на пиках и лохматые меховые шапки. Казаки неподвижно смотрели на нас в ответ, и, вопреки жаре, я ощутил, как холодный пот струится у меня по спине. Вот они, знаменитые дикари Тартарии.[376] Смотрят, ждут, и одному Богу известно, сколько их там – может, целая орда поджидает, когда наша бравая маленькая армия оторвется от берега этого гостеприимного моря. Я схватил лошадь Вилли под уздцы.

– Поедем отсюда, парень, – говорю. – И никогда больше не делай так без моего разрешения, понял?

– Но это же совсем безопасно. Никто из них не движется, и похоже, не собирается даже. Какая скука! Ах, вот будь сейчас Средневековье, кто-нибудь из казаков спустился бы с горы и вызвал нас, и мы бы сразились на глазах у всей армии!

Вот так он и сидел в седле, сверкая глазами, то и дело хватаясь за эфес сабли с мечтой о битве! Хорошенькая перспектива для меня, не правда ли? Прежде чем я успел осадить его, из-за гребня донесся грохот орудийных выстрелов и засвистели ядра; небольшой отряд гусар в вишневых лосинах помчался с саблями наголо к холму. Слышались крики, приказания, и по направлению к нам с грохотом ринулось подразделение конной артиллерии. Пока артиллеристы снимали орудия с передков и разворачивали пушки, готовясь открыть ответный огонь, я скомандовал Вилли возвращаться обратно к армии.

Он хотел остаться, но я отмел возражения.

– Кавалеристы гибнут иногда, – говорю, – но не сидя вот так да пялясь с открытым ртом, словно в потайную щелочку в борделе. – Сказать по правде, звук этих проклятых орудий заставил мои кишки заворочаться, как в старые добрые времена. – Давай-ка в галоп!

– Ну ладно, – говорит он. – Но тебе не стоит так нянчиться со мной: я же вовсе не замышлял ничего такого. – Видя мою реакцию, Вилли разражается взрывом хохота. – Ей-богу, каким же ты стал осмотрительным, Гарри – скоро превратишься в доктора Винтера!

Хотел бы я в эту минуту оказаться там, где находится доктор Винтер, чем бы ни занимался этот старый сукин сын. Эти слова приходили мне на ум завтра и послезавтра, и в другие дни, пока армия медленно ползла вдоль побережья, задыхаясь от жары днем и зябко подтягиваясь к кострам ночью, и вот наконец мы достигли пологого склона, спускающегося к реке с красными, изрезанными промоинами и оврагами берегами. Всего лишь обычная русская речка, только название ее вы сейчас можете найти на любом приходском кладбище в Англии, на старинных каменных плитах соборов, на памятных металлических значках или табличках у заводов: Альма.

Осмелюсь предположить, вам приходилось видеть роскошные картины маслом: идеально ровные линии гвардейцев и гайлендеров в развернутом строю идут к русским батареям на холме; тут и там, рядом со своим кивером, валяется какой-нибудь малый с задумчивым взглядом; вдалеке расплываются серебристые облачка порохового дыма, знамена впереди, парни в треуголках размахивают шпагами. Не стану утверждать: может, кто-то и запомнил сражение при Альме именно таким, но только не Флэши. А мне пришлось побывать в самой его гуще, кстати, поскольку некоторым командирам не хватило ума сообразить, что долг генерала – оставаться в тылу, управляя вверенными ему частями.

С самого начала это обернулось жутким сумасшествием, и жуткой бойней к тому же. Возможно, вам известно, что русские – силами в сорок тысяч – засели за оврагами к югу от Альмы, расположив артиллерийские позиции на обращенном к реке склоне, а наши парни, имея лягушатников на правом фланге, должны были переправиться через реку и подняться на склон в надежде выбить московитов оттуда. Знай Меньшиков свое дело или не хвати нашим войскам слепой отваги, вся наша армия полегла бы там тогда. Но поскольку русачи дрались так же плохо и тупо, как почти всегда это делают, да еще по чистому везению со стороны Раглана и дурацкой храбрости наших ребят, дело повернулось совсем по-другому.

Подробные отчеты об этом побоище вы можете найти в любом труде по военной истории, если захотите, но можете поверить мне на слово, что эту битву для удобства лучше разделить на четыре этапа. Первый: Флэши наблюдает за артиллерийской подготовкой со своего поста в штабе Раглана, утешая себя мыслью, что между ним и противником находится двадцать тысяч других парней. Второй: Флэши занимается тем, что в течение некоторого времени (показавшегося ему вечностью) скачет во весь дух вдоль строя французских батальонов на правом фланге, держась от пуль сколь возможно дальше, и выясняет, по поручению лорда Раглана, какого черта лягушатники до сих пор не выбили русских с их позиций у самого морского берега? Третий: Флэши вовлечен в бой вместе с лордом Рагланом. Четвертый: Флэши пожинает плоды союзнической победы, оказавшиеся довольно горькими.

Как вы понимаете, предполагалось, что лягушатники опрокинут русский фланг, а потом наши ребята переправятся через реку и покончат с делом. Так что час за часом мы стояли, изнывая от жары, и наблюдали, как русские батареи выплевывают облака дыма и косят наши ряды в центре и слева. А лягушатники не спешили выполнять обещанного, поэтому мы с Ноланом носились, словно воланчики, то к Сент-Арно, то обратно; французишка был бледен как смерть и яростно лепетал что-то, пока его худосочные синемундирники карабкались на гряду и с потерями откатывались назад, а пороховая гарь стелилась над рекой седыми завитками.

– Передайтье милор, это заньять немного больше времья, – твердил он, и мы галопом мчались к Раглану.

– Такими темпами нам никогда не побить французов, – отвечал «милор», а когда ему напоминали, что в этот раз наши враги – русские, а не французы, он торопливо поправлялся, оглядываясь, нет ли поблизости ординарцев союзника. В конце концов, видя, как наши недвижные колонны редеют под огнем русских в напрасном ожидании атаки, командующий отдал приказ, и длинные красные шеренги начали спускаться по склону к реке.

Вдоль берегов плыло черное облако дыма от горящей деревушки, расположенной впереди чуть правее от нас, стремясь навстречу белым клубам, вылетающим из жерл русских орудий. Массивные линии пехоты исчезли в этой мгле, и сквозь разрывы в ней мы могли видеть, как солдаты бросились в реку, держа оружие над головой. Из-за обрывов раскатывались залпы русских пушек: «трах-бабах», «трах-бабах», а из вражеских окопов стали подниматься крошечные, похожие на вспышки хлопушек, белесые облачка ружейных выстрелов. Потом пришедшие в беспорядок линии нашей пехоты вынырнули из-за полосы дыма, бросившись на штурм подножья обрывов. Мы видели, как ядра вспарывают почву, как наши пушки грохочут в ответ, поднимая фонтаны земли вокруг русских батарей. Стоявший рядом Вилли весь искрутился в седле, вопя от возбуждения. Маленький идиот – все равно его никто не слышал в этом оглушающем реве.

Раглан заметил мальчишку, улыбнулся и подозвал меня. Ему приходилось кричать:

– Не спускайте с него глаз, Флэшмен! Мы немедленно отправляемся за реку.

Худшей новости мне не приходилось слышать за эти несколько недель. Наша атака начала захлебываться: русские усилили огонь, и повсюду у подножья наши люди падали как подкошенные, земля была густо усеяна телами – группами, где их настигло ядро, или одиночными, павшими от ружейных пуль.

Тут появляется Нолан, на скаку осадив лошадь, весь излучая рвение и отвагу – чтоб ему лопнуть – и передает донесение от лягушатников. Я вижу, как Раглан кивает, и трогает по направлению к реке. Мы покорно плетемся за ним. Вилли выхватил саблю – бог знает зачем, ибо опасаться нам приходилось только русских ядер, что само по себе было весьма страшно. Мы ввели коней в реку, причем я старался держаться вместе с Вилли в конце кавалькады, и мне бросилось в глаза, как Эйри отшвырнул свою шляпу с плюмажем, едва зашел в воду. Течение несло тела, перемазанные илом, вокруг плыл дым, от которого люди кашляли, а лошади ржали и подавали назад – мне пришлось крепко ухватить жеребца Вилли под уздцы, чтобы он не ринулся обратно. Слева от нас на берегу группировались солдаты Второй дивизии, ожидая приказа идти дальше, они перхали от дыма, а ядра и пули свистели и визжали вокруг самым отвратительным образом. По привычке, я опустил голову пониже, твердя пламенную молитву, и тут заметил, как один из ординарцев, ехавший прямо передо мной, вывалился из седла. Из рукава у него хлынула кровь. Он покачнулся, ухватился за мое стремя и закричал:

– Со мной все в порядке, милорд, уверяю вас!

Затем он обмяк, и кто-то подбежал к нему, чтобы взглянуть на рану. Раглан остановился, невозмутимый, как у себя в гостиной, подозвал двух ординарцев и отправил их разыскать Эванса и Брауна, чьи дивизии пришли в полный беспорядок, разбившись о подножье обрыва. Потом он говорит: «Идемте, джентльмены. Нам нужно найти удобное место», – и скачет к оврагу, врезающемуся прямо напротив нас в береговой обрыв. По счастью, он оказался не занят – русские расположились наверху, по обе его стороны, а дым, висевший над нашими головами, был таким густым, что в двадцати ярдах нельзя было ничего различить. Чертовски отличная позиция для генерала, скажете вы, и Раглан, надо полагать, думал так же, ибо, пришпорив коня, устремился к ней. Мы потянулись следом, скользя по глине и скудным клочкам травы и пробиваясь сквозь зловонную гарь, пока вдруг не оказались на маленьком возвышении у подножья обрыва.

Никогда не забуду этого зрелища. Впереди и слева вздымался холм – голая крутая поверхность высотой футов в пятьсот. Позиции русских были как на ладони: из окопов выплывали клубни ружейных выстрелов, за ними маячили бородатые лица. Строго слева располагался большой редут, набитый вражеской артиллерией и пехотой; выше и удаленнее – другие батареи. Земля перед редутом была густо усеяна телами наших солдат, но те невзирая на град огня упрямо ползли вверх от реки. И далее, по всей длине возвышенности, наши продолжали атаковать: нестройная масса красных курток и белых перекрестных ремней прокладывала себе путь – падая, разбредаясь, снова собираясь и идя дальше. На протяжении мили, насколько можно было судить, англичане карабкались на этот проклятый склон, усыпая его мертвыми телами и прокладывая путь к позициям врага.

«Лучше быть здесь, чем там», – думаю я и тут вдруг осознаю, что мы находимся на самом виду, без малейшего укрытия, а русская инфантерия расположилась всего в сотне ярдов от нас. Мы совсем оторвались от нашей пехоты, благодаря этому идиоту Раглану, – вот он сидит в своем синем мундире, фалды которого хлопают на ветру, в украшенной плюмажем шляпе, спокойный, будто в театр пришел. Поднося единственной рукой к глазу подзорную трубу, генерал бросил поводья, управляя лошадью одними коленями. Над нами свистело столько пуль, что трудно было понять, стреляют они в нас прицельно или нет.

И тут на самой вершине, за батареями, мы замечаем русскую пехоту, спускающуюся по склону – огромная темная масса, плотная, как сардины в банке, шеренга за шеренгой медленно и неумолимо двигалась к батареям, явно намереваясь обрушиться на нашу пехоту внизу. Строй выглядел неудержимым, и Раглан, глядя на него, присвистнул сквозь зубы.

– Святой Георг, тут не промахнешься! – восклицает он и, обернувшись, перехватывает мой взгляд. – Флэшмен, гони живее! Пушки!

Как понимаете, мне не требовалось повторять дважды.

– Оставайся здесь! – бросаю я Вилли, и вот мой скакун уже мчится вниз по склону, как ошпаренный. На берегу обнаружились готовящиеся к переправе орудийные расчеты, и я крикнул им, чтобы поторопились к хребту. Лошадей безжалостно нахлестывали, заставляя выбираться на скользкий берег, пушки опасно раскачивались на станках. Один из наших ординарцев прибыл с поручением указать им позиции, артиллеристы стали огибать главные силы. Когда я вернулся назад – не слишком поспешая – первые залпы уже обрушились на фланг русской колонны.

Хаос правил бал на всем протяжении берегового обрыва, на нашем же холмике царил настоящий ад. Через него шла пехота: мокрые от пота, красные, покрытые копотью лица; примкнув штыки, солдаты спешили наверх, к русским позициям. Они орали и визжали как сумасшедшие, не обращая внимания на кровавые бреши, проделываемые в их массе русским огнем. Я видел, как двоих разнесло в ошметки, когда рядом с ними взорвалась граната, другой пехотинец кричал, лежа с оторванной по бедро ногой. Я посмотрел на Раглана – тот вместе с парой ординарцев готовился спуститься с холма; посмотрел на Вилли – он был на месте, без шляпы, крича, как чокнутый, наступающим пехотинцам.

И тут, бог мой, он выхватывает саблю и направляется вместе с пехотой на склон, к ближайшей батарее. Его конь споткнулся, но оправился, а он замахал клинком и завопил: «Ура!»

– Вернись, немецкий придурок! – закричал я, и Раглан, должно быть, услышал, так как натянул поводья и обернулся.

Даже среди криков, пальбы и канонады, занятый судьбой всей битвы, этот, обычно глуховатый, старик уловил мои слова. Посмотрев на меня, на Вилли, скачущего наверх среди инфантерии, генерал заорал:

– Флэшмен, за ним!

Возможно, будь этот приказ адресован любому другому офицеру, он был бы немедленно принят к исполнению. На глазах начальства, и все такое. Но мне стоило глянуть на тот прочесываемый свинцом склон, густо усеянный телами, и на этого идиота, мчащегося среди пуль и крови, чтобы решить для себя: «Ей-богу, пусть делает, что хочет, только без меня». Я не двигался, и Раглан рявкнул рассерженно еще раз, я же развернул скакуна к нему и, поднеся руку к уху, переспросил: «Что, милорд?» Он снова закричал, тыча указательным пальцем, и тут благословенный снаряд врезался в землю промеж нас, и пока оседал взметнувшийся фонтан грязи, я воспользовался моментом и проворно выкатился из седла.

Я с трудом вскарабкался назад, словно контуженный, а он, чтоб ему провалиться, был все еще тут и выглядел очень обеспокоенным.

– Флэшмен, принц! – орал Раглан, пока один из ординарцев не ухватил его за рукав, показывая направо, и они уехали, оставив меня полулежащим на гриве лошади, а Вилли в сотне ярдов впереди, в гуще атакующей пехоты, напротив бруствера батареи. Раздался залп, Вилли покачнулся в седле, выронил саблю и повалился назад, выпустив из рук поводья, падая прямо под ноги инфантерии. Я видел, как он прокатился пару ярдов и замер, а пехотинцы перешагивали через него.

«Господи, – пронеслась у меня мысль, – с ним все кончено».

Когда наши парни ворвались на батарею и стрельба стала стихать, я стал осторожно пробираться вперед, лавируя между ужасными кучами убитых, умирающих и раненых; в ноздри бил запах крови и пороха, а жуткий хор из криков и стонов звенел в ушах. Я упал на одно колено перед крошечной фигуркой – единственной, одетой в синее среди алого моря. Он лежал лицом вниз. Я перевернул его, и меня вырвало. У него осталась только половина лица: один глаз, одна бровь, щека – другая сторона превратилась в бурое месиво из крови и мозгов.

Не знаю, сколько я стоял, скорчившись, глядя на него окаменевшим взором. Надо мной бесновался стреляющий и вопящий ад: битва перевалила за гребень, и мне было страшно. Даже за пожизненный пенсион я не согласился бы снова попасть в него, но, заставляя себя поглядеть на то, что осталось от Вилли, я вслух причитал: «Господи, что скажет Раглан? Я потерял Вилли: боже мой, что они скажут?» И я начал ругаться и оплакивать – не Вилли, а свои глупость и невезение, приведшие меня на эту бойню и убившие этого безмозглого юнца, этого мечтательного князька, вообразившего войну развлечением, жизнь которого была поручена моему попечению. Боже милостивый, его гибель поставит крест на мне! Так я рыдал и проклинал все, склоняясь над его телом.

– Из всех ужасных картин, увиденных мной сегодня, ни одна так не ранила мое сердце, как эта, – говорил Эйри Раглану, когда описывал, как нашел меня над телом Вилли у берега Альмы. – Бедняга Флэшмен! Не сомневаюсь: сердце его разбито. Видеть этого храбрейшего бойца из числа ваших штабных, офицера, чья отвага вошла в пословицу, рыдающим словно дитя над телом павшего товарища – жуткое зрелище. Знаю: он сто раз отдал бы собственную жизнь, лишь бы спасти этого ребенка.

Я слушал, находясь с наружной стороны палатки, погруженный, как вы понимаете, в беспросветную печаль. «Отлично, – думаю, – все не так уж плохо: оказывается, распущенные из-за страха и отчаяния нюни могут сойти за благородные слезы храбреца. Раглану не в чем обвинить меня: не я же пристрелил юного идиота, и как мне было удержать оного от желания пожертвовать жизнью? В конце концов, Раглан одержал победу, способную его утешить, и гибель даже коронованного ординарца вряд ли способна омрачить ее». Вы так думаете? Так вы ошиблись.

Когда я наконец предстал перед ним – весь в пыли, истерзанный ужасом, и изо всех сил стараясь выразить раскаяние, что было несложно, – он был вне себя от горя.

– Ну, – говорит он, и голос его был мрачным, как заупокойный звон, – что вы скажете Ее Величеству?

– Милорд, – начинаю я, – мне так жаль, но нет моей вины…

Он вскидывает единственную руку.

– Разговор не о вине, Флэшмен. На вас был возложен священный долг. Вам было поручено – непосредственно вашим повелителем – заботиться о сохранении этой бесценной жизни. И вы, к несчастью, не справились. Я снова задаю вопрос: что скажете вы королеве?

Только такой беспробудный дурак, как Раглан, мог задать подобный вопрос, но мне оставалось только выкручиваться как смогу.

– Что мог я сделать, милорд? Вы послали меня за пушками, и …

– И вы вернулись. После чего первой вашей мыслью должно было стать исполнение вашего священного поручения. И что же вы скажете, сэр? Я сам посреди битвы успел напомнить вам, где вам указывает быть честь. Но вы заколебались, я видел, и…

– Милорд! – кричу я возмущенно. – Это несправедливо. Я не вполне понял в этом шуме, что значит ваш приказ, я…

– Неужели вам необходимо понимать? – говорит он с дрожью в голосе. – Я не ставлю под сомнение вашу храбрость, Флэшмен, она бесспорна, – (только не для меня, думаю я про себя). – Но мне не остается иного выбора, как обвинить вас, хоть это и тяготит меня, – в небрежении тем, что … на что инстинкт обязан был указать как на ваш первейший долг – не передо мной, не перед армией даже, а перед тем бедным мальчиком, чье обезображенное тело лежит сейчас в лазарете. Душа его, можете мне поверить, покоится с миром.

Он подошел ко мне, и в глазах у него стояли слезы. Сентиментальный старый лицемер.

– Догадываюсь о вашей скорби: она тронула не только Эйри, но и меня самого. И я охотно верю, что вы тоже хотели бы сыскать себе почетную могилу на поле брани, как и Вильгельм Целльский. Возможно, лучше бы так и случилось.

Он вздохнул, размышляя об этом и, без сомнения, для него было бы гораздо удобнее сказать королеве при встрече: «Ах, кстати, Флэши сыграл в ящик, зато ваш драгоценный Вилли жив и здоров». Но, каким бы испуганным и жалким я ни был, с таким вариантом смириться не мог.

Некоторое время Раглан продолжал распинаться про долг, честь и мою оплошность, и про то, как ужасно запятнал я свой послужной список. При этом, обратите внимание, жирное пятно на своей карьере в виде тысяч солдат, положенных на Альме, этот бесталанный шут замечать не хотел.

– Боюсь, вам до конца жизни предстоит носить это клеймо, – заявляет он с мрачным удовлетворением. – Как это будет воспринято на родине? Не могу сказать. В данный момент мы должны думать о нашем долге в связи с предстоящей кампанией. Там, быть может, сумеем мы найти утешение, (насколько я мог судить, старикашка все еще думал о Флэши, мечтающем найти себе могилу). Мне жаль вас, Флэшмен, и может быть, из-за этой жалости я не пошлю вас домой. Вы останетесь при моем штабе, и я верю, что дальнейшее ваше поведение сделает возможным воспринимать этот промах – как бы ни были ужасны следствия оного – просто как ужасную ошибку, случайную халатность, которая никогда – ни при каких обстоятельствах – не повторится. Но пока я не в силах принять вас назад в то братство по духу, в котором пребывают члены моего штаба.

Ну, это-то я перенесу. Он оглядел свой захламленный стол и выудил несколько предметов.

– Вот несколько вещественных напоминаний о вашем… вашем погибшем товарище. Возьмите их и храните как ужасное напоминание о неисполненном долге, о неоправданном доверии, о чести – нет, я не буду говорить об уроне чести человеку, чья храбрость не вызывает ни тени сомнения.

Он посмотрел на вещи, среди них был медальон, который Вилли носил на шее. Раглан открыл его и всхлипнул. Потом с торжественным видом передал мне.

– Посмотрите на это милое, чистое личико, – возопил он, – и ощутите муки совести, которые вы заслужили. Это ранит вас больше всех произнесенных мной слов: лицо возлюбленной этого мальчика, такое непорочное, чистое и невинное. Подумайте об этом несчастном создании, которому вскоре, благодаря вашему небрежению, предстоит до дна испить горькую чашу печали.

Взглянув на медальон, я в этом усомнился. Когда я в последний раз видел это непорочное и невинное создание, на нем из одежды были только черные атласные башмачки. В целом свете только Вилли мог додуматься до идеи таскать на шее изображение шлюхи из Сент-Джонс Вуд. Он по ней буквально с ума сходил, маленький развратник. Приходится признать: исполни я свой долг, он до сих пор развлекался бы с ней каждую ночь, а не лежал бы на носилках с половиной черепа. Однако я не мог решить: станут ли причитающий Раглан и прочие благочестивые ханжи, родственники принца, так желать возвращения его к жизни, знай они всю правду? Бедный малыш Вилли.

IV

Что ж, возможно, я оказался в опале, зато пребывал в добром здравии, а только это имело значение. Ведь мог бы стать одним из трех тысяч трупов или тех раненых, чьи стоны доносились в сумерках с той ужасной линии обрыва. Медицинской службы, похоже, не было совсем – по-крайней мере, у британцев – и множество наших солдат до сих пор валялись там, где упали, или умирали на руках товарищей, пытавшихся доставить их в развернутый на берегу госпиталь. Русские раненые кучами лежали вокруг наших бивуаков, они рыдали и стонали всю ночь – до сих пор в ушах стоит их душераздирающий вопль: «Пажалста! Пажалста!» По всему лагерю валялись ядра, обломки снаряжения были разбросаны среди луж засохшей крови. Черт побери, как хотел бы я взять кого-нибудь из этих министров, уличных ораторов или кровожадных отцов семейства, пожирающих свой завтрак, и приволочь его в такое место, как холмы на Альме! Не для того, чтобы показать – он просто пожмет плечами, примет сокрушенный вид, вознесет добрую молитву и выкинет все из головы, – а чтобы всадить в живот пулю с мягким наконечником и бросить, завывающего, подыхать на месте. Вот чего они заслуживают.

Не то чтобы меня заботили той ночью раненые или убитые. Мне хватало своих забот. Хоть и сетуя на несправедливость упреков Раглана, я пришел к выводу, что мне-таки конец. Гибель этого злосчастного немецкого балбеса разрасталась в моем воображении сверх всяких границ. Мне чудилось, как королева называет меня убийцей, принц Альберт обвиняет в государственной измене, а «Таймс» трубит о моей отставке. Только тогда я понял, что в армии есть еще о чем думать, помимо собственных удовольствий.

Я чувствовал себя одиноким, как полицейский с Херн-бей,[377] когда забрел в палатку Билли Рассела, обнаружив оного с пером в руке, что-то яростно строчащим при свете лампы. Рядом на ящике с боеприпасами сидел Лью Нолан, разглагольствуя в своем обычном стиле.

– Две кавалерийские бригады! – говорил он. – Две бригады: достаточно, чтобы преследовать и перебить их всех! И что они делают? Сидят себе на заднице, потому как Лукан боится отдать приказ о погоне без письменного распоряжения Раглана. Лорд Лукан? Чушь! Лорд, черт его побери, Выглядывающий Лук-он,[378] так правильнее будет.

– Хм-м, – протягивает Билли, ставя точку. – А, Флэш! Скажи: правда, что гайлендеры первыми ворвались в редут? Я говорю, что да, а Лью утверждает, что нет.[379] Стивенс не уверен, а Кэмпбелла я никак не могу найти. Что скажешь?

Я сказал, что не знаю, а Нолан возмутился: какая-де разница, ведь это всего-навсего пехотинцы. Билли, видя, что ничего путного от Лью не дождешься, откладывает перо, зевает и говорит мне:

– Неважно выглядишь, Флэш. Все в порядке? Что-то случилось, приятель?

Я поведал ему про гибель Вилли, и он сказал, что ему жаль, хороший был парень. Потом я передал разговор с Рагланом, и тут Нолан, позабыв на миг про лошадей, взорвался:

– Господи, ну разве это не из ряда вон? Командующий положил добрую половину пяти бригад, а сам обрушивается на несчастного ординарца только из-за того, что маленький придурок, которому здесь вообще было не место, подставился под русские пули! Раз он так дорог ему, чего ради было тащить его за собой в самое пекло? А если тебя поставили охранять юнца, зачем тогда Раглан весь день гонял твою задницу по всему полю? Этот человек – идиот! Да, и плохой генерал, что еще хуже. Благодаря ему и этим лентяям-лягушатникам русская армия цела-целехонька, а ведь мы могли покончить с ней сегодня же! Говорю тебе Билли, этот парень должен уйти.

– Ладно тебе, Лью, он же выиграл битву, – отвечает Рассел, приглаживая бороду. – Скверно, что он напустился на тебя, Флэш, но мне сдается, не стоит так переживать. Полагаю, Раглан просто озвучил то, что опасается услышать в свой адрес. Впрочем, старик отходчив и зла не держит. Не пройдет и пары дней, как он обо всем забудет.

– Ты так думаешь? – восклицаю я, возвращаясь к жизни.

– Очень на это рассчитываю! – вмешивается Нолан. – Да неужто ему больше думать не о чем? Сейчас они с Луканом на пару упустили великолепный шанс, но когда Билли надоест потчевать английскую публику байками о том, как бесподобная Гвардия и бравые каледонцы обратили московитские орды в бегство остриями своих штыков…

– Интересно, – говорит Билли, подмигнув мне. – Мне нравится, Лью, продолжай – это вдохновляет.

– Ах, этот старый дурак воображает себя новым Веллингтоном, – заявляет Лью. – Ага, можешь смеяться, Рассел, но почему бы тебе не передать своим читателям мои слова про Лукана? Вот увидишь – их это заведет!

Этот разговор несколько взбодрил меня: важно то, что думает и пишет Рассел, а ему и в голову не придет упоминать в репортажах для «Таймс» имя Вилли. Позже мне пришлось услышать, как Раглан коснулся того случая, во время совещания генералов, и Кардиган – грязная свинья – как бы невзначай обронил, что удивлен назначением в качестве телохранителя принца простого ординарца. Но Лукан возразил ему, заявив, что только дурак может обвинить Флэшмена в смерти другого штабного офицера, а де Ласи Эванс заявил, что Раглан должен радоваться, потеряв Вилли, а не меня. Даже среди генералов встречаются толковые парни.

Прав оказался и Нолан: Раглану и остальным после Альмы хватало забот и без меня. Умные люди стояли за стремительный бросок на Севастополь, находившийся в каких-то двадцати милях, и, располагая отличной кавалерией, мы без труда могли овладеть им. Но лягушатники расквакались, как сильно они устали и измотаны, и время было упущено, а русаки тем временем успели запереть дверь на засов.

Что еще хуже, бойня на Альме и холера страшно ослабили нашу армию, транспорта не было, и к моменту, когда мы дохромали до Севастополя, нам не хватило бы сил ограбить даже курятник. Но осада должна была состояться, и вот Раглан, выглядевший с каждым днем все хуже и хуже, заставлял себя излучать веселье и энтузиазм, вопреки тому, что армия таяла, зима приближалась, а лягушатники все громче подавали голос. Ах, он был человеком храбрым, решительным и готовым преодолевать любые трудности – худшего сорта полководца и придумать нельзя. Я предпочитаю видеть во главе умного труса (вот почему, разумеется, из меня самого получился такой чертовски отличный генерал).

Итак, осада началась; французы и мы расположились на грязном, заливаемом дождями и изрытом буераками плато перед Севастополем – худшее место на всем свете, где не было настоящего жилья за исключением нескольких жалких хижин и палаток, и все припасы везли за добрых восемь миль из Балаклавы, что на побережье. Вскоре весь лагерь и дорога к нему превратились в сплошное зловонное болото, все до единого воняли дерьмом и выглядели соответственно, рационы урезались, работа по подготовке осады была страшно утомительной (по крайней мере, для солдат), и вся бравада, накопившаяся после Альмы, быстро слетела с армии, смытая дождем и вымороженная ночными холодами. Вскоре половина из нас страдала вшами, другая же мучилась от лихорадки, дизентерии или холеры – иногда от всех трех разом. Как сказал один остряк: зачем ехать на отдых в Брайтон, если есть солнечный Севастополь?

Сам лично я не принимал участия в осадных работах – не потому, что оказался в опале у Раглана, а в силу веской причины: как многие другие в нашей армии, я несколько недель пролежал трупом. Первоначально подозревали холеру, но выяснилось, что это была обычная дизентерия и расстройство кишечника, вызванное моим свинским обжорством. Во время марша на юг после Альмы мне довелось передавать распоряжения Эйри нашим авангардным частям. По пути мне встретился отряд нашей кавалерии, который наткнулся на русский обоз и теперь хлопотливо его расхищал.[380] Как настоящий офицер я счел своим долгом принять участие и затарился до отказа шампанским, прихватив еще пару меховых накидок. Накидки оказались первый сорт, а вот в шампанском, видно, содержалась сибирская язва или нечто подобное, потому как уже на следующий день меня раздуло как переевшую овцу, а понос и рвота были нестерпимыми. Меня отправили в полуразвалившийся домик в Балаклаве, недалеко от квартиры Билли Рассела, и я лежал там, весь в мыле, кляня всех почем зря и мечтая умереть поскорее. Часть этого времени я не помню, видимо, провалившись в беспамятство, но ходили за мной хорошо, и поскольку все снаряжение и припасы – впрочем, есть мне тогда особенно не хотелось – покойного Вилли оставались в моем распоряжении, я устроился довольно терпимо. В любом случае лучше многих других больных, которых везли в Балаклаву на дрожках вперемешку с холерными и тифозными, и зачастую просто оставляли на улице.

Когда я пошел на поправку, ко мне стал наведываться Лью Нолан, сообщавший свежие сплетни: о том, что здесь объявилась моя приятельница Фан Дюберли, жившая на корабле в бухте, про приход яхты Кардигана и про то, как его светлость, жалуясь на боли в груди, дезертировал из своей Легкой бригады, чтобы наслаждаться удобствами на борту: спать на мягком и ублажать чрево яствами. Еще ходят слухи, говорил Лью, что огромная русская армия подходит с востока, и если Раглан не почешется, мы сами окажемся закупорены на Севастопольском полуострове. Но по большей части Нолан катил бочку на Лукана и Кардигана: по его мнению, эти два придурка совершенно неправильно использовали нашу кавалерию, лишив ее заслуженных, по мнению Лью, лавров. Он просто помешался на этом, но не стану утверждать, что Нолан был неправ – нам обоим вскоре предстояло во всем убедиться.

Поскольку, хоть я и не подозревал об этом, ублажая себя консервированным цыпленком и рейнским – имевшимися в припасах Вилли в изрядном количестве – приближался день, тот страшный громогласный день, когда мир обратился в хаос порохового дыма, ядер и стали, день, который те, кому было суждено его пережить, никогда не забудут. Уж я-то точно. Мне казалось, что не может произойти ничего, по сравнению с чем Альма или отступление из Кабула покажутся загородной прогулкой, но этот день показал – может. И мне пришлось прожить его целиком, от рассвета до заката, как никому другому. И моя злая судьбина распорядилась так, что именно в этот день я вернулся в строй. Будь проклято то русское шампанское: чего мне удалось бы избежать, продержи оно меня в койке еще сутки! Ей-богу, за это стоило отдать Индию!

Я начал поправляться за пару дней до того – ездил помаленьку по Балаклавской равнине и раздумывал, достаточно ли у меня сил, чтобы приударить за Фан Дюберли и довести таким образом до конца попытку соблазнения, так грубо прерванную шесть лет назад в Уилтшире. Если верить Лью, она весьма созрела, а я не седлал никого, кроме кобылы, с момента отъезда из Англии: даже турки не находят прелести в крымских татарках, а мне к тому же изрядно не здоровилось. Но долго набираться сил мне не позволили. Старый Колин Кэмпбелл,[381] командующий войсками в Балаклаве, сухо намекнул, что мне пора возвращаться к Раглану, в главную ставку на плато. Вот так вечером 24 октября я, поручив вестовому собрать вещи и оставив припасы Вилли на попечение Рассела, не спеша направил стопы к главным квартирам.

То ли я не вполне еще оправился, то ли заунывные песнопения русских в Севастополе не давали мне спать, но ночью я чувствовал себя просто отвратительно. Мои кишки бунтовали, во мне все бурлило и булькало, вдобавок я был настолько глуп, чтобы прописать себе порцию бренди, руководствуясь принципом, что раз уж нутро бунтует, то от выпивки хуже все равно не станет. Однако стало; и когда мой вестовой стал вдруг будить меня на рассвете, я чувствовал себя так, будто вот-вот рожу. Я посоветовал вестовому убираться к дьяволу, но тот настаивал, что Раглан хочет видеть меня, одна нога тут, другая… Так что мне пришлось напяливать свою одежку и, трясясь и стуча зубами, тащиться выяснять в чем там дело.

В штабе Раглана царила суматоха: от Лукана пришли вести, что наши кавалерийские дозоры сообщают о перемещениях вражеских сил на востоке. Ординарцы рассылались во всех направлениях, а Раглан, не отрываясь вместе с Эйри от карты, диктовал через плечо распоряжение за распоряжением.

– Дорогой мой Флэшмен, – заявляет командующий, заметив меня. – Хм, выглядите вы явно нездоровым. Полагаю, лучше было бы вам оставаться в постели. – В то утро он прямо-таки излучал сочувствие и, разумеется, упивался этим. – Эйри, вы не находите, что он выглядит больным?

Эйри кивнул, но буркнул, что сейчас нужны все ординарцы, каких можно собрать. Раглан поцокал и заверил меня в искреннем своем сожалении, но Кэмпбеллу в Балаклаву необходимо доставить депешу, и с моей стороны будет весьма любезно, если я изъявлю согласие сделать это. Именно так он почти всегда и выражался – расположение так и перло из него. Мне казалось сомнительным, что такая поездка придется по нраву, скажем так, моему кишечнику, но обнаружив Раглана в столь милом расположении духа и явно предавшего забвению инцидент с Вилли, я ответил ему вымученной бравой улыбкой и сунул пакет в карман. Вот ведь идиот!

Взгромоздясь в седло и трясясь по бездорожью по пути от штаб-квартиры до Балаклавы, я чувствовал себя отвратительно. Ей-богу, из-за приступов тошноты мне приходилось несколько раз останавливаться, но ничего из меня не шло, и оставалось продолжать путь по заваленной обломками носилок и ящиков дороге, пока наконец спустя некоторое время после восхода я не выехал на открытое пространство.

После прошедшего накануне ночью дождичка утро обещало быть ясным, из числа тех, в которые так и хочется лететь во весь опор на коне, ощущая на лице свежий ветер. Если у тебя, конечно, не сосет и не булькает в животе. Серо-зеленой простыней передо мной простиралась равнина Балаклавы; остановившись для еще одной безуспешной попытки поблевать, я увидел картину, напоминающую конный парад. В левой части равнины, где она начинала подниматься к Кадык-Койским высотам, сосредотачивалась и перестраивалась, эскадрон за эскадроном, наша кавалерия – больше тысячи всадников, казавшихся на расстоянии украшенными мишурой куколками. Ближе ко мне, примерно в миле, я четко различил Легкую бригаду: вишневые лосины гусар, алые мундиры Легкого драгунского, синие доломаны и блестящие острия пик Семнадцатого уланского. Ветер разносил сигналы горнов, слова команд доносились до меня ясно, как звон церковного колокола. За Легкой, ближе к Кадык-Кою, но медленно приближаясь ко мне, виднелись эскадроны Тяжелой бригады: алые всадники на серых конях с сотнями сверкающих сполохами сабель. Все это напоминало ковер в детской с расставленными на нем игрушечными солдатиками и выглядело великолепно, как парады и смотры на живописных полотнах.

Устремив свой взгляд вдаль, туда, где в предрассветной дымке расплывались очертания Кадык-Койских высот, вы бы поняли, почему наша кавалерия отступала. Дальние склоны были черны от копошащихся, словно муравьи, крошечных фигурок – это русская инфантерия надвигалась на редуты, устроенные нами в трех милях от высот. Рокот орудий несмолкаемым эхом плыл по равнине; редуты скрылись под разрывами русских орудий, а сверкающие штыки их пехоты наблюдались вплоть до дальнего отрога Кадык-Коя. Пехота устремилась на наши батареи, сминая турецких артиллеристов, их же пушки били вслед нашей отходящей коннице, заставляя ее отступать под прикрытием падающей от высот тени.

Окинув эту картину взглядом, я оглядел правую от меня сторону равнины, заканчивающуюся гребнем, закрывающим балаклавскую дорогу. Вдоль гребня вытянулась линия фигур в красном с темно-зелеными кляксами килтов на уровне ног – гайлендеры Кэмпбелла. Слава богу, они находились на безопасной дистанции от русских орудий, отлично пристрелявшейся по Тяжелой бригаде под высотами. Я видел, как ядра падают совсем рядом с лошадьми, и слышал отрывистые очереди команд: подразделение «скинов»[382] рассыпалось, когда посреди него вздыбился огромный фонтан земли; они тут же перестроились и продолжили отступление под прикрытием Кадык-Коя.

Итак, между мной и гайлендерами простиралась миля пустой, незагроможденной равнины, и я галопом направился к ним, краем глаза следя за артиллерийской перестрелкой по левую от меня сторону. Но, не проделав и половины пути до гребня, я натолкнулся на пикет горцев, расположившийся у костра в маленькой лощине и поглощающий свой завтрак. И глазам моим предстала не кто иная, как малютка Фанни Дюберли – она восседала у котла в окружении полудюжины ухмыляющихся шотландцев. При виде меня она вскрикнула, замахала руками и отставила котел в сторону. Я спрыгнул с лошади, корчась от боли в животе, и собирался обнять ее, но она схватила меня за руки. Потом началось: Гарри! – Фанни! – Откуда ты взялся?! – ну, и прочая чушь. Фанни смеялась, я же пожирал ее глазами. Она стала еще краше, на мой взгляд: русые волосы, голубые глаза и платье для верховой езды ей очень шло. Мне хотелось ее потискать, но под взглядами этих перемигивающихся гайлендеров я не решился.

По ее словам, они приехали вместе с мужем, Генри, служащим при лорде Раглане, хотя мне он не встречался.

– Сегодня будет большая битва, Гарри? – спрашивает она. – Я так рада, что Генри будет в безопасности, если начнется бой. Глянь-ка, – она указала в направлении высот, – как идут русские. Разве это не волнующее зрелище? Почему наша кавалерия не атакует их, Гарри? Ты собираешься присоединиться к конникам? Ах, надеюсь, ты будешь осторожен! Ты завтракал? Дорогой мой, вид у тебя неважный. Иди сюда, садись и перекуси с нами!

Если от чего мне могло стать хуже, так от такого предложения, но я просто сказал, что не могу терять времени и должен немедленно найти Кэмпбелла. Я пообещал разыскать ее, как только закончится сегодняшнее дело, и посоветовал отправляться сей же час в Балаклаву. Ей-богу, чудно было видеть, как она тут прохлаждается, словно на пикнике, когда русские войска не далее как в миле от нас обтекают редуты и, без сомнения, намереваются идти дальше, едва закончат перестроение.

Сержант гайлендеров сообщил, что Кэмпбелл находится где-то в расположении Тяжелой бригады – плохая новость, ведь это означало, что мне придется войти в зону огня. Но делать было нечего, и я поскакал дальше на север, минуя развернутый строй Легкой бригады. Кавалеристы отдыхали, наблюдая за маневрами Тяжелой. Меня окликнул Джордж Пэджет; он сидел в седле, подвернув под себя ногу и, как обычно, попыхивал чирутой.

– Ты сейчас от Раглана? – кричит он. – И где эта чертова пехота, не знаешь? Если Раглан не почешется, нам здорово всыпят с такой дистанции. Глянь-ка на «тяжелых»: почему Лукан не спешит отвести их на безопасное расстояние?

И впрямь, на мой взгляд, они отступали медленно, держась в тени высот, а русская артиллерия без передышки засыпала их ядрами. Я рискнул подобраться поближе. Стало можно различить Лукана и его штаб, но Кэмпбелла не было видно. В ответ на мой вопрос Моррис из Семнадцатого пояснил, что Кэмпбелл несколько минут назад уехал назад в Балаклаву.

Так, уже лучше – мой путь лежит к позициям гайлендеров, подальше от огня. Впрочем, я почему-то почувствовал себя очень уютно здесь, среди синих доломанов и пик Семнадцатого, знакомого запаха коней и кожи, позвякивающей сбруи и голосов парней, побуждающих своих лошадей не пугаться пальбы. Рядом расположилась батарея конной артиллерии, отвечающая русским, но все пока еще так напоминало парад: чистое поле, мундиры весело блестят на солнце. Мне не хотелось уезжать, но гайлендеры уже перемещались поближе к хребту, тянувшемуся к югу поперек равнины. Я должен как можно быстрее доставить донесение и вернуться обратно в штаб.

Так что я повернулся задом к высотам и, миновав ряды Семнадцатого и «вишневоштанников», был на полпути к стоящим на гребне гайлендерам, когда встретился с группой всадников, спешащих к нашей кавалерии. И оказался это не кто иной, как наш храбрый лорд Кардиган, который вместе со сквайром Броу и шайкой прочих подхалимов, возвращался, надо полагать, к полку, пребывая в лучшем расположении духа после весело проведенной на своей комфортабельной яхте ночки.

Я не встречался лицом к лицу с этим человеком с той стычки в комнате Элспет, и при одной мысли об этом ублюдке внутри у меня все закипало, так что я в упор не желал его видеть. Когда Броу окликнул меня, поинтересовавшись новостями, я натянул поводья, не поворачиваясь в сторону Кардигана, и сказал, что русские обогнули дальний конец высот, и нашим пришлось повернуть коней.

– Ага-а, – говорит Кардиган своим прихлебателям. – Обычная гвупость. Русские идут туда, значит, наша кававерия движется обратно. Ну-ну. Эй, Фвэшмен, что пванирует девать ворд Рагван?

Я продолжал его игнорировать.

– Ладно, сквайр, – говорю я Броу, – мне пора. Недосуг болтать с яхтсменами, знаешь ли. – И поворачиваю коня, оставив их стоять с разинутыми ртами и слыша вслед изумленное «ну-ну».

Но насладиться триумфом я не успел, так как в этот миг русские пушки загрохотали снова, уже гораздо ближе; над головой засвистели ядра, а за спиной, в рядах кавалерии, послышались крики и приказы, запели горны Легкой и Тяжелой бригад, и вся масса конницы двинулась к западу, продолжая отход. Русские доворачивали орудия, и канонада перемещалась к югу. Я заметил, как среди позиций гайлендеров взметнулись столбы земли, и, уткнувшись носом в гриву и уронив сердце в пятки, понесся во весь дух по траве. Благодарение Господу, снаряды ложились с недолетом, но когда я достиг хребта и осадил коня у фланга гайлендеров, одно из ядер, подпрыгивая, подкатилось к самым копытам моей лошади, где и остановилось, черное и дымящееся.

– Где сэр Колин? – закричал я, спешиваясь.

Мне показали, как он идет между шеренгами, как раз в моем направлении. Я пошел навстречу и вручил ему пакет.

– Поздно, – заявляет он, прочитав депешу. – Не шибко хорошо выглядите, Флэшмен. Подождите минутку. У меня есть записка для лорда Раглана.

Он повернулся к одному из своих офицеров, но в этот момент вопли на равнине зазвучали с удвоенной силой, прямо за позициями горцев шлепнулось на землю другое ядро, и Кэмпбелл остановился поглядеть, что же происходит у Кадык-Койских высот.

– Ага, вот оно, – говорит, – начинается.

Я посмотрел туда же и сердце у меня екнуло. Наша кавалерия сместилась теперь влево, к севастопольскому концу равнины, но справа, у захваченных редутов, весь склон высот пришел в движение, как живой. Прямо на наших глазах поток этот обернулся неисчислимой массой конницы – русской конницы, – неспешно спускающейся в нашем направлении. Мне потом говорили, что там было только четыре эскадрона, но выглядели они, как добрые четыре бригады: синие и серые мундиры, сабли наголо, готовые вот-вот ринуться вниз по склону с высот к нашим позициям.

Было ясно как день куда и зачем они направляются, и будь у меня крылья, я в ту минуту уже летел бы к морю, как чертова чайка. Прямо позади нас лежала открытая дорога на Балаклаву. Наша кавалерия вышла из игры, отойдя слишком далеко влево. Между русской ордой и базой в Балаклаве – центром снабжения всей английской армии – не было никого, кроме нескольких сотен горцев Кэмпбелла, шайки турок на фланге и Флэши, распираемого газами и нестерпимым ужасом.

Кэмпбелл на мгновение замер, на его высеченном из гранита лице не дрогнул ни единый мускул; потом разгладил свои обвислые усы и выкрикнул команду. Ряды разомкнулись, перестроились и сомкнулись снова, и теперь поперек хребта стояли две шеренги гайлендеров, занимая около фарлонга[383] от края до края и спустившись на ярд вниз по обращенной к морю стороне склона. Кэмпбелл прошелся взглядом от места, где мы стояли, до оконечности строя, побуждая офицеров подравнять линию. Пока те выполняли приказ, с дальнего фланга до нас донеслись дикие вопли – это были турки. Утратив дисциплину при виде неудержимого натиска русских, они покинули позиции и, бросая оружие, со всех ног ринулись по дороге, ведущей к морю.

– Дерьмо, – говорит Кэмпбелл.

Я глядел вслед туркам, и вдруг заметил всадника, обогнувшего их с тыла, направившегося сначала к нам, а потом свернувшего к югу. Благодаря светлым волосам и амазонке я опознал в верховом Фанни Дюберли. Она промчалась мимо нас как заправский маленький жокей – о, эта девчонка умела сидеть на лошади!

– К черту светских дам, – проворчал Кэмпбелл. И тут, даже вопреки спазмам в желудке и нарастающему ужасу, я поймал себя на мысли, что равнина Балаклавы как никогда похожа сегодня на Роу: вот скачет Фанни Дюберли, вот гарцует Кардиган, отпуская свои «ну-ну».

Я поглядел на русских – те с грохотом мчались вниз по склону, всего в полумиле от нас. Кэмпбелл отдал новую команду, и длинная двухшереножная линия сделала, под аккомпанемент шелеста килтов и лязг оружия, несколько шагов вперед и замерла на гребне. Передняя шеренга опустилась на колено, задняя осталась стоять. Кэмпбелл не сводил глаз с русской конницы, прикидывая дистанцию.

– Девяносто третий! – гаркнул он. – Отступать отсюда некуда! Стоим здесь!

Мне такая команда не требовалась – я не мог пошевелиться, даже если бы захотел. Я только переводил взор со стены кавалеристов, перешедших теперь на галоп, на две жалкие алые шеренги: через минут их сметут, превратив в кровавое месиво копытами и ударами сабель; я понимал – это конец, и ничего нельзя поделать, только трястись и ждать. Мой взгляд остановился на ближайшем из гайлендеров первой шеренги. Это был здоровый смуглый детина; за густыми черными усами сверкают оскаленные зубы. Помню прядь его волос, упавшую на тыльную сторону сжимавшей ружье ладони. За спиной его стоял почти еще мальчишка; он с раскрытым ртом таращился на приближающиеся эскадроны. Губы его дрожали.

– Не стрелять без моей команды! – кричит Кэмпбелл и тут совершенно спокойно выходит из строя вперед, выхватывает палаш и кладет сверкающие лезвие поперек груди. «Господи, – думаю, – это же все без толку!» Земля у нас под ногами дрожала, и счетверенный строй всадников был уже не далее как в двух сотнях ярдов, заходя в атаку. Блеск сабель, крики и гиканье, море оскаленных лошадиных морд и бородатые лица над ними.

– Товсь! – ревет Кэмпбелл и проходит мимо меня, вставая за передней шеренгой, как раз рядом с парнем с трясущейся губой. – Да, в Галлоугейте такого не увидишь, – говорит он. – Девяносто третий, не робей! Ждать моей команды!

Эта грохочущая туча из коней и людей была уже в сотне ярдов, копыта молотили по траве, как орудийные залпы. Ей противостояла двойная линия ружей с примкнутыми штыками; курки взведены, пальцы застыли на спусковых крючках. Кэмпбелл, мрачно улыбаясь из-под усов – вот сумасшедший – смотрит влево, вдоль замерших шеренг. «Командуй же, командуй, придурок, – хотелось закричать мне, – они же в пятидесяти шагах и через пару секунд налетят на нас, будет поздно…»

– Огонь!

И словно раскат грома, звучит залп передней шеренги, окутавшейся дымом, а ближние ряды всадников будто натыкаются на мощную волну. Наступает мгновенное замешательство, лошади ржут и пятятся, слышатся вопли всадников, и трава перед нами оказывается усеянной телами; скачущие следом конники врезаются в кучи павших лошадей и людей, стараясь перепрыгнуть или обогнуть их, давят и топчут своих, превращая в кровавое месиво.

– Огонь! – ревет Кэмпбелл, перекрывая шум, и дула стоящей шеренги выплевывают пули в толпу. Та вздрогнула от удара, и задние ряды русских затормозили и пришли в замешательство: крики, падения, лошади мечутся, сверкают сабли. Когда дым рассеялся, нашим взорам предстала окровавленная куча из людей и животных, копошащаяся прямо в нескольких ярдах перед склонившимися на колено гайлендерами. Кое-кто из наших историков утверждает, что Кэмпбелл отдал приказ раньше, чем противник подошел на близкую дистанцию, но перед вами тот, кто может засвидетельствовать, как один русский в шлеме с гребнем и в голубом мундире подкатился буквально под ноги к нам. Смуглому горцу рядом со мной даже не понадобилось на шаг выйти из строя, чтобы вонзить штык в тело поверженного врага.

По Девяносто третьему прокатился крик. Первая шеренга качнулась вперед, но Кэмпбелл не дремал, тут же одернув их.

– К черту ваше рвение! Стоять! Перезаряжай!

Солдаты подались назад, ворча как псы, Кэмпбелл повернулся, невозмутимо оценивая понесенный противником урон. В куче трепыхались лошади, люди, ничего не разбирая, пытались выбраться на свободу, стоны и вопли были ужасными, а смрад, разливавшийся оттуда, был таким густым, что его, казалось, можно потрогать. Большая часть русских эскадронов отошла, перестраиваясь, и на миг мне подумалось, что они атакуют снова, но потом московиты повернули назад, к высотам, смыкая ряды на марше.

– Отлично, – произнес Кэмпбелл, возвращая клинок в ножны.

– В Галлоугейте никогда не увидишь столько удаляющихся спин, сэр Колин, – донесся чей-то голос, и все загоготали. Солдаты выкрикивали ехидные словечки и потрясали оружием, а Кэмпбелл ухмыльнулся и снова разгладил усы. Потом заметил меня, ни на ярд не сдвинувшегося с места с самого начала атаки, – настолько я оцепенел – и подошел ближе.

– Мне придется дописать пару строк к рапорту лорду Раглану, – говорит он, глядя на меня. – А у вас теперь шикарный румянец на щеках, Флэшмен. Полевые упражнения с Девяносто третьим вам, видать, на пользу.

И вот, стоя среди этих чертей в юбках, по-прежнему держащих строй перед массой умирающих и стенающих русских, я ждал, пока полковник продиктует своему адъютанту сообщение. Теперь, когда страх отступил, меня опять скрутило, не хуже чем прежде, но даже вопреки боли я наблюдал, – с восхищением – за поведением отступающей русской конницы. Еще во время атаки я отметил, как враги размыкают ряды на рысях и смыкают их на галопе, что совсем не просто; сейчас, отступая обратно к высотам, они проделали то же самое, и мне подумалось, что парни эти не такие растяпы, как нам казалось. Помню, как я размышлял, что они вполне могут дать фору Джимми-Медвежонку с его Легкой бригадой. Но больше всего мне запало в память в тот миг – тело офицера, лежащее перед кучей убитых и умирающих: могучий седобородый мужчина в голубом мундире, залитом на груди кровью, откинулся навзничь, подогнув одно колено, а его лошадь склоняется над ним и лижет мертвое лицо.

Кэмпбелл вручил мне сложенную бумагу и замер, глядя из-под приставленной козырьком ко лбу ладони вслед уходящим на рысях к Кадык-Койским высотам русским.

– Плохое руководство, – говорит он. – Этой дорогой они больше не пойдут. В то же время я сообщаю лорду Раглану свое мнение, что главные силы русских пойдут на север от Кадык-Коя и, без сомнения, бросят артиллерию и конницу против нашей кавалерии. Чего они там дожидаются, даже не знаю… Эгей, стой-ка! Скарлетт двинулся? Дай-ка трубу, Кэттенах. Посмотрим.

Русская кавалерия уже перевалила за гребень, скрывшись из виду, зато левее на равнине, примерно в полумиле от нас, пришла в движение наша Тяжелая бригада: мы вдруг заметили одновременный металлический проблеск, когда ближайший к нам эскадрон совершил поворот.

– Они идут сюда, – сказал кто-то, и Кэмпбелл яростно захлопнул трубу.

– Совсем рехнулись! – рявкнул он. Мне никогда не приходилось видеть его в таком гневе. Обычно, когда другие топают ногами и чертыхаются, Кэмпбелл только становится более меланхоличным. – Флэшмен, прошу вас, по пути к лорду Раглану передайте мое почтение генералу Скарлетту или лорду Лукану – первому, кто попадется, и скажите им, что, по моему мнению, им лучше стоять где стоят и быть готовыми к активизации неприятеля на северном фланге. Желаю удачи, сэр.

Поторапливать меня было необязательно. Чем дальше я окажусь от равнины, тем лучше, тем более что правота Кэмпбелла сомнений не вызывала. Захватив восточную оконечность Кадык-Койских высот и произведя кавалерийскую атаку против нас на центральном гребне, русские, без сомнения, двинутся по долине на север от высот, пробиваясь к позиции на плато, занимаемое нами перед Севастополем. Бог знает, что собирается предпринять в ответ Раглан, но пока он держит нашу конницу в южной части равнины, где от нее никакого проку. Та палец о палец не ударила, чтобы напасть с фланга на отступающую русскую кавалерию, хотя имела все возможности; теперь же, когда нужда в ее помощи отпала, Тяжелая бригада медленно двинулась к позициям Кэмпбелла.

Я промчался сквозь ее ряды – гвардейские драгуны и «скины», идя в развернутом строю, с любопытством глазели на меня. «Это ведь Флэшмен, да?» – спросил кто-то, но я не остановился. Впереди мне удалось разглядеть группу пестрых, красно-синих фигур – это были Скарлетт и его штаб. Я натянул поводья; они смеялись и кричали, а старина Скарлетт помахал мне шляпой.

– Эгей, Флэшмен! – кричит он. – Ты был там, вместе с сонни?[384] Славная работенка, а? Расквасили иванам носы. Не так ли, Эллиот? Чертовски здорово, чертовски! И куда ты теперь, сынок?

– С донесением к лорду Раглану, сэр, – отвечаю я. – Но сэр Колин Кэмпбелл просил также передать вам свое почтение и просьбу не подходить к Балаклаве ближе, чем сейчас.

– Неужели? Битсон, остановишь драгун, а? Но в чем дело? Лорд Лукан приказал нам поддержать турок на случай продвижения русских к Балаклаве.

– Сэр Колин ожидает, что вы прекратите движение, сэр. Он просит вас приглядеть за своим северным флангом, – и я указал на Кадык-Койские высоты, находящиеся всего в нескольких сотнях ярдов. – В любом случае, сэр, турок, которых надо поддержать, больше нет. Большинство из них, видимо, уже на берегу моря.

– Вот это точно, ей-богу, – Скарлетт расхохотался. Этот толстый, жизнерадостный старый Фальстаф протер лысину своим жуткой расцветки шарфом, потом промокнул пот на раскрасневшихся щеках. – Что думаешь, Эллиот? Мне сдается, нет смысла идти к Кэмпбеллу: он со своими горцами в поддержке не нуждается, как пить дать.

– Верно, сэр. Но в то же время пока нет никаких признаков оживления русских к северу от нас.

– Согласен, – говорит Скарлетт. – Но я, знаете ли, склонен доверять суждениям Кэмпбелла. Умный малый. Коли он чует русаков у нас на севере, за Высотами, ну что ж. Старая ищейка никогда не подведет, так ведь? – Генерал фыркнул и снова обтерся, пройдясь по пышным седым бакам. – Вот что, Эллиот: полагаю, есть смысл остановиться и посмотреть, что будет, а? Что скажешь, Битсон? Флэшмен? Не будет ведь вреда, если мы обождем?

Мне было наплевать, даже если бы Скарлетт решил окопы рыть: я уже прикидывал, как форсировать западную часть равнины – добравшись до оврагов, я окажусь в безопасности и смогу проделать остаток пути до штаб-квартиры Раглана без забот. Пространство к северу от нас, занимаемое расположившимся на склоне высот старым виноградником, было чистым, как и сам гребень, но доносившиеся из-за него звуки канонады, как казалось моему разгоряченному воображению, делаются все ближе. Непрерывно слышался свист и шлепки ядер. Битсон с тревогой разглядывал хребет через подзорную трубу.

– Кэмпбелл прав, сэр, – говорит он. – Они, должно быть, сосредоточили большие силы в северной долине.

– Откуда ты знаешь? – вытаращился на него Скарлетт.

– Стрельба, сэр. Прислушайтесь: это не только пушки. Вот, слышите? Это же Дик-свистун![385] Если у них есть мортиры, это уже не застрельщики!

– Бог мой! – восклицает Скарлетт. – Будь я проклят! Я ни в жизнь не отличу одно от другого, но раз ты говоришь, Битсон, то…

– Смотрите! – это был один из молодых ординарцев генерала. В возбуждении он безжалостно подгонял коня, указывая на гребень. – На хребте, сэр! Они идут!

Мы подняли глаза, и во второй раз за этот день изводящая меня боль в животе отступила, затопленная ледяной волной ужаса. Могучий вал стали и ярких красок заливал гребень – это была длинная шеренга русских всадников, идущих шагом. За ней выросла другая, потом еще. Они шли, как на параде, перевалив через хребет с большими интервалами между рядами, потом медленно сомкнулись и остановились на склоне, глядя на нас. Бог знает, какой ширины был их строй, но там были тысячи; русские нависали над нами, как океанский вал, замерший перед тем самым мигом, как обрушиться вниз. Слева виднелись серебристо-синие мундиры гусар, справа расположились белые с серым драгуны.

– Боже мой! – вскричал Скарлетт. – Боже мой! Это русские, чтоб им провалиться!

– Налево! – заорал Битсон. – «Серые», стройся! Каннингэм, сомкни их ряды! Иннискиллинги, теснее! Коннор, Флинн, займитесь ими! Керзон, веди сюда те эскадроны Пятого, живо!

Скарлетт таращился на хребет, кляня себя и русских попеременно, пока Битсон не дернул его за рукав.

– Сэр, нам нужно готовиться встречать их! Сосредоточившись, они покатятся вниз…

– Встречать их? – восклицает Скарлетт, спустившись с небес на землю. – С какой стати, Битсон? Да будь я проклят! – Он приподнялся в стременах, уставившись налево, где подходящие эскадроны «серых» разворачивались в сторону русских. – Что-что? Коннор, какого черта? – Генерал уже указывал, размахивая шляпой, направо. – Пусть эти чертовы ирландцы стоят где стоят! Чокнутые дьяволы! Где Керзон, а?

– Сэр, они выше нас! – Битсон намертво ухватил рукав Скарлетта, яростно выкрикивая командиру в ухо: – К тому же могут обойти нас: сдается, их линия раза в три шире нашей, и во время атаки они ударят и с фронта, и с обоих флангов! Нас растопчут, сэр, если мы немедленно не займем оборону!

– К черту оборону! – гремит Скарлетт, ухмыляясь во весь рот. – Я что, пришел сюда, чтобы эти треклятые казаки заправляли тут балом? Гляньте на этих вонючих ублюдков! Что-что? Так вот: они – там, а мы – здесь, и я собираюсь гнать этих мерзавцев отсюда до самой Москвы! Что, Эллиот? Эй, Флэшмен, идите-ка поближе, сэр!

Можете себе представить, что я испытал, услышав такое – даже описанию не поддается. Я растерянно таращился на старого придурка и пытался выдавить что-то насчет послания Раглану, но этот спятивший самодур ухватил мою лошадь за поводья и тащил меня за собой, пока мы не оказались во главе его эскадронов.

– Немедленно доложите лорду Раглану, что я атаковал находящиеся перед фронтом моей бригады силы противника и рассеял их! – пробасил он. – Битсон, Эллиот, выровняйте ряды! Где «королевские», а? Держать строй, «серые»! Иннискиллинги, что за строй! Флинн! Флэшмен, держитесь рядом со мной, ясно? Похоже, мне еще будет что добавить к донесению его светлости. Где, к дьяволу, Керзон? Проклятый мальчишка, не бабы, так еще что-нибудь! Трубач, ты где? Будь слева! Дуделку не забыл? Хорошо, молодец!

Он был невыносим, этот орущий жирный старикан, размахивающий шляпой, как какой-нибудь болельщик на крикетном матче. Битсон пытался вразумить его:

– Нам нельзя уходить отсюда, сэр! Придется взбираться наверх! Мы должны держать позицию, другой надежды нет! – Он взволнованно задрал палец. – Смотрите, они идут, сэр! Скорее, занимаем оборону!

Так и есть – в четверти мили от нас вверх по склону мощная линия русских пришла в движение: плечо к плечу, синие, серые, серебристые мундиры, сабли наизготовку. Видя такое, думаешь только о том, куда бы спрятаться, но мне, зажатому между локтем этого идиота и гудящими за спиной эскадронами «серых», деваться было некуда.

– Вам нельзя наступать, сэр! – снова взывает Битсон.

– Мне? Черт побери! – ревет Скарлетт, отбрасывая прочь шляпу. – А вот поглядим! – Он выхватил саблю и взмахнул ей. – Готовы, «серые»? «Скины»? Помните Ватерлоо, ребята! Трубач, играй… как его там… ну, ты знаешь. Дьявол! Вперед, Флэшмен! Талли-ху!

Вопя «вперед, ребята!», он пришпорил лошадь и как чокнутый помчался на холм. Сзади донесся мощный гул, эскадроны подались вперед. Моя лошадь вздрогнула, и я обнаружил, что несусь вместе со всеми, следуя за скакуном Скарлетта. Рядом со мной ехал Битсон, вопя во всю глотку: «Эгей, здорово! В атаку! Трубач, атака, атака, атака!»

Разумеется, это было полное помешательство. Когда я вспоминаю, как они – и я, боже правый, – скакали вверх по холму, а эта неодолимая масса спускалась на нас, с каждым шагом набирая ход, мне приходит в голову мысль, что нет предела человеческой глупости или везению, раз уж на то пошло. Это был бред, дурная шутка: старый краснорожий фанфарон, ни разу прежде не нажавший на курок и не нанесший удара саблей в настоящей битве, способный только сечь своих собак, возглавлял атаку на холм, ведя за собой всю Тяжелую бригаду, а заодно зажатого посередине бедного мученика Флэши, который уповал только на то, что когда две несокрушимые силы встретятся, ему, с Божией помощью, удастся затеряться где-нибудь позади.

А этим скотам еще и нравилось! Чокнутые ольстерцы улюлюкали, как апачи, а «серые», мчась вперед, начали издавать некий зловещий гортанный звук. Я позволил им догнать себя, оказавшись в окружении яростных лиц и сверкающих клинков; Скарлетт скакал в нескольких ярдах впереди, размахивая саблей и вопя. Русские перешли на галоп, надвигаясь на нас могучей волной, и в следующий миг мы столкнулись с ними. Крики людей, конское ржание, лязг стали повсюду. Я свесился с седла на бок, на манер шайенов, левой рукой держась за гриву, а в правой сжимая револьвер Адамса. У меня не было ни малейшего желания принимать участия в рукопашной. Вокруг были «серые»: сыпя проклятиями, они полосовали саблями людей в синих мундирах. «Коли их, коли!» – раздался чей-то голос, и я увидел, как «серый», врезав эфесом по бородатому лицу, вонзает острие клинка в оседающее тело. Я выпалил в русского, попав ему, кажется, в затылок, потом меня отнесло прочь и закружило в суматохе свалки. Я старался держать голову пониже, спуская курок всякий раз, как видел синий или серый мундир, и истово молился, чтобы какой-нибудь шальной удар не вышиб меня из седла.

Сдается, это длилось минут пять-десять, точно не знаю. Казалось, прошло несколько секунд, и тут вся масса сражающихся покатилась вверх по холму. Я орал и чертыхался громче всех; опустошив барабан револьвера, потеряв кивер, я выхватил саблю и с показной яростью махал ей. Вокруг виднелись только серые кони, и я с удивлением понял, что остался жив.

– Вперед, – раздирался я. – Вперед, на ублюдков! Порубим их в куски! – Придерживая коня, я вертел саблей и, когда подраненный русский вывалился из свалки, я кинулся на него, пытаясь нанести укол, но промахнулся и закончил тем, что вонзил лезвие в павшую лошадь. Рука дернулась, и я чуть не вывалился из седла, но ни за что в жизни не мог позволить себе отпустить эфес. Пока я высвобождал оружие, поднялся всеобщий крик «Хузза! Хузза! Хузза!»[386] – и вдруг среди нас не осталось ни одного врага, а Скарлетт, приподнявшись в стременах ярдах в двадцати от меня и размахивая окровавленным клинком, вопил как резаный. «Серые» размахивали киверами, а вся неисчислимая орава вражеской кавалерии откатывалась обратно к гребню.

– Мы побили их! – орал Скарлетт. – Мы их побили! Отличная работа, парни! Эй, Битсон, Эллиот? Нельзя наступать наверх, значит? Черт побери, мы это сделали! Ура!

В это трудно поверить, но я могу поклясться, что пока «серые» перестраивались, «скины» подходили справа, а «королевские» сзади, мне удалось насчитать не более дюжины тел. До сих пор не пойму: почему русские, располагаясь сверху, не смели нас напрочь, перерезав всех до единого? Или почему, раз уж их самих опрокинули, они почти не понесли потерь? Еще помню, как некоторые из «серых» жаловались, что у них не получалось толком нанести удар: клинки просто скользили по мундирам русских. Как бы то ни было, враги, хвала небесам, бежали, и снизу, левее от нас, Легкая бригада подняла громкий крик, эхо которого раскатывалось по всей равнине.

– Хорошая работенка! – кричит Скарлетт. – Молодцы, «серые»! Молодчина, Флэшмен! А? Что? Покажем этому чертову Николаю, а? А теперь, Флэшмен, дуй к лорду Раглану. Скажи ему, что… ну, про этих ребят и как мы их побили, и что я намерен удерживать эту позицию до дальнейших распоряжений. Все ясно? Отлично! – Он зашелся в смехе и стянул с себя цветастый шарф, чтобы утереть струящийся по лицу пот. – Скажи еще вот что, Флэшмен: мне не так много известно о войне, но сдается, эта русская кампания напоминает ирландскую охоту – глупо и примитивно, но чертовски увлекательно!

Я в точности передал его слова Раглану, и весь штаб, вот придурки, так и покатывался со смеху. Конечно, им-то, прикрытым от Кадык-Койских высот расположенной на их западной оконечности Сапун-горой, ничего не грозило, и мне, уверяю вас, очень хотелось быть на их месте. Стоило Скарлетту отпустить меня, как я погнал лошадь прочь от высот, будто за мной черти гнались, минуя северо-западный угол равнины. Оказавшись в безопасности среди оврагов, где грохот русских орудий слышался приглушенно, я спешился, намереваясь перевести дух, унять сердцебиение и опростать булькающий живот. Впрочем, безуспешно. Боюсь, появившись на гребне Сапун-горы, я представлял собой весьма жалкую фигуру: но при мне, по крайней мере, была окровавленная сабля, которую я как бы невзначай продемонстрировал. При этом зрелище глаза Лью Нолана завистливо сощурились – откуда же ему было знать, что это кровь дохлой русской лошади?

Раглан весь расцвел, требуя рассказать все подробности о виденном мною деле. Их я и выложил, по большей части правдиво, и отметил, что, по моему мнению, гайлендеры показали себя с лучшей стороны.

– Ага, и если бы мы организовали преследование силами конницы, весь Кадык-Кой был бы уже наш! – вставил-таки Нолан, на что Эйри приказал ему помолчать, а Раглан сердито зыркнул.

Что до атаки Тяжелой бригады – ее они и сами наблюдали, я сказал только, что это была горячая работенка и что иваны получили свое сполна, насколько можно судить.

– Черт, что ж, тебе везет, Флэши! – вскрикнул Лью, хлопнув себя по ляжке, а Раглан обнял меня за плечи.

– Молодчина, Флэшмен, – говорит он. – Два дела за сегодня, и ты побывал в самой гуще обоих. – Только вот боюсь, что, охваченный пылом битвы, ты пренебрегал своими штабными обязанностями, а? – И этот старый болван одаривает меня своей дурацкой улыбкой. – Ну ладно, не будем об этом.

Я принял сконфуженный вид, раскраснелся и пробормотал, что не мог удержаться, чтобы не всыпать этим треклятым русским. Все опять рассмеялись, говоря, что вот такой он, старина Флэш, и молоденькие ординарцы, розовощекие и юные, глядели на меня с восхищением.

Теперь, когда утренние ужасы остались позади и не было нужды обливаться холодным потом, я мог бы сполна насладиться ситуацией, если бы не боли в животе. «Снова прошел сквозь пекло, – твердил я себе – причем дважды, и при этом увенчанный новыми лаврами». И даже не говоря о событии, к которому мы уже так близки и о котором будет рассказано ниже, – много ли есть парней, кто мог бы похвастать тем, что стоял в Тонкой красной линии[387] и принимал участие в атаке Тяжелой бригады? Да нет таких, потому я – единственный. Да, черт возьми, против воли; да, дрожал, но все же что есть то есть. Это и еще кое-что, о чем речь впереди.

До поры же я, вознося хвалу своей счастливой звезде, маялся животом. Потом поговаривали, что кишки доставляли Флэшмену больше беспокойства, чем русские, и что он принимал участие в атаках в стремлении хоть как-то избавиться от ветров. Я сидел в штабе, рыгая и держась за брюхо, довольный, что не надо идти в бой, и с умеренным интересом наблюдал за тем, как лорд Раглан со своей командой идиотов продолжает вершить судьбы дня.

Я поведаю вам теперь то, что помню о событиях, разыгрывавшихся в то утро при Балаклаве, учитывая состояние моего здоровья, и если мой рассказ не совпадет в чем-то с прочитанным вами в книгах, не вините меня. Возможно, ошибаюсь я, а может, военные историки – решать вам. Так, например, мне приходилось читать, что турки находились у Кэмпбелла с обоих флангов, я же припоминаю их только на левом; и еще – у меня сложилось впечатление, что атака Тяжелой бригады началась и закончилось молниеносно, но есть сведения, что Скарлетту потребовалось некоторое время, чтобы повернуть и построить свои эскадроны. Я такого не помню. Считается бесспорным, что Лукан во время начала атаки находился поблизости, и это именно он отдал команду идти вперед – может быть, но я его даже не видел. Вот так вот – лишнее подтверждение тому, что все разом увидеть нельзя.[388]

Я вот почему останавливаюсь на этом: если события раннего утра в моей памяти сохранились смутно, чередой красочных и ужасных картин, то в своих воспоминаниях о том, что имело место ближе к полудню, у меня нет ни малейших сомнений. Они всегда со мной: стоит закрыть глаза – и я вижу все, и чувствую грызущую боль в желудке и спазмы кишок – возможно, приступ обострил мое восприятие, не знаю. Так или иначе, я все помню четко: не только что произошло, но и почему. Мне лучше чем кому-либо из живущих на свете известно, в силу чего Легкая бригада отправилась в свой бессмертный бой, ибо ответственность за это лежит на мне, и произошло это не вполне случайно. Я в этом не винюсь – если тут кто и виноват, то это Раглан – добрый, честный, самовлюбленный старикан. Ни Лукан, ни Кардиган, ни Нолан, ни Эйри, не даже я сам – мы просто играли свои маленькие роли. Впрочем, вина? Сейчас я не склонен винить даже и Раглана. Разумеется, эти ваши историки, критики и лицемеры с пеной у рта рвутся найти ответ на вопрос «кто виноват?». Они важно качают головами и приговаривают: «Ну, вы знаете» и начинают распространяться – находясь в своих уютных кабинетах и лекционных залах – о том, как следовало ему поступить. Но я был там, и если в свое время был готов свернуть Раглану шею или разнести его в куски из пушки, то по прошествии времени… а, что было то было, кто из нас выжил, тот выжил, кто нет – нет. Если кого-то признают виноватым, это не вернет шесть сотен жизней назад – да и большинство из них к этому дню все равно бы уже умерли. Да и они не стали бы искать виноватых. Ведь сказал же солдат Семнадцатого после боя: «Мы готовы идти туда снова». Желаю удачи, отвечу я, с меня и одного раза достаточно. И если вы еще не поняли, уточню. Дано ли кому право говорить о вине и просчетах? Только нам, выжившим и погибшим. Только наш индаба[389] вправе решать. Так что мне позволено пнуть Кардигана в зад за его грехи, да и за свои тоже.

Я располагался на Сапун-горе, чувствуя себя чертовски больным и разбитым; отказался от сэндвичей, предложенных Билли Расселом, и слушал ворчливые тирады Лью Нолана по поводу неправильного управления битвой. Меня это раздражало – этот парень не рисковал своей головой вместе с Кэмпбеллом и Скарлеттом, хотя явно желал этого – но будучи в столь жалком состоянии, я не способен был спорить. Помимо прочего, основными объектами его нападок служили Лукан, Кардиган и Раглан, что мне было как бальзам на душу.

– Если бы Кардиган ввел в действие Легкую, когда Тяжелая опрокинула русских, мы бы их раздавили, – разглагольствовал Лью. – Но разве его расшевелишь, что ему – это же еще один Лукан. Без приказа, отданного по должной форме, и пальцем не шевельнет: все чтоб под козырек и «есть, милорд», «если угодно вашей светлости». Господи, и это кавалерийский начальник! Кромвель в гробу переворачивается. Посмотрите-ка на Раглана – у него понятия нет, что надо делать. В его распоряжении две лучшие конные бригады во всей Европе, рвущиеся обнажить сабли, и противостоит им русская армия, наложившая в штаны после взбучки, устроенной Кэмпбеллом и Скарлеттом. А он сидит себе и рассылает депеши по инфантерии! Эта инфантерия, чтоб ей, еще только глаза после сна протирает. Исусе, я этого не вынесу!

Нолан разошелся не на шутку, но я не обращал на него большого внимания. В то же время, глядя на расстилающуюся перед нашим взором панораму, я не мог не согласиться, что в словах его что-то есть. Я не Ганнибал, но умею сложить два да два в вопросах диспозиции и маневра, и мне сдавалось, что Раглан намерен подложить русским свинью, может даже, устроить им хорошую порку, если так выразиться. Мне-то было все равно, насколько вы понимаете: я свое получил, такого иному на всю жизнь хватит. Но так или иначе, ситуация выглядела следующим образом.

Сапун-гора, на которой мы находились, представляет собой массивный утес, возвышающийся над равниной на сотни футов. Посмотрев с нее на восток, вы можете увидеть неглубокую долину, мили две в длину и полмили в ширину. К северу виднелось небольшое скопление холмов, на которых русские расположили орудия, господствующие над той стороной долины. С юга последняя ограничена длинным гребнем Кадык-Койских высот, протянувшихся от Сапун-горы мили на две или три. Несмотря на яркое солнце, дальний конец долины был окутан дымкой, но даже сквозь нее было видно, что русские там кишат, как блохи на собаке. Пушки, пехота, кавалерия – кого там только ни было, разве что самого царя Ника. Казавшиеся на расстоянии игрушечными фигурки готовились к бою. На Кадык-Кое у них тоже имелись пушки, нацеленные на север. Я видел, как ближайшие к нам расчеты снимают орудия с передков почти в том самом месте, где закончилась атака Тяжелой бригады.

Вот так, все ясно, как на бильярдном столе: просторная долина, дальний конец которой занимают русские, а ближний – мы, только противник вдобавок расположился на обрамляющих ее высотах. Там были пушки и стрелки – можно было различить серые мундиры пехотинцев, снующих на Кадык-Кое между пушек, не далее чем в полутора милях от нас. Прямо подо мной, в ближнем конце долины, строго к северу от Кадык-Коя, стояла наша кавалерия: Тяжелая бригада чуть ближе к Сапун-горе и правее, а Легкая – немного дальше и левее. Они были видны, как на ладони: я легко узнал Кардигана, прокладывающего путь сквозь ряды Семнадцатого, Лукана со своими ординарцами и старого Скарлетта в наброшенном поверх мундира цветастом шарфе. Все замерли в ожидании – крошечные фигурки в сером, зеленом и голубом, среди которых мелькала иногда украшенная плюмажем шляпа или перевязанная голова. Я видел, как один из «скинов» бинтовал чулком переднее копыто своего скакуна: темно-зеленый силуэт, склонившийся у ног лошади. Из долины доносился отдаленный гул голосов, а у дальнего конца Кадык-Койских высот слышался треск ружейных выстрелов; в остальном все было тихо и спокойно, и именно умиротворенность бесила Лью, этого кровожадного молокососа.

«Так-так, – думаю, – вот они стоят себе, ничего не делая, и не причиняя никому вреда: так держать и давайте поскорее разойдемся по домам». Было очевидно, что у русских нет намерения продвигаться по долине к Сапун-горе. Они получили свое на сегодня и были рады уже тому, что удерживают дальний конец долины и высоты по флангам. Но Раглан с Эйри не сводили труб с Кадык-Коя, где артиллерия и инфантерия русских сновали между отбитых ими у турок редутов. Я подозревал, что наша пехота и конница обязаны выбить их оттуда, но ничего не происходило, и Раглан начал кипятиться.

– Почему лорд Лукан не двигается? – долетела до меня его фраза. – Он получил приказ, что теперь его держит?

Зная Лук-она, я догадывался, что тот сейчас пыхтит и шмыгает носом, ища, на кого бы переложить ответственность. Раглан то и дело слал ординарцев – в том числе Лью, – понукая Лукана и пехотных командиров наступать, но те словно напрочь оглохли, ожидая подхода основных сил инфантерии: задержка эта раздражала Раглана, а Нолана просто приводила в бешенство.

– Почему Раглан не заставит их идти вперед, черт побери? – говорит он, доставив ответ Раглану и возвращаясь к нам с Билли Расселом. – Ужас какой-то! Неужто он не может просто дать им приказ очистить высоты от тех парней? О, мой бог! И разве он станет слушать меня? Кто я – зеленый юнец, не доросший до столь высокопоставленных ушей. Кавалерия может сделать все одна, без поддержки, за пять минут – и за что только Кардигану платят генеральское жалованье, позвольте спросить?

Тут я с ним соглашался от всего сердца. Каждый раз, слыша имя Кардигана или видя ненавистную башку этого стервятника, я вспоминал дикую сцену в спальне Элспет, и во мне все закипало. Несколько раз за кампанию я ловил себя на мысли: вот было бы здорово, попади он в переделку, где ему всадят пулю между ног, вышибив тем самым мозги – но наш друг, похоже, не горел желанием заходить так далеко.

Но сегодня появился маленький проблеск надежды: я слышал, как Раглан резко захлопнул трубу и проговорил Эйри:

– Я уже отчаялся привести в движение наших конных. Похоже, они намерены полагаться исключительно на Кембриджа, дожидаясь, пока подойдет его пехота! О, это невыносимо! Так мы ничего не сможем предпринять против позиций на Кадык-Кое!

Тут кто-то кричит:

– Милорд! Смотрите, пушки едут! Орудия из второго редута – казаки увозят их!

И точно: вниз по склону Кадык-Коя ползли русские кавалеристы, таща за собой казавшуюся отсюда игрушечной пушку с захваченных турецких батарей. Они завели за нее постромки и явно намеревались доставить орудие в расположение главных сил русской армии. Раглан смотрел на все это через подзорную трубу, на скулах у него заходили желваки.

– Эйри! – кричит он. – Этого нельзя стерпеть! О чем думает Лукан – да эти ребята утащат все пушки, прежде чем начнется наше наступление!

– Полагаю, он дожидается Кембриджа, милорд, – отвечает Эйри. Раглан выругался и снова устремил гневный взор на Кадык-Кой.

Лью ерзал в седле от нетерпения.

– Господи! – тихо простонал он. – Да пошли же Кардигана, приятель, – нечего ждать эту треклятую пехоту. Пошли туда Легкую!

«Отличная идея, – подумал я, – отправим Джимми-Медвежонка в редуты и будем надеяться, что казачья пика не промахнется».

В общем, можно сказать, что подать голос меня заставило исключительно злоумышление против Кардигана. Я старательно повернулся к Раглану спиной, но говорил достаточно громко, чтобы меня было слышно:

– Мы установим рекорд – Веллингтон ведь не потерял ни единого орудия, как известно.

Потом один ординарец из бывших рядом с командующим рассказывал мне, что именно это сопоставление с Веллингтоном, его божеством, подвигло Раглана к действию: он вскинулся, как подстреленный, задергал щекой и конвульсивно сжал поводья. Может, он и без моей помощи додумался бы – но если честно, очень в этом сомневаюсь. Так и дожидался бы пехоты. Но теперь он сначала побледнел, потом сделался пунцовым и рявкнул:

– Эйри – еще гонца к Лукану! Медлить больше нельзя – пусть выдвигается без инфантерии. Скажите ему… э-э… пусть неотложно выступает с кавалерией вперед с целью воспрепятствовать противнику в отвозе пушек… э-э… преследовать противника и воспрепятствовать. Вот так. Он может взять конно-артиллерийскую батарею и использовать ее по своему усмотрению. Да, вот что надо. Готово, Эйри? Прочтите, пожалуйста.

Эта картина явственно стоит у меня перед глазами: Эйри склоняется над бумагой, ведя карандашом по строчкам, по мере того как он перечитывает приказ (более или менее слова Раглана, уж по крайней мере по духу), Нолан рядом со мной вспыхивает от радости: «Наконец-то, наконец, слава богу!» – шепчет Лью, а Раглан сидит и задумчиво кивает. Потом кричит:

– Отлично. И лучше действовать без промедления – дайте это четко понять!

– Ну вот и славненько! – шепчет Лью, подмигивая мне. – Ловко сделано, Флэши: ты таки растормошил его!

– Отправьте немедленно! – заявляет Раглан Эйри. – Ах, и дайте знать лорду Лукану, что на левом фланге у него есть французская конница. Этого должно вполне хватить. – Генерал снова раскрыл трубу, глядя на Кадык-Койские высоты. – Пошлите самого быстрого ординарца.

Тут меня кольнуло дурное предчувствие: я затеял бал, на котором сам танцевать не собирался, – но тут Раглан добавил:

– Где Нолан? Да, Нолан.

И Лью, готовый из штанов выскочить от радости, подъезжает к Эйри, хватает пакет, сует его за обшлаг, натягивает поглубже фуражку, небрежно козыряет Раглану и пулей дергается вперед. Но Раглан окликнул его и начал повторять, что это донесение крайней важности и что вручить его надо Лукану в собственные руки, и что жизненно важно действовать без промедления, пока русские не увезли все пушки.[390]

Все это, конечно, было излишне, и Лью буквально побагровел, нетерпеливо ерзая в седле.

– Тогда вперед! – восклицает наконец Раглан, и Лью в мгновение ока перемахивает через бруствер, вздымая за собой пыльный шлейф – вот чертяка! – а Раглан кричит ему вслед: – Немедленно, Нолан! Передайте Лукану: немедленно! Вам ясно?

Вот так и был отправлен Нолан – да, так, и никак иначе, ей-богу. А я подхожу к тому месту, с которого начал свои воспоминания: как Раглан передумал и скомандовал Эйри послать кого-нибудь следом, как я пытался скромненько затеряться, а Эйри вычислил меня и повелительным жестом подозвал к себе.

Да, вам уже известно, о чем я думал, о моем дурном предчувствии, подсказывавшем, что это будет кульминацией ужасов того приснопамятного дня, за который мне пришлось подвергаться атаке, потом атаковать, и все это имея дело с неисчислимыми ордами русских. Волноваться вроде бы было не о чем: ну отправляют меня на высоты вслед за Ноланом с какими-то поправками к приказу. Но, сам не знаю почему, я чувствовал, карабкаясь под град наставлений Раглана и Эйри на свежую лошадь, как перст судьбы безжалостно вонзается в меня.

– Флэшмен, – говорит командующий. – Нолан должен сообщить лорду Лукану, что тому следует действовать оборонительно и не предпринимать ничего сверх того, что он сочтет разумным. Вы меня поняли?

Еще бы, я понял его слова, но никак не мог взять в толк, как их уразумеет Лукан: ему приказывают атаковать врага, но в то же время придерживаться оборонительной тактики. Но мне-то что за печаль: я отрепетовал приказ, слово в слово, убедился, что Эйри услышал меня, и следом за Лью махнул к обрыву.

Это была адская круча, навроде тех песчаных осыпей на покрытых травой оврагах. В любое другое время я спускался бы не спеша и осторожно, но, зная, что Раглан и остальные смотрят на меня, как и вся кавалерия на равнине, не имел иного выбора, как ринуться вниз сломя голову. Кроме того, я не мог допустить, чтобы сей юный выскочка Нолан перещеголял меня – не то чтобы это было предметом гордости, но мне нравилось считаться лучшим наездником армии, поэтому я твердо решил перехватить Лью прежде, чем тот доберется до Лукана. Итак, я мчался вниз на легконогой кобылке, скачущей, будто горная коза; она скользила, притормаживая задними копытами, я же, до боли сжав ее бока коленями и ухватившись руками за гриву, болтался в седле, не выпуская из поля зрения красную фуражку Нолана, мелькающую на склоне.

Не ему тягаться со мной по части верховой езды. Когда я достиг дна и стрелой ринулся за ним, призывая остановиться, он опережал меня едва ли шагов на двадцать. Лью услышал мой зов, натянул поводья и спросил в чем дело.

– Я с тобой! – проорал я и, поравнявшись с ним, изложил на ходу суть дела.

Он ничего не понял, потому вытащил из-за обшлага приказ и пробежал по нему глазами.

– Так что, черт побери, это значит? – кричит. – Здесь написано: «неотложно выступить вперед». Боже правый: пушки-то не впереди, а на фланге.

– Шут его знает, – отвечаю я. – Он сказал, что Лук-он должен действовать оборонительно, не предпринимая ничего сверх того, что сочтет разумным. Вот так!

– Оборонительно! К черту оборону! Он, наверное, оговорился: как можно атаковать оборонительно? И в приказе нет ничего насчет разумения Лукана. К слову сказать, у того разумения не больше, чем у муллиганского теленка!

– Но так сказал Раглан! – кричу я. – Тебе поручено передать это.

– А, чтоб их всех, это сборище старых баб! – он пригнул голову и пришпорил коня, крича мне, пока мы на полном скаку неслись к арьергардным эскадронам Тяжелой бригады. – Меняют свое мнение каждую минуту. – Знаешь, Флэш, этот старый болван Раглан делает все, чтобы помешать кавалерии. И Лукан не лучше. Зачем вообще тогда нужна конница? Нет уж, Лукан получит свой приказ, чтоб им всем провалиться!

Когда мы добрались до «серых», я немного попридержал, пропуская Лью вперед; тот махом промчался сквозь ряды Тяжелой и пространство, отделяющее их от Легкой бригады. Мне совсем не хотелось оказаться втянутым в дискуссию, неизбежную в случае с Луканом, который требует, чтобы каждый приказ ему растолковывали по меньшей мере трижды. Но нужно было держаться неподалеку, так что я неспешно прорысил к Четвертому легкому драгунскому, где снова встретил Джорджа Пэджета, жаждущего разузнать что к чему.

– Вы скоро выступаете, – говорю я.

– Чертовски вовремя, – отвечает он. – Не найдется чируты, Флэш? Я свои все прикончил.

Я протянул ему сигару. Он бросил на меня пытливый взгляд.

– Неважно выглядишь, – замечает он. – Что-то не так?

– Живот. Проклятое русское шампанское. А где наш Лук-он?

Он показал, и я увидел Лукана, расположившегося во главе Легкой в обществе одного из ординарцев, и Лью, только что натянувшего поводья. Нолан откозырял и протянул генералу депешу. Пока Лукан читал ее, я огляделся вокруг.

После свежего ветерка, обдувавшего Сапун-гору, на равнине было жарко и душно: ни малейшего сквознячка, мухи роятся вокруг лошадиных морд, в воздухе стоит густой смрад навоза и кожи. Я вдруг почувствовал, что невероятно устал, да и кишки опять развоевались; что-то буркнув в ответ на расспросы Джорджа, я, беспокойно ворочаясь в седле, обвел взором строй бригады. Впереди располагались «вишневоштанники», во всем блеске синих с красным мундиров и ниспадающими ментиками, справа от них виднелись квадратные кивера и голубые мундиры Семнадцатого – пики вздымаются вверх, красные флюгера безвольно свисают, еще правее, не далеко от места, где сидел Лукан, стоял Тринадцатый легкий драгунский, с великим лордом Кардиганом во главе. Тот сидел в гордом одиночестве, делая вид, что не замечает Лукана и Нолана, находившихся в каких-нибудь двадцати шагах от него.

Я вдруг услышал, что голос Лукана сделался громче, и, оставив Джорджа, порысил в том направлении – похоже, Лью, пытающемуся вколотить смысл приказа в толстый череп его светлости, не помешает небольшая помощь. Я заметил устремленный на меня взгляд Лукана и тут, проезжая мимо Семнадцатого, услышал чей-то возглас:

– Эгей, это же старина Флэши! Ну, скоро начнется потеха! Что намечается, Флэш?

Такое случается, когда кто-то пользуется всеобщим уважением. Небрежно махнув в ответ, я говорю:

– Талли-ху, парни! Скоро наконец-то повеселитесь в волю!

Все засмеялись, и я заметил, как Табби Моррис ухмыляется мне во весь рот.

Потом я услышал голос Лукана, зычный, как зов трубы.

– Пушки, сэр? Какие такие пушки, позвольте спросить? Я не вижу пушек.

Он из под приставленной козырьком ко лбу ладони обводил взором равнину. А глядя с той точки, вы бы тоже не рассмотрели редутов, из которых русские вывозили орудия – только склон Кадык-Койских высот и расположившуюся в неуютной близости от нас русскую пехоту.

– Где, сэр? – гремел Лукан. – Где пушки, о которых вы говорите?

По лицу Лью гуляли желваки, он побагровел от ярости, а рука, которую он поднял, указывая вдоль линии высот, дрожала.

– Там, милорд. Там эти орудия! Там ваш враг!

Нолан кричал так, будто давал разнос бестолковому солдату, и Лукан замер, будто его ударили. На мгновение показалось, что спесь слетела с него, но потом генерал оправился, а Лью резко развернул лошадь и поскакал прямо к тому месту, где я расположился, на правом фланге Семнадцатого. Его трясло от возмущения; поравнявшись со мной, он выпалил:

– Проклятый дурак! Он так и намеревается день за днем сидеть на своей жирной заднице?

– Лью, – без обиняков спрашиваю я, – ты сказал ему про оборонительные действия и разумение?

– Ему? – Нолан осклабился. – Господи, я повторил трижды! Как будто этому ублюдку надо напоминать про необходимость действовать оборонительно: да он по-другому и не может! Ладно, он получил свой чертов приказ – посмотрим, как ему удастся его исполнить!

С этими словами он встает рядом с Табби Моррисом. «Ладно-ладно, – говорю я себе, – теперь на Сапун-гору, в тепло и уют, и пусть делают, что их душеньке угодно». Едва успел я повернуть лошадь, как сзади до меня доносится голос Лукана:

– Полковник Флэшмен! – Генерал был рядом с Кардиганом, во главе Тринадцатого. – Подъедьте-ка сюда, если вас не затруднит!

«Ну, попал», – думаю, и пока я рысил к ним, мои кишки едва не выпрыгнули наружу. Приближаясь, я слышал, как Лукан наседает на Кардигана.

– Знаю, знаю, но ничего не поделаешь. Приказ лорда Раглана совершенно четок, нам остается только подчиниться.

– Что ж, отвично, – кивает Кардиган, явно не в лучшем расположении духа.

Голос его звучал сипло – очевидно, результат чрезмерных возлияний на яхте. Он глянул в мою сторону, фыркнул и тут же отвел взгляд. Лукан обратился ко мне:

– Вам предстоит сопровождать лорда Кардигана, – говорит он. – Если ему потребуется связной, под рукой у него окажется быстрый наездник.

Меня будто громом вдарило. Я едва расслышал замечание Кардигана:

– Не вижу смысва в присутствии повковника Фвэшмена, как и в сообщении с вашей светвостью.

– В самом деле, сэр, – залепетал я. – Я нужен лорду Раглану… Не могу терять времени… С разрешения вашей светлости…

– Будете делать, что я скажу! – рявкнул Лукан. – Ей-богу, никогда раньше не сталкивался с такой недисциплинированностью со стороны простых ординарцев! Сначала Нолан, теперь вы! Выполняйте, что сказано, сэр, и избавьте нас от своих капризов!

С этими словами он разворачивается, оставив меня, охваченного яростью, ужасом и сбитым с толку. Что мне делать? Не подчиниться нельзя – даже думать бессмысленно. Он приказывает мне ехать вместе с Кардиганом на эти чертовы редуты, спасать для Раглана проклятые пушки. Господи, и это после того, что мне уже пришлось пережить! В силу нелепой случайности я в один миг оказался вырванным из своего убежища и снова брошен в кипящий котел – это было невыносимо. Я повернулся к Кардигану – последнему человеку, к которому мне хотелось бы обращаться за помощью, за исключением разве таких чрезвычайных обстоятельств, как эти.

– Милорд, это же абсурд, нелепица! Лорд Раглан ждет меня! Не могли бы вы поговорить с его светлостью – ему нужно объяснить…

– Есви есть в мире вещь, – заявляет Кардиган все тем же сиплым голосом, – в которой я совершенно уверен, так это в невозможности убедить в чем-то ворда Вукана. К тому же он ясно выразився, что его приказ обсуждению не подвежит. – Кардиган смерил меня взглядом. – Вы свышави, сэр. Занимайте место свева от меня. Поверьте, ваше общество меня радует ничуть не бовьше, чем вас мое.

В этот миг подъезжает Джордж Пэджет с зажатой в зубах моей чирутой.

– Мы выступаем, ворд Джордж, – говорит Кардиган. – Мне нужна бвизкая поддержка, свышите? Самая бвизкая, ворд Джордж. Ну-ну. Вы меня поняви?

Джордж вытащил изо рта сигару, поглядел на нее, сунул обратно, потом отвечает преспокойным голосом:

– Вы ее получите, как и всегда, милорд.

– Ну-ну. Отвично.

И они отъезжают, оставив меня совершенно уничтоженным. Не рой другому яму, скажете вы. Вот дернуло меня распускать язык в присутствии Раглана! Сидел бы сейчас в тепле и уюте на Сапун-горе – так нет, надо было попробовать свести счеты, подставив Кардигана под пулю; и в результате мне предстоит собирать пули вместе с ним. О да, стычка у орудийных редутов – не самое важное дельце, по военным меркам, если ты сам в нем не участвуешь. И по моему разумению, за сегодня я уже использовал две из девяти своих жизней. Что еще хуже, желудок снова начал откалывать номера, еще пуще прежнего. Я сидел, обхватив себя руками, а за моей спиной раздавались приказы, эскадроны Легкой бригады строились в боевой порядок. Обернувшись, я увидел, что Семнадцатый – две рощицы из пик – теперь стоит прямо за мной, позади улан расположились «вишневоштанники». Подъехал Кардиган, занял место впереди и обвел взором притихшие эскадроны.

Лорд медлил, и не слышно было ни единого звука, кроме перестука копыт, скрипа седел и позвякивания сбруи. Созерцая расстилающуюся впереди долину, замирают пять кавалерийских полков – впереди всех восседает Флэши, жалеющий, что родился на свет, и ощутивший вдруг некое бурное движение у себя за поясом. Я покачнулся, затаив дыхание, и тут, без всякого моего участия, с силой и грохотом, напоминающим выстрел мортиры, из меня вырвался мощный поток ветра. Моя кобыла вздрогнула, Кардиган подпрыгнул в седле, ошеломленно посмотрев на меня, а из шеренг Семнадцатого раздался голос:

– Господи, будто нам русской артиллерии не хватало!

Раздался хохот, потом другой голос говорит:

– Мало нам было Дика-свистуна, появился и Гарри-трубач вдобавок!

– Тихо! – рявкает Кардиган, черный как туча, и гомон стихает.

Тут, боже милостивый, вопреки всем моим усилиям, позади раздается еще один мощный взрыв, эхом отразившийся от седла. Мне показалось, Кардиган лопнет от злости.

Ох, много бы я дал, чтоб только очутиться подальше отсюда.

– Прошу, прощения, милорд, – поясняю я. – Мне что-то нехорошо…

– Мовчать! – рычит он и, видимо, благодаря в высшей степени нервозному состоянию добавляет хриплым шепотом то, чего иначе никогда не сказал бы: – Неужто ты не в сивах потерпеть, вонючая ты свинья?

– Милорд, – шепчу я. – Ничего нельзя поделать, это от болезни… – и моя реплика была прервана новым громогласным извержением.

Кардиган смачно выругался, зажимая нос, развернул коня и вскинул руку.

– Бригада, готовьсь! Первый эскадрон Семнадцатого, шагом… марш! На рысь вошадей!

И все эскадроны, семь сотен всадников, дали шпор. Один из них, хоть и мучимый страхом, испытывал зато колоссальное внутреннее облегчение – это было именно то, в чем я нуждался весь этот день, – как овца, раздувшаяся от обжорства, которую прокалывают, чтобы привести опять в норму.

Вот так все и началось. Впереди я различал полоску травы, переходящую затем в пашню; конец долины, в миле с лишним от нас, был затянут дымкой, а буквально в нескольких сотнях ярдов по бокам, на сужающихся склонах, отчетливо виднелись фигурки русских пехотинцев. Можно было даже разглядеть, как их артиллеристы разворачивают орудия и снимают их с передков: мы находились на дистанции выстрела, но они не спешили, желая выяснить наши дальнейшие намерения. Я заставил себя посмотреть на противоположный край долины. Там было полно орудий, по флангам батарей расположились казаки – острия пик и сабель сверкали на солнце мириадами отблесков. Ударят ли они по нам, когда мы свернем к редутам? Задействует ли Кардиган Четвертый легкий драгунский? Использует ли Семнадцатый в качестве завесы спереди, чтобы под его прикрытием обойти противника с фланга? Если я буду держаться поблизости от него, будет ли это безопасно? О, бог мой, как же меня угораздило – третий раз за день? Это нечестно, неестественно! Тут мои внутренности разрядились снова, с оглушительным грохотом. Видимо, он долетел до ушей русских артиллеристов, поскольку в ответ с правого склона Кадык-Коя поднялось белое облачко, раздался гром выстрела и ядро со свистом пролетело над нами. Затем все высоты окутались вспышками залпов. В сотне шагов впереди блеснуло оранжевое пламя, и прямо перед нами взметнулся, осыпаясь ошметками земли, большой фонтан, а позади послышались разрывы гранат. Затем русские открыли огонь и с левого склона.

В один миг мы, как и описывал лорд Теннисон,[391] оказались в «адовой пасти». Не отдавая себе отчета, я перешел на легкий галоп, бубня что-то себе под нос. Кардиган тоже прибавил ходу, но не так, как я, – один знаменитый отчет о битве сообщает, что «в своем стремлении первым схватиться с врагом Флэшмен вырвался вперед. Ах, мы легко можем себе представить, какой яростный дух горел в этой мужественной груди». Не знаю как насчет груди, но ярость духа, бушевавшего в моем мужественном кишечнике, не знала границ. По фронту замелькали сполохи: бах-бах-ба-бах! – и засвистели осколки гранат. «Держать строй!» – орал Кардиган, но его собственный скакун понес, и за спиной у меня звон сбруи потонул в топоте копыт, нараставшем с переходом от неспешного аллюра до ровного стремительного галопа. Задыхаясь от ужаса, я пытался придержать свою кобылу, истово твердя про себя: «Поворачивай! Поворачивай же, бога ради! Почему этот тупой ублюдок не поворачивает?» Было самое время, ибо мы поравнялись с первым русским редутом – орудия его целились прямиком в нас с расстояния в каких-нибудь четырех сотен ярдов. Земля передо мной взлетела, распаханная ядром, и тут сзади донесся громогласный крик.

Я повернулся и увидел Нолана: сабля наголо, он пытался повернуть коня поперек, хрипло вопя:

– Поворачивайте, милорд! Не сюда! Поворачивайте к редутам!

Голос его потонул в грохоте разрывов. Лью, скакавший вслед за Кардиганом, вздыбил коня, разворачиваясь лицом к бригаде. Он взмахнул саблей и заорал снова, и тут прямо перед лошадью Кардигана рванула граната. На миг Нолан скрылся в дыму; затем я увидел его: лицо искажено от боли, мундир разорван и перепачкан в крови от пояса до плеч. Он дико вскрикнул, лошадь его подалась в нашу сторону, проскочив мимо Кардигана, неся повисшего на шее всадника. Испуганно глядя назад, я видел, как они нырнули в прогал между уланами и Тринадцатым, потом скрылись из виду, перекрытые мчащимися вперед эскадронами.

Я посмотрел на Кардигана – тот был ярдах в тридцати, изо всех сил стараясь удержаться на коне, в облаке взметавшихся вокруг разрывов.

– Стой! – завизжал я. – Стой! Бога ради, парень, остановись!

До меня наконец дошло то, что понял Лью, – этот идиот не собирается поворачивать, он ведет Легкую бригаду прямо в гущу русской армии, к могучим батареям у подножья долины, уже начавшим палить в нашу сторону, в то время как пушки на склонах терзают нас с флангов, образовав жуткую анфиладу, способную разорвать на мелкие кусочки все наше соединение.

– Стой, черт тебя подери! – завопил я опять и собирался уже повернуть, чтобы прокричать команду эскадронам, как передо мной вспыхнуло оранжевое пламя. Я покачнулся в седле, полуоглохнув, лошадь зашаталась, едва не упав, но оправилась, я держался изо всех сил и обнаружил вдруг, что сжимаю оборванные поводья. Уздечку срезало, вдоль шеи кобылы шла кровоточащая рваная рана, животное заржало и, обезумев, ринулось вперед. Мне не оставалось ничего иного, как вцепиться в гриву, стараясь не вывалиться из седла.

Внезапно я поравнялся с Кардиганом. Мы заорали друг на друга, он махал саблей, и тут с обеих сторон меня окружили синие мундиры, острия пик Семнадцатого устремились вперед, уланы скрючились в седлах. Кругом царил ад из взрывающихся гранат и разлетающихся осколков, оранжевого пламени и удушливого дыма; солдат рядом со мной слетел с коня, словно по мановению невидимой руки, и я ощутил, как меня обдало брызгами крови. Моя кобыла, очумев от боли, рвалась вперед. Мы уже обошли Кардигана, и мне вспоминается, что даже среди этого кошмара мой желудок опять напомнил о себе. Я мчался, едва живой от ужаса, испуская время от времени мощные потоки газов. Я больше не мог управлять лошадью, мне оставалось только постараться не выпасть из седла по ходу гонки. Брошенный вперед взгляд показал, что до русских батарей осталось лишь несколько сотен ярдов. Огромные черные жерла, окутанные дымом, смотрели мне прямо лицо, но, даже видя, как они извергают пламя, я не слышал грохота выстрелов – все тонуло в несмолкающей канонаде, бушующей вокруг. Не было способа остановить этот сумасшедший бег, и я поймал себя на том, что во весь голос умоляю русских пушкарей пощадить меня: «Бога ради, прекратите, не стреляйте, черт вас побери, оставьте меня в покое!» Я четко видел их, суетящихся у орудий, лихорадочно перезаряжающих, в расчете послать на нас сквозь дым новый ураган смерти. Я разъярился, кляня их почем зря, и выхватил саблю, решив про себя, что если мне суждено умереть, то надо постараться прихватить с собой на тот свет хотя бы одного из этих поганых русских ублюдков.

«И тут, – сообщает нам тот идиот-корреспондент – стало видно, с какой отвагой и доблестью скачет благородный Флэшмен. Опередив даже своего бесстрашного командира, слыша в ушах предсмертный крик храбреца Нолана, сверкая глазами, он выхватил саблю, которой крушил орды дикарей у Джелалабада и устремился на супостата».

Что ж, можно трактовать и так, но в тот миг наивысшего напряжения все мои силы и старания были направлены только на то, чтобы заставить шальную скотину свернуть в сторону от линии артиллерийского огня – у меня еще сохранилось достаточно здравого смысла. Я потянул свободной рукой за гриву, кобыла дернулась, споткнулась и затормозила, едва не выбросив меня из седла. Мой живот скрутило в очередном приступе, и будь у меня живое воображение, я бы поклялся, что едва не воспарил над лошадью подобно соколу. Земля вздрогнула от разрыва новой гранаты, нас бросило в сторону. Застонав, я все-таки удержался и, когда дым рассеялся, увидел несущегося во весь опор Кардигана. Выставив саблю промеж ушей коня, лорд хрипло орал:

– Сомкнуть ряды! Винию! Держать винию!

Я пытался крикнуть ему, что он прет не туда, но голос отказывался служить. Я повернулся, пытаясь словом или жестом показать людям верное направление, и бог мой, какое зрелище предстало моим глазам! Прямо за мной мчались с полдюжины обезумевших от испуга лошадей без всадников, а за ними – десятка два, ей-богу, мне показалось, что не больше – улан Семнадцатого. Многие без киверов, в окровавленных мундирах, неслись сломя голову, выпучив глаза. Пустые седла, поредевшие эскадроны, порядка нет и в помине, каждую секунду люди и кони падают, земля вздымается и дрожит – а они все-таки идут: сначала пики Семнадцатого, за ними клинки Одиннадцатого. И в этом аду передо мной на краткий миг предстало воспоминание о блестящих парадах «вишневоштанников» – и вот теперь они мчатся вперед, словно орда призраков из преисподней.

Взглянуть назад мне удалось лишь на миг. Моя кобыла неслась вперед, как одержимая, и, усевшись ровно, я увидел Кардигана, приподнявшегося в стременах и размахивающего саблей. До пушек, почти скрытых завесой дыма, – завесой, то и дело разрывавшейся алыми сполохами, будто Люцифер собственной персоной открывал дверцу своей топки – оставалось не более сотни ярдов. Пути назад не было, другой дороги тоже, и даже сквозь оглушающий грохот я услышал дикий вой – это остатки Легкой бригады подбадривали себя перед последним отчаянным броском на батарею. Я дал шпор, что-то вопя и размахивая саблей, и врезался в облако дыма под аккомпанемент последнего выстрела из своей прямой кишки. Молясь, чтобы моя отважная кобылка не завезла меня прямо в жерло орудия, я содрогнулся от разорвавшейся буквально в футе от меня гранаты.

Мы прорвались, оказавшись на свободном пространстве за батареей, перепрыгивая через передки орудий и зарядные ящики. Русские подались в стороны, пропуская нас. Кардиган, не далее как в двух шагах от меня, натянул поводья, почти вздыбив коня.

И тут время будто замедлилось. Я вижу все совершенно четко: слева от меня, на расстоянии плевка, возникает эскадрон казаков, ощетинившийся пиками, но они стоят, оторопело глядя на нас. Едва не под копытами моей лошади русский артиллерист – обнаженный по пояс, с медалью, подвешенной на шнурке на шее, как мне помнится, – сжимая банник, он пытается убраться прочь с моего пути. Впереди – ярдах в пятидесяти – группа роскошно одетых всадников – не кто иные, как штабные офицеры; а рядом со мной, такой же прямой и надменный, как обычно, Кардиган. «Бог мой, – думаю, – ты прошел через это, скотина, не получив даже царапины! Впрочем, как и я сам, – мелькнуло осознание, – по крайней мере, пока». И тут все снова завертелось перед глазами с ошеломляющей скоростью: из дыма вынырнула Легкая бригада, вся батарея внезапно превратилась в арену битвы ревущих зверей, сумасшедших маньяков, наполнилась лязгом стали и треском выстрелов.

Мне довелось пережить последние минуты Литтл-Бигхорна и ужас Чилианвалы,[392] до сих пор занимающие место среди самых тяжких воспоминаний моей жизни, но по убийственной ярости я не могу ничего поставить в ряд с теми несколькими безумными минутами, когда остатки Легкой бригады ворвались на русскую батарею. Мне казалось, что все сошли с ума – вполне вероятно, так и было. Они кромсали русских артиллеристов: саблями, пиками, копытами лошадей. Я видел, как капрал Семнадцатого протыкает пушкаря пикой насквозь, а потом соскакивает с коня и бросается на него с кулаками. Кардиган обменивается ударами с верховым офицером, солдаты борются с казаками, не слезая с седел, какой-то гусар – пеший, размахивающий над головой саблей, – бросается на полдюжины противников; помню русского с отрубленной по локоть рукой и нашего, молотящего его по голове клинком. Тут на меня с воплем бросается казак, намереваясь насадить на пику, но придурок оказался криворуким, промахнувшись на добрый ярд. Казак покачнулся, и я, завопив, врезал ему на обратном замахе, и тут же сам внезапно был выбит из седла и, потеряв оружие, закатился под передок пушки.

Должен признать, не будь я перепуган до смерти, остался бы лежать там, выгадывая удобный момент и наслаждаясь зрелищем, но я вскочил как ошпаренный и вдруг увидел не кого иного, как Джорджа Пэджета. Склонившись в седле, он ухватил меня за руку и потянул к оставшейся без всадника лошади. Я взгромоздился на нее, и Джордж закричал:

– Давай-ка, Флэш, буйная голова, вперед! Мы не вправе потерять тебя! Мне никак не обойтись без твоих чирут! Сомкнуть ряды, Четвертый! Сомкну-у-ть![393]

Вокруг нас закружились закопченные, забрызганные кровью лица солдат, звучали отрывистые команды. Кто-то сунул мне в руку саблю, а Джордж орал:

– Вот так потеха! Нам пора прорываться обратно! За мной!

И мы ринулись за ним, не разбирая дороги. Паника, должно быть, почти лишила меня рассудка, поскольку я мог думать только об одном: еще один бросок, всего один – и мы вырвемся из этого адского логова на равнину – перспектива не слишком радостная, конечно, но мы хотя бы скачем в правильном направлении наконец, и если провидение, или что там еще спасало меня до поры, не отвернется, если не оставит удача, я смогу прорваться, добраться до Сапун-горы, до лагеря за ней, до своей кровати, до корабля, до Лондона и никогда, ни за что не надену вновь этот треклятый мундир…

– Стой! – командует Джордж.

«Дудки, – думаю я, – найдется один отважный кавалерист, которого ничто не остановит; с меня хватит – и если мне суждено быть единственным, кто прорвется в долину, оставив своих товарищей умирать мучительной смертью, мне плевать».

Я нагнул голову, пришпорил лошадь, вытащил саблю – вдруг понадобится пугнуть какого-нибудь попавшегося по пути идиота – и во весь дух полетел дальше. До меня долетали крики Джорджа: «Стой! Нет, Флэши, нет!»

Вот-вот, сам исполняй свои команды, Джордж, будь ты проклят!

Я буквально летел над травой, крики постепенно замирали. Я поднял голову и глянул: передо мной расположилась, как мне показалась, вся русская армия, выстроенная, как на параде. Тут были бесконечные шеренги этих скотов, с казаками впереди – не далее как в двадцати шагах. Передо мной замелькали удивленные бородатые лица; остановиться я не успевал, поэтому с проклятием врезался прямо в них вместе с лошадью, саблей и всем прочим.

«Представь себе, если можешь, читатель, – продолжает тот же самый писака, – ужас, обуявший лорда Пэджета и его храбрых соратников. Они геройски сражались на батарее, лорд Джордж лично вывел благородного Флэшмена из отчаянной рукопашной схватки. Им удалось развернуться и обойти позицию. Лорд Джордж скомандовал остановиться, намереваясь изготовиться к прорыву через батарею в долину, где их ждало спасение. Представь себе их страдания, когда этот исполин, слишком отважный, чтобы думать о безопасности или потрясенный жестокой смертью столь многих своих товарищей, вместо этого один на полном скаку ринулся на изготовившийся к бою строй московитов! С саблей наголо и гордым боевым кличем, он следовал путем, который указывала ему честь, и как рыцарь древних времен мчался вперед, чтобы найти смерть под клинками врагов».

Да уж, я всегда утверждал: имей прессу на своей стороне и дело в шляпе. Мне никогда не приходило в голову развенчивать этот миф, даже сейчас: сдается, это будет как-то некрасиво с моей стороны. Не могу припомнить, в каком издании вышла эта статейка – «Спортивной жизни» Белла, кажется, – зато представляю, сколько скупых мужских слез было пролито над ней и сколько нежных вздохов исторгнуто из прелестных грудок при ее чтении. Я, в свой черед, вряд ли заслужил эти слезы и вздохи: слетев с лошади и лишившись сабли, мое бренное тело распростерлось на траве, а доморощенные наездники сначала расступились в замешательстве, потом снова окружили меня, глядя сверху вниз тупым, удивленным взглядом, столь свойственным этим русским. Я лежал, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег селедка. Ожидая смертоносного удара пикой, я безостановочно лепетал:

– Камерад! Ами! Сарте! Амиго! О, Боже, как же будет по-русски «друг»?

V

В положении военнопленного есть свои преимущества. На крайний случай с этим можно смириться. Если вы английский офицер, попавший в плен к цивилизованному врагу, вы можете рассчитывать даже на лучшее обращение, чем пользуются его собственные солдаты: вас будут принимать как гостя, обращаться дружески, не станут слишком ограничивать в передвижении. Могут попросить дать честное слово не сбегать, но это редко – раз вас при первой возможности постараются обменять на своих пленных, смысла бежать нет.

По моему мнению, скажу я вам, с нами, англичанами, обращаются лучше, чем с большинством прочих. Нас уважают, зная, что мы не ведем войну на зверский манер, типа тех балканских парней, отсюда и соответствующее обхождение. Зато попадись русский полякам, австриец узкоглазым или даже конфедерат – янки, ему вряд стоит рассчитывать на комфорт. Говорят, что сейчас все поменялось и война не является больше джентльменской забавой (как будто раньше было по-другому), и что для «новых профессионалов» пленник – это всего лишь пленник, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не знаю: мы обращались друг с другом сносно, а вряд ли вся эта орава из Сандхерста[394] может похвастаться, что хоть на йоту компетентнее нас. Гляньте на этого молодого выскочку Китченера[395] – чего не хватает таким парням, так это хорошей бабенки, ну, или двух.

Как бы то ни было, по большому счету, нигде я не встречал лучшего с собой обращения, чем у русских. Впрочем, причина тут не столько в доброте, сколько в невежестве. С того самого момента, как я врастяжку валялся среди казаков, я обнаружил, что на меня смотрят со своего рода восхищением. И впечатлило их так сильно не само фиаско Легкой бригады, а непредсказуемость, проявляющаяся во всем, что касается англичан, – в их глазах мы были как люди, свалившиеся с Луны или сделанные из динамита, готовые взорваться при малейшей неосторожности. Правда в том, что они – простой народ и солдаты, по меньшей мере, – настолько темные, необразованные люди, что при виде чего-то странного и непонятного цепенеют до поры, пока им не растолкуют что да как, да что к чему. В те дни, ну это само собой, многие из них являлись рабами – за исключением казаков – и вели себя соответственно.

Я мог бы еще многое порассказать обо всем этом, но ограничусь пока тем, что казаки держались от меня на расстоянии, удивленно пялясь, пока с коня не соскочил один из их офицеров. Он помог мне встать и предложил сдаться. Не уверен, что он понял сказанное мной, даже говори я по-русски (которого в ту пору не знал), к тому же я был слишком потрясен и унижен, чтобы выражаться связно. Офицер вел меня сквозь толпу, и я сообразил, что расправа мне не грозит и тот адский водоворот остался позади, поэтому стал собираться с мыслями, намечая план.

Меня подвели к палатке с дежурившими у входа двумя мощными казаками – черноморцами, как я впоследствии узнал, – в мохнатых шапках и с красными пиками. И вот я сижу, прислушиваясь к доносящемуся снаружи разговору; время от времени в палатку просовывалось лицо какого-нибудь офицера; изучив меня, оно снова исчезало. Меня все еще одолевали дрожь и слабость, правое ухо совершенно оглохло от разрывов, но, прислонившись спиной к шесту, я с торжеством думал только об одном: я цел и здоров! Одному Богу известно как, но я пережил избиение Легкой бригады, не говоря уж о более ранних событиях этого дня – казалось, год прошел с того момента, как мы с гайлендерами Кэмпбелла стояли на позиции, а ведь прошло всего пять часов. «Ты опять выкрутился, приятель, – говорил я себе, – ты будешь жить». Так значит, выше голову, нос по ветру и ушки на макушке!

В этот миг появляется невысокого роста подвижный парень в шикарном белом мундире, черных сапогах и шлеме с коронованным орлом.

– Ланской, – начинает он на хорошем французском, которым, к слову сказать, владело большинство образованных русских, – майор, Гвардейский кирасирский. С кем имею честь?

– Флэшмен, – говорю. – Полковник. Семнадцатый уланский.

– Очень приятно, – кланяется он. – Могу ли я просить вас об одолжении проследовать за мной к генералу Липранди,[396] который сгорает от нетерпения познакомиться с таким выдающимся и храбрым офицером?

Что ж, лучше и не скажешь. Я тут же поднялся и направился следом за ним, миновав по пути кучку любопытствующих штабных, в большую палатку, где вокруг стола расположились около дюжины старших офицеров во главе со щеголеватым малым с черными бакенбардами и в шикарном плаще – видимо, это и был сам Липранди. Разговор тут же затих, двенадцать пар испытующих глаз уставились на меня. Ланской представил меня, я же, щелкнув каблуками, застыл навытяжку. Высокий, оборванный, воняющий навозом, я стоял и глядел поверх головы Липранди.

Тот обогнул стол по правой стороне от меня.

– Прошу прощения, полковник. С вашего позволения, – говорит он на столь же безупречном французском и, к моему изумлению, сует свой нос прямо к моим губам и начинает принюхиваться.

– Какого дьявола? – кричу я, отступая на шаг.

– Тысяча извинений, сударь, – и он поворачивается к остальным. – Все верно, господа, ни малейшего намека на спиртное.

Все зашумели, не сводя с меня глаз.

– Вы совершенно трезвы, – заявляет Липранди. – Так же, по полученным мною донесениям, как и другие ваши соратники, взятые в плен. Признаюсь, я изумлен.[397] Может, вы просветите нас, полковник, чем объясняются столь… столь необычные действия вашей легкой кавалерии час назад? Поверьте, – продолжает он, – я не пытаюсь выведать у вас военную тайну, эти сведения не имеют никакой пользы. Но это беспрецедентно… выходит за рамки понимания. Зачем, бога ради, вы это сделали?

В то время я не мог себе вполне представить, что мы сделали. У меня было подозрение, что мы положили три четверти Легкой бригады в результате нелепой ошибки, но тогда я даже понятия не имел, что принимал участие в самой знаменитой кавалерийской атаке за всю историю, что слух о ней прокатится по всему миру, и даже очевидцы события откажутся верить собственным глазам. Русские были ошарашены, им показалось, что мы напились, обкурились опия или сошли с ума – а ведь все крылось исключительно в дурацком стечении обстоятельств. Но в мои планы не входило просвещать их.

– А, ну, знаете ли, это был урок для ваших парней, чтобы держались от нас подальше.

При этом они оживились, замотав головами и ругаясь, а Липранди растерянно бормотал:

– Положить пятьсот сабель! Ради этого?!

Они окружили меня, засыпая вопросами. Все вели себя крайне дружелюбно, должен заметить, поэтому я начал обретать присутствие духа и чувствовал себя, словно в своем штабе. Чего им никак не удавалось уяснить, так это как мы могли проскакать всю дорогу до пушек, не сломав строй и не отвернув, даже потеряв четыре пятых всадников. На это я ответствовал кратко: «Мы – британские кавалеристы», – просто и без рисовки, глядя прямо в глаза. Ответ, кстати, был справедлив, хоть даже у меня было меньше прав, чем у кого-либо, делать такие заявления.

При этом они снова разразились удивленными проклятиями, а один здоровенный детина пустил слезу и полез обнимать меня, обдавая запахом чеснока. Липранди распорядился насчет коньяка и спросил, как на английском называется наше соединение. Когда я сказал, все подняли бокалы и закричали:

– Зии Лайт Бригедд![398]

Потом, осушив бокалы, грохнули их о земь и снова принялись обнимать меня, со смехом и возгласами похлопывая меня по голове. Я же, недостойный герой, принял вид скромный и смущенный и говорил, что это все пустяки: для нас это, знаете ли, обычное дело.

Наверное, вспоминая об этих почестях и похвалах, воздаваемых старине Гарри, мне должно испытывать стыд, но вы ведь меня знаете. И кстати сказать: мне довелось быть с ними все время, неужто меня теперь развенчивать только из-за того, что я скулил от страха?

Затем мы славно выпили и заделались лучшими друзьями. После того как я помылся и сменил одежду, Липранди закатил в мою честь первоклассный обед в компании своих штабных. Шампанское лилось рекой – французское, можете не сомневаться, эти русские знают, как надо воевать. Все излучали восхищенное внимание и засыпали меня тысячей вопросов, но то один, то другой вдруг замолкал и бросал на меня тот странный взор, который известен всем уцелевшим в той атаке: уважительный, почти подобострастный, но с тенью настороженности, будто у тебя не все дома.

В самом деле, их гостеприимство тем вечером было столь радушным, что я даже начал испытывать сожаление при мысли о намечающемся в ближайшие день-другой обмене. Оказаться опять в этом грязном, завшивленном лагере под Севастополем? Удивительная вещь, но живот, не дававший мне покоя весь день, после того обеда вдруг почувствовал себя как нельзя лучше. Мы славно посидели, опрокидывая тост за тостом, и когда пропахший чесноком бородатый гигант на пару с Ланским взялись проводить меня в кровать, мы не удержались и всей кучей свалились на пол, хохоча во все горло. Когда я распластался на простынях, воспоминания о грохоте канонады, о шеренгах гайлендеров, о цветастом шарфе Скарлетта, о головоломном спуске с Сапун-горы, о Кардигане, скачущем с важным достоинством, об изрыгающих пламя орудиях и заволакивающих все вокруг облаках дыма превратились всего-навсего в набор смазанных картинок. Они становились все более далекими и малозначащими по мере того, как я проваливался в беспамятство, пока не засопел, как впавший в зимнюю спячку еж.

Меня не обменяли. Недели две я провел под домашним арестом в коттедже близ Ялты. У двери стояли два солдата, а полковник Конно-пионерного[399] полка выводил меня на прогулку в небольшой садик. И тут с визитом ко мне пожаловал Радзивилл – весьма важный чин из штаба Липранди, который говорил по-английски и прекрасно знал Лондон. Он дико извинялся, поясняя, что подходящего обмена нет, поскольку я-де штабной офицер и вообще очень редкая птица. Я не верил: у нас в плену было сколько угодно офицеров, не уступающих мне по рангу, взятых под Альмой, и мне очень хотелось узнать, почему им хочется удержать меня, вот только способа выяснить это, разумеется, не существовало. Не то чтобы меня это сильно беспокоило – я был не прочь славно провести время в России, так как обращались со мной скорее как со званым гостем, чем с пленником. Дело в том, что, по словам Радзивилла, меня отправят через весь Крым в Керчь, а оттуда морем на материковую Россию, где я буду с комфортом размещен в одном из сельских имений. Преимущества такого варианта, сообщил он мне, заключаются в том, что я буду слишком далеко от театра боевых действий, чтобы попробовать бежать. При этих словах я старался выглядеть серьезным и удрученным – будто и вправду крутил в мозгу идею сбежать и снова сунуться с головой в эту бойню. В плену же можно было вести веселую жизнь без забот и тревог, дожидаясь конца войны, который наверняка уже не за горами.

Я привык извлекать из обстоятельств лучшее, так что без малейших возражений собрал свои небогатые пожитки, состоявшие из вычищенного и починенного уланского мундира и нескольких сорочек, пожертвованных Радзивиллом, и приготовился следовать, куда скажут. Мне даже нетерпелось отправиться. Каким же болваном я был!

Перед отъездом Радзивилл – явно желая сделать мне приятное, хотя на деле подложив изрядную свинью – устроил для меня встречу с попавшими в плен солдатами Легкой бригады, уцелевшими во время атаки и пребывавшими в тюрьме под Ялтой. Видеть их мне не хотелось, но отказываться было нельзя.

В грязной вонючей дыре находилось около тридцати человек, из которых только шестеро не имели ранений. Остальные лежали на кушетках в бинтах и повязках. Некоторые без руки или ноги, один или два попросту ждали смерти, а вид у всех был, словно у побитых псов. Стоило мне лишь переступить через порог, я тотчас пожалел, что вошел. Запах свернувшейся крови, изможденные лица, хриплые голоса, тупое безнадежное равнодушие – все это не давало забыть, какая ужасная штука война. Если есть что хуже крови, грязи, дыма и стали на поле сражения, так это смрад военного госпиталя – а этот был не самым худшим из них. Русские – народ неопрятный, если уж на то пошло, но уход, который они организовали за нашими ранеными, был лучше, чем в наших собственных госпиталях в Балаклаве.

Поверите вы или нет, но когда я вошел, они закричали «ура». Бледные лица оживились, кто мог ходить, поднялись с кроватей, а унтер-офицер из числа нераненных взял под козырек.

– Райан, сэр. Восьмой гусарский, старший сержант. Печально видеть вас в плену, сэр, но слава богу, вы целы.

Я поблагодарил его, пожал руку, а потом обошел всех, перекидываясь подходящими случаю репликами и чувствуя тошноту при виде боли и увечий, – ведь среди них мог лежать и я, с отрезанной ногой или головой, забинтованной как футбольный мяч.

– У нас тут все в порядке, сэр, – говорит Райан. – Жратвы не много, но хватает. А с вами хоть нормально обращаются, извините за дерзость? Это хорошо, да, рад слышать. Вас, видать, обменяют? Нет? Как же так, чтоб мне лопнуть?! Кто б подумал? Наверно, им страшно вас отпускать, ага. Ну, на следующий день, как вас захватили, старина Дик – вон он, сэр, с сабельным ударом, – говорит: «Славный улов для русских – старина Флэши один стоит целого эскадрона». Прошу прощенья, сэр.

– Это очень любезно, дружище Дик, – говорю. – Только вот боюсь, сейчас я сильно упал в цене.

Они рассмеялись – жидким таким смехом. Послышались возгласы: «Во дает!» А Райан, бросив взгляд на скучающего у двери Ланского, говорит шепотом:

– Мне лучше знать, сэр. А еще у нас с полдюжины достаточно здоровых, которые стоят двух десятков этих русских парней. Скажите только слово, мы бросимся на них, захватим сабли и проложим себе дорогу к армии! Это же не более двадцати миль от Севасто-пуля! Мы сможем, сэр! Ребята так и рвутся в бой…

– Молчать, Райан! – рявкаю я. – Даже слышать не желаю! – Все ясно: это был один из тех опасных ублюдков, которые подзавязку полны чувством долга и отчаянными планами. – Как? Бежать и бросить наших раненых товарищей? О нет, так не пойдет. Вы меня удивляете.

Он вспыхнул.

– Простите, сэр, я только…

– Знаю, мальчик мой, – я положил руку ему на плечо. – Ты хотел выполнять долг, как положено солдату. Но видишь, это невозможно. Тебе стоит гордиться уже тем, что ты совершил – все вы совершили. – Несколько высокопарных фраз еще никому не повредили. – Вы отважные парни, все вы. Англия вами гордится.

«А потом отправит в приют для нищих или заставит сидеть с кружкой для милостыни на углу», – добавил я про себя.

– Старый Джим-медведь гордится как и остальные, – пропищал один малый с повязкой, закрывавшей голову и один глаз. У изножья его кровати я заметил забрызганные кровью вишневые панталоны. – Говорят, его светлость вернулся с батареи, сэр. Драйдена русские взяли в долине, сэр, так он сказал, что видел, как лорд Кардиган возвращался назад – с окровавленной саблей, но сам целый.

Да, плохая новость: я бы легко перенес потерю Кардигана.

– Да здравствует старина Джим!

– И не он один, конечно!

– Это добрый командир, и джентльмен, хотя и гусар из Одиннадцатого! – восклицает Райан, с застенчивым смехом глядя на меня, явно будучи в курсе, что я тоже был «вишневоштанником» в свое время.

На ближней к двери кушетке лежал молоденький парнишка с очень бледным лицом, и когда я направился к выходу, он едва слышно просипел:

– Полковник Флэшмен, сэр… Старший сержант говорил… никогда не было такого раньше – чтоб кавалерия, без поддержки, атаковала батарею и взяла ее. Не было никогда и нигде, ни в одну войну, сэр. Это правда, сэр?

Точно я не знал, но уж наверняка никогда не слышал о таком раньше. Поэтому говорю:

– Уверен, что так. Очень вероятно.

– Вот это хорошо, – улыбнулся парень. – Спасибо, сэр. – Он тихо вздохнул и откинулся назад, заморгав глазами.

– Ладно, – говорю. – До свиданья, Райан. Прощайте все и не падайте духом. Скоро все мы вернемся домой.

– Когда побьем русских! – кричит кто-то, а Райан командует:

– Тройное «ура» в честь полковника!

Все затянули слабыми голосами «ура», потом заголосили: «Да здравствует старина Гарри Флэш!» Человек с повязкой на глазу начал петь, остальные подхватили и, удаляясь вместе с Ланским, я слышал замирающие вдали слова гимна Легкой бригады:

Не воду, а лишь эль мы хлещем,

И красотой ногтей не блещем,

Никто за долги не сядет в клеть,

Пока силы есть «Гэрриоуэн» петь.

Я слышал эту песенку везде: в Афганистане и Уайтхолле, в африканском вельдте и охотничьих угодьях Рутленда; слышал, как ее насвистывают мальчишки на улицах и хором горланят солдаты Седьмого полка Кастера в день сражения на Жирных травах.[400] Ее же пели в тот день все выжившие из Легкой бригады. С тех пор она приобрела для меня горький привкус, ибо я вспоминаю о тех храбрых, наивных, чокнутых идиотах в русской тюрьме. Израненные, с оторванными руками-ногами – и все это ради шиллинга в день и нищенской могилы – они, тем не менее, считали «добрым командиром» Кардигана, подвергавшего их порке за малейшую ржавчинку на шпоре и отправившего на смерть под русские пушки, так и не набравшегося ума и мужества, чтобы послать Лукана к черту вместе с его приказом. Они кричали «ура» и мне, забывшему про них даже и думать, стоило лязгнуть засову за спиной. А ведь я, заметьте, сравнительно безобидный тип – я никого не посылал, навешав лапши на уши, на убой и увечье исключительно ради политических амбиций или торговых выгод. О, я тоже способен играть на публику и бренчать медальками, но я знаю себя, и в душе моей нет места для честной гордости. А если даже и есть – малюсенький кусочек в бескрайних угодьях черствости, ненависти и эгоизма, – я храню его для них, тех семи сотен британских сабель.

Это все пьяная болтовня. И так всегда: стоит мне вернуться мыслями в Балаклаву, как не остается ничего иного, как напиться. И причиной тому не чувство вины или стыда – даже будь я в силах, ничего не сумел бы сделать для них. Дело в том, что мне так и не удалось, даже теперь, по настоящему понять, что же произошло в Балаклаве. О, я способен понять – даже не разделяя лично – многие виды храбрости, проистекающие от ярости, страха, жадности, даже любви. Некая толика ее есть и во мне – кто не выкажет отвагу, когда его детям или женщине грозит опасность? Что до меня, то когда нагрянут мадианитяне[401] разорять мое гнездышко и полонить мою благоверную, я поступлю следующим образом. Скажу ей: «Ты их покуда развлеки, старушка, как можешь, а я сбегаю подыщу подходящую скалу, где можно залечь с винтовкой». Но можно ли считать эти эмоции, проистекающие от ужаса, гнева или вожделения, настоящей доблестью? Я лично сомневаюсь. Но то, что случилось там, в Северной долине, под русскими пушками, ни за понюшку табаку – это была доблесть, вот вам честное слово прирожденного труса. Так или иначе, это за пределами моего понимания, слава богу, так что не стоит более об этом, как и о Балаклаве вообще, ведь в плане моих приключений в России она послужила только не слишком приятной прелюдией. Ну, все, все – не будем отбивать хлеб у лорда Теннисона.

* * *

Путь из Ялты до Керчи, проходивший по поросшим лесом горам, был непримечательным: стоит увидеть лишь кусочек Крыма – и считай, что видел весь, но здешний край совсем не похож на настоящую Россию. Из Керчи, где меня передали под надзор угрюмого и необщительного штатского, говорившего со мной на французском (и пары драгун, чтобы ясно было кто есть кто), мы на корабле переправились через Азовское море в Таганрог – маленький грязный порт, – и присоединились к обозу императорского курьера, с которым нам было по пути. «Ага, – думаю, – путешествовать будем с комфортом». И надо же было так ошибаться!

Ехали мы на двух телегах – это такие ящики на колесах, с доской в качестве сиденья для возницы и ворохом соломы в качестве подстилки для пассажиров. Курьер явно не спешил, так как плелись мы едва-едва, хотя при нужде телеги могут развивать изрядную скорость: тогда бойко звенит подвешенный впереди колокольчик, и все проворно убираются с дороги. Когда позже я познакомился с жутким состоянием русских дорог, с их ямами и ухабами, меня привело в недоумение, почему во время нашей поездки на телегах путь всегда был ровным и гладким. Секрет вот в чем: на телегах путешествуют только курьеры и важные правительственные чиновники, и прежде чем они достигнут очередного отрезка дороги, крестьян всей округи сгоняют на него для подсыпки и заравнивания.

Так что по мере продвижения (курьер, согласно должности, в первой телеге, а старина Флэши со своим эскортом во второй) мы постоянно видели стоявших по обочинам крестьян как мужского, так и женского пола в подвязанных кушаком рубахах и драных обмотках. Молчаливые, неподвижные, они пристально глядели на нас. Это тупое назойливое внимание действовало мне на нервы, особенно на почтовых станциях, где у них была привычка сбиваться в группы и, не произнося ни слова, глазеть на нас. Они очень отличались от виденных мной крымских татар, бывших живыми, высокими, хорошо сложенными людьми, хотя женщины у них и уродки. По сравнению с татарами степные русские – народ мелкий, напоминающий обезьян.

Естественно, мне тогда было невдомек, что все эти люди – рабы. Да, самые настоящие белые рабы-европейцы – в это не так-то просто поверить, пока не увидишь собственными глазами. Так было не всегда: насколько я понял, введением крепостничества русские крестьяне обязаны Борису Годунову, который известен большинству из нас как тот здоровенный детина, часа полтора раздирающий глотку в опере, прежде чем умереть. Крепостничество означает, что крестьяне являются собственностью того или иного аристократа или помещика, имеющего право продавать и покупать их, сдавать в наем, сечь, сажать в тюрьму, отбирать их добро, скот и женщин когда заблагорассудится – в общем, делать все, не исключая нанесения увечий и лишения жизни. Хотя закон формально запрещает последние процедуры, владельцы все равно занимаются этим – я сам видел.

Крепостные все равно как негры в Штатах – даже хуже, потому что они, похоже, даже не догадываются о своем рабстве. Они рассматривают себя как людей, прикрепленных к земле, – «мы – ваши, а земля – наша» ходит у них поговорка, – и по традиции имеют свой кусок пашни, на котором могут работать три дня в неделю. Другие три, как подразумевается, принадлежат господину, хотя, где бы ни приходилось мне бывать, на барина они трудились по шесть дней, выгадывая для себя лишь один, да и то при удаче.

Вам покажется невероятным, что каких-нибудь сорок лет назад в Европе могли обращаться так с белыми людьми: бить палками и плетью по десять раз в день, а то и кнутом (что гораздо страшнее), или отправлять на годы в Сибирь по капризу хозяина, от которого требовалось только оплатить из своего кармана расходы на пересылку. Им могли надеть на шею колодки; помещик забирал их женщин к себе в гарем, а мужчин отправлял в солдаты, чтобы без помех попользоваться их женами; их детей продавали на сторону – и при этом считалось, что крестьяне должны быть благодарны своему господину, и в буквальном смысле обязаны простираться перед ним ниц, называть «отцом», биться лбами об пол и целовать ему сапоги. Я видел, как они это делают – прямо как наши кандидаты в парламент. В свое время мне пришлось повидать множество человеческих бед и лишений, но судьба русских крепостных поразила меня больше всего.

Сейчас, конечно, все изменилось: в шестьдесят первом году, буквально несколько лет спустя после моего там пребывания, они освободили крепостных, и теперь, как я слышал, все стало еще хуже, чем раньше. Понимаете ли, Россия зависела от крепостничества, и освобождение нарушило равновесие – кругом жуткая нищета, экономика полетела в тартарары. Еще бы, в прежние времена помещики, хоть из личной корысти, были заинтересованы, чтобы их крестьяне не подохли с голоду, но после освобождения какой им в том прок? Впрочем, все это чепуха – русские всегда хотели быть рабами – так же, как большая часть остального человечества, просто у русских это желание выражено более ярко.

К слову сказать, вид у них был чертовски рабский. Помню, как я первый раз увидел крепостных, в первый день после выезда из Таганрога. Дело было на крошечной почтовой станции: какой-то чиновник наказывал крестьянина – не известно за что – и тот здоровенный детина просто стоял и беспрекословно сносил удары тростью от человека, вдвое меньше его ростом, не смея даже пошевелиться. Вокруг собралась маленькая толпа из крепостных – уродливых, грязных оборванцев в грубых полотняных рубахах и штанах, их жен и нескольких растрепанных ребятишек. И они просто глядели, и всё: словно тупые, безмозглые скоты. А когда коротышка-чиновник сломал трость, он пнул крестьянина и велел ему проваливать, и детина покорно заковылял прочь, а прочие потащились следом. Создавалось ощущение, что они вообще ничего не чувствуют.

О да, когда осенью пятьдесят четвертого я открывал для себя великую Российскую империю, она была поистине славным местечком: огромное необустроенное пространство, управляемое кучкой землевладельцев, сидящих на шее многочисленного получеловеческого-полуживотного населения, с дьяволами-казаками, призываемыми в случае необходимости поддержать порядок. Эта была жестокая, отсталая страна, ибо правители боялись крепостных и отрицали все, что вело по пути образования и прогресса – даже железная дорога вызывала подозрения – вдруг как ею воспользуются революционеры? А недовольство бурлило повсюду, особенно среди тех крестьян, которые сумели хоть чего-то добиться; но чем громче слышался ропот, тем сильнее давила железная длань властей. «Белая жуть», как называли там секретную полицию, была вездесуща – все население было у нее под пятой, каждому полагалось иметь паспорт, вид на жительство – без этой бумажки ты был никем, не имел права на существование. Даже знать опасалась полиции, и именно от одного из помещиков я услышал, что русские говорят про тюрьму:

– Только там мы можем спать спокойно, поскольку только там нам не грозит опасность.[402]

Страна, по которой мы путешествовали, очень подходила населяющим ее людям – в самом деле, стоило вам увидеть ее, и вы бы поняли, почему они такие. Мне и раньше приходилось видеть огромные пространства: американские равнины вдоль старинного фургонного тракта к западу от Сент-Луиса, с шепчущей травой, колышущейся от горизонта до горизонта, или саскачеванские прерии в пору кузнечиков – пустынное бурое пространство под бескрайним небом. Но Россия больше: там неба нет – только бездонная пустота над головой, нет и горизонта – он тает в далекой дымке, есть лишь бесконечная, миля за милей уходящая вдаль пустыня, покрытая выжженной солнцем травой. Немногочисленные жалкие деревушки, каждая с покосившейся церковкой, только усиливают ощущение безлюдности этой огромной равнины, самой своей пустотой подавляющей в человеке волю, – здесь не найти холмов, на которые можно взобраться или хотя бы дать уму пищу для воображения. Не удивительно, что люди здесь так покорны.

Я изнывал от скуки: мы тащились, не имея иных занятий, как выглядывать, не появилась ли следующая деревня; мокли под дождем и пеклись на солнце, иногда укрывались от шквальных порывов ветра, опустошающих степь, – казалось, тут можно наблюдать все погодные явления разом и все ненастные. В качестве развлечения можно, конечно, было попытаться определить, чем воняет сильнее: чесноком от дыхания возницы или дегтем от колесных осей; или наблюдать, как ветер гоняет туда-сюда комки травы под названием «перекати-поле». Знавал я скучные, тягостные путешествия, но это выходило за все границы – наверное, я бы предпочел пешком идти через Уэльс.

Признаться по правде, мне стало казаться, что Россия – отвратительная страна, с грубым, темным народом и природой ему под стать; тут начинаешь терять ощущение времени и пространства. Единственным отдыхом были остановки на станциях – жалких, засиженных мухами местечках почти без удобств и с отвратительной едой. В Крыму вам дадут отличной говядины по пенни за фунт, а тут есть только stchee или borsch,[403] то есть суп из капусты, каша с кониной да сдобные печенья, причем последние – единственно съедобные из всего перечисленного. Только они и местный чай не дали мне умереть с голоду; чай здесь хорош, если, конечно, вам подадут «караванный чай», то есть китайский и лучшего качества. Зато здешнее вино, как по мне, способны пить только moujiks.[404]

Так что настроение мое продолжало ухудшаться, но окончательно его добило происшествие, случившееся в последний день нашего путешествия, когда мы остановились в большой деревне, верстах всего лишь в тридцати (около двадцати миль) от Староторска – поместья, предназначенного для моего размещения. По существу, событие не слишком отличалось от того избиения крестьянина, которое мне довелось наблюдать, но все же оно само, как и человек, в него вовлеченный, заставили меня осознать, что за ужасная, варварская, до отвращения жестокая страна эта Россия.

Деревня располагалась, судя по всему, на важном перекрестке. Там, помнится, была река, и военный лагерь, а люди в мундирах так и сновали у входа в здание муниципалитета, куда штатский пришел доложить о моем прибытии – в России обо всем надо обязательно кому-то докладывать. В нашем случае это был местный регистратор – мрачный тип с бычьей шеей, облаченный в зеленый китель. Пробегая бумаги, он время от времени вперял в меня пристальный взгляд.

Русские гражданские чиновники – сущее наказание: таких чванливых скотов и тупиц еще поискать. У каждого свой ранг и военное звание – так что генерал такой-то или полковник этакий оказывается на поверку тем, чьему небрежению поручено санитарное состояние уезда или ведение неточных реестров о поголовье крупного рогатого скота. Эти подонки еще носят медали, раздуваясь от важности, и если ты щедро не задобришь их, то они постараются причинить тебе столько неудобств, сколько в их силах.

Я терпеливо ждал, служа предметом нескрываемого интереса для наполнявших холл офицеров и чиновников, а регистратор, оскалившись, поковырялся в зубах и разразился пространной тирадой на русском. Полагаю, она была направлена против англичан вообще и меня в частности. Он разъяснил моему сопровождающему и всем присутствующим, что предоставление мне жилья окажется пустой растратой денег и имущества – будь его воля, он бы отправил этого вонючего иностранца, посягнувшего на святую землю матушки-России, гнить в соляных копях. И далее в таком духе, пока не разъярился настолько, что застучал кулаками по столу, крича и брызгая слюной, так что все разговоры в комнате смолкли.

Это был обычный чиновничий произвол, и мне не оставалось ничего иного, как не обращать внимания. Но кое-кто не стерпел. Один из стоявших в сторонке офицеров подошел вдруг к столу регистратора, бросил на пол окурок, затушил его ногой и без всякого предупреждения с маху врезал чиновнику по лицу плеткой. Тот заверещал и вжался в спинку стула, вскинув руки в ожидании следующего удара. Офицер проговорил что-то спокойным, сдержанным тоном – и дрожащие руки упали, открывая взорам горящий на заросшем бородой лице алый шрам. В комнате не слышалось ни звука за исключением поскуливания регистратора. Офицер неспешно вскинул плеть и с силой опустил ее на лицо чиновника во второй раз, располосовав бородатую щеку. Чиновник завизжал, но даже не пошевелился, чтобы защитить себя. Третий удар опрокинул его на пол вместе со стулом, а офицер, поглядев на плеть так, будто та была испачкана в дерьме, бросил ее на пол и повернулся ко мне.

– Эта мразь нуждалась в уроке, – к моему изумлению, он говорил по-английски. – С вашего позволения, я его проучил.

Офицер посмотрел на хнычущего, истекающего кровью магистрата, копошащегося среди обломков стула, и бросил ему несколько слов все тем же спокойным, леденящим шепотом. Побитый на четвереньках подполз ко мне, обнял мои колени, хлюпая и бубня самым отвратительным образом, а офицер закурил новую сигарету и поднял взгляд.

– Он будет лизать вам сапоги, – говорит он. – И я сказал, что если он запачкает их кровью, его накажут кнутом. Хотите пнуть его в лицо?

Вам ли не знать: во мне есть жилка мучителя, и в другой раз я бы, наверное, принял предложение – не каждый день выпадает такая возможность. Но я был так потрясен (и напуган, вдобавок) этой шокирующей, подчеркнуто жестокой сценой, что регистратор, ухватившись за возможность, уполз прочь, получив в качестве напутствия пинок в зад от моего заступника.

– Свинья, – заявляет тот. – Но свинья теперь ученая. Больше он не посмеет оскорбить джентльмена. Сигарету, полковник? – и он достает золотой портсигар с завернутым в бумажку кошмаром, который я уже пробовал в Севастополе и не оценил. Я затянулся: на вкус это напоминало навоз, вымоченный в патоке.

– Граф Николай Павлович Игнатьев. Капитан, – представляется он все тем же, холодным, тихим голосом. – К вашим услугам.[405]

Когда наши глаза встретились, пробившись сквозь облако сигаретного дыма, я подумал: «Ага, вот она, еще одна судьбоносная встреча». Чтобы навсегда запомнить таких парней, второго взгляда не надо. Ух, что это были за глаза! Мне сразу вспомнился и Бисмарк, и Черити Спринг, и Акбар-Хан. Там я тоже все прочитал во взгляде. Но у этого малого глаза отличались от всех прочих: один голубой, зато другой не поймешь – наполовину голубой, наполовину карий, и этот странный эффект приводил к тому, что ты не мог понять, куда смотреть, и недоуменно переводил взор с одного зрачка на другой.

Что до остального, то у него были вьющиеся рыжеватые волосы и тяжелое, властное лицо, которое не портил даже жестоко сломанный нос. От него веяло силой и уверенностью: они читались в его взгляде, порывистых движениях, манере зажимать сигарету в пальцах; в лихо сдвинутой набекрень островерхой каске и безупречной белизне мундира императорского гвардейца. Он был из тех, кому точно известно, кто есть кто, что почем и кто сколько стоит – особенно его собственная драгоценная персона. Женщины таких боготворят, начальство любит, соперники ненавидят, а подчиненные боятся как огня. Короче, ублюдок.

– Из болтовни той скотины я уловил ваше имя, – говорит Игнатьев. Он смотрел на меня хладнокровно, как доктор, изучающий любопытный образец. – Вы, полагаю, офицер из Балаклавы. Едете в Староторск, для размещения у полковника, графа Пенчерьевского. У него уже есть один английский офицер… на попечении.

Я старался поймать взгляд графа и не смотреть на регистратора, который плюхнулся за ближайший стол и лихорадочно пытался остановить кровь, хлещущую с рассеченного лица; никто и бровью не повел, чтобы оказать ему помощь. Не знаю почему, но мои пальцы, державшие сигарету, дрожали; это было странно, ибо этот до предела элегантный, обходительный и дружелюбный молодой джентльмен всего лишь поддерживал светскую беседу. Но мне только что пришлось увидеть его за работой, и я понял, какая бездушная, звериная жестокость кроется под маской очарования. У меня нюх на подлецов, а этот капитан Игнатьев был из числа худших – можно было почувствовать, как этот человек, подобно электрическим волнам, распространяет вокруг себя необузданную ярость.

– Не смею задерживать вас, полковник, – проговорил граф все тем же ледяным тоном, и вся неизмеримая заносчивость русского аристократа проявилась в том, как он не взглядом, не жестом, а всего лишь едва заметным движением головы обратился к моему сопровождающему и тот пулей выскочил из молчаливой толпы.

– Быть может, мы свидимся в Староторске, – сказал Игнатьев и с легким поклоном повернулся спиной.

Мой сопровождающий поспешно, но уважительно проводил меня до телеги, будто дождаться не мог, когда же мы уедем. Я ничуть не возражал: чем меньше времени проведешь в обществе таких людей, тем лучше.

Она меня потрясла – эта короткая встреча. Бывают люди ужасные в самом истинном смысле этого слова – я понял тогда, почему царь Иван Грозный заработал свое прозвище, – под этим подразумевается нечто гораздо большее, чем поджимающая губы злоба обычного мучителя. Если существует Сатана, то он наверняка русский – никому другому не придет в голову проявлять столь бездушную жестокость, для них же это часть повседневной жизни.

Я поинтересовался у своего штатского, кто такой этот Игнатьев, но услышал в ответ только невразумительное бормотание. Русские не любят говорить о начальстве – это небезопасно, и я сделал вывод, что Игнатьев – пусть и простой капитан – настолько важная и родовитая персона, что о нем лучше вообще молчать. Так что я стал утешать себя мыслью, что, возможно, видел его в первый и последний раз (ха-ха!), и обратился к созерцанию окружающего пейзажа. Через несколько миль унылая степь уступила место пространным, хорошо возделанным полям, на которых трудились крестьяне и животные; дорога стала лучше, и вот пред нами предстало внушительное бревенчатое строение с двумя крыльями, многочисленными пристройками, в окружении стен с воротами. Вдали курились дымки деревни. По посыпанной гравием дорожке, идущей между двумя ухоженными газонами с ивами по краям, мы вкатились через въездную арку в просторный двор и остановились перед домом на площадке для карет, где бил красивый фонтан.

«Так, думаю я, – немного повеселев, – уже лучше». Цивилизация посреди варварства, да еще какая! Приятное местечко, изысканные удобства, прекрасный климат – целебные источники, вне сомнения, – что еще нужно усталому солдату для отдыха и поправки здоровья? Флэши, сынок, здесь очень даже мило пожить до подписания мирного договора. Гармонию нарушал только вид застывшего у парадного входа казачьего караула, напомнивший мне, что я все-таки пленник.

Появился лакей, и мой штатский пояснил, что меня проводят в отведенные апартаменты, после чего произойдет встреча с графом Пенчерьевским. Меня отвели в прохладный, обитый светлыми панелями холл, и если могло что-то еще ободрить мой поникший дух, так это роскошные меха на отполированном до блеска полу, удобная кожаная мебель, цветы на столе, уютный аромат покоя и прелестная блондиночка, только что спустившаяся с лестницы. Встреча с ней была столь неожиданна, что я мог только хлопать глазами, таращась на нее, как бедолага Вилли на свою шлюху из Сент-Джонс Вуда.

А там было на что поглазеть. Среднего роста, лет восемнадцати-девятнадцати, с пышной грудью, осиной талией, с задорно вздернутым маленьким носиком, розовыми щечками с ямочками и копной серебристо-русых волос, девица могла заставить истекать слюной кого угодно, особенно если ты два месяца не был с женщиной и только что завершил долгое утомительное путешествие по Южной России, не видя никого, кроме уродливых крестьянок. В мгновение ока я мысленно ее раздел, повалил и оседлал. Когда мы разминулись, я поклонился на самый бравый манер, она же скользнула по мне безразличным взором раскосых серых глаз. «Не буду возражать, если война окажется долгой», – подумал я, глядя ей вслед, но тут меня отвлек мажордом, пробормотавший свое вечное: «Pajalsta, excellence»,[406] и, проведя меня по широкой скрипучей лестнице, затем по изгибающемуся коридору, остановился наконец у высокой двери. Он постучал, и чей-то голос ответил, по-английски:

– Входите… Нет, как же это по-русски… khadee-tyeh![407]

Услышав знакомую речь, я усмехнулся, и вбежал внутрь, крича:

– Хелло, приятель, кто бы ты ни был! – и протянул руку.

Мужчина примерно моего возраста, читавший на кровати, изумленно уставился, опустил ноги на пол, встал и снова рухнул на постель, глядя на меня, как на призрака. Он затряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение, а потом закричал:

– Флэшмен! Святые небеса!

Я обомлел. Где-то я его видел, только не мог вспомнить где. И тут годы повернулись вспять и передо мной предстало лицо мальчика в цилиндре, а мальчишеский голос произнес: «Сожалею, Флэшмен». Да, это он самый и был – Скороход Ист из Рагби!

VI

Бесконечный миг мы, не отрываясь, смотрели друг на друга, потом из наших уст одновременно вырвалась одна и та же фраза:

– Какими судьбами тебя сюда занесло?

Мы растерянно осеклись, потом я говорю:

– Меня взяли в плен под Балаклавой, три недели назад.

– А меня захватили в Силистрии, три месяца назад. Я здесь уже пять недель и два дня.

И опять мы молча смотрели друг на друга некоторое время. Наконец я не выдержал:

– Так, дома тебе явно не стоило объяснять, что значит быть гостеприимным. Неужто ты мне даже стул не предложишь?

При этих словах он подпрыгнул, залился краской и рассыпался в извинениях – все тот же прямодушный Скороход, насколько можно судить. С тех пор он стал выше и тоньше, каштановые волосы поредели, но в нем сохранилась все та же порывистая, неуклюжая нервозность, памятная мне по прежним временам.

– Все это так внезапно, – заикался он, пододвигая мне стул. – А… Ах… Я так рад видеть тебя, Флэшмен! Ну же, дружище, дай руку! Вот! Ну и ну… экий ты вымахал, будь здоров! Ты всегда был верз… высоким парнем, хотел я сказать. А все-таки, разве это не удивительно… эта наша встреча вот здесь… спустя столько времени! Дай-ка подумать: прошло уже четырнадцать… нет, пятнадцать лет с тех пор как… как… хм…

– Как Арнольд выпер меня за то, что я напился вдрызг?

Он опять покраснел.

– Я собирался сказать… с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Ну да. А, не бери в голову. В каком ты чине, приятель? Майор небось? Я вот полковник.

– Да, я знаю. – Он как-то странно, почти застенчиво улыбнулся мне. – Ты молодчина… про тебя все знают… все ребята из Рагби говорят о тебе, когда встречаются…

– Да неужто? Наверняка без большой теплоты, а, юный Скороход?

– Ах, да ладно тебе!

– Что ты хочешь сказать?

– Брось! Мы ведь тогда детьми были, а мальчишки никогда не ладят толком, особенно коли есть старшие и младшие и… Ну, что было, то прошло! Да нет, все гордятся тобой, Флэшмен! Брук, Грин и еще молодой Брук – он, знаешь, на флоте служит. – Ист замялся. – Доктор гордился бы тобой больше всех, я не сомневаюсь.

«Ага, вполне вероятно, – думаю я, – чертов старый ханжа».

– …все знают про Афганистан, про Индию и про все, – продолжал он. – Я сам был там, знаешь ли, во время Сикхской кампании, когда ты увенчал себя новыми лаврами. А все мои приобретения состояли в огнестрельной ране, дыре в ребрах и сломанной руке.[408] – Ист невесело рассмеялся. – Боюсь, похвастать особо нечем. Потом я купил патент Сто первого, и… Господи, что это я так разболтался! Ах, как я рад видеть тебя, старина! Это же удивительная, прекрасная вещь! Дай-ка получше разглядеть тебя! Клянусь Георгом, вот это баки, однако!

Уж не знаю, был ли он искренен или нет. Ей-богу, у Скорохода Иста не имелось причин любить меня, а во мне при встрече настолько ожили воспоминания о том черном дне в Рагби, что я на миг забыл о том, что мы уже взрослые и что все изменилось – возможно, его мнение обо мне тоже. Ибо он, оправившись от неожиданности, был вроде как рад видеть меня – разумеется, со стороны Скорохода это могло быть притворство или попытка соблюсти приличия, а может, христианское милосердие. Я поймал себя на мысли, что оцениваю Иста. В лучшие дни мне доводилось изрядно трепать его, и я испытал удовольствие, отметив, что смогу и теперь – если уж приспичит: он так и остался намного легче и меньше меня. Впрочем, к нему я никогда не питал такой неприязни, как к его сопливому дружку Брауну. У него, у Иста то бишь, всегда было больше огня в крови, чем у прочих. Что ж, отлично: коль он намерен быть любезным и предать прошлое забвению… Нам ведь предстоит проторчать тут вместе по меньшей мере несколько месяцев.

Все эти мысли за секунду пронеслись в моей голове. «Какая низкая и расчетливая натура, – подумаете вы, – или какая нечистая совесть». Не угадали: я знаю, что не изменился за добрые восемьдесят лет, почему же другие должны меняться? Кроме того, я никогда не забываю обид – слишком много мне их довелось нанести.

Так что я не вполне разделял его радостные чувства в отношении нашей встречи, но был достаточно любезен. После того как Ист закончил расточать восторги по поводу свидания с дорогим товарищем школьных лет, я спрашиваю:

– А что скажешь об этом месте? И этом парне, Пенчерьевском?

Он на миг замер, поглядел на стену, встал и подошел к ней, нарочито громко сказав:

– Ах, ты же видишь – тут все прекрасно. Со мной обращаются хорошо, лучше некуда.

Потом знаком показал мне подойти поближе, одновременно прижав палец к губам. Недоумевая, я подошел к нему и, проследив за его указательным пальцем, заметил причудливую выпуклость в стене рядом с очагом. Выглядело так, будто в резную панель вделали маленькую воронку, которую затем прикрыли металлической сеточкой и покрасили в цвет дерева.

– Вот что, дружище, – говорит Ист. – Не хочешь ли прогуляться? У графа роскошные сады, и нам разрешают по ним гулять совершенно свободно.

Я понял намек, и мы спустились по лестнице в холл, а оттуда вышли на лужайку. Казак-часовой поглядел на нас, но не двинулся с места. Как только мы удалились на безопасное расстояние, я спрашиваю:

– Что это, черт побери, было?

– Переговорная труба, тщательно замаскированная, – отвечает он. – Я ее нашел сразу по прибытии. В соседней комнате, твоей, надо полагать, есть такая же. Наши милые русские хозяева хотят быть уверены, что мы не выкинем какой-нибудь фокус.

– Проклятье! Лживые скоты! Так они обращаются с джентльменами? Но какого беса тебе пришло в голову искать эту штуку?

– А, простая предосторожность, – произнес Ист рассеянно. Потом, подумав немного, продолжил: – Видишь ли, я кое-что смыслю в таких вещах. Когда меня взяли в Силистрии, я, формально будучи с башибузуками, на самом деле исполнял политическое поручение. Думаю, русские об этом тоже знают. Когда меня привезли сюда, я был подвергнут самому обстоятельному допросу со стороны одного очень проницательного господина из их штаба – я, кстати, немного умею говорить по-русски. О, кое-кто из моих родственников по материнской линии несколько поколений тому назад вступил в соответствующий брак, и у меня есть… ну, что-то вроде двоюродной бабки, привившей мне стойкий интерес к данному языку. Так что, учитывая имеющиеся подозрения в отношении меня, это мое маленькое достижение побуждает их повнимательнее приглядеться к некоему Г. Исту, эсквайру.

– Будет неплохо, если ты поделишься этим достижением со мной, и как можно скорее, – говорю я. – Но не хочешь ли ты сказать, что они принимают тебя за шпиона?

– О, нет. Это всего лишь пристальное наблюдение. И прослушка. Это самый подозрительный в мире народ, знаешь ли: не верят никому, даже друг другу. И хотя их держат за заросших бородами дикарей, среди них встречаются весьма смышленые парни.

Что-то побудило меня спросить:

– А не знаешь ли ты малого по фамилии Игнатьев, граф Игнатьев?

– Как не знать! – восклицает Скороход. – Он один из тех, кто тряс меня сразу по прибытии сюда. Этакий капитан Свинг,[409] только голубых кровей. А ты-то его откуда знаешь?

Я поведал ему об утреннем происшествии. Скороход присвистнул.

– Он хотел понаблюдать за тобой и познакомиться, можешь не сомневаться. Нам надо держать рот на замке, Флэшмен – не то чтобы наша совесть была нечиста, но у нас есть кое-какая информация, которая может быть полезна для них. – Он оглянулся. – И нам не стоит возбуждать их подозрения, разговаривая слишком долго там, где они не могут нас слышать. Еще пять минут – и возвращаемся в комнату. Если нам понадобится срочно уединиться, просто повесим на их спрятанную трубу плотный плащ – это работает, можешь быть уверен. Но прежде чем мы войдем внутрь, я, бегло насколько возможно, расскажу тебе то, что лучше не доверять чужим ушам.

Я был поражен: оказывается, этот Ист – хладнокровный и уверенный тип. Хотя он и мальчишкой был таким.

– Граф Пенчерьевский – великан-людоед, горлопан, скотина и тиран. Он казак, дослужился до командира гусарского полка, снискал особое расположение царя, вышел в отставку и поселился здесь, вдали от родных земель. Имением управляет как деспот, жестоко третирует крепостных, и когда-нибудь те перережут ему глотку. Я стараюсь держаться от него подальше, хотя по временам, приличия ради, мне приходится обедать с его семьей. Но должен признать, он весьма любезен: предоставил мне возможность гулять по усадьбе, дал лошадь и так далее.

– Неужели они не боятся, что ты сбежишь?

– Куда? Мы в двухстах милях к северу от Крыма, и все это пространство – голая степь. Кроме того, у графа на службе имеется с десяток его старых казаков – лучшей стражи и не придумаешь. Это кубанцы, которые способны скакать на всем, имеющем четыре ноги. Вскоре по прибытии я наблюдал, как они привели назад четырех беглых крепостных – те не успели и двадцати миль пройти, прежде чем казаки их настигли. Эти дьяволы связали им лодыжки и тащили так за своими лошадьми всю дорогу! – Иста передернуло. – С них всю кожу содрало заживо за первые же мили!

Я почувствовал, как мой желудок снова принимается за старое.

– Но то все-таки были крепостные, – говорю я. – Не станут же они обращаться подобным образом с…

– Ты так думаешь? Что ж, может, и не станут. Но тут тебе не Англия, не Франция, даже не Индия. Это Россия, и здешний помещик предсказуем в своих действиях не более чем… чем какой-нибудь средневековый барон. О, я не сомневаюсь, он дважды подумает, прежде чем причинить нам вред, но в то же время я сам дважды подумаю, прежде чем стать ему поперек дороги. Однако нам лучше вернуться назад и ублажить их какой-нибудь безобидной беседой – если кто-то доставит себе труд послушать.

Пока мы шли, я задал ему вопрос, до некоторой степени меня волновавший:

– А что за прелестная блондинка мне встретилась, когда я вошел в дом?

Он покраснел, как школьник.

«Ого, – подумал я. – Это что за поворот? Юный Скороход подвержен похоти? Или это чисто христианское влечение? Хм, что же из двух?»

– Должно быть, это Валентина, – говорит он. – Дочь графа. Она да ее тетя Сара – пожилая дама, приходящаяся ему кузиной с какой-то стороны, – вот и вся его семья. Граф вдовец. – Ист нервно закашлялся, прочищая горло. – Впрочем, я редко вижу их: как уже сказано, только иногда обедаю вместе с ними. Валентина… э… она замужем.

Мне это показалось весьма забавным: похоже, Скороход сходит с ума по той крошке – во дела! – и, как полагается настоящему маленькому святоше, предпочитает избегать ее общества, чтобы не впадать в искушение. Еще бы, он ведь один из юных рыцарей Арнольда, в сияющих доспехах. Так-так, и тут на ристалище появляется старый похотливый сэр Ланселот Флэши; нехорошо, что у нее есть муж, конечно, но получается, эта кобылка хотя бы уже объезжена. В таком случае остается выяснить, что представляет собой папаша, и вообще разведать обстановку. В таких вещах нужна осторожность.

С семьей я познакомился за обедом тем же вечером, и обед этот оказался весьма примечательным. Стоило проделать долгую дорогу только ради того, чтобы увидеть графа Пенчерьевского – первый же взгляд на него, стоящего у главы стола, подтвердил характеристику великана-людоеда, данную ему Истом, и заставил меня вспомнить сказку про Джека, победителя великанов и про «дух британца чую там».[410] Не самая приятная мысль, учитывая обстоятельства.

Росту в нем было добрых шесть с половиной футов, но даже при этом в ширину он был таков, что казался квадратным. Вся голова и лицо представляли собой сплошную массу каштановых волос, разделявшихся на кудри, опускающиеся на плечи, и шикарную бороду, стелющуюся по груди. Ясные глаза блестели из под косматых бровей, а доносящийся из под бороды голос был знаменитым раскатистым русским басом. Граф, кстати, хорошо говорил по-французски, и благодаря отсутствию седины и той легкости, с которой двигалось его могучее тело, трудно было представить, что ему уже за шестьдесят. Человек, чрезмерный во всем, включая и свое гостеприимство.

– Полковник Флэшмен, – прогудел он. – Рад приветствовать вас в своем доме. Как противнику скажу вам: забудем на время про вражду; как солдату добавлю: добро пожаловать, собрат. – Пенчерьевский схватил меня за руку одними только верхними фалангами пальцев и сжал мою ладонь так, что та затрещала. – Да, вы производите впечатление бравого солдата, сударь. Мне сказали, что вы были в том злополучном деле под Балаклавой, где гнали нашу конницу, как кроликов. Восхищаюсь вами и всеми отважными рубаками, скакавшими рядом. Вы гнали их, как кроликов, этих паскуд и мужиков. Вот с моими кубанцами у вас такой номер не прошел бы, или с гусарами Витгенштейна, когда те были под моим началом – ни за что в жизни, ей-богу![411]

Он смотрел на меня сверху вниз, грохоча, будто вот-вот затянет «Фи-фай-фо-фам», потом отпустил мою руку и жестом указал на двух сидевших за столом дам.

– Моя дочь Валя, моя свояченица, мадам Сара.

Я поклонился, они же склонили головы и посмотрели на меня пристальным, оценивающим взглядом, свойственным русским женщинам: застенчивость и робость у них не в ходу, у этих леди. Валентина, или Валя, как звал ее отец, улыбнулась и наклонила свою светловолосую головку – штучка была глаз не оторвать, ей-ей, но я все-таки уделил взгляд и тете Саре. Несколькими годами старше меня (лет тридцати пяти, быть может), с темными, собранными вокруг головы волосами, с волевым, властным точеным лицом – симпатичная, но не красавица. Через несколько лет пушок над ее губой обещал превратиться в усики, но она была высокой и стройной и не обделена природой по части прелестей.

Хоть Пенчерьевский и выглядел как Голиаф, ему нельзя было отказать в хорошем вкусе – или тому, кто занимался его столом и домашним хозяйством. Просторная столовая, как и остальные апартаменты, могла похвастать великолепным паркетным полом, люстрой, большим количеством парчи и расшитого шелка. Сам Пенчерьевский, к слову сказать, был облачен в шелк. Большинство русских джентльменов, как и мы, носят более или менее деловой костюм, но на полковнике был шикарный с отливом зеленый китель, перехваченный в талии ремнем с серебряной пряжкой, и того же цвета шелковые штаны, заправленные в сапоги мягкой кожи – впечатляющий наряд, и удобный к тому же, насколько можно судить.

Еда, к моему облегчению, оказалась хорошей: за превосходным супом последовали жареная рыба, рагу из говядины, блюда с самой разнообразной птицей, маленькие пирожные и отличный кофе. Вино оказалось не очень, но вполне годилось. Помимо яств, четыре прелестных полушария на другой стороне стола и светский разговор Пенчерьевского превратили обед в крайне приятное времяпрепровождение.

Он расспросил меня про Балаклаву, весьма дотошно, и когда я удовлетворил его любопытство, удивил меня тем, что молниеносно обрисовал, как должна была действовать русская кавалерия, проиллюстрировав перемещения войск при помощи столовых ножей, разложенных на столе. Полковник знал свое ремесло, без сомнения, но нашим поведением восхищался, в особенности Скарлетта.

– Боже правый, настоящий английский казак! – восклицал он. – Вверх по склону, да? Молодец! Он мне нравится! Вот бы его взяли в плен да отправили в Староторск. Да я бы с ним вовек не расставался: поговорили бы, вспомнили старые битвы, пошумели бы как закадычные друзья!

– И напивались бы каждую ночь так, что в кровать вас пришлось бы тащить, – резко заявляет мисс Валя. Эти русские леди, знаете, позволяют себе влезать в мужской разговор со свободой, способной повергнуть в ужас наше цивилизованное общество. И к тому же пьют: я подметил, как обе опрокидывали наравне с нами бокал за бокалом, без всяких последствий, разве оживились немного.

– Не без этого, golubashka,[412] – отвечает Пенчерьевкий. – А он умеет пить, этот Скарлетт? Не может быть, чтоб не умел! Всякий настоящий кавалерист обязан, а, полковник? Не то что твой Саша, – говорит он Вале, нарочито подмигнув мне. – Можете себе представить, полковник: мой зять не умеет пить? На своей свадьбе он свалился на пол – да, да, на это самое место! И от чего? От пары рюмок водки! Святой Николай! Увы мне! Чем же оскорбил я так Небесного Отца нашего, что он дал мне зятя, не способного пить и дать мне внуков!

При этих словах Валя фыркнула совсем не подобающим дамам образом, а тетя Сара, говорившая, насколько я успел узнать, очень мало, поставила бокал на стол и едко заметила, что вряд ли стоит ждать от Саши детей, пока он сражается в Крыму.

– Сражается? – громогласно восклицает Пенчерьевский. – Как можно сражаться в конной артиллерии? Видел ли кто-нибудь, чтоб конно-артиллериста притаскивали домой на носилках? Я хотел пристроить его в Бугский уланский, или даже в Московский драгунский, но – боже правый! – он же не умеет толком держаться в седле! Хорош же зять для запорожского hetman![413]

– Хватит, отец! – отрезала Валя. – Если бы он умел хорошо скакать и стал бы уланом или драгуном, английская кавалерия изрубила бы его на куски – ведь там же не было тебя, чтобы руководить боем!

– Невелика потеря, – буркнул полковник. Потом со смехом наклонился и взъерошил ее русые волосы. – Ладно, малышка, это твой муж, какой уж есть. Да хранит его Господь.

Я рассказываю вам про все это с целью дать представление о поведении русского сельского помещика у себя дома, со своей семьей. Впрочем, готов признать, что этот казак мог быть не совсем типичным. Неудивительно, что такое развлечение было не по нутру нашему деликатному Исту – да и полковнику, как я догадывался, было начхать на Иста. А вот мне Пенчерьевский понравился. Большой, громогласный, живой – неотесанный, если вам угодно, он стоил десятка наших благовоспитанных джентльменов, уж таких, как я, точно. В тот вечер мы с ним напились вдрызг – после ухода дам, которые были изрядно навеселе и по пути в свою гостиную во весь голос спорили по поводу платьев. Полковник распевал своим гулким, как орган, басом русские охотничьи песни и смеялся до коликов, пытаясь заучить слова «Британских гренадеров». Я тешил себя мыслью, что чертовски пришелся ему по нраву – люди меня любят, особенно когда в подпитии, – ибо он клялся, что полк и страна могут мною гордится, и царь был бы счастлив, имей нескольких парней моего пошиба.

– Вот тогда мы бы скинули этих ваших английских ублюдков в море! – ревел он. – Дайте нам нескольких скарлеттов, флэшменов и караганов – так его, что ли? – и больше ничего не нужно!

Но как бы он ни был пьян, когда мы поднялись наконец из-за стола, полковник старательно повернулся в направлении к церкви и истово перекрестился и лишь потом, пошатываясь, стал провожать меня вверх по порожкам.

За грядущую зиму мне предстояло познакомиться с различными сторонами личности Пенчерьевского – со всеми, если на то пошло, – но в первые недели вынужденного моего пребывания в Староторске я наслаждался жизнью, чувствуя себя совершенно как дома. Все оказалось много лучше, чем я ожидал: на свой медвежий, громогласный лад граф был весьма дружелюбен, дамы вежливы (поскольку я решил проявлять осторожность, прежде чем попытаться свести с Валей более тесное знакомство) и общительны, мы с Истом пользовались почти полной свободой. Это был месяц, в котором каждый день напоминал воскресенье в нашем сельском поместье, только без присущей ему чопорности. Ты мог приходить и уходить по своему усмотрению, располагаться, где удобно, обедать вместе со всеми или в своей комнате – Либерти-холл, да и только. Днем свое время я делил между напряженными занятиями русским языком и прогулками, пешими или верховыми, в обществе Вали, тети Сары или Иста. Вечерами мы болтали с графом или играли со всей семьей в разновидность виста, называвшуюся у них «англичанка» – кстати, в Англии эта игра вошла в моду в последние несколько лет, – и вообще не скучали. Мой интерес к русскому языку вызывал у них особый восторг, так как они жутко гордились своей страной, а я совершал быстрые успехи. Вскоре я говорил и понимал лучше, чем Ист. «У него в роду были казаки! – гудел Пенчерьевский. – Прицепите ему бороду к этим дурацким английским бакам, и вот вам вылитый кубанец. А, полковник?»

Но все хорошо до поры – пока ты не убедишься, что воспитанность и добродушие у этих людей так же непостоянны, как майские заморозки – это не более чем маска, под которой прячутся совершенно чуждые нам существа. Вопреки всей их видимой цивилизованности, даже хорошему вкусу, варварство спрятано в них неглубоко, и только ждет часа, чтобы вырваться наружу. Стоит забыть об этом, как какое-нибудь слово или случай напоминают тебе: тут не что иное, как средневековый замок, где царит феодальный закон. Этот добродушный, веселый гигант, со знанием дела рассуждающий о кавалерийской тактике и охоте и играющий в шахматы как гроссмейстер, был наделен одновременно кровожадностью и коварством вождя каннибальского племени; а милые дамы, щебечущие про парижские моды и составление букетов, в определенном отношении менее женственны, нежели амазонки Дагомеи.

Один такой инцидент запомнился мне навсегда. Тот вечер мы четверо коротали в салоне: я играл с Пенчерьевским в шахматы – он обычно давал мне фору, убирая с доски своего ферзя или ладью, а женщины перекидывались в карты на другом конце комнаты. Тетя Сара была спокойна, как обычно, Валя же оживленно болтала, в сердцах вскрикивая, когда проигрывала. Меня это все мало заботило: я наслаждался графским коньячком и горел желанием хоть раз поставить ему мат, но тут разговор зашел об уплате проигрыша, и, подняв глаза, я чуть не упал со стула.

В комнату вошли дворецкий и горничная Вали. Девушка-крепостная встала перед карточным столом на колени, а дворецкий стал аккуратно отстригать ножницами ее роскошные рыжие волосы. Тетя Сара лениво глядела на картину, Валя даже не повернула головы, пока дворецкий не передал ей отрезанные косы.

– Ах, как мило! – говорит та, пожимает плечами и швыряет волосы тете Саре, которая, расправляет их и говорит:

– Сохранить их, что ли, для парика или продать? Тридцать рублей в Москве или Петербурге… – и подносит волосы к свету, задумчиво разглядывая.

– Это, как ни крути, больше, чем стоит теперь вся Вера, – заявляет беззаботно Валя. Потом подскакивает, подбегает к Пенчерьевскому, обвивает сзади его мощную шею и шепчет на ухо:

– Папа, можно мне получить пятьдесят рублей на новую горничную?

– Что-что? – говорит он, не отрываясь от доски. – Погоди, детка, погоди: я загнал этого английского мерзавца в угол, дай мне одну…

– Всего пятьдесят рублей, папа. Только посмотри, не могу же я теперь оставить у себя Веру.

Он поднял голову, увидел девушку, стоящую на коленях и обкорнанную, как приговоренный к казни, и рассмеялся.

– Неужели без волос ей нельзя следить за твоей одеждой и чистить обувь? Смотри лучше за своими картами, глупая девчонка.

– Ах, отец! Ты же знаешь, что нет! Всего пятьдесят рублей, пожалуйста. От щедрот моего милого batiushka![414]

– А, холера тебя возьми, не дадут покоя человеку! Ладно, пятьдесят рублей, и оставь меня в покое. В следующий раз ставь на кон что-нибудь не требующее возмещения из моего кошелька. – Он потрепал ее за щеку. – Вам шах, полковник.

Меня, как вы знаете, нелегко потрясти, но в тот раз, признаюсь, я вздрогнул. Причиной было не унижение милой девушки, как вы понимаете, хотя я и был тронут, но та веселая непринужденность, с которой они все это проделали, – эти две культурные дамы, сидящие в элегантной комнате, – будто играли на интерес или на фишки. Валя уже склонялась над плечом отца, подбадривая его в стремлении к победе, а Сара ленивыми движениями пальцев расчесывала срезанные волосы. Коленопреклоненная девушка поднялась, склонила свою обезображенную голову в низком поклоне и поплелась за дворецким прочь из комнаты. «Да уж, – думаю, – эта парочка произвела бы фурор в лондонском обществе». Обратите внимание, кстати: служанка стоила пятьдесят рублей, из которых стоимость ее кос составляла тридцать.

Разумеется, для них она не являлась человеческим существом. Мне уже довелось рассказывать вам кое-что о крепостных, и большую часть этих познаний я почерпнул в имении Пенчерьевского, где с крестьянами обращались хуже, чем со скотом. Самые везучие из них обитали в усадьбе и прислуживали в доме, но большинство жило в деревне – грязном, хаотично расположенном селении, обитая в бревенчатых хижинах, называемых «избы», вход у которых такой низкий, что приходится скрючиваться в три погибели, чтобы попасть внутрь. Это отвратительные, вонючие сараи, состоящие из единственной комнаты с большой кроватью со множеством подушек, большой печью и «красным углом», где располагаются грубо намалеванные изображения святых.

Пища их воистину ужасна: по большей части ржаной хлеб, суп из капусты с ломтиком сала, квашеная капуста, чеснок, грубая каша, а в качестве деликатеса иногда подают огурчик или свеклу. И это имеют только обеспеченные. Напитки отвратительные: из перебродившего хлеба делают то, что у них называется «qvass»[415] («он темный, он густой, чтоб сам ты стал хмельной» – приговаривают они), по особым случаям пьют водку, которая есть сущий яд. Они душу готовы продать за коньяк, но редко его добывают.

Примите во внимание жизнь в таком убожестве, полгода в испепеляющей жаре, полгода в невообразимом холоде и неподъемную работу, и вы, полагаю, поймете, почему эти люди такие забитые, грязные, грубые – прямо как наши ирландцы, но без жизнерадостности последних. Даже негры с Миссисипи чувствуют себя счастливее – на лицах этих крепостных никогда не увидишь улыбки: только угрюмое, терпеливое оцепенение.

И все перечисленное – еще полбеды. Мне вспоминается суд, который Пенчерьевский любил творить в амбаре на дворе усадьбы, и те простертые ниц жалкие создания, ползущие по земле, чтобы поцеловать край одежды хозяина, пока оный властелин назначал им наказания за допущенные провинности. Можете не верить, но так и было, я сам видел.

Судили местного собаколова. В зиму проклятьем каждой русской деревни становятся своры бродячих собак, представляющих настоящую опасность для жизни, и этому парню поручено было отлавливать и убивать их. За шкуру ему платили по нескольку копеек. Но он, судя по всему, отлынивал от работы.

– Сорок ударов палкой, – говорит Пенчерьевский. Потом добавляет: – В Сибирь.

При этих словах толпа, трясущаяся в дальнем конце амбара, подняла жалобный вой. Стоило одному из казаков замахнуться своей nagaika,[416] и вой стих. Женщина, чей сын ушел в бега, была приговорена к ношению железного ошейника; нескольким крестьянам, плохо работавшим на поле Пенчерьевского, устроили порку – кому палками, кому плетью. Юноша, которому поручили протереть в доме окна, начал работу слишком рано и разбудил Валю, за что его отправили в Сибирь. Той же участи удостоилась служанка, разбившая блюдо. «Ну вот, – скажете вы, – наш Флэши уже принялся загинать!» Ничего подобного: не верите мне, спросите у любого профессора русской истории.[417]

Но вот что интересно – дай вы понять Пенчерьевскому, его дамам, и даже их крепостным, что эти наказания жестоки, они сочли бы вас сумасшедшим. Для них это была самая естественная в мире вещь. Ей-богу, я наблюдал, как казаки на дворе Пенчерьевского избивали палкой человека: несчастного, привязанного к шесту, полунагого, на леденящем холоде, молотили до тех пор, пока он не превратился в кусок окровавленного мяса с переломанными ребрами, – и все это время Валя стояла не далее как в десяти шагах, не обращая на экзекуцию ни малейшего внимания, обсуждая детали новой санной упряжи с одним из конюхов.

Пенчерьевский был абсолютно уверен, что его мужики живут хорошо.

– Разве не поставил я для них каменный храм с голубым куполом и позолоченным алтарем? Многие ли деревни могут похвастать таким, а?

Осужденных им на ссылку в Сибирь собрали в небольшой конвой под охраной казачих нагаек и готовили к отправке – их должны были вести в ближайший город, откуда ссыльные, присоединившись к другим таким же бедолагам, начнут свой долгий путь, который им предстоит весь проделать пешком. Хозяин лично пришел благословить своих осужденных, каждый из них обнимал его колени, вопия: «Izvenete, batiushka, veno vat»,[418] на что Пенчерьевский кивал и говорил: «Horrosho».[419] Тем временем управляющий раздавал ссыльным гостинцы на дорожку от «Sudarinia Valla».[420] Бог знает, что там было – кожура от огурцов, наверное.

– Я к ним строг, но справедлив, по закону, – поясняет этот непостижимый орангутанг. – И за это они меня и любят. Видел кто-нибудь в моем имении кнут или butuks?[421] Нет, и никогда такого не будет. Если я наказываю их, то только потому, что без наказаний они станут ленивыми лежебоками, разорив меня и себя самих тоже. Кто они без меня? Эти бесхитростные души верят, что земля покоится на трех китах, плавающих в бесконечном океане! Что прикажете делать с таким народом? Вот встречаюсь я с лучшим и мудрейшим из них, старостой местной gromada,[422] который едет на своих droshky.[423] «Эй, Иван, – говорю, – у тебя оси скрипят, отчего ты их не смажешь?» Он, почесав в затылке, отвечает: «А скрип воров отпугивает, батюшка». Так что оси так и останутся не смазанными, если я не настучу ему по башке или казаки не выбьют из него дурь плеткой. И ведь он меня уважает, – при этом полковник пристукивает могучим кулаком по колену, – ибо знает, что я – хлебосольный человек и хожу с непокрытой головой, как и он сам.[424] И ведь я такой и есть, без обмана.

Никто и не сомневался. Когда он приказал высечь своего dvornik[425] за нахальство, парень потерял сознание прежде, чем получил все сполна. Его отправили к местному знахарю, и когда ему стало лучше, всыпали, что осталось. «Кто же станет уважать меня, прости я виновному хоть один удар?» – приговаривал Пенчерьевский.

Однако я тут рассказываю про все это варварство не с целью поразить вас или пробудить жалость и не намерен уподобляться святошам, поднимающим шум до небес, видя как человек унижает человека. Мне много приходилось видеть подобных картин и я знаю, что там, где сильные получают абсолютную власть над безропотными созданиями, иначе и быть не может. Я просто правдиво сообщаю вам то, что видел собственными глазами. Что до меня, то я за поддержание порядка среди простого люда, и если тумаки идут ему на пользу и делают жизнь лучше для всех, вы не найдете меня среди тех, кто прыгает между тираном и его жертвой, крича: «Остановись, жестокий деспот!» Должен только заметить, что большинство наблюдаемых мной в России жесткостей относились к разряду чистой воды бессмысленного зверства. Не думаю даже, что они находили в них особое удовольствие – просто им не известно, как можно иначе.

Меня иногда ставило в тупик, как крепостные, даже будучи такими темными, забитыми, суеверными людьми, способны терпеть все это. Как я узнал от Пенчерьевского, правда заключается в том, что они и не терпят. В течение тридцати лет, предшествовавших моему приезду в Россию, там каждые две недели происходили крестьянские бунты – не в одной части страны, так в другой, и зачастую для их подавления приходилось привлекать войска. Если быть точным, то привлекали казаков, поскольку сама по себе русская армия – вещь совершенно никчемная, в чем мы убедились в Крыму. Нельзя сделать солдата из раба. А вот казаки – свободные, вольные люди, у них есть своя земля, за службу им платят небольшое жалованье. Живут они по своим законам, безбожно пьют и служат царю с младых ногтей до пятидесяти, так как любят сражаться, ездить верхом и грабить. И нет для казаков ничего приятнее, как пройтись нагайкою по спинам крепостных, которых они ни во что не ставят.

Пенчерьевского опасность бунта среди своих мужиков не волновала, ибо он, как я уже и говорил, считал себя добрым господином. Помимо этого, под рукой у него имелись казаки, способные держать в узде недовольных.

– А еще, я никогда не допускал великой глупости, – говорит он. – Не прикасался к крепостной женщине, и не дозволял продавать жен или использовать их в качестве наложниц.

Уж не знаю, для меня ли было это предназначено или нет, но новость была плохая, поскольку с женщиной я не был уже лет сто, а некоторые из этих селянок – например, горничная Вали, – выглядели весьма себе ничего, если их помыть.

– Взгляните на бунты в прочих имениях: готов об заклад побиться, что в каждом случае хозяин или попортил крепостную девку, или увел у мужика бабу, или отправил парня в армию, чтобы поразвлечься с его невестой. Им это не нравится, говорю я – и не осуждаю их! Коли барин захотел женщину, пусть женится или купит себе кого на стороне. Но только позволь себе утолять похоть за счет собственных крепостных – и рано или поздно проснешься поутру с перерезанной глоткой да усадьбой в огне. И поделом!

Насколько я понимал, полковник придерживался не совсем общепринятых взглядов: большинство помещиков без зазрения совести обращались с крепостными женщинами так, словно американские плантаторы с негритянками, развлекаясь, как придет в голову. Но Пенчерьевский придерживался собственного кодекса и верил, что мужики оценят это и будут довольны. Хм, не слишком ли он заблуждался?

Поскольку я, из подхалимских побуждений, внимал его болтовне и проявлял рвение в изучении языка, он пришел к выводу, что меня интересуют его жуткая страна и ее обычаи, и горел желанием при любой возможности просветить меня. От него мне стало известно об особенностях крепостных законов: как крестьяне могут получить свободу, пробыв десять лет в бегах; как некоторым дозволяется оставить имение и уехать в город на заработки – при условии, что часть денег будет отсылаться хозяину; как иные крепостные становятся богачами, богаче подчас, своего владельца, и ворочают миллионами, но при этом лишены возможности выкупить свою свободу. Бывает, что крепостные владеют другими крепостными. Система, ясное дело, идиотская, но помещики стоят за нее горой, и даже среди гуманитариев бытует мнение, что в случае ее изменения да политических реформ страна скатится в пучину анархии. Возможно, они правы, но мне кажется, этот исход неизбежен в любом случае – к нему все шло уже тогда, с чем соглашался и Пенчерьевский.

– Агитаторы не дремлют, – заявляет он как-то раз. – Вам приходилось слышать об этом подстрекателе, немецком еврее Марксе?

Я не стал рассказывать полковнику, что Маркс побывал у меня на свадьбе в качестве незваного гостя.[426]

– Он разливает свой яд по всей Европе, – продолжает Пенчерьевский. – Да, он и ему подобные подонки готовы проникнуть даже в нашу страну, если руки дотянутся.[427] Слава богу, что наши мужики – народ неграмотный. Зато уши у них есть, и города наши полны этих революционных преступников самого низкого пошиба. Что смыслит это дерьмо в делах России? Что могут они сделать для нее? Только разрушить. И все-таки страны типа вашей дают убежище этим тварям, позволяют им варить свое адское зелье, предназначенное для нас! И для вас тоже, если вам хватит ума это понять! Вы помогаете им в расчете уничтожить своего врага, но тем самым выпускаете из мехов бурю, полковник Флэшмен!

– Знаете, граф, – отвечаю я, – у нас разрешается говорить, что вздумается, без всякого. Так уж повелось. У нас нет kabala,[428] как у вас – и в ней нет необходимости. Может, это потому, что у нас есть заводы и так далее и все заняты работой? Не знаю. Не сомневаюсь в справедливости ваших слов, но нас, видите ли, все устраивает. И наш мужик, так сказать, сильно отличается от вашего. – Говоря так, я не был уверен, мне вспомнился тот госпиталь в Ялте. Но не смог не добавить: – Можете себе представить своих мужиков, штурмующих батарею под Балаклавой?

Тут он разразился смехом и, обзывая меня хитрым английским жуликом, похлопал по плечу. Вспоминая те дни, не могу не признать, что мы весьма близко сошлись с ним – но он, разумеется, так меня и не раскусил.

Теперь вы можете представить, что это был за человек и что это было за место. Большую часть времени мне тут нравилось – жизнь течет без забот, до тех пор, надо сказать, пока что-нибудь не напомнит тебе вдруг, в какой чужой, бесконечно враждебной земле ты оказался. Меня затягивало, как в омут, и по временам приходилось делать усилие, вспоминая, что Англия, Лондон и Элспет действительно существуют, что где-то к югу отсюда Кардиган по-прежнему издает свое знаменитое «ну-ну», а Раглан копошится в грязи под Севастополем. Иногда я смотрел в окно на засыпанный снегом сад и расстилающуюся за ним бесконечную белую равнину, расчерченную полосами межей, и мне казалось, что мой прежний мир – это не более, чем сон. В такие минуты легко было подхватить русскую меланхолию, пробирающую до костей и рождающуюся от сознания своей беспомощности вдали от родного дома.

Нет необходимости говорить, что главной причиной моей тоски являлось отсутствие женщин. Я опробовал свои шансы с Валей, едва мы познакомились немного поближе, и мне стало ясно, что она не побежит, в случае чего, к отцу, вопя во все горло. Клянусь Георгом, она в этом не нуждалась. Я ущипнул ее за зад, она засмеялась и сказала, что я имею дело с уважаемой замужней дамой. Приняв ответ за приглашение, я обнял ее. Валя, захихикала, выгнулась, как кошка, и нанесла мне сокрушительный удар кулачком в пах, после чего убежала, давясь от смеха. Проходив несколько дней, приволакивая ногу, я пришел к заключению о необходимости уважительно обращаться с русскими леди.

Ист переживал тоску заключения в этой белой пустыне острее, чем я, и проводил долгие часы в своей комнате, читая. Однажды, когда Гарри не было, я порылся у него в бумагах и обнаружил, что Скороход оформляет все свои впечатление в форме бесконечного письма к своему бесценному дружку Брауну, ведущему, насколько можно понять, фермерское хозяйство в Новой Зеландии. Нашлось там кое-что и обо мне, и эти места я прочел с интересом.

«…Не знаю даже, что думать о Флэшмене. Все в доме его любят, в особенности граф, и я боюсь, что Валя к нему тоже неравнодушна, – и это неудивительно, должен признать, глядя на этого рослого, красивого парня – (Молодчина, Скороход, так держать). – Я сказал „боюсь“, так как иногда вижу, с каким выражением он смотрит на нее, и, вспоминая, каким скотом был Флэшмен в Рагби, тревожусь за ее невинную чистоту. О, надеюсь, я не прав! Я говорю себе, что он изменился, – как же иначе мог этот лживый, трусливый, злобный, задиристый подхалим (ну же, попридержи коней, приятель) превратиться в истинно бравого и отважного солдата, каковым Флэшмен, без сомнения, является? И все-таки я боюсь: мне известно, что он не возносит молитв, богохульствует, хранит злые мысли, и плохая сторона его личность никуда не делась. Ах, бедная маленькая Валя! Впрочем, старый друг мой, я не вправе позволить овладеть мною темным подозрениям. Мне необходимо думать о нем хорошо, и я лелею надежду, что мои молитвы помогут ему встать на верный путь, и он, вопреки моим сомнениям, проявит себя наконец как истинный джентльмен-христианин».

Выгода быть мерзким ублюдком состоит в том, что просьбы смилостивиться над твоей душой так и летят к Господу. Если толстый том молитв, вознесенных моими благочестивыми врагами, чего-нибудь стоит, у меня больше надежды на спасение, чем у архиепископа Кентерберийского. Утешительная мысль.

Время текло: подошло и минуло Рождество; и по мере того, как проходили месяцы, я все глубже впадал в сонное, тоскливое оцепенение. Я размягчился, потерял бдительность, а силы ада готовились тем временем затянуть петлю.

Случилось так, что незадолго до «бабьей зимы», как называют русские февраль, прибыл на недельную побывку домой муж Вали. Им оказался дружелюбный, начитанный парнишка, отлично ладивший с Истом, но явно бывший на плохом счету у графа. Он выложил нам новости из Севастополя: осада все еще продолжается, и конца ей не видно, чему я совсем не удивился. Пенчерьевский даже не взглянул на зятя, с хмурым видом удалившись к себе в кабинет, и стал пить. Меня граф захватил себе в помощь, и я заметил, как он бросает в мою сторону долгие, задумчивые взгляды, от которых мне становилось не по себе, и ворчит что-то под нос, прежде чем опрокинуть очередную рюмку коньяку под ироничный тост в честь «счастливой молодой пары», как по обыкновению называл их.

Потом, ровно через неделю после отбытия мужа Вали, – при этом мне показалось, что «последнее прости» со стороны молодой супруги было не слишком теплым, когда я, позевывая, коротал время в гостиной за чтением одного русского романа, входит тетя Сара и спрашивает, не скучно ли мне. Я был несколько обескуражен, так как она вообще редко разговаривала или обращался ко мне напрямую. Окинув меня взором с головы до пят и не дрогнув при этом ни единым мускулом своей лошадиной физиономии, дама вдруг заявляет:

– Что вам нужно, так это русская баня. Превосходное средство против долгой зимы. Я прикажу слугам приготовить ее. Идемте.

Мне слишком лень было препираться, так что я надел tulup[429] и поплелся следом за ней к одной из самых дальних дворовых построек, расположенной за оградой дома. Мела адская вьюга, но несколько слуг поддерживали большой огонь под установленной в снегу решеткой. Тетя Сара ввела меня внутрь, чтобы показать, как тут все устроено. Баня представляла собой внушительное бревенчатое строение, разделенное посередине высокой перегородкой. В той половине, где мы стояли, располагался деревянный помост, похожий на прилавок мясника, окаймленный небольшой канавкой, проделанной в полу. Следом за нами входят крепостные, таща металлические носилки с огромными раскаленными камнями, и складывают булыжники в эту самую канаву; жар стоит невообразимый. Тетя Сара поясняет, что человек, раздевшись, ложится на помост, а слуги закачивают через отверстия в фундаменте холодную воду, которая, попав на камни, обращается в пар.

– Эта половина для мужчин, – говорит Сара. – Та – для женщин, – она указала на проем в перегородке. – Спрятав в закрытом чуланчике одежду, вы укладываетесь на помост и лежите неподвижно, позволяя пару окутать вас. – Она окинула меня равнодушным взглядом. – Дверь закрывается изнутри. – И удалилась на свою половину.

Это было нечто новенькое, так что я разделся и улегся на помост. Тетя Сара отдала из-за перегородки команду, и вода хлынула, как Ниагара. Она заплескалась и зашипела на камнях, и в мгновение ока комната окуталась почти лондонским туманом. Пар обжигал, обволакивал, тебе оставалось судорожно глотать воздух и лежать, потея и краснея как рак. Было чертовски горячо и душно, но не без приятности, и я лежал, отмокая. Время от времени подливали еще воды, пар становился все гуще, и я погрузился почти в полудрему, когда голос тети Сары раздался вдруг прямо у меня под боком.

– Лежите спокойно, – говорит она.

Вглядываясь сквозь туман, я различил фигуру, завернутую в простыню. Ее длинные черные волосы ниспадали мокрыми прядями, обтекая правильное, невозмутимое лицо. Меня вдруг обуяли мысли, которые Ист назвал бы не иначе как темными. В руке у нее была связка березовых веток; она положила мне на плечо влажную руку и хрипло промолвила:

– Это высшее удовольствие бани. Не шевелитесь.

И тут, в этой адской жаре, она принялась нахлестывать меня: сначала легко, поднимаясь от ступней к плечам и обратно, потом с каждым разом все сильней и сильней, пока я не начал вскрикивать. Поддали еще пару, она перевернула меня и стала обрабатывать грудь и живот. Во мне проснулся интерес, так как, хотя было немного больно, эффект получался воистину бодрящий.

– Теперь меня, – говорит Сара, жестом приказывая мне встать и взять веник. – Русские дамы часто пользуются крапивой, – продолжает она, и голос ее чуть-чуть дрогнул. – Я же предпочитаю березу – это жестче.

В мгновение ока она выскользнула из простыни и улеглась лицом вниз на помост. Я буквально пожирал глазами это стройное обнаженное тело, но тут чертовы крепостные добавили еще пара, и я стал хлестать, от души охаживая ее. Сара вздыхала и постанывала, я же наяривал, как одержимый, так что ветки трещали; когда пар осел, она перекатилась на спину – рот приоткрыт, глаза широко распахнуты, – подвинулась поближе ко мне и простонала:

– Ну же! Давай! Пажалста! Я хочу! Давай же! Пажалста!

Мне ли не распознать признаки легкого озорного флирта? Так что, хлестнув ее пару раз напоследок, я заскочил наверх, пылая от страсти. Господи, сколько мне пришлось терпеть! Но в силу своей извращенности я дразнил ее до тех пор, пока она не притянула меня к себе, вздыхая и царапая ногтями мою спину, и мы стали кататься по помосту, окутанные облаками пара. Сара извивалась и билась так, что стало страшно, не свалимся ли мы с помоста прямо на раскаленные камни. Наконец, когда я остался лежать, совершенно опустошенный, она соскользнула с досок и обдала меня целым ведром холодной воды. Вспоминая это и другие ощущения, я удивляюсь, как мне удалось пережить баню.

Как ни удивительно, я почувствовал себя лучше: хоть русские и варвары, у них есть несколько превосходных вещей, и я до сих пор благодарен Саре – без сомнения, самой лучшей в мире тете.

В своем тщеславии я полагал, что она затеяла эту банную оргию чисто из желания скоротать долгую зиму, но оказалось, что тут крылась и другая цель, в чем мне предстояло убедиться на следующий день. Вещь это, безусловно, дикая и невообразимая, для таких, как мы с вами, но в этой феодальной России… Впрочем, обо всем по порядку.

После обеда Пенчерьевский предложил мне проехаться верхом. Удивительно было не это, а его поведение: он был молчалив и сдержан. Если бы речь шла не об этом жестоком самодуре, я бы сказал, что граф нервничает. Отъехав от дома на некоторое расстояние, мы шагом пустили коней брести по заснеженным полям, и тут он вдруг заговорил, – и о чем бы вы думали – о казаках. Поначалу полковник нес всякую чушь: как казаки скачут, поджав колени, словно жокеи (это я и сам подметил), и как отличить уральца от черноморца: у первых на голове овечья шапка, у вторых – берет с длинным хвостом. Полковник рассказывал, как его собственное племя – запорожских казаков, или кубанцев, являющихся лучшими среди всех, несколько поколений назад переселили по указу императрицы на восток, под Азов, но он, Пенчерьевский вернулся на свою исконную землю, где и намерен обосноваться, вместе со своим потомством, на веки вечные.

– Старые времена ушли, – говорит он, и передо мной, словно воочию, встает его массивная, закутанная в овчинный тулуп фигура, вырисовывающаяся в седле на фоне заходящего кроваво-красного зимнего солнца; глаза затуманенным, невидящим взором созерцали безбрежную белую пустыню. – Времена великих казаков, которые не боялись ни царя, ни султана и отстаивали нашу жизнь и свободу остриями собственных пик. Нас не связывали никакие узы, кроме товарищества и уважения к гетману, избранному, чтобы вести нас. Я тоже был гетманом. Теперь Россия стала иной, и вместо гетмана нам присылают управителей из Москвы. Что ж. Я живу здесь, на отчей земле, у меня есть доброе имение, мужики, земли – есть, что передать в наследство сыну, которого мне не дано было произвести на свет.

Пенчерьевский посмотрел на меня.

– А я хотел бы сына. Такого, как ты, высокого копейщика, способного скакать во главе собственной sotnia.[430] У тебя есть сын? Крепкий мальчишка? Отлично. Но как бы мне хотелось, будь все наоборот: чтоб у тебя не было в Англии жены, сына, ничего, тянущего тебя домой. Я сказал бы тебе тогда: «Оставайся у нас. Стань мне как сын. Стань мужем моей дочери, подари ей сына, а мне внука, которые унаследуют все после нас и будут владеть землей здесь, в Новороссии, краю сильных, где только настоящий мужчина может устроить жизнь свою и своего потомства. Вот что я сказал бы».

Что ж, лестно слышать, кто спорит, хотя мне не стоило труда указать ему, что у Вали уже есть муж, и даже будь я готов и свободен… Тут мне пришло в голову, что полковник вовсе не из тех людей, которых могут смутиться перед подобными пустяками. Возможно, Моррисон был не самым лучшим тестем, но по сравнению с этим парнем показался бы агнцем.

– А так, – продолжает он, – у меня есть зять – ты сам видел, что это за тип. Одному Богу известно, как моя дочь могла… Ну да ладно. Я обожаю ее, балую в память о ее бедной матери и потому что люблю. И хотя он был последним из людей, которых я желал бы ей в мужья, ладно, она без ума от него, и мне казалось, что в жилах их детей будет течь моя кровь, они станут казаками, наездниками, копейщиками, которыми можно гордиться. Но у меня нет внуков – и он не хочет дать их мне!

Полковник зарычал и сплюнул, потом повернулся ко мне. Некоторое время язык будто отказывался подчиняться ему, а затем графа прорвало.

– Нужен мужчина, который наследует мне! Я слишком стар, чтобы заводить детей или жениться снова. Валя – мое любимое дитя, единственная моя надежда – но она связана с этим… этим пустопорожним… Так ей и придется вековать бездетной, если только… – Он закусил губу и выражение его лица сделалось страшным. – Если она не родит мне внука. Это все, ради чего стоит жить! Увидеть Пенчерьевского, которому можно передать все, что имею… Кто бы ни был его отец, лишь бы это был настоящий мужчина! Раз им не может стать ее муж, то… Пусть это грех пред Богом, перед церковью, перед законом – но я казак, и что нам до Бога, церкви и закона! Мне плевать! Все, что я хочу, – увидеть внука, который продолжит мой род, мое имя – и если придется за это гореть в аду, оно того стоит! По крайней мере, здесь будет править Пенчерьевский, и все нажитое мной не растащат по кускам жалкие родственнички этого малого! Мужчина должен сделать моей Вале сына!

Мне не требуется долго объяснять что к чему, тем более когда заросший бородой бабуин семи футов ростом ревет мне прямо в лицо. То, что я уяснил из этого бурного словоизлияния, буквально лишило меня дара речи. Я всей душой за семью, знаете ли, но сомневаюсь, что инстинкт продолжения рода во мне настолько силен.

– Ты – тот мужчина, – продолжает он и вдруг подводит лошадь еще ближе и хватает меня за руку своей лапищей. – Ты можешь родить сына – у тебя уже есть один в Англии, – прохрипел он мне прямо в лицо. – И Сара одобрила тебя. Когда война кончится, ты уедешь отсюда и отправишься в Англию, далеко-далеко. Никто не будет знать – только ты и я!

Снова обретя язык, я пролепетал что-то насчет мнения самой Вали.

– Это моя дочь, – ответил граф, и голос его прозвучал резко, как звук напильника. – Ей известно, что значит род Пенчерьевских. Она подчинится. – И он в первый раз улыбнулся: кривая, жутковатая ухмылка исказила заросшее бородой лицо. – И судя по рассказу Сары, подчинится не без удовольствия. Для тебя же это будет нетрудно. Кроме того, – и полковник хлопнул меня по плечу, едва не выбив из седла, – это тебе зачтется, и если в аду тебе потребуется помощь, позови Пенчерьевского, и он придет!

Хотя предложение было весьма необычным, не стану делать вид, что оно пришлось мне не по душе. Немного жутковато, но очень уж заманчиво. А еще представьте себе хоть на миг реакцию Пенчерьевского на вежливый отказ. Думаю, продолжать и не стоит.

– Будет мальчик, – говорит он. – Я знаю. А если вдруг девочка – я найду ей в супруги настоящего мужчину, даже коли ради этого целый свет придется перерыть!

Экий импульсивный тип, этот граф – ему даже в голову не пришло, что именно его крошка Валя может быть бесплодна, а не ее муж. Ну, мне-то какой прок был подавать голос? Так что я молчал, предоставив папаше самому все устроить.

И он справился великолепно – ну еще бы! – при поддержки-то такой похотливой шлюхи, как Сара (леди явно получала удовольствие от проведения экспериментальных работ, это уж как пить дать). Мой черед пришел в полночь. Крадясь на носочках по коридору, ведущему от наших с Истом комнат в другое крыло, я ощущал себя в роли племенного быка на сельскохозяйственной выставке: «Леди и джентльмены! Обратите внимание: Флэшмен-Черныш Двадцать Первый с фермы „Рогозад“!»

В полном странных звуков старом доме было жутковато и одиноко, но меня вдохновляла истинная любовь, тем более что дверь Вали была приоткрыта и узкая полоска серебристого света падала из нее на пол коридора.

Я вошел; она стояла на коленях перед кроватью и молилась! Не могу сказать, стремилась ли она вымолить прощение за грех прелюбодеяния или взывала о помощи в успешном свершении этого греха, мне недосуг было спрашивать. В таких случаях нет смысла разглагольствовать, сетовать на обстоятельства и говорить: «Ну как? Будем мы… ну…?» С другой стороны, не к лицу с криками «ура» набрасываться на солидную замужнюю даму. Так что я наклонился и нежно-нежно поцеловал ее, потом снял с нее ночную рубашку и бережно уложил Валю на кровать. Я чувствовал, как дрожит ее тельце в моих объятьях, и принялся деликатно целовать, ласкать ее, шепча на ушко всякие глупости. И тут нежные ручки обвились вокруг моей шеи.

Между нами говоря, граф, видимо, недооценивал конную артиллерию, ибо у кого, кроме мужа, она могла всему этому научиться? Я настраивался на сопротивление, на необходимость подбадривать ее, но Валя вошла во вкус сразу, словно изголодавшаяся вдовушка, и вовсе не из чувства долга или из благодарности к дому Пенчерьевских я задержался в ее комнате до четырех утра. Мне по душе гибкие блондинки со здоровым аппетитом, и когда я наконец скользнул в свою остывшую за ночь кровать, меня грело ощущение честно выполненной работы.

Но ответственное дело требует ответственного подхода, и поскольку существовала, насколько можно было понять, молчаливая договоренность, что наша сделка действует до успешного ее завершения, в последующие ночи я наносил частые визиты в спальню Вали. Судя по всему, маленькая плутовка была очень послушной дочерью – до чего же похотливый народ эти русские! Осмелюсь предположить, это у них от холодного климата. Странное дело, но во мне постепенно начало возникать ощущение, что мы на самом деле муж и жена, и без сомнения, не последнюю роль здесь играла конечная цель наших ночных забав. Днем же мы вели себя точно так, как прежде, и если Сара ревновала племянницу к получаемой той удовольствиям, то никак этого не выказывала. Пенчерьевский не говорил ни слова, но время от времени я замечал, как он, теребя пальцами бороду, бросал на нас из-за стола удовлетворенные взгляды.

Ист, уверен, что-то подозревал. Его обращение со мной сделалось нервным, он еще более, чем прежде, избегал общества семьи. Но молчал. Боялся, надо думать, что его догадки могут получить подтверждение.

Единственной ложкой дегтя были опасения, что по прошествии ближайших месяцев может выясниться факт тщетности моих стараний. Но я готовился не робея встретить упреки Пенчерьевского, если такое случится. Валя, зевающая за завтраком, служила лучшим подтверждением того, что я добросовестно вношу свой мужественный вклад. А потом случилось нечто, сделавшее всю эту маленькую сделку бесполезной.

В те зимние месяцы обширное имение в Староторске время от времени навещали гости – все, без исключения, военные. Ближайший город – где я встретился с Игнатьевым – являлся важным армейским центром, этаким перевалочным пунктом на пути к Крыму. Поскольку приличных мест для размещения там не было, самые важные из проезжающих имели обыкновение заглядывать к Пенчерьевскому. В этих случаях нам с Истом вежливо давали понять, чтобы мы оставались в комнатах под охраной казака в коридоре и ели тоже у себя. Но мы все равно ухитрялись разглядеть гостей, выглядывая из окон: среди последних оказались Липранди, и еще одна большая штабная шишка, в которой Ист опознал князя Воронцова. После одного из таких визитов мы сообразили, что в библиотеке графа имело место нечто вроде военного совещания: об этом свидетельствовала атмосфера, стоявшая там поутру, а в углу обнаружилась большая подставка для карт, которой раньше не было.

– Нам следует держать глаза и уши открытыми, – заявляет мне потом Ист. – Знаешь, если нам удастся выскользнуть из комнат, пока они будут заседать, мы можем пробраться в старую галерею и выведать много интересного.

Вокруг библиотеки шла этакая отделанная панелями галерея, в которую можно было попасть через маленькую боковую дверь. Но, как вы можете себе представить, у меня, намеревавшегося залечь поглубже, подобное предложение совсем не вызвало энтузиазма.

– Чепуха! – заявляю я. – Мы не шпионы, но даже если так, то разнюхай мы хоть все секреты русского генерального штаба, что нам от них проку?

– Кто знает, – отвечает Ист задумчиво. – Казак, дежурящий у наших дверей, полночи спит беспробудным сном, разве ты не знал? Пахнет перегаром. Мы можем выбраться, и вот что я скажу, Флэшмен: если приедет еще какой-нибудь высокий чин, нам стоит попробовать подслушать разговор с ним. Это наш долг.

– Долг? – заявляю я, встревожившись. – Подслушивать – это долг? С кем ты водил компанию в последние годы? Сомневаюсь, что Раглан или любой другой честный человек будет высокого мнения о таком поведении. – Высокие моральные принципы, как видите, иногда могут оказаться весьма кстати. – К тому же в этом доме нас принимают с добром, как гостей.

– Мы – пленники, – говорит Ист. – И никто не брал с нас никаких обещаний. Любые добытые нами сведения являются нашим законным приобретением. А если мы узнаем что-то действительно стоящее, то можно попытаться и бежать. Крым не так уж далеко отсюда.

Это ужас какой-то. Куда бы ты ни делся, где бы не прятался, обязательно сыщется какой-нибудь свихнувшийся на чувстве долга и обуреваемый жаждой деятельности ублюдок, который начнет трепать тебе нервы. Шпионить за русскими, а потом брести через эти снега сквозь ночную тьму, когда на хвосте у тебя сидят казаки Пенчерьевского – эти картины живо вспыхивали в моем воображении, пока Скороход, покусывая губу, продолжал с задумчивым видом выкладывать свои сумасбродные идеи. Спорить было бессмысленно – это выглядело бы так, словно я, в отличие от него, не горю желанием послужить родной стране. Да и о чем разговор: не получится у нас ни разнюхать что-нибудь стоящее, ни смыться, ни совершить еще другую-какую глупость. Я готов был поставить тысячу против одного – но, увы, то была бы ставка на проигрыш.

Тем не менее после нашего маленького диалога прошло еще несколько недель, и ни один важный русский не заглянул к нам в гости. Потом настал черед моего приключения с Валей, и идиотские бредни Иста выветрелись у меня из головы. И вдруг как-то утром, дней через десять после того, как я начал «обкатывать кобылку», на двор влетают два русских штабс-капитана, а следом за ними большие сани. Вскоре появляется графский мажордом, чтобы с извинениями препроводить Иста и меня в наши комнаты.

Благоразумно завесив слуховую трубу, мы целый день не отходили от окна в комнате Иста. Прибыли еще сани, и, судя по гомону голосов в доме и топоту ног по лестнице, мы сообразили, что тут обещает состояться большая вечеринка. Ист был сам не свой от возбуждения, но по-настоящему он задергался, когда ближе к вечеру прибыли сани, встречать которые вышел на крыльцо сам Пенчерьевский. Да еще такой, какого мы раньше не видели – в своем полном парадном мундире.

– Что-то важное, – заявляет Ист, сверкая глазами. – Судя по всему, сюда пожаловала настоящая большая шишка. Господи, я готов отдать годовое жалованье, чтобы узнать, о чем будут говорить внизу сегодня вечером. – От волнения он весь побелел. – Флэшмен, я собираюсь подслушать!

– Да ты спятил, – говорю. – Это когда казак всю ночь слоняется по коридору? Ты говоришь, он спит? Так может ведь и проснуться, а?

– Я должен рискнуть, – твердит он в ответ.

И что бы я ни пробовал: взывал к здравому смыслу, офицерской чести, напоминал о долге гостя – кажется, даже притянул Арнольда и религиозные заповеди, – Ист оставался непреклонен.

– Ладно, но на меня не рассчитывай, – говорю ему. – Оно того не стоит: ничего интересного они не скажут, а дело это небезопасное и, разрази меня гром, совсем неджентльменское. Так вот!

К моему изумлению, он хватает меня за руку.

– Я уважаю твои доводы, дружище, – говорит Скороход. – Но ничего не могу сделать. Возможно, я ошибаюсь, но мне мой долг видится иначе, понимаешь? Согласен, как пить дать, это может оказаться напрасными потугами, но кто знает? Кроме того, у меня, в отличие от тебя, нет особых заслуг перед страной и королевой. И я хочу попробовать.

При таком раскладе мне не оставалось ничего иного, как сунуть голову под одеяло и храпеть так, чтоб весь свет знал, что Флэши ни при чем. Как выяснилось, отважный Ист тоже: наутро он поведал, что казак всю ночь оставался начеку, и экспедиция не состоялась. Но сани простояли во дворе весь день, а за ним и следующий. Мы безвылазно сидели у себя, казак не смежал глаз, и Ист начал кипятиться.

– Три дня! – кричит он. – Кто же это может быть? Говорю тебе, это очень важная встреча! Я знаю. А мы сидим тут, как мыши в мышеловке, в то время как дай нам хоть на час выскользнуть на волю, мы сможем выведать нечто – о, кто знает, – что может решить исход войны! Есть от чего сойти с ума!

– То-то я и гляжу, – говорю я. – Тебе ведь никогда раньше не приходилось сидеть под замком? А мне вот приходилось. И чаще, чем хотелось бы. Поэтому могу сказать, что со временем ты теряешь способность мыслить здраво. Вот что с тобой происходит. К тому же ты устал – иди, выспись хорошенько и выкинь из головы эту блажь.

Но он не успокаивался, и к обеду мое терпение совсем почти истощилось, как вдруг вместе с принесшими еду слугами в комнату вошла Валя. По ее словам, ей просто захотелось проведать нас. Мы славно провели время, перекинулись в картишки на троих – для Иста, как я подметил, это была сущая пытка. Рядом с ней он и в лучшие времена тушевался, не зная, куда себя девать, а тут его вдобавок снедало страстное желание выведать у нее, что творится внизу и кто эти приезжие. Валя весело щебетала, просидев у нас до девяти, а когда я провожал ее до двери, она, наклонив свою светлокудрую головку, бросила мне взгляд, яснее всяких слов говоривший: «Это уже третья ночь. Ну как?» Я отправился в свою комнату, снедаемый порочными желаниями, оставив Иста зевающим и погруженным в раздумья.

Не будь я таким похотливым скотом, благоразумие наверняка удержало бы меня той ночью в кровати. Вместо этого в полночь я выскользнул за дверь, обнаружив казака, развалившегося, откинув голову и раскрыв рот, на стуле. В коридоре висел перегар, погуще чем в кабачке у Дэвиса. «Это Валя, ее работа, – подумал я, – вот маленькая чертовка». Миновав казака, который даже не пошевелился, и стараясь не попадать в круг света стоящей рядом с ним лампы, я достиг лестничной площадки.

Все было тихо, но из холла внизу лился тусклый свет, а через перила виднелись фигуры двоих, облаченные в белые мундиры и каски часовых, стоящих с саблями наголо у больших двойных дверей библиотеки. Мимо них прогуливался, покуривая сигарету, дежурный офицер. Мне пришло в голову, что бродить сейчас по дому в темноте вовсе не безопасно – они могут решить, что я не хуже Иста заделался шпионом. Поэтому я не стал медлить и через пару минут уже воссоединялся во всю мочь со своим любимым «цветком степей». О, она, помнится, просто пылала от страсти. После первого стремительного раунда мы выпили теплого вина, поболтали трепетно, подремали, после чего снова принялись за дело, медленно и нежно, и передо мной, как сейчас, предстает это прекрасное белое тело, витает аромат ее волос… Ах, как же мы, старые солдаты, бываем болтливы!

– Тебе нельзя слишком медлить, любимый, – говорит она наконец. – Даже пьяный казак не может спать вечно.

И она засмеялась, шутливо укусив меня за подбородок. Нежно поцеловав ее на ночь, я натянул ночную сорочку, еще разок стиснул ее прелести и выбрался в холодный коридор, ведущий к лестнице. Стоило мне достичь второй ступеньки, как я, оледенев от ужаса и со стучащим, как молот, сердцем, замер, прильнув к стене. На лестничной площадке кто-то был. Я слышал его, потом разглядел очертания в тусклом свете, лившемся из коридора, где располагалась комната графа. Облаченный, как и я, в ночную рубашку человек скорчился у арки, подслушивая. С облегчением выдохнув про себя, я понял, что это всего лишь Ист.

Этот придурок, встав посреди ночи, обнаружил, что казак уснул, и теперь воплощал в жизнь свои идиотские патриотические фантазии. Я тихонько присвистнул, и с удовольствием посозерцал, как Ист пытается проломиться сквозь стену. Потом подошел к нему и попробовал заставить не шуметь.

Скороход схватил меня за руку.

– Ты?! Флэшмен! – из горла у него вырвался хриплый звук. – Как?.. Что ты?.. Почему не сказал мне? – Я никак не мог понять, куда он клонит, пока Ист не зашептал лихорадочно: – Ты молодчина! Услышал что-нибудь? Они все еще здесь?

Этот чокнутый подумал, что я решил заняться его наушным ремеслом. Ну ладно, так мне хотя бы удастся избежать подозрений, что я творил разврат с предметом его обожаний. Я покачал головой. Маньяк закусил губу, и тут вдруг выдохнул мне в ухо:

– Ну, так скорее! На галерею – они все еще там!

И пока я, перепуганный насмерть, смотрел сквозь перила на застывших на страже часовых, Скороход стремительно пересек площадку. Мне не хватило смелости громким шепотом окликнуть его; скрытый в тени, он возился с задвижкой дверцы. Я лишь на мгновение задержался, прежде чем двинуться по направлению к своей кровати и безопасности, и тут из коридора послышался громкий зевок. Охваченный паникой, я, словно меня кнутом хлестнули, нырнул вслед за Истом к низкому проему, ведущему на галерею. «Назад, назад, чокнутый ублюдок», – шептали мои губы совершенно беззвучно – и последнее к лучшему, – ибо стоило открыть дверь, как звуки из библиотеки сделались отчетливо слышны. Сквозь расписные экраны, отделяющие галерею, просачивался свет. Если наш казак выйдет и посмотрит в сторону лестницы, тусклое мерцание, распространяющееся от входа, привлечет его внимание. Неслышно ругаясь, я протиснулся вперед, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ист, пятками ко мне, распластался на полу галереи. В узком замкнутом пространстве между резными панелями и стеной стоял затхлый дух, как в церкви. Голова моя очутилась не далее чем в футе от экрана: слава богу, конструкция была достаточно надежной, лишь кое-где были прорезаны отверстия. Дрожа и отдуваясь, я лежал, слыша, как в библиотеке кто-то говорит по-русски:

– … так что до поры нет необходимости менять приказы. Предприятие достаточно солидное, и не стоит создавать путаницу.

Эти слова мне запомнились, потому что были первыми услышанными, зато следующие несколько секунд я, ухватив Иста за ногу и жестами пытаясь вдолбить ему в голову необходимость убираться отсюда чем скорее, тем лучше, был слишком занят, чтобы обращать внимание на разговор. Но мой приятель, чтоб ему лопнуть, не собирался двигаться с места, показывая мне, что надо лежать тихо и слушать. Так я сделал, и мы вызнали целый ряд первоклассных военных тайн, ни больше ни меньше: про назначение генерал-комиссара Омской губернии и про грядущую отставку парня, командующего в Оренбурге.

«В Конной гвардии своих задниц бы не пожалели за такие секреты», – раздраженно подумал я и собрался уж было уползти, предоставив этой бестолочи-Исту в одиночку страдать своей опасной манией, как вдруг из библиотеки до меня донесся усталый, хриплый, но хорошо поставленный голос. Он назвал имя, заставившее меня замереть, насторожив уши.

– Итак, мы пришли к согласию по поводу наших планов? Отлично. Благодарю вас, господа. Вы хорошо поработали, и мы очень довольны представленными вами рапортами. Прежде всего речь идет о «Номере семь», разумеется. – Последовала пауза. – Хотя час и поздний, граф Игнатьев согласится, быть может, познакомить нас с основными его пунктами?

Игнатьев. Мой хладнокровный приятель из конторы регистратора. Без видимой причины сердце мое заколотилось еще быстрее, чем раньше. Осторожно повернув голову, я прильнул глазом к ближайшему из отверстий.

Стоявший под нами роскошный стол Пенчерьевского был ярко освещен и завален бумагами. Вокруг него расположились пятеро. На дальнем конце, лицом к нам, стоял Игнатьев – элегантный и важный в своем белом мундире; за спиной у него стояла та самая подставка, увешанная картами. Слева от капитана сидел крупный малый с седыми висками и в голубом расшитом кителе – маршал, не меньше. Напротив, справой стороны от Игнатьева, устроился высокий, с крючковатым носом и лысиной штатский; его подбородок покоился на сложенных ладонях. Высокая спинка придвинутого к ближнему концу стола кресла скрывала сидящего в нем, но мне показалось, что голос принадлежал именно ему, поскольку сидевший рядом адъютант произнес:

– Это необходимо, Ваше Величество? Все уже решено, и кроме того, я боюсь, что вы на сегодня уже перетрудились. Быть может, завтра…

– Нет, лучше сегодня, – заявляет сидящий, и в голосе его слышится жуткая усталость. – Я не настолько уверен в своем завтрашнем дне, как это было раньше. А дело крайне спешное. Прошу вас, граф, продолжайте.

Адъютант поклонился. Я почувствовал, как Ист разворачивается ко мне. На лице его было написано крайнее изумление, а губы беззвучно шептали: «Царь? Сам царь?»

Ну, наверное, кого же еще могли они называть «величеством»?[431] Я не знал, но навострил глаза и уши, как только Игнатьев поклонился и встал вполоборота к карте. Его негромкий, металлический голос отражался от панелей библиотеки.

– «Номер семь», план, известный как экспедиция на Инд. С позволения Вашего Величества.

Я решил, что ослышался. Инд – это же в Северной Индии! Какого черта им там нужно?

– Пункт первый, – продолжает Игнатьев. – Учитывая, что внимание союзных сил, прежде всего Великобритании, приковано к вторжению в Крым, появляется возможность распространить нашу политику умиротворения и просвещения на неспокойные страны, расположенные между нашими восточными и южными границами. Пункт второй: вернейший путь воплотить в жизнь эту политику, а заодно нанести сокрушительный удар врагу, состоит в уничтожении, путем народного восстания, поддержанного армейскими силами, позиций Англии на индийском континенте. Пункт третий: время для военного вторжения сил Вашего Императорского Величества пришло, и нужно действовать безотлагательно. Вот почему речь идет об экспедиции на Инд.

Мне показалось, я перестал дышать – настолько невероятным было услышанное.

– Пункт четвертый. Вторжение будет предпринято силами тридцатитысячного корпуса, в том числе десять тысяч казаков. Генерал Дюамель, – Игнатьев поклонился лысому, – агент Вашего Величества в Тегеране, заверяет, что операция будет поддержана Персией, если ту удастся спровоцировать на войну с британским союзником, Турцией. Пункт пятый…

– Бросьте вы эти пункты, – говорит Дюамель. – Последний невыполним: Персия останется нейтральной, но враждебной интересам Британии – как обычно.

Игнатьев снова поклонился.

– С разрешения Вашего Величества. Проговорено и одобрено, что силы афганцев и сикхов должны быть вовлечены в борьбу с Англией, помогая нашему вторжению. Они должны понимать – как и все туземные народы Индии, что наша экспедиция не носит завоевательного характера, ее цель – ниспровергнуть власть англичан и освободить Индию. – Капитан сделал паузу. – Тем самым нам предстоит освободить народ, служащий источником благосостояния Британии.

Он взял указку и обратился к карте, изображавшей Центральную Азию и Северную Индию.

– Мы наметили для будущего вторжения пять возможных путей. Прежде всего, это три пустынных маршрута: Усть-Юрт – Хива – Герат; Раим – Бухара; Раим – Сырдарья – Ташкент. Данные пути, хотя и получили поддержку генерала Хрулева,[432] – при этих словах крепкий малый с бакенбардами приподнялся в кресле, – были оставлены, так как проходят через неспокойные районы, где действуют еще незамиренные таджики, узбеки и кокандцы под руководством своих разбойных вожаков Якуб-бека и Иззата Кутебара. Вопреки принятым против этих бесчинствующих бандитов строгим мерам и занятию их гнезда, Ак-Мечети, они пока достаточно сильны, чтобы задержать продвижение экспедиции. Чем меньше нам придется сражаться до перехода через индийскую границу, тем лучше.

Игнатьев проехал указкой вниз по карте.

– Таким образом, южные маршруты, в обход Каспия, являются более предпочтительными: либо через Тебриз и Тегеран, либо через Герат. Выбирать между ними сейчас нет необходимости. Дело в том, что пехота и артиллерия могут быть легко доставлены через Каспийское море в Герат, в то время как конница пройдет через Персию. Как только мы окажемся в Персии, британцы разгадают наши намерения, но будет поздно, слишком поздно. Мы проследуем через Кандагар и Кабул, встречая теплый прием, благодаря ненависти, питаемой афганцами к англичанам, и двинемся в Индию.

– Согласно надежным сведениям, – продолжает граф, – в Индии расквартированы двадцать пять тысяч британских солдат и триста тысяч туземных войск. Последние проблемы не представляют – стоит нам начать вторжение, большинство из них разбежится или примкнет к восстанию, спровоцированному нашим присутствием. Будет удивительно, если спустя шесть месяцев после нашего перехода через Хайбер на континенте останется хоть один английский солдат, штатский или хотя бы одно британское поселение. Индия будет освобождена и возвращена ее населению. Оно же будет нуждаться в нашей помощи и военном присутствии – в течение неопределенного периода времени, на случай попытки реванша.

– Уж кто бы сомневался, – пробормотал Ист.

Я чувствовал, как он весь дрожит от возбуждения. Сам же я пытался осмыслить значение услышанного. Ясное дело, страх за Индию существовал. Сколько себя помню – «Большой Медведь идет через перевалы!» Но никто до конца не верил, что русским хватит духу или готовности попробовать это сделать. И вот, пожалуйста: все просто, ясно и понятно. И разве не самым удивительным совпадением в нашем отчаянном предприятии оказалось то, что среди подслушивающих оказался я – человек, как никто другой знающий об афганских делах и слабости нашей северной индийской границы? И мне ли было не знать, насколько выполнимо это предприятие: о да, у них все должно было получиться как надо.

– Итак, Ваше Величество, – говорит Игнатьев, – вот суть нашего плана. Нам, как и Вашему Величеству, еще предстоит проработать все детали, но, даже если возникнет необходимость внести в мой доклад поправки, Ваше Величество, без сомнения, сочтет возможным подтвердить данное уже вами одобрение. – Он произнес это нарочито спокойно, стараясь скрыть заинтересованность – так всякий творец идеи радеет об официальном одобрении своего детища.

– Благодарю вас, граф, – снова раздался усталый голос. – Нам все ясно. Господа? – Последовала пауза. – Дело крайне серьезное. Никогда прежде не предпринималось такой попытки. Но мы уверены – нет так ли?

– Это всегда было возможно, – важно кивнул Хрулев. – Теперь же дело решенное. Одним ударом мы очистим от англичан Индию и распространим влады… влияние Вашего Императорского Величества от мыса Нордкап до острова Цейлон. Ни одному царю за всю историю не удавалось так расширить пределы страны. Войск достаточно, план проработан, условия идеальны. Весь цвет английской армии и флота увяз в Крыму, и не подлежит сомнению, что Индия не дождется помощи еще целый год. Но к тому времени мы уже займем место Британии в Южной Азии.[433]

– И начать следует без промедления! – раздался голос царя.

– Не теряя ни минуты, Ваше Величество. Воспользовавшись южным маршрутом, мы можем стоять у Хайбера – со всеми силами, орудиями и снаряжением, – через семь месяцев, начиная с этого дня, – поза Игнатьева была почти вызывающей: голова высоко поднята, одна рука лежит на столе. Все молча ждали, и до меня донесся вздох царя.

– Так быть по сему. Прошу простить, господа, за мое желание выслушать еще раз все снова, но вещи это серьезные, требующие не раз и не два поразмыслить над ними, даже если было дано первоначально одобрение, – Николай закашлялся. – План одобрен, так же как и прочие, за исключением… Да, «Номера десять». Последний должен быть возвращен в Омск для дальнейшего изучения. Можете идти, господа.

Раздался скрип кресел, и Ист пихнул меня, указывая на дверь. Я был настолько потрясен нашим невероятным открытием, что почти забыл, где мы находимся, и что оставаться здесь далее нам, черт побери, не следует. Я двинулся к выходу, Ист наседал мне на пятки. И тут до нас снова доносится голос Игнатьева.

– Разрешите, Ваше Величество? В связи с «Номером семь» – индийской экспедицией, высказывались мнения о необходимости отвлекающих маневров, имеющих целью не допустить преждевременного раскрытия противником наших намерений. У меня есть план, еще не до конца проработанный, способный направить наших врагов по ложному следу.

Тут мы замерли, прильнув к двери. Капитан продолжал:

– Мы готовили планы, правда, недостаточно подробные, по организации отвлекающей экспедиции через Аляску в направлении северо-американских владений Англии. Есть идея, что если эти планы, якобы совершенно случайным образом, попадут в руки британского правительства, они полностью отвлекут внимание врага от восточного театра.

– Мне это не нравится, – раздался голос Хрулева. – Я знаком с планом, Ваше Величество. Это все излишне и надуманно.

– В нашем распоряжении, – продолжает, ничуть не смутившись, Игнатьев, – имеются два английских офицера. Этих пленников из Крыма я распорядился доставить в этот самый дом исключительно ради означенной цели. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предположить: обнаружив поддельный план северо-американской экспедиции, они попытаются бежать, дабы сообщить о нем своему правительству.

– И что? – говорит Дюамель.

– Им это, естественно, удастся. До Крыма рукой подать. Все должно быть организовано так, чтобы они не догадались о предназначенной им роли послушного орудия в наших руках. И их правительство будет, по меньшей мере, дезориентировано.

– Слишком хитро, – ворчит Хрулев. – Шпионские игры.

– С позволения Вашего Величества, – настаивает Игнатьев, – трудностей тут не предвидится. Этих двоих я отбирал тщательно – они идеально подходят для наших целей. Один из них – агент британской разведки, взятый в Силистрии: умный, опасный малый. Покажите ему только намек на заговор против его страны, и он ринется на него, как коршун. Другой – совсем иного склада: здоровенный, грубый вояка, силы много, ума мало. Здесь он развлекается тем, что волочится за каждой юбкой. – Я почувствовал, как Ист рядом со мной напрягся, услышав эти наглые измышления. – Но без него не обойтись: даже если мы сможем устроить их побег отсюда и позволим без помех достичь Крыма, им еще предстоит прорваться к своей армии под Севастополем, а нам вряд ли удастся заставить наши силы в Крыму беспрепятственно пропустить их. Этот второй парень принадлежит к тому типу изворотливых мерзавцев, которые где угодно пролезут.

Повисла тишина. Потом заговорил Дюамель:

– Должен согласиться с Хрулевым, Ваше Величество. Необходимости в этой затее нет, а риск может быть велик. Англичане – не дураки, они способны учуять подвох. Все эти фальшивые планы, премудрые стратагемы – они только возбудят подозрения. Наша схема вторжения в Индию великолепна, она не нуждается в подобных ухищрениях.

– Хорошо, – голос царя превратился в хриплый шепот. – Все высказались против вас, граф. Пусть ваши английские офицеры спят спокойно. Но мы все равно благодарны вам за проявленное рвение. А теперь, господа, мы поработали уже довольно…

Ист вытолкал меня на площадку прежде, чем царь окончил фразу. Мы осторожно прикрыли дверь, и на цыпочках стали пробираться к нашему коридору, хотя слышали, как внизу хлопают двери библиотеки. Я выглянул из-за угла: казак снова храпел, и мы бесшумно проскользнули мимо него в комнату Иста. Я рухнул совершенно без сил на его кровать, он же возился со свечой, упорно отказывавшейся загораться. Лицо Иста было бледным, как мел, но он не забыл заткнуть слуховую трубу подушкой.

– Господи, Флэшмен, – говорит он, переведя дух. Мы беспомощно смотрели друг на друга. – Что нам делать?

– А что мы можем поделать?

– Мы же все слышали, разве нет? – продолжает Ист. – Они идут в Индию! Это удар в спину! Русская армия в Хайбере… восстание! Боже правый – разве такое возможно?

Мне припомнился сорок второй год, афганцы, и представилось, что могут они натворить при помощи русской армии.

– Да, – киваю я. – Еще как возможно.

– Я знал, что нам нужно быть настороже! – воскликнул он. – Я знал! Но даже представить себе не мог… Это настолько ужасно! – Ист всплеснул руками и заходил по комнате. – Мы должны придумать хоть что-нибудь! Надо бежать, любой ценой! Наши в Севастополе должны узнать об этом. Там Раглан, он главнокомандующий… Если мы сообщим ему, и в Лондон… У них будет время, хотя бы для подготовки. Послать войска… усилить гарнизоны на границе… может даже, устроить экспедицию в Персию, или в Афганистан…

– Времени нет, – говорю я. – Ты же слышал: семь месяцев с сегодняшнего дня, и они будут на границе Пенджаба с тридцатью тысячами штыков, и одному Богу известно, с каким количеством афганцев, готовых грабить и убивать. Нужен месяц, чтобы вести дошли до Англии, вдвое больше потребуется, чтобы собрать армию – если такое возможно, в чем я сомневаюсь, и еще четыре месяца уйдет на ее переброску в Индию…

– Но этого как раз хватит! – кричит Скороход. – Если только у нас получится сбежать, причем немедленно!

– Не получится, – говорю я. – Это невозможно.

– Надо, чтоб получилось! – твердит он. – Ну-ка, глянь сюда, – Ист достал из своего стола книгу – ею оказался своего рода атлас или учебник географии, напечатанный по-русски – при виде этих жутких букв мне всякий раз приходят на ум магические заклинания, вызывающие дьявола. – Вот карта. Теперь смотри: с помощью обрывков сведений и умозаключений я вполне точно определил, где мы находимся, хотя Староторск на этой карте не указан – слишком мал. Но по моему убеждению, он располагается здесь, вот в этой пустой области – милях приблизительно в пятидесяти от Екатеринослава и в тридцати от Александровска. Я был удивлен – мне казалось, что это должно быть существенно дальше в глубь страны.

– То же могу сказать и о себе, – говорю я. – А ты совершенно уверен? Мне показалось, это у черта на рогах, так долго ехать пришлось.

– Ну, еще бы! У них всегда так – ничего не делается напрямую, должен сказать. Беспорядок, кутерьма, хаос – это для них как «Отче наш»! Но гляди же – от северной оконечности Крыма нас отделяет не более ста миль; то есть между нами и Рагланом – около пары сотен!

– И пара русских армий, – вставляю я. – И в любом случае, как нам улизнуть отсюда?

– Украдем ночью сани. И лошадей. Если будем двигаться быстро, сумеем менять коней на почтовых станциях, главное – держаться впереди погони. Ну разве ты не видишь – это же возможно! – глаза Иста яростно сверкали. – Игнатьев именно это и планировал на наш счет! Боже, какая досада, что его не поддержали! Только подумай – если бы ему развязали руки, он помог бы нам бежать, снабдив ложной информацией, и понятия не имел, что мы располагаем подлинной! Эх, какое невезение!

– Да, они ему отказали, – качаю головой я. – Ничего не выйдет. Ты говоришь, украдем сани – как далеко, по твоему мнению, удастся нам уйти, имея на хвосте Пенчерьевского с казаками? Следы от саней ведь не спрячешь – не на этой, ровной, как стол, местности. И даже если запутаешь след, они все равно точно знают, где тебя ловить, путь-то один, – и я ткнул пальцем в карту. – Через крымский перешеек. Как он там называется? Армянск. Там нас и возьмут.

– Не возьмут, – ухмыляется он, все той же улыбкой хитрого фага,[434] каким он был пятнадцать лет назад. – Потому что мы там не поедем. В Крым есть другая дорога. Я узнал это из книги, но они-то понятия не имеют, что нам это известно. Глянь-ка сюда, дружище Флэш, и мотай на ус, как важно учить географию. Вот здесь Крымский полуостров соединяется с материковой Россией, вот этим узеньким перешейком. Так? А теперь продвинемся немного на восток. Что ты видишь?

– Город под названием Геническ, – говорю я. – Но если ты рассчитываешь стащить лодку, это безумие…

– Никаких лодок, – продолжает Ист. – Что ты видишь в море, к югу от Геническа?

– Полоску из грязных точек: мухи насидели, – махаю рукой я. – Брось, Скороход…

– Выглядит похоже, – с торжеством заявляет тот. – Но на самом деле, мальчик мой, это Арабатская стрелка – вроде дамбы, шириной не более чем в полмили, по ней даже дорога не идет. Стрелка тянется через Азовское море на добрых шестьдесят миль от Геническа до Арабата в Крыму. А оттуда какая-то жалкая сотня миль до Севастополя! Разве не видишь, приятель? Если верить книге, никто не пользуется этим путем, разве что несколько верблюжьих караванов проходят за лето. Да русские почти не догадываются о его существовании! Все, что нам нужно, – это одна снежная ночь, чтобы укрыть наши следы, и пока они будут ловить нас у перешейка, мы преспокойно доедем до Геническа, потом через Арабат, и на запад, к Севастополю…

– Через всю чертову русскую армию! – кричу я.

– Да через кого угодно! Разве не понимаешь – они не будут искать нас там! Телеграфа в этой дикой стране нет и в помине… По-русски мы говорим достаточно хорошо! Господи, даже лучше, чем большинство мужиков, ей-богу! Это выход, Флэшмен, единственный выход!

Мне все нисколечко не нравилось. Не поймите меня превратно: я настоящий закоренелый бритт и вовсе не прочь послужить отчизне в обмен на жалованье, только если служба эта не влечет больших тягот или затрат. Но когда речь заходит о моей шкуре, это святое – в длинном списке вещей, которые я не готов сделать ради страны, на первом месте значится: «умереть». Особенно на конце казачьего аркана или с острием пики в кишках. Оставить это милое местечко, где меня досыта кормят, поят, ублажают как могут, и сломя голову ринуться в заснеженные русские дебри, унося ноги от завывающих за спиной дьяволов в человеческом обличье? И все ради того, чтобы сообщить Раглану про этот идиотский план! Безумие. В конце концов, какое мне дело до Индии? Конечно, мне предпочтительнее было бы видеть ее в наших руках, а не в русских, и если бы выведанные сведения могли быть без труда доставлены Раглану (который тотчас забыл бы про них или по ошибке отправил бы армию куда-нибудь в Гренландию), я мчался бы как заряд картечи. Но не в моих правилах идти на риск, угрожающий моему собственному благополучию. Вот почему мне сейчас уже за восемьдесят, а Скороход Ист уже сорок с лишком лет гниет в земле под Канпуром.

Ему, понятное дело, я такое выложить не мог. Поэтому, напустив на себя озабоченный вид, покачал головой.

– Ничего не выйдет, приятель. Послушай: что тебе известно об этой Стрелке, кроме сказанного в этой книге? А можно ли попасть на нее зимой? И существует ли она в это время года вообще? Может, ее смывает. Кто знает, а вдруг там посты на каждом из концов? И как нам пробраться через Крым в Севастополь? Мне, знаешь ли, немного пришлось попутешествовать в переодетом виде по Афганистану и Германии… ну и еще по ряду стран, и должен тебе сказать, это труднее, чем кажется. А здесь, в России, где все обязаны каждые несколько миль предъявлять свои проклятые документы, это совершенно невозможно. И все-таки… – я поднял палец, останавливая его возражения, – я бы рискнул, не будь совершенно убежден в том, что нас сцапают прежде, чем мы проедем полпути до Геническа. Даже если нам удастся удрать отсюда – что уже представляется невозможным, – они догонят нас через несколько часов. Все это безнадежно, как видишь.

– Знаю! – вспыхивает он. – Я тоже умею взвешивать шансы! Но мы должны попробовать! То, что нам удалось проведать об этом предательском плане русских, редчайшая удача! Мы должны воспользоваться ею, чтобы предупредить Раглана и наших на родине! Что нам терять, кроме своих жизней?

Знаете, когда мне заявляют такие вещи, я чувствую себя смертельно оскорбленным. Когда прочие, чужие жизни, доходы Ост-Индской компании, популярность лорда Абердина или честь британского оружия кладут на одну чашу весов, а мою драгоценную шкуру на другую, я точно знаю, что перевесит.

– Ты не понял главного, – говорю я ему. – Разумеется, никто не станет колебаться: отдавать свою жизнь или нет, если это вопрос долга, – уж я-то точно выберу без колебаний, – важно определить, в чем именно этот долг состоит. Может статься, Скороход, мне довелось повидать больше, чем тебе, но я усвоил одно – нет смысла совершать самоубийство, когда необходимо проявить терпение, наблюдать и думать. Если мы выждем, кто знает, какой шанс может представиться? А если мы станем действовать сгоряча, погибнем или еще что-нибудь – так Раглан вообще никогда не получит вестей. Вот что: раз Игнатьеву мы больше не нужны, он может обменять нас. Вот смеху-то будет, а?

В ответ он зашипел, что время бесценно и мы не вправе ждать. Я урезонивал его тем, что мы не можем рисковать, пока не представится реальный шанс (а по моему разумению, оного можно было ждать еще очень долго). И мы продолжали ходить по замкнутому кругу, пока, совершенно измотанные, не отправились спать.

Оставшись в одиночестве (и покрываясь испариной при воспоминании о том, какому страшному риску мы подвергались, слоняясь по той затхлой галерее), я поразмыслил и понял, на что напирал мой приятель. Нам, по невероятному везению, попала в руки информация, которую каждый нормальный солдат умрет, но доставит начальству. А Скороход Ист, в отличие от меня, именно таким солдатом и был. Моя задача состояла в том, чтобы не позволить ему сотворить что-либо опрометчивое – другими словами, вообще что-либо – и в то же время изображать рвение, не уступающее его собственному. Не слишком тяжело, учитывая мои способности.

Следующие несколько дней мы потратили, перебирая десятки способов побега, один безумнее другого. Ей-богу, мне было даже любопытно, на какой стадии сумасбродства даже наш бедолага Ист начнет пугаться: помню выражение почтительного ужаса, появившееся в его глазах, когда я начал сокрушаться из-за того, что мы не спрыгнули той ночью с галереи и не перерезали всем им, включая царя, глотки.

– Сейчас, конечно, слишком поздно, все уехали, – говорю я. – Но как жаль: покончи мы с ними, и весь их планчик приказал бы долго жить. А мне ведь со времени Балаклавы не предоставлялось возможности совершить что-нибудь стоящее. Ну да ладно.

Впрочем, Скороход начал внушать мне тревогу: он вогнал себя в состояние такого волнения и горячки, что мог совершить любую глупость.

– Мы должны попытаться! – без конца твердил он. – Если в ближайшее время мы ничего стоящего не придумаем, то просто бежим! Я сойду с ума, если мы ничего не предпримем! Как ты можешь просто сидеть тут? Ах, прости, Флэшмен, я знаю, ты мучаешься не меньше меня! Извини, дружище! Я стал таким несдержанным!

Еще бы, у него же не было Вали, чье воздействие было таким успокаивающим. Я подумывал, не устроить ли ему баньку с тетей Сарой для успокоения нервов; но потом решил, что он может перевозбудиться и тогда точно наворотит дел. Поэтому предпочел изображать беспокойство и разочарование, пока Ист грыз ногти и невыносимо ныл. Так прошла неделя, за которую он, должно быть, похудел на целый стоун. Далась ему эта Индия! А потом случилось страшное: нам представилась возможность, причем такая, что отказаться я не мог ни при каких обстоятельствах.

Случилось это в тот день, когда Пенчерьевский вышел из себя – вещь редкая и весьма примечательная. Я был в гостиной, когда услышал рев полковника, доносящийся от парадной двери. Выйдя, я обнаружил его в прихожей поносящим на чем свет стоит двух парней, расположившихся снаружи на порожках. Один выглядел как священник, другой – тощий, угловатый малый в одежде клерка.

– … что за наглость: пытаться поставить себя между мной и моими людьми! – орал Пенчерьевский. – Боже милостивый, дай сил сдержаться! Разве нет душ, о которых тебе следует заботиться, поп? А тебе, Бланк, мало твоих бумажек и доносов, и тебе делать нечего? Так нет же, они занялись подстрекательством, разве не так, мерзавцы? Отправляйтесь со своими подстрекательствами куда-нибудь в другое место, пока я не приказал своим казакам высечь вас! Прочь с глаз моих и моих земель! Оба!

Он был величествен в своем гневе, напоминая одного из тех бородатых древних богов. Я бы от него бежал без оглядки, но те двое стояли на своем несмотря на угрозы.

– Мы вам не крепостные! – кричит тот, которого назвали Бланком. – Вы не можете нам приказывать.

Пенчерьевский зарычал и двинулся вперед, но путь ему преградил священник.

– Господин граф, одну минуту!

Отчаянный малый, однако.

– Выслушайте меня, умоляю. Вы же справедливый человек, а прошу я совсем о малом. Женщина стара, и если она не сможет заплатить подушную подать за своих внуков, вы знаете, что произойдет. Чиновники замуруют ей печь, и старухе останется лишь умереть от голода и холода. И детям тоже. Требуется всего-навсего рубль и семьдесят копеек серебром; я не прошу вас заплатить за нее, просто дать мне и моему другу возможность найти деньги. Мы будем рады заплатить! Вы же нам позволите? Будьте милосердны!

– Слушайте, вы, – говорит Пенчерьевский, немного успокоившись. – Разве меня волнуют эти жалкие деньги? Нет! Будь это даже сто семьдесят тысяч рублей! Не в этом дело: вы мне тут поете про старуху, которая не в состоянии заплатить за своих выродков. А мне ли не знать, что ее сын – этот подлый ублюдок! – зажиточный koulak[435] в Одессе, и сам может заплатить за нее пятьдесят раз по столько! Может ведь?! Но раз он не хочет, то государство должно применить силу закона – и никому не дозволено этому мешать! Даже мне! Скажем, я заплачу или позволю заплатить вам – что тогда будет? А я скажу, что! На следующий год от моего крыльца до самого Ростова выстроятся мужики и начнут вопить: «Мы не в силах заплатить подушную подать, батюшка.[436] Заплати за нас, как заплатил за такого-то». И что тогда делать?

– Но… – начал было поп, но Пенчерьевский оборвал его.

– Вы скажете, что будете платить за них всех? Ну да, господин Бланк заплатит – теми грязными деньгами, которые шлют ему его друзья-коммунисты из Германии! Вот почему ему удается рыскать среди моих мужиков, сея соблазн и призывая к революции! Я его знаю! Лучше убери его прочь с глаз моих, поп, а то я за себя не ручаюсь!

– Но как же старуха? Проявите хоть немного жалости, граф!

– Я все сказал! – рычит Пенчерьевский. – Господи, что я с вами тут разговариваю? Убирайтесь прочь оба!

Он двинулся на них, сжав кулаки, и те двое живо скатились по порожкам. Но тот парень, Бланк,[437] оставил последнее слово за собой:

– Вы – подлый тиран! Вы сами роете себе могилу! Вы и вам подобные намереваетесь жить так вечно: грабить, мучить, угнетать! Но своей жестокостью вы сеете зубы дракона, и они взойдут на горе вам! Вот увидишь, негодяй!

Пенчерьевский взбесился. Он кинул шапку на землю, затопал, а потом закричал, требуя плеть, казаков, саблю. Те двое бедолаг понеслись во всю прыть, Бланк при этом выкрикивал угрозы и оскорбления. Я с интересом наблюдал, как беленится граф.

– За ними! Я угощу этого вонючего мерзавца кнутом, ей-богу! Поймать его и спустить с него шкуру, чтоб места живого на нем не осталось!

Через пару минут группа казаков взлетела в седла и помчалась по направлению к воротам, а Пенчерьевский все бушевал и метался по холлу, то и дело выкрикивая:

– Собака! Ничтожество! Так оскорблять меня в моем собственном доме! Поп – просто дурак, но этот Бланк! Свинья анархистская! Ничего, научится вежливости, когда мои ребята исполосуют ему спину!

Наконец, изрыгнув последнюю порцию ругательств, он удалился. Примерно через час прибыли казаки, и их вожак взбежал по ступенькам, чтобы доложиться. За прошедшее время пыл Пенчерьевского немного подспал; он распорядился приготовить пунш и пригласил меня с Истом в качестве компании. Мы не спеша потягивали обжигающий напиток, когда вошел казак: пожилой, дородный, седобородый детина, с ремнем на крайней дырке.[438] Он ухмылялся, помахивая нагайкой.

– Ну, – буркнул Пенчерьевский. – Вы схватили этого скота и проучили как надо?

– Да, батюшка, – отвечает с довольным видом казак. – Он мертв. Каких-то тридцать плетей и пуф! Слабоват оказался.

– Мертв, говоришь?! – Пенчерьевский резко поставил чашку на стол и нахмурился. Потом пожал плечами. – Ну, тем лучше! Никто не станет его оплакивать. Одним анархистом больше, одним меньше, властям и дела нет.

– Тот малый, Бланк, сбежал, – продолжает казак. – Мне жаль, батюшка…

– Бланк сбежал?! – крик Пенчерьевского сорвался в хрип, глаза распахнулись. – Ты хочешь сказать… что вы убили попа? Священника?! – Он застыл, не веря собственным ушам, осеняя себя крестом. – Slava Bogu![439] Священника!

– Священника? Да откуда ж мне было знать? – говорит казак. – Что-то не так, батюшка?

– Не так, скотина? Это же был священник… а ты запорол его досмерти! – граф выглядел так, будто его вот-вот хватит удар. Он судорожно сглатывал, теребил бороду, потом ринулся мимо казака вверх по лестнице, и до нас донесся стук закрываемой двери.

– Господи, – выдохнул Ист.

Казак недоуменно поглядел на нас, потом пожал плечами, как это у них водится, и вышел. Мы стояли, таращась друг на друга.

– Что все это значит? – спрашивает Скороход.

– Откуда мне знать, – говорю я. – Обычно они тут кромсают друг друга почем зря. Но думаю, что запороть до смерти священника – это небольшой перебор, даже для России. Нашему старине Пенчерьевскому придется держать ответ – не удивлюсь, если его даже исключат из Московского Карлтонского клуба.[440]

– Боже, Флэшмен! – не успокаивался Ист. – Что за страна!

За обедом мы не увидели ни графа, ни Валю, а тетя Сара не проронила ни слова. Но по ее лицу, так же как по выражению физиономий слуг, можно было понять, что атмосфера в Староторске накаляется. Ист даже перестал бубнить про побег, и мы рано пошли спать, шепотом пожелав друг другу спокойной ночи.

Но заснуть оказалось не так легко. Печь у меня чадила и в комнате было душно; передалось и общее подавленное настроение, так что я впал в тяжелую дрему. Мне снился старый кошмар, как я задыхаюсь в трубе Йотунберга – скорее всего из-за печного угара,[441] потом картина сменилась на подземную темницу в Афганистане, где моя старая подружка Нариман готовилась сделать меня пригодным для службы в гареме; затем за стенами темницы послышались выстрелы и крики. Тут я проснулся, весь в холодном поту, и понял, что пальба слышна на самом деле, а откуда-то снизу доносился жуткий треск, рев Пенчерьевского и топот ног. Вмомент я соскочил с кровати, надел штаны и, на ходу натягивая башмаки, выскочил за дверь.

Ист, тоже полуодетый, бежал по коридору к лестнице. Я помчался за ним следом, крича: «Что случилось? Что тут, черт побери, стряслось?» Вдруг из коридора, где размещалась комната Вали, донесся леденящий душу крик; Пенчерьевский бежал вверх по ступенькам, крича на ходу казакам, фигуры которых виднелись в холле внизу:

– Не пускайте их! Держите дверь! Дитя мое, Валентина! Где ты?

– Здесь, отец! – она выбежала на свет, в ночной сорочке, волосы растрепаны, глаза расширены от ужаса. – Папа, они повсюду… в саду! Я их видела… Ох!

Из-за парадной двери раздался ружейный выстрел, по холлу полетели щепки, а один из казаков, вскрикнув, заковылял, держась за ногу. Остальные расположились у окон, откуда доносился звон бьющегося стекла и залетающие снаружи дикие вопли и лай. Пенчерьевский выругался, прижал к себе могучей рукой Валю и, увидев нас, проорал, перекрывая шум:

– Проклятый поп! Они восстали… Крепостные взбунтовались и напали на дом!

VII

На своем веку мне довелось повидать немало осад: от полномасштабных предприятий вроде Канпура, Лакноу или пекинского недоразумения несколько лет тому назад до более частных стычек, типа обороны кабульской резиденции в сорок первом. Но никогда я не видел ничего хуже организованного, чем тот мужицкий штурм Староторска. Как я уяснил впоследствии, несколько тысяч крестьян, разгоряченных гневным красноречием Бланка, просто поднялись и, похватав оказавшееся под руками оружие, отправились к поместью, намереваясь отомстить за смерть священника. Им даже не пришло в голову предпринять одновременную согласованную атаку со всех сторон. Они просто топтались на дороге, горланя во всю мочь; казаки заметили их из своего барака, подстрелили нескольких из ружей, а затем отступили в центральную усадьбу, как раз к тому времени, когда толпа, хлынув на подъездную дорогу, устремилась к парадной двери. Вот так все и было: мужики громыхали по дверям, ломились в окна фасада, размахивали вилами и факелами, требуя крови Пенчерьевского.[442]

Видя, как тот стоит, сжимая в объятиях Валю и озираясь вокруг безумным взглядом, я усомнился, в себе ли он, – его верные крепостные взбунтовались, угрожая повесить хозяина на ближайшем столбе заодно со всем семейством. Для него это было все равно, что увидеть солнце падающим на землю. Но Пенчерьевский вполне отдавал себе отчет об опасности положения, и первая его мысль была о дочери. Он схватил меня за руку.

– Через черный ход, к конюшням! Быстрее! Увозите ее, вы оба! Мы задержим их… Дураки, неблагодарные твари! – Полковник буквально пихнул ее мне на руки. – Берите сани и лошадей и летите как ветер к дому Арианского, это на александровской дороге. Там она будет в безопасности. Только быстрее, бога ради!

Я уже было побежал, когда Ист – вот ведь осел, вдруг вставляет:

– Один из нас обязан остаться, сэр! Или отправьте вашу дочь под конвоем казаков… Для британского офицера бесчестье…

– Придурок! – взревел Пенчерьевский, хватая его и мощным тычком выпроваживая в коридор. – Ступай! Пока ты будешь скулить, они окружат дом! Остальное не твое дело – здесь я командую!

Со стороны передней двери раздался жуткий треск, послышались пистолетные выстрелы, рев толпы, крики казаков, и через перила я увидел, как дверь поддалась и поток оборванцев хлынул внутрь, оттесняя казаков к подножью лестницы. Казаки пустили в ход сабли и нагайки и в свете факелов картина стала напоминать сцену из ада.

– Увозите ее! – Пенчерьевский обхватил меня и Валю одновременно своими могучими лапами, его бородатое лицо прижалось почти вплотную к моему, и я заметил в сверкающих глазах слезы. – Ты знаешь, что надо делать, сынок! Сбереги ее… и ту, другую жизнь! Ну, с Богом!

Он выпроводил нас в коридор и повернулся к лестнице. Краем глаза я видел его мощную фигуру на фоне мерцающего света, потом гомон и вой, доносящиеся из холла, удвоились, слышался топот ног, треск дерева… Мы с Истом во всю прыть помчались к черному ходу, рыдающую Валю я нес на плече.

Путь лежал через кухню. Ист задержался, чтобы захватить несколько караваев хлеба и бутылок, я же тем временем выбежал во двор. Тут царила мертвая тишина, слышно было только, как лошади перебирают копытами, да издалека долетал приглушенный шум толпы. В мгновение ока я оказался в каретном сарае, усадил Валю в самые большие сани и подводил уже первую лошадь, когда появился Ист, неся целую охапку провизии.

Не знаю, каков рекорд по скоростному запряганию тройки, но клянусь, я его побил. Ист не успел еще пробраться через снежный занос к воротам, а я уже заканчивал с последним конем. Запрыгнув на место возницы, я взмахнул вожжами – и лошади, подавшись слегка назад, рванули что есть мочи. Чертовски трудное это дело, править санями. Подобрав по пути Иста, мы помчались через ворота к открытой дороге.

Слева грохнул выстрел, и над нашими головами просвистела пуля, заставив меня пригнуть голову, а лошадей дернуться. Бунтовщики выбежали из-за угла дома, ярдах буквально в тридцати от нас: нестройная, ревущая кучка, размахивающая факелами. Ист схватил плеть и начал нахлестывать коней, и те рванули так, что мы едва не вылетели на дорогу. Толпа осталась позади, выкрикивая нам вслед проклятья и потрясая кулаками, единственный посланный вслед выстрел не попал в цель, так как расстояние было уже значительным.

Пролетело не меньше мили, прежде чем мне удалось усмирить лошадей, благодаря чему мы сбавили ход и смогли обернуться назад. Все вокруг напоминало декорации к рождественскому представлению: большая белая скатерть, блестящая под луной, на ней темная громада дома с мерцающими среди пристроек красными точками факелов, эхо голосов звонко разносится по морозному воздуху, а в небе сияют звезды. «Как мило», – подумалось мне. И тут Ист схватил меня за руку.

– Господи! Посмотри туда!

В одном из углов дома показалось тусклое мерцание, потом оно переросло в оранжевое пламя, взметнувшееся вверх со снопом искр; пляска факелов сделалась еще неистовее. Послышалось рыдание, переходящее в визг, и Валя попыталась вырваться у меня из рук. Бог мой, на ней не было ничего, кроме ночной сорочки! Когда девушка наполовину перегнулась через борт, ткань не выдержала и Валя кувырнулась в снег.

Я бросил поводья Исту, спрыгнул с саней, схватил бесстыдницу в охапку и положил обратно. В санях нашлись шкуры – в изрядном количестве, – в них-то я ее и завернул, пока малышка не простыла.

– Отец! Отец! – простонала девушка, а потом вдруг затихла. Уложив Валю на заднее сиденье, я вернулся к Исту, вручив ему одну из шкур – на нас тоже были только башмаки, рубашки и брюки, а холод стоял страшенный.

– Поехали, – говорю я, закутываясь в меха и стуча зубами. – Чем скорее мы исчезнем отсюда, тем лучше. Давай же, парень, что ты медлишь?

Он сидел, глядя передо собой и раскрыв рот, потом повернулся ко мне и рассмеялся.

– Флэшмен! – говорит он. – Это же наш шанс! Посланный небом! Сани… лошади… и свободный путь! Мы едем, приятель, и никто нас не держит!

Можете теперь представить, что это была за заваруха – до того момента у нас не было ни секунды, чтобы пораскинуть мозгами, и мне потребовалось время, чтобы понять, куда он клонит… Наконец до меня дошло – побег! Мы можем направиться к Геническу, к косе, о которой говорил Ист, и ни единая живая душа не догадается, что мы в бегах. Поручиться, конечно, нельзя, но мне казалось сомнительным, что хоть кто-то из цивилизованных людей переживет события в Староторске. Пройдут дни, пока полиция или армия прибудут на место и выяснят, что троих не хватает. А мы к тому времени будем уже в Севастополе – если получится, конечно, пробраться сквозь русскую армию. Мне это все не очень нравилось, а Александровская дорога не прельщала вообще (даже знай я, о чем речь). Бог весть, как далеко распространится восстание, но попасться в компании дочери Пенчерьевского означало быть разорванным на кусочки.

Эти мысли еще проносились у меня в голове, а глаза уже разыскивали на небе Большую Медведицу, чтобы определить направление на юг. Будем придерживаться этой линии, и даже если упремся в море верстах где-нибудь в пятидесяти с любой стороны от Геническа, то сможем наверняка найти нужную дорогу, благо время у нас есть.

– Верно, – говорю я. – Делаем ноги. Нам наверняка удастся разыскать по пути ферму или станцию, где можно будет сменить лошадей. Править будем по очереди, и…

– Валю придется взять с собой! – кричит он, и клянусь, даже в этом предательском свете я разглядел румянец, заливший его щеки. – Мы не вправе ее бросить: одному Богу известно, что за деревни попадутся по пути – как можно ее там оставить, не зная… Короче, если нам удастся добраться до нашего лагеря под Севастополем, она будет там по-настоящему в безопасности и… и…

И ты сможешь увиваться вокруг нее как того хочешь, бедный дурачок – если, конечно, наберешься храбрости. Интересно, как бы ты запел, узнав, что я уже несколько недель забавляюсь с твоим юным украинским ангелочком? И ангелочек-то этот тут как тут, в санях, причем без единой нитки на теле.

– Ты прав, – говорю. – Мы должны ее взять. Ты – благородный парень, Скороход! Так погнали вперед. Как только устанешь, я готов взять вожжи.

Я прыгнул назад, и сани помчались по заснеженной равнине, а далеко позади в ночном небе мерцало красное зарево. Глядя на него, я думал – жив ли еще Пенчерьевский и что сталось с тетей Сарой? При любом раскладе я надеялся, что ей не придется хотя бы долго мучиться. Потом я занялся наведением в наших санях подобия порядка.

Ну и шикарная это вещь – трехконные сани: это даже не экипаж, а настоящий маленький дом на полозьях. Они снабжены идущим по кругу пологом с опускающимися клапанами на окнах, и когда последние закрыты, штуковина превращается в уютное гнездышко: если имеется достаточно мехов и бутылочка-другая, тебе там будет тепло, как в печке. Я убедился, что все в порядке, пристроил в уголке хлеб и ветчину, предусмотрительно захваченные Истом, и пересчитал бутылки: три – с коньяком, одна – с белым вином. Валя, похоже, еще не пришла в себя, и когда я приоткрыл клапана заднего окна, чтобы пустить немного света, то убедился, что она и впрямь впала в тот беспокойный тяжелый сон, какой иногда бывает у людей, переживших страшные потрясения. Луч лунного света засеребрился на ее волосах, скользнул по одной из белоснежных грудей, шаловливо выскользнувшей из-под меха; я, само собой, убедился, что сердце у нее бьется, но более беспокоить не стал – до поры. Отличная вещь – сани: возница не видит и не слышит, что происходит внутри.

Так началось наше путешествие. Я завернулся в шкуру, глотнул коньяку, а потом выглянул наружу, приподняв клапан бокового окна, расположенного как раз над полозьями. Ветер резанул, как ножом, а снег из-под саней завертелся вокруг. Мы словно летели над землей; я перебрался на сиденье возницы, к Исту, и угостил его коньяком.

Даже закутанный в шкуры, он стучал зубами от холода, так что я поплотнее подвернул вокруг него меха и поинтересовался, как обстоят дела. По его прикидкам, если нам удастся прорваться через деревню и взять верное направление, то до Геническа мы можем добраться за пять или шесть часов, но при условии постоянной смены коней. Однако он заявил, что больше чем по полчаса зараз править санями на таком холоде нельзя. Так что я принял у него вожжи, а Ист с трудом заполз внутрь. В одном я мог быть совершенно уверен – с ним Валя может спать совершенно спокойно.

Если бы не леденящий холод, эта езда при лунном свете даже доставила бы мне удовольствие. Снежный покров был ровным и плотным, так что стука копыт почти не было слышно, а полозья только слегка скрипели по снегу – даже удивительно, как можно ехать так быстро, и при этом почти бесшумно. Впереди видны были окутанные паром лошади, а за ними – ничего. Белое полотно, уходящее до самого горизонта, великолепная луна, и Полярная звезда, которую я, обернувшись, нашел именно там, где она должна быть – прямо за спиной.

Я уже почти окоченел, когда минут через двадцать справа по борту заметил огни; свернув, мы обнаружили маленькую захудалую деревушку, населенную обычными полудикими крестьянами. Посоветовавшись с Истом, я спросил, сколько и в каком направлении надо ехать, чтобы добраться до Осипенки. Ист держал в голове приблизительную таблицу мест и расстояний, позаимствованную из той книги. Из сбивчивых ответов крестьян – тех пугал любой чужак – мы смогли вывести верный курс и приняли к юго-западу.

Пришла очередь Иста править. Пока он находился внутри, Валя очнулась – быть может, наш друг распустил руки, а может, и нет, – и начала рыдать, переживая за отца и тетю Сару, которая сидела с больной казачкой в бараках, где скорее всего и была отрезана от своих.

– Бедная овечка, – говорит мне Ист, беря вожжи. – Сердце кровью обливается, когда я вижу ее горе, Флэшмен. Так что я дал ей несколько капель лауданума из пузырька, который… который всегда ношу с собой. Она проспит несколько часов, это пойдет ей на пользу.

Я готов был ударить его. Если есть на свете вещь, способная меня взбодрить, то это возможность, зарывшись в теплые шкуры, утешить убитую горем обнаженную блондинку. Но Ист сделал свое черное дело – Валя храпела, как морж. Так что мне пришлось ограничиться хлебом и ветчиной, после чего я тоже слегка покемарил.

Продвигались мы хорошо и через пару часов, по удачному стечению обстоятельств, прибыли на почтовую станцию, находящуюся, судя по всему, на Мариупольской дороге. Мы получили новую тройку коней и славно подкрепились, но начал сказываться недостаток сна, и через несколько часов после рассвета мы заехали в первый попавшийся лесок – на деле, не более чем жалкое скопище кустарника – и решили дать отдых себе и лошадям. Валя все еще не очнулась, и, облюбовав себе по скамейке в санях, мы с Истом заснули мертвым сном.

Я проснулся первым и, высунув голову, обнаружил, что солнце уже клонится к закату. Свет его был тусклым и печальным, мороз крепчал. Глядя сквозь искривленные ветви на унылую, бесконечную ширь, я вдруг поежился, причем вовсе не от холода. Неподалеку от нас виднелись два или три причудливых возвышения, которые здесь называют курганами – насколько я понял, это погребальные холмы, оставленные давно забытыми варварскими племенами. В этом неверном свете выглядели они жутковато и зловеще, словно гигантские снежные люди. Тишина была сверхъестественной – ты мог буквально ощущать ее: ни дуновения ветра, только холод и пустота, нависающие над степью. Я почувствовал беспокойство, и тут вдруг в моей голове всплыл нарочито спокойный голос Кита Карсона,[443] прозвучавший в мертвой тишине фургона, едущего по дороге на запад от Ливенворта: «Ничего не видно и не слышно, ни намека на опасность. Вот это-то меня и пугает».

Меня в ту минуту это тоже испугало. Я растолкал Иста и мы без промедления тронулись в путь. Я взял вожжи, и мы, минуя одинокие курганы, заскользили на юго-запад, в ледяную пустыню. При мне была бутылка и кусок хлеба, но ничто не могло согреть: мне было страшно, но я не мог понять от чего – видимо, от этой тишины и неизвестности. И тут откуда-то издалека с правой стороны донесся звук. Тот высокий зловещий вой, что наводит ужас на всю степь, разливался по пустому пространству. Ошибки быть не могло – это был волк.

Лошади тоже его услышали, заржали и, наддав ходу от страха, помчались на предельной скорости, сбивая в кровь копыта. Но воображение мое летело еще быстрее. Мне припомнился рассказ Пенчерьевского про женщину, которая в надежде оторваться от этих чудовищ, напавших на ее сани, выбрасывала им одного за другим своих детей – ее потом казнили за это – и бесконечное множество других историй о санях, атакованных голодными стаями, чьих седоков буквально сожрали заживо. Я не смел даже обернуться, боясь увидеть нечто, мчащееся за нами по пятам.

Вой не повторился, и через несколько миль я вздохнул с облегчением: прямо по курсу замелькали огоньки. Добравшись до них, мы обнаружили крестьянскую избу; сам хозяин встретил нас в дверях, с топором в руке. Мы спросили его, какой тут ближайший город, и едва не завопили от радости, услышав в ответ: «Геническ». До него оставалось каких-нибудь сорок верст – пара часов езды, если лошади не устанут. Вожжи принял Ист, а я полез назад. Валя все еще спала, беспокойно ворочаясь и что-то бормоча. И мы отправились в путь, который, как я надеялся, должен стать последним отрезком нашего маршрута по материку.

В течение следующего часа ничего не происходило. Мы ехали в полной тишине. В очередной раз я приостановился у группы курганов, чтобы Ист мог перебраться на место возницы. Но едва я ступил на полоз, а Ист стал понукать лошадей, это случилось опять – леденящий душу вой прозвучал уже ближе, слева от нас. Кони заржали и понеслись, сани прыгнули вперед так стремительно, что на миг я буквально повис, прижатый к боковой стенке, пока не исхитрился залезть внутрь, плюхнувшись на заднее сиденье. Валя снова завозилась и залопотала сквозь сон, но мне было не до нее – я высунул голову, стараясь разглядеть что-нибудь, но без успеха. Ист подгонял коней, и сани бросало на скорости из стороны в сторону; и тут вой раздался снова, еще ближе – словно вопль осужденной души, низверженной в бездну ада. Ист понукал лошадей криком и щелкал плетью. Я привалился к стенке, обливаясь, вопреки холоду, потом.

Мы буквально летели вперед – пока без всяких происшествий; потом примерно в четверти мили слева от нас из мглы выступили очертания еще одной группы курганов. Я вгляделся: неужели там что-то движется? Сердце упало в пятки. Но нет – курганы стояли, как прежде, одинокие и молчаливые. С облегчением вздохнув, я утер со лба пот и снова вперился в темноту. Все тихо, если не считать стука копыт и скрипа полозьев, и тут между последних двух курганов метнулось по снегу продолговатое тело, за ним еще одно, и еще… Они выскочили на открытое пространство, направляясь к нам.

– Исусе! – завопил я. – Волки!

Ист прокричал что-то неразборчивое, натягивая поводья; сани резко накренились и мы свернули направо. Жуткий вой раздался прямо позади нас. Их было пять, и они скользили по нашим следам. Я видел, как вожак разинул зловещую пасть и испустил свой адский клич, после чего они пригнули головы и помчались за нами в мертвой тишине.

Мне приходилось за свою жизнь видеть разные ужасы: человеческие, животные и природные; но я не в силах припомнить ничего страшнее тех темно-серых фигур, бегущих за нами. Они неумолимо приближались, и я уже мог различить их плоские, хищные морды и снег, вылетающий из под мелькающих лап. Я, должно быть, оцепенел – не знаю даже, сколько времени я просто смотрел на них; потом рассудок вернулся ко мне, и, схватив ближайшую из шкур, я с силой метнул ее за борт.

Они повернули, как один, и среди них завязалась свара. Но только на миг – и вот они опять уже преследуют нас, видимо, только разъярившись из-за обмана. Я схватил другую шкуру и бросил ее, но на этот раз ни один из волков и ухом не повел – они перескочили через нее, приближаясь к саням. Вскоре нас разделяло не более двадцати шагов, и передо мной засверкали оскаленные пасти (с тех пор я не могу заставить себя смотреть в лица эльзасцев) и горящие, как мне показалось, яростью глаза. Я готов был отдать правую руку за возможность сжимать сейчас в ладони свой верный «адамс».

– Посмотрим, как ты побежишь с пулей сорок четвертого калибра в башке! – крикнул я их вожаку.

Волки мчались громадными прыжками. Лошади храпели от ужаса и рвались что есть мочи, выигрывая драгоценные секунды. Я выругался и обернулся, ища, что бы еще кинуть. Бутылка? Без толку… Но бог мой – если отбить у нее донышко, можно получить хоть какое-то оружие, которым можно будет обороняться, когда наступит последний момент. В отчаянии я схватил каравай (с ветчиной мы уже покончили) и метнул в ближайшего из зверей. Обязан доложить вам: хлеб волки не едят – да что там, они даже не посмотрели на него, вот ведь твари! До моего слуха доносилось, как Ист кричит и щелкает хлыстом как сумасшедший, но – Господи, спаси и помилуй! – я все ближе видел глаза на хищно заостренных мордах, раскрытые челюсти, блестящие клыки и вырывающийся промеж них пар. Вожак был уже ярдах в пяти, несясь как исчадие ада. Схватив еще одну шкуру, я свернул ее и, взмолившись, метнул в него. На один благословенный миг шкура окутала зверя. Волк перекувырнулся, вскочил и побежал снова, а Ист с облучка завопил: «Держись!» Сани подскочили, и мы вдруг оказались меж высоких снежных стен, а пятерка демонов летела, отставая не более чем на прыжок. И вдруг они начали удаляться, умерив шаг. Я не верил своим глазам. Но тут справа промелькнула хижина, подмигивая своими гостеприимными окошками, за ней другая – и пять наводящих жуть тел скрылись во тьме. Сани заскользили по улице, между двух рядов изб. Ист медленно притормозил, и я, полуживой, плюхнулся на сиденье, а Валя опять что-то там забурчала, завозилась в своих мехах.

Вряд ли Геническ или единственная его улица заслуживали доброго слова, но для меня они в тот миг показались краше Пикадилли. Прошло минут пять, прежде чем я нашел в себе силы вылезти наружу и мы с Истом предстали удивленным взорам выбежавших из домов жителей. Лошади едва держались на ногах, и нам не пришлось объяснять, что им требуется смена. В конце улицы, у моста, размещалась почтовая станция; пьяный почтмейстер, вняв уговорам и ругани, предоставил нам пару тощих кляч. Ист предложил передохнуть несколько часов, дав нашим лошадям время восстановить силы, но я воспротивился: пока все идет гладко, не стоит терять времени. Так что, раздобыв у жены почтмейстера хлеба, колбасы и сыра, а также кое-какую женскую одежду, которая понадобится для Вали, когда та проснется, мы впрягли новых коней и приготовились тронуться в путь.

Перспектива была безрадостной. За мостом, переброшенным через замерзший канал, мы видели Арабатскую стрелку: длинный узкий язык заснеженной земли, который, будто гигантская железнодорожная насыпь, уходил на юг вдоль берега Азовского моря. Само море, покрытое, насколько хватало глаз, льдом, простиралось слева; справа же находилась зловонная внутренняя лагуна, называемая Сиваш. Достигая местами нескольких миль в ширину, сия заводь сужалась по мере продвижения вдаль по Стрелке и сходила почти на нет там, где коса соединялась с Арабатом, на восточной оконечности Крыма. Похоже, грязи в этой лагуне было столько, что она не замерзала полностью даже в холодные русские зимы, а ядовитый смрад от нее мог бы свалить и слона.

Мы уже приготовились выехать, когда очнулась Валя. Потребовалось некоторое время, чтобы втолковать ей где мы есть и уверить, что все хорошо. Она немного поплакала, потом я деликатно помог ей справить естественные надобности – почти сутки проспала как-никак. Потом мы и сами решили малость поспать, прежде чем тронуться дальше, но я соглашался самое большее часа на два – мне не хотелось медлить. Мы перекусили, и Валя, окончательно придя в себя, стала допытываться, куда ее везут.

– Мы собираемся добраться до нашей армии, – сказал я. – Тебя нам придется взять с собой – не можем же мы бросить тебя на произвол судьбы. Уверен, что с твоим отцом все хорошо – уезжая, мы видели, как он спасся вместе с казаками. Главным его желанием было видеть тебя в безопасности – а где еще может быть безопаснее, чем там, куда мы едем?

После недолгого обмена репликами она успокоилась: возможно, продолжал еще действовать лауданум, не знаю, но Валя казалась вполне довольной, на этакий полусонный манер, и мы предложили ей рюмку коньяку «для сугреву» – надеть принесенные нами вещи она отказалась наотрез, зато, будучи русской девчонкой, готова была пить все, что поднесут.

– Если она не вполне очухалась, то тем лучше, – говорю я Исту. – Печально, конечно, зато меньше шансов, что сможет выкинуть какой-нибудь трюк, если мы попадем в переделку.

– Каким ударом было для нее пережить этот кошмар, – отвечает Скороход. – Но спасибо тебе за благородную ложь про ее отца – дай пожму тебе руку, дружище. – И он принялся тискать мою ладонь. – Мне кажется, что я просто сплю: ты, я и… эта милая девушка… бежали, едва унеся ноги! Но мы ведь почти дома, приятель! Каких-нибудь жалких шестьдесят миль до Арабата, а после него, если Бог даст, еще часов восемь, самое большее – и мы среди своих. Ты помолишься со мной за наше счастливое избавление, а, Флэшмен?

Распластываться в снегу я не стал бы ни для него, ни для кого другого, но почтительно постоял рядом, пока Ист бормотал, сложив руки, прося Господа даровать нам конец, достойный мужчин, или что-нибудь не менее полезное, после чего мы влезли в кабинку прикорнуть. Валя дремала, а бутылка с коньяком оказалась наполовину пустой – если в России и возникнет когда-нибудь общество Белых Ленточек,[444] все его члены будут детьми, ибо женщин туда никакими коврижками не заманишь.

Отдых не принес мне особого облегчения. От пережитого во время нападения волков ужаса и ожидания грядущих опасностей нервы мои натянулись как струны, и после часа беспокойного сна я растолкал Иста, командуя трогаться в путь. Луна стояла уже высоко и было достаточно светло, чтобы не съехать с косы. Я сел на место возницы, и, миновав мост, мы въехали на Арабатскую стрелку.

Поначалу она была довольно широкой, и при движении вдоль восточного края по правую руку от меня оставалось значительное пространство, покрытое снежными барханами. Постепенно коса сузилась примерно до полумили, и я ехал, словно по очень широкой насыпной дороге, которая по обеим сторонам плавно спускалась к замерзшим водам Азова и Сиваша. Смрад был нестерпимым, даже лошади трясли головами и дергали, так что приходилось быть постоянно начеку. Позади остались две брошенные почтовые станции. Мы с Истом сменяли друг друга, и по прошествии четырех часов он принял вожжи, чтобы проправить, согласно нашим расчетам, остаток пути до Арабата.

Пробравшись через задний полог в сани, я хорошенько закрепил его и приготовился прикорнуть на заднем сиденье, когда Валя вдруг завозилась в темноте в своей куче мехов, пробормотав: «Гарр-ии?» Я опустился рядом с ней на колени и взял за руку, но в ответ на мои слова она только пробормотала что-то и повернулась на бок. Лауданум и коньяк все еще делали свое дело, и толку от нее не было никакого. Впрочем, мне пришло в голову, что девчонка в достаточной степени очнулась, чтобы составить мне компанию, потому я запустил в меха руку и нащупал теплую, нежную плоть. От этого прикосновения кровь застучала у меня в висках.

– Валя, любовь моя, – прошептал я, чисто из вежливости; до меня, даже вопреки запаху коньяка, доносился чувственный аромат ее кожи. Я погладил ее по животу, и она тихо застонала. Забравшись повыше, я завладел ее грудями, и Валя повернулась ко мне, уткнувшись влажными губами в мою щеку. Слившись с ней в упоительном поцелуе, я в тот же миг оказался под шкурами, распаленный, как моряк на побывке. Даже в полубессознательном состоянии она со страстью набросилась на меня. Дельце получилось не из простых: наэлектризованные меха сыпали в самый неподходящий момент искрами. Мне казалось, что я познал все вершины мастерства в этом ремесле, но уверяю вас, нет ничего более пугающего, чем заниматься любовью на куче шкур в санях, мчащихся по снегу морозной русской ночью. Чувствуешь себя так, будто оказался на постели из шутих и петард.

Новый опыт оказался потрясающим, но также утомительным, и я, должно быть, некоторое время продремал, прижавшись к лежащей в забытье Вале. Тут до меня смутно дошло, что сани замедляют ход и останавливаются. Я вскочил, опасаясь, не случилось ли чего, наскоро привел себя в порядок и в этот момент услышал, как Ист спрыгнул с облучка. Я выглянул наружу. Скороход стоял у саней, вытянув голову и прислушиваясь.

– Тихо! – резко говорит он. – Слышал что-нибудь?

У меня промелькнула мысль, не привлекли ли его внимание наши с Валей шумные упражнения, но следующие слова Иста эту идею вытеснили, заменив ее иной, более тревожной.

– Это сзади, – сказал он. – Прислушайся!

Я выбрался на снег и мы встали бок о бок, навострив уши. Поначалу все было тихо, если не считать слабого дыхания ветра, перетоптывания лошадей и стука наших сердец. Но вот… Откуда-то сзади донесся едва слышный ропот – звук неразличимый, но непрерывный: то слабее, то громче, и так снова и снова. Волосы зашевелились у меня на голове. Это не могут быть волки – откуда им здесь взяться, но что же тогда? Мы всматривались назад. Коса уже сильно сузилась, до пары сотен ярдов, но мы как раз достигли места, где она плавно поворачивает на восток, и изгиб, и темнота мешали нам разглядеть что-либо далее чем в четверти мили от нас. Сверху мягко сыпался снег, запорашивая нам лица.

– Мне показалось, я слышу… – тихо начал Скороход. – Но я, видно, ошибся.

– Ошибся или нет, нет смысла ждать, пока все выяснится! – говорю я. – Как думаешь, сколько еще до Арабата?

– Миль шесть, наверное, вряд ли больше. Оказавшись там, мы будем в безопасности. Согласно той моей книжке за городом полно маленьких холмов и овражков, в которых можно при желании затеряться, так что…

– Так что мы тогда тут торчим, черт побери? – вскипел я. – Чего ради мы тут прохлаждаемся, парень? Давай убираться с этого проклятого места, где даже спрятаться негде! Полезай и поехали!

– Ты, ясное дело, прав, – говорит Ист. – Я просто… Ну-ка, погоди! Что это?

Я прислушался, нервно сглатывая, и уловил звук – слишком хорошо мне знакомый! Откуда-то издалека, доносился легкий, но вполне различимый топот, сопровождаемый позвякиваньем. По косе ехали всадники!

– Живо, – взвизгнул я. – За нами погоня! Быстрее, приятель, гони лошадей!

Он взгромоздился на облучок, и стоило мне запрыгнуть на полоз, как щелкнул хлыст и сани заскользили по снегу. Я прильнул к стенке, отчаянно вглядываясь в снежную пелену в попытке разглядеть признаки движения на стрелке. Мы прибавили ходу, и скрип полозьев заглушил пугающее топ-топ и звяк-звяк.

– Это могут быть просто другие путешественники! – кричит с облучка Скороход. – Ну кто может нас преследовать?

– Путешественники? В такой час ночи? Бога ради, приятель, гони!

Мы уже разогнались, набрав изрядную скорость, и я был вынужден нырнуть под полог, но задержался, чтобы бросить еще один взгляд на косу, и увидел такое, от чего едва не свалился с саней. Сквозь снежные хлопья проступили очертания изгиба стрелки, и на ней показалась бесформенная темная масса – слишком большая и неровная, чтобы сойти за сани. Потом луч лунного света выхватил из темноты несколько серебристых искорок, и я в ужасе закричал Исту:

– Это кавалерия, всадники! Они преследуют нас, парень!

Те, должно быть, тоже заметили нас, так как до моего слуха донесся отдаленный крик, и прямо на глазах масса начала разбиваться на части: одна из них, с добрый взвод, перешла на галоп, и дистанция между нами начала сокращаться прямо на глазах. Ист нахлестывал лошадей, сани кидало и раскачивало на полном ходу. Неужели они приближаются? Я пытался прикинуть расстояние на глаз, но уверенности не было. Быть может, это страх повлиял на меня, заставляя выдавать желаемое за действительное, но мне показалось, что мы пока сохраняем интервал.

– Быстрее! – заорал я. – Быстрее, приятель, или они догонят нас!

Если бы этот чертов идиот не остановился, чтобы послушать… если бы мы не потратили драгоценный час на сон в Геническе! У меня не было ни малейшего понятия, кто эти люди и почему они за нами гонятся, – важно, что они гнались, несясь на полном скаку следом за нами. Четыреста ярдов? Пятьсот? Скорее всего пятьсот, может, даже побольше. Я не мог различить, гусары это или драгуны, но предполагал, что это должна быть тяжелая конница. Дай бог, чтобы так! Я нырнул под полог и сел на заднее сиденье, выглядывая из-под оконного клапана. Нет, дистанция не сокращается. Пока. Преследователи рассредоточились по косе, насколько позволяла ее ширина – правильное решение, так как в колонне задние ряды начнут зарываться в рыхлый снег, разбитый передними всадниками. Ну, уж русской ли кавалерии не знать об этом?

Они не нагоняли нас, но и не отставали тоже. И это не удивительно: верховой может легко перегнать коляску, даже фаэтон, но состязаться с хорошими санями на плотном насте – совсем другое дело. Лошадь с седоком на спине глубоко проваливается в снег, зато идущая налегке способна тянуть сани практически на полном галопе.

Но как долго выдержат наши лошадки такой аллюр? Они уже порядком устали; впрочем, преследователи наши тоже не выглядели шибко бодрыми. Затаив дыхание, я следил за ними сквозь падающий снег. Повалило сильнее? Бог мой, да! Если разыграется метель и мы дотянем до Арабата, то сможем оторваться от них. Но стоило этим мыслям промелькнуть у меня в мозгу, как я почувствовал, что сани немного сбавили ход. Облизывая пересохшие губы, я смотрел на всадников, сосредоточив взгляд на том, что был в самой середине. Я вглядывался, пока перед глазами не пошли круги. Конный только что казался мутным пятном… но нет, теперь я уже различаю очертания головы… Они догоняют нас, понемногу, но догоняют, приближаясь с каждым ярдом.

Это невыносимо. Я бросился к боковине, высунул голову и закричал Исту:

– Они приближаются! Быстрее, идиот! Неужели ты не можешь расшевелить эту падаль?!

Щелкая хлыстом, он бросил на меня взгляд через плечо.

– Не выйдет… Лошади почти выдохлись! Мы слишком тяжелые! Выбрось какой-нибудь груз… еду…Что угодно!

Я посмотрел назад: они явно приближались, так как даже сквозь густой снег различимы стали бледные пятна лиц. Нас теперь разделяло не более двухсот ярдов. Кто-то из них кричал, но слов было не разобрать.

– Чтоб вы сдохли! – заорал я. – Русские ублюдки!

После чего полез в глубь саней, выкидывать наши припасы, дабы облегчить сани. Какие там припасы – одно название: несколько караваев и пара бутылок. Они отправились за борт, не дав видимого эффекта. Полог? Если его скинуть, это может подействовать – хотя бы уменьшит сопротивление ветра. Ломая ногти и шепча сквозь зубы ругательства, я стал возиться с застежками, задубевшими на морозе. Их было восемь, по две на каждой стороне, и мне хватило ума начать с задних и закончить передними, после чего вся эта штуковина сорвалась и закувыркалась по снегу. Быть может, это и помогло, но вряд ли сильно: всадники все приближались – почти незаметно, но неумолимо.

Ледяной ветер резал лицо. Я застонал и выругался, выглядывая, что бы выкинуть еще. Меха? Мы без них замерзнем, да и Валя совсем раздета… Валя! На миг даже я испугался. Но только на миг. Добрых восемь стоунов за раз – это же так облегчит сани! Да и это еще не все. Если они найдут ее, им придется, по меньшей мере, задержаться. Галантные русские джентльмены не бросают в снегу голых девушек. Мы же тем временем получим драгоценные секунды, а выигрыш в весе довершит остальное.

Я склонился над ней, пытаясь удержать равновесие в раскачивающихся санях. Она, все еще бесчувственная, завернутая в меха, выглядела поистине трогательно со своими белокурыми прядями, отливающими серебром в свете луны. В полупьяном забытьи Валя что-то бормотала себе под нос. Я поднял девушку, стараясь, насколько возможно, не растерять укрывающие ее меха, и перенес на заднюю скамейку. Она прильнула ко мне, и даже охваченный приступом страха, я не удержался и нежно поцеловал Валю на прощанье – последнее, что мог сделать для нее. Губы девушки были холодными, снег бешено кружился за санями. «Скоро у тебя замерзнут не только губы», – подумалось мне. Впрочем, наши преследователи должны заметить Валю прежде, чем она окоченеет.

– Прощай, крошка, – говорю я. – Покойного сна.

Пропустив руку у нее под ногами, я одним движением перевалил девушку через заднюю стенку. Мелькнула белая кожа – это шкуры слетели с нее, – и вот Валя уже распростерлась в снегу позади нас. Облегченные сани подпрыгнули, будто снялись с тормоза, Ист тревожно вскрикнул – ему, как я подозревал, приходится не на шутку вести борьбу с вожжами. Я посмотрел назад, где в синей мгле виднелась куча шкур, упавших в снег рядом с Валей. Различить ее саму в белой пелене не представлялось возможным, зато я увидел, как всадники в середине отклонились от курса. Прозвучала команда, вожак и ближние к нему натянули поводья, фланговые тоже остановились, но затем – а, чтоб им! – поскакали дальше. Центральная группа остановилась и сбилась в кучу, а один или два слезали с седел; потом они скрылись в снежной мгле.

Но та дюжина, что продолжала погоню, начала отставать! Облегченные сани буквально летели. Я издал радостный вопль, замахав руками, потом перебрался через переднюю стенку и уселся на облучок рядом с Истом.

– Давай, Скороход! Мы обгоняем их! Они отстают!

– Что это было? – кричит он. – Что ты сбросил?

– Бесполезный груз! – ору. – Не забивай голову, приятель! Правь!

Щелкнув вожжами, он прикрикнул на лошадей, а потом говорит:

– Какой груз? У нас ничего не было! – Ист глянул через плечо туда, где виднелись смутные теперь уже очертания всадников, и потом посмотрел на сани. – С Валей все… – и тут он заорал как резаный. – Валя! Валя! Бог мой! – Скороход едва не упал с сиденья, и мне пришлось подхватить вывалившиеся у него из рук вожжи. – Ты… ты… Нет, ты не мог! Флэшмен, ты…

– Перестань, идиот несчастный! – кричу я. – Теперь уже слишком поздно! – Он попытался выхватить вожжи, и мне пришлось со всей силы отпихнуть его свободной рукой. – Прекрати, черт побери, не то мы тоже последуем за ней!

– Стой! – горланил Ист, пытаясь вырвать у меня поводья. – Стой! Надо вернуться назад! Боже мой, Валя! Ах ты подлый, бездушный зверь… О, Боже!

– Придурок! – я налегал всем своим весом, не давая ему потеснить меня. – Надо было выбирать: или она, или мы! – Тут мне пришла в голову спасительная мысль. – Ты что, забыл, в чем наша задача? Мы должны доставить Раглану сведения! Если у нас не получится, то как же тогда Игнатьев и его чертов план? Небом клянусь, Ист, если ты забыл про свой долг, то я себе этого не позволю, и готов скинуть хоть тысячу русских шлюх, если этого потребует от меня родина! – «А ради своей шкуры – даже десять тысяч», – думаю, но это к делу не относится. – Разве не понимаешь – или это, или плен? А мы должны прорваться – любой ценой!

Так или иначе, за вожжи драться он перестал. Я почувствовал, как его тело безвольно обмякло рядом, потом вдруг он застонал, как от пытки, молотя себя кулаками по голове.

– О, боже мой! Как ты мог… Ах, малютка Валя! Я бы лучше сам спрыгнул, с радостью… О, она умрет… замерзнет в этой жуткой пустыне!

– Перестань нести вздор! – говорю я, олицетворяя собой веление долга. – Неужели ты думаешь, что я не пожертвовал бы собой? Но если бы потом что-то случилось и с тобой, то как же наша миссия? Пока мы вдвоем на свободе, наши шансы на успех удваиваются.

Я щелкнул вожжами, вглядываясь в белесую пелену, потом украдкой обернулся: ничего, только снег кружит над пустынной косой. Наши преследователи отстали, но они должны быть где-то поблизости, и задерживаться нам нельзя было ни на секунду.

Ист сидел на облучке, как потерянный. С его губ то и дело слетало имя Вали вперемежку со вздохами.

– О, это невыносимо! Цена слишком высока… Боже, неужели в тебе совсем нет жалости, Флэшмен? Неужто ты сделан из камня?

– В том, что касается долга, – да! – говорю я с высоким патриотическим подъемом. – Тебе стоит поблагодарить Бога за это! Делай мы так, как хотел ты, мы бы умерли вместе с Пенчерьевским или полегли бы под саблями пару минут назад. И как мы тогда послужили бы своей стране? – Мне показалось, что толика мужественной патетики не повредит. Ясное дело, мне было наплевать на чувства Иста, но это успокоит его и не позволит выкинуть какой-нибудь трюк. – Боже мой, Ист, ты в состоянии хотя бы представить себе, чего будет стоить мне эта ночь? Тебе кажется, что она не будет преследовать меня всю жизнь? Думаешь… у меня нет сердца? – Трогательным жестом я прикрыл глаза ладонью. – В любом случае с ней все будет хорошо: это же ее земляки, как никак. Да они присмотрят за ней не хуже, чем за собственным кошельком.

Скороход тяжело вздохнул.

– Ах, как я молюсь, чтоб так и было! Но тот ужасный момент… Это нехорошо, Флэшмен. Я совсем не такой, как ты: у меня нет твоей железной воли… Я совсем из другого теста!

«Тут ты прав, парень», – думаю я, снова оборачиваясь. По-прежнему пусто, зато впереди сквозь мглу стал пробиваться лучик света, делавшийся все ярче. Коса сузилась, став не шире обычной дамбы на пруду, и мне пришлось притормозить сани из страха соскользнуть на берег покрытого льдом моря. Справа показался большой квадратный форт, а слева – скопище строений, среди которых и мерцал свет. Дорога проходила между ними, уводя в заснеженные поля.

Я взмахнул плетью, погоняя коней, и мы промчались мимо, не обратив внимания на оклик со стены форта. Всадники могли приблизиться за то время, которое мы потеряли, сбавив скорость на дамбе, и медлить было недопустимо. Мы миновали белое поле, беспокойно оглядываясь; впереди местность становилась неровной, с небольшими овражками и возвышениями, чахлой растительностью. Принимая во внимание это и засыпающий наши следы снег, нам можно было без труда запутать наших преследователей.

– Браво! – кричу я. – Мы почти доехали.

За нашей спиной тонул во тьме Арабат со своим фортом; огни скрылись из виду, когда мы, одолев первый плавный подъем, нырнули в пересекавший его овражек. Мы проскочили его, подпрыгивая на неровностях, и, придерживая коней, стали спускаться по обратному склону. Тут коренная лошадь споткнулась, заржала и заскользила вниз, пристяжная забила копытами, вырывая вожжи у меня из рук; сани развернулись и ударились обо что-то с жутким треском. Ист полетел куда-то в сторону, а я – вперед. Несколько раз перекувырнувшись, я ударился о круп пристяжной и зарылся в снег. Приземлившись на спину, я тут же увидел над собой нависающие сани: закричав, я вскинул руки, прикрывая голову. Сани неспешно, словно замедленно, опустились на меня, и в левом боку полыхнула резкая боль, невыносимая тяжесть сдавила грудь. Я снова закричал, а повозка остановилась, пришпилив меня к земле, как жука булавка.

Я молотил по ней кулаками, пытаясь сдвинуть, но тяжесть и боль не давали мне – ребро точно было сломано, и это самое меньшее. Одна из лошадей барахталась в снегу, дико визжа; потом до меня донесся голос Иста:

– Флэшмен! Флэшмен! Ты жив?

– Меня прижало! – вскричал я. – Сани… сними с меня эту чертову штуковину! О, боже, у меня сломана спина!

Он проковылял по глубокому снегу и склонился надо мной. Потом уперся плечом, толкая изо всех сил, но с тем же успехом мог бы пытаться сдвинуть собор Святого Павла. Сани не поддались ни на дюйм.

– Давай же, – стонал я. – Они убивают меня… О, Исусе! Толкай, черт тебя побери… Ты что, из желе сделан?

– Не могу, – прошептал Ист, – ничего не выйдет. – И он откинулся назад, тяжело дыша.

– Чтоб ты сдох, они же раздавят меня! О, боже… хребет сломан… Я чувствую! Я…

– Тихо! – зашипел Ист, и я заметил, что он прислушивается, обратившись в сторону Арабата. – О, нет, Флэшмен: они приближаются! Я слышу стук копыт по снегу! – Ист навалился на сани, тщетно пытаясь сдвинуть их. – Господи, молю: дай мне силы! Прошу! – Еще раз поднатужившись, Скороход простонал. – Не могу… Не могу сдвинуть их! О, боже, что мне делать!

– Что угодно: толкай, копай, сделай хоть что-нибудь! – выругался я. – Освободи меня, бога ради! В чем дело, приятель? Что случилось? – Он выпрямился, глядя через овраг в сторону Арабата, и стоял так с полминуты, пока я ныл и колотил по дереву, потом посмотрел на меня.

– Ничего не выйдет, дружище, – твердым голосом начал Ист. – Мне их не сдвинуть. А они приближаются. Я уже вижу их – пока смутно, но они едут сюда. – Он опустился на одно колено. – Мне жаль, Флэшмен. Я вынужден оставить тебя. Нужно спрятаться, нужно найти Раглана. Ах, мой дорогой товарищ! Если бы я мог отдать свою жизнь вместо твоей, я бы…

– Чтоб ты сдох! – кричу я. – Господи, ты же не оставишь меня? Скинь эту чертову штуковину… помоги мне, приятель! Я умираю!

– Боже, – говорит Ист. – Это агония: сначала Валя, теперь ты! Но мой долг – доставить сведения, ты же сам знаешь. Ты указал мне путь долга, и теперь я с него не сверну! Я расскажу им… когда вернусь домой! Расскажу, как ты принял свою… Но мне пора!

– Скороход, – заскулил я. – Во имя любви к…

– Тише, – говорит он, закрыв мне ладонью рот. – Не терзай себя, не время! Я дойду… может, одна из лошадей сгодится… если нет – ты помнишь тот Большой забег в Браунсовере? Я добежал тогда, добегу и теперь, Флэш, ради тебя! Они меня не поймают! Старый заяц из Рагби уйдет от своры русских гончих – я обещаю тебе, и ты будешь болеть за меня! Я это сделаю: для тебя и для Вали – в память о ваших жертвах!

– К черту Валю, и тебя тоже! – пропищал я. – Ты не можешь уйти! Не можешь бросить меня! Ладно – она, она ведь русская, а я – англичанин, свинья ты этакая! Помоги, Скороход!

Но сомневаюсь, что он меня слышал. Ист наклонился и поцеловал меня в лоб. Я почувствовал, как скупая мужская слеза упала мне на чело.

– Прощай, старый друг! – говорит он. – Да хранит тебя Бог! – И вот он уже бредет по снегу к пристяжной лошади.

Высвободив ее из упряжи, Ист поспешил прочь, держа путь к зарослям кустарника, я же скулил ему вслед:

– Скороход, умоляю, не бросай меня! Ты не можешь: ты же мой старый школьный приятель, бессердечный сукин ты сын! Пожалуйста, вернись! Я умираю, будь ты проклят! Я приказываю тебе – мой чин старше твоего! Скороход! Пожалуйста, помоги!

Но он ушел, а я остался – придавленный, плачущий, едва дышащий под страшной тяжестью. На лицо мне падал снег, а холод пробирал до печенок. Я умру от холода, если они не найдут меня. А как умру, если найдут? Я пытался выкарабкаться, мучаясь от пронзающей боли, и тут услышал приглушенный стук копыт и крики – эти проклятые русские голоса доносились от овражка.

– Paslusha-tyeh! Ah, tam – skorah![445]

Позвякиванье сбруи и топот приблизились; с другой стороны саней заржала лошадь, и я со стоном зажмурил глаза. Я ждал мучительной боли, с которой острие пики вонзится в мою грудь. Лошадь фыркнула прямо надо мной, я вскрикнул и открыл глаза. Из седел на меня взирали два всадника – закутанные в меха фигуры в мохнатых казачьих шапках, надвинутых на брови. Свирепые усачи спокойно продолжали таращиться.

– Помогите, – простонал я. – Pamagityeh, pajalsta![446]

Один из них подался вперед.

– On syer-yaznuh ranyin,[447] – произнес казак, и оба рассмеялись, как над хорошей шуткой. Потом, к моему ужасу, говорящий вытащил из седельного мешка нагайку, сложил ее пополам и склонился надо мной.

– Nyeh zashta,[448] – сказал он и осклабился.

Его рука вскинулась, я тщетно пытался спрятать голову. Череп расколола жгучая боль, и меня поглотила черная бездна.

VIII

Мне кажется, что жизнь моя была полна высшей справедливости – это выражение любят использовать чернорясые, чтобы замаскировать то злорадство, которое они испытывают, видя как какой-нибудь предприимчивый малый попадает впросак. Им бы доставило такое удовольствие – заявить елейный голоском, что я подорвался на собственной петарде, заложенной под Арабатом, и возразить было бы нечего. Вынужден согласиться: не выкинь я из саней Валю, Ист меня бы ни за что не бросил. В нем бы возобладали привязанность ко мне и уроки старой христианской школы, оттеснив военный долг на второй план. Но моя выходка в отношении его возлюбленной привела к тому, что он легко забыл про узы товарищества и братской любви, прикрывшись долгом – все эти его благочестивые разглагольствования о том, как-де ему жаль оставлять меня, являлись не чем иным, как лицемерным бредом, призванным успокоить его собственную совесть.

Знаю я этих наших истов и томов браунов. Такие никогда не чувствуют себя счастливыми, если их мораль не подвергается искушению, и дайте им лишь увериться, что они сделали правильный, христианский выбор – и им станет наплевать на всех остальных. Эгоистичные скоты. И чертовски ненадежные к тому же. Вот на меня вы можете положиться при любых обстоятельствах: я бы доставил новости Раглану, руководствуясь исключительно трусостью и самолюбием, и мне печали нет до Иста и Вали. Зато наш благочестивый Скороход не мог оставить меня, не посокрушавшись должным образом. Странно, не правда ли? Они и по сию пору губят нас своими сантиментами и моралью.

А уж тогда он расквитался со мной пополной. Если вы принадлежите к описанным выше персонам, испытывающим наслаждение, видя как закоренелый негодяй плюхается носом вниз в уготованную для него яму, вам доставит истинное удовольствие наблюдать ситуацию, в которой оказался старина Флэши. Поглядите, вот он я: с полузасохшей раной на голове, сломанным ребром, грубо перевязанным сыромятными ремнями, завшивленный после недели в вонючем подвале форта Арабат и с недобрым предчувствием внутри, вызванным видом капитана Николая Павловича Игнатьева.

Меня приволокли в караулку, а там – он: неизменная сигарета в зубах, жуткий, гипнотический взгляд каре-голубых глаз, выражающий не больше эмоций, чем взгляд змеи. С минуту Игнатьев смотрел на меня, пуская маленькие колечки дыма, а потом, не дрогнув не единым мускулом, стал хлестать меня по лицу перчатками. Я слабо дергался в руках державших меня казаков, пытаясь уклониться от его ударов.

– Нет! – кричал я. – Не надо, прошу! Пажалста! Я ведь пленный! У вас нет права так… так со мной обращаться! Я британский офицер… о, прошу! Я ранен… Бога ради, прекратите!

Он хлестнул меня еще раз, потом поглядел на свои перчатки, взвешивая их в руке. Затем скомандовал своим ледяным шепотом: «Сжечь их!» и бросил перчатки под ноги стоящему рядом с ним адъютанту.

– Ты, – обратился он ко мне, и голос его звучал еще более зловеще от того, что в нем не было ни малейшего намека на интонацию, – молишь о пощаде. Но ты ее не заслуживаешь. Ты – клятвопреступник и предатель самого худшего пошиба. Ты видел только уважительное, даже доброе отношение со стороны человека, который в трудный час обратился к тебе за помощью, возложив на тебя святую обязанность позаботиться о его дочери. Ты же отплатил ему тем, что совратил ее, пытался бежать и обрек девушку на смерть. Ты…

– Это ложь! – вскричал я. – Я этого не делал… это была случайность! Она выпала из саней… это не моя вина! Я правил, меня даже не было рядом!

Ответом на мои слова стал жест адъютанту, который еще раз врезал мне перчатками.

– Ты лжец, – говорит Игнатьев. – Офицер из преследовавшего вас отряда видел тебя. Пенчерьевский сам лично рассказал мне о том, как ты и твой товарищ Ист покинули Староторск, как вы подло воспользовались возможностью бежать…

– Это не было подлостью… мы не давали слова… У нас имелись права, как у любого военнопленного… Честь…

– Ты еще болтаешь о чести, – мягко перебивает Игнатьев. – Ты рассчитывал избежать возмездия, думая, что с Пенчерьевским покончено. Но люди не становятся казачьими гетманами за просто так. Он проложил себе путь к спасению, и дочь его, вопреки невообразимому твоему с ней обращению, выжила тоже.

– Благодарю за это Господа! – кричу я. – Поверьте, сэр, вы совершенно заблуждаетесь. У меня не было намерения предавать графа, и клянусь, я никогда не допускал жестокости по отношению к его дочери… Это был несчастный случай…

– Единственным несчастным случаем для тебе был тот, который помешал твоему бегству, уверяю тебя, – продолжает граф все тем же ровным, безразличным тоном. – Тебе предстоит пожалеть, что те сани не прикончили тебя на месте. Ибо твои поступки, как ты понимаешь, лишили тебя права рассчитывать на обращение с тобой не только как с благородным человеком, но и как с обычным преступником. Ты вне международных законов, вне милосердия. Только одна вещь может облегчить твои страдания.

Он сделал паузу, чтобы дать усвоить сказанное и закурить очередную сигарету. Адъютант поднес ему огня, я же ждал, дрожа и обливаясь потом.

– Мне нужен ответ на один вопрос, – заговорил Игнатьев, – и ты должен произнести его на своем родном языке. Солжешь или попытаешься отмолчаться, велю отрезать тебе язык.

Следующие слова он произнес по-английски:

– Почему вы попытались бежать?

Даже пребывая в высшей степени ужаса, я не решался сказать правду. Я понимал: стоит ему узнать, что мне известно про экспедицию в Индию, со мной все будет кончено.

– Потому… потому что нам представилась возможность… И в этом не было ничего бесчестного. И мы не хотели… не собирались причинить мисс Пенчерьевской вреда, клянусь…

– Ты лжешь. Ни один человек в вашем положении не предпринял бы столь безрассудной попытки бегства. Даже оставляя в стороне вопрос о бесчестности, вас ничто не вынуждало к тому. – Карий и голубой глаза, казалось, буквально ввинчиваются в мой мозг. – Мне сдается, я знаю причину – единственную разумную. И обещаю, через пять минут ты будешь корчиться в смертной агонии, если, конечно, не скажешь мне, что означают эти слова, – тут он помолчал, затянувшись сигаретой. – Номер Семь. – И выпустил дым через ноздри. – Если тебе, случайно, это ни о чем не говорит, ты тоже умрешь.

Деваться было некуда, надо признаваться. Я попытался раскрыть рот, но в горле пересохло. Потом я хрипло выдавил по-английски:

– Это план… вторжения в Индию. Прошу вас, бога ради, я узнал об этом случайно, я…

– Как ты проник в эту тайну?

Я выложил, как мы подслушивали в галерее и стали свидетелями его разговора с царем.

– Это была чистой воды случайность… Я не собирался шпионить… Это Ист, он же сказал, что мы обязаны попытаться бежать… Сообщить нашим… предупредить их! Я сказал, что это бесчестно, что с нами обращаются как с благородными людьми…

– Значит, майор Ист был с тобой, и все слышал?

– Да, да… Это была его затея, я же говорил! Мне она не нравилась… И когда он заговорил про побег, во время того жуткого нападения на Староторск… что я мог сделать? Но клянусь, мы не желали вреда… и это неправда, что я плохо обращался с мисс Пенчерьевской… клянусь своей честью, готов присягнуть на Библии…

– Заткните ему пасть, – говорит Игнатьев. – Отнесите на двор. И приведите заключенного. Любого.

Мне засунули в рот тряпку и обвязали ее вокруг головы, оборвав мои мольбы о пощаде, ибо я не сомневался, что теперь, получив желаемое, он расправится со мной каким-нибудь изощренным способом. Связав руки, меня грубо вытолкали во двор. Стоял мороз, а на мне были только штаны и сорочка. Я ждал, трясясь от страха и холода, пока не появился еще один казак, ведя перед собой испуганного, грязного крестьянина с колодками на ногах. Игнатьев, последовавший за нами, спросил у казака, сминая мундштук сигареты:

– В чем виноват этот малый?

– В неуважении, господин граф.

– Отлично, – говорит Игнатьев, прикуривая сигарету.

Появились еще двое казаков, неся причудливого вида скамью, напоминавшую коня на очень коротких ножках и с плоским верхом. При виде ее заключенный вскрикнул и попытался бежать, но его поймали, сорвали одежду и уложили на скамью лицом вниз, примотав ремнями локти, колени, пояс и голову. Так он и лежал, голый и неподвижный, вопя от ужаса.

Игнатьев кивнул одному из казаков, и тот передал ему странный черный моток, сделанный из чего-то очень сильно напоминавшего блестящую лакрицу. Граф взвесил его в руке, потом подошел ко мне и набросил моток мне на шею. Я вздрогнул от неожиданного прикосновения, и был удивлен тяжестью этой штуки. По знаку Игнатьева ухмыляющийся казак медленно стянул ее с моих плеч, и я, пока она, словно кошмарная черная змея, скользила по мне, догадался, что это огромный бич, футов двенадцати в длину, толщиной с мое предплечье у рукояти и сужающийся к концу до ширины шнурка от ботинок.

– Тебе приходилось слышать о нем, – негромко произнес Игнатьев. – Эта штука называется кнут. Пользоваться им запрещено. Смотри.

Казак встал напротив скамьи с завывающей жертвой, ухватил кнут обеими руками и перекинул его через плечо, так что дальний конец оказался далеко за спиной, в снегу. А потом ударил.

Видел я порки и, как правило, наблюдал за ними не без удовольствия, но это было нечто ужасное, невообразимое. Дьявольская штуковина прорезала воздух со звуком, напоминающим паровой свисток, и скоростью, почти неуловимой для глаза. Раздался резкий, как пистолетный выстрел, треск, сдавленный крик боли, и казак оттянул кнут назад для нового удара.

– Погоди, – говорит Игнатьев и поворачивается ко мне. – Подойди.

Меня толкнули к скамье, и я едва не задохнулся, так как кляп не давал выйти рвоте. Смотреть мне не хотелось, но они заставили. Ягодицы несчастного были рассечены, словно саблей, кровь лилась ручьем.

– Это удар с оттяжкой, – объявляет Игнатьев. – Продолжай.

Еще пять посвистов кнута, пять жутких щелчков, пять рассекающих ударов – и снег вокруг скамьи весь пропитался кровью. Самое ужасное, что жертва была еще в сознании, издавая ужасные животные звуки.

– А теперь, – продолжает Игнатьев, – полюбуемся на эффект удара плашмя.

Казак замахнулся в седьмой раз, но теперь он не хлестнул кнутом, а как бы позволил ему с хлопком опуститься поперек спины своего подопечного. Раздался неприятный звук, как будто кто-то шлепнул мокрой тряпкой по камню, но жертва даже не пикнула. Бедолагу отвязали, и когда его истекающее кровью тело подняли со скамьи, я заметил, как неестественно оно прогибается в середине.

– Убийственный удар, – заявляет граф. – Существуют разные мнения, сколько простых ударов может вынести человек, но удар плашмя всегда является смертельным. – Он повернулся ко мне, потом, спокойно покуривая, поглядел на залитую кровью скамью, словно размышляя о чем-то. Наконец Игнатьев бросил окурок в снег.

– Внесите его внутрь.

Меня, полубесчувственного после пережитого потрясения, опустили на стул, Игнатьев сел за стол и взмахом руки указал всем на выход. Прикурив новую сигарету, он негромко сказал:

– Это была демонстрация, устроенная в вашу честь. Теперь вы знаете, что вас ждет; помимо прочего, у меня появится возможность выяснить, сколько ударов с оттяжкой способен выдержать сильный здоровый мужчина, прежде чем умрет. Единственная ваша надежда избежать подобной участи состоит в согласии выполнять все мои указания, так как у меня есть для вас дело. В противном случае, вы немедленно подвергнетесь бичеванию кнутом.

С минуту он молча курил, ни на миг не сводя с меня глаз, я же глядел на него, как кролик на удава. Больше всего напугало меня даже не само зрелище бойни, а то, что Игнатьев обрек этого бедолагу на смерть исключительно ради того, чтобы произвести на меня впечатление. И я знал, что пойду на все, на все, что угодно, лишь бы избежать этого ужаса.

– Я и раньше подозревал, что вам известно о Номере Семь, – говорит наконец капитан. – Ничто иное не смогло бы подвигнуть вас на побег. На прошлой неделе проявились признаки того, что сведения о нашей экспедиции просочились к лорду Раглану, а следовательно, и к вашему правительству в Лондоне. Теперь эту догадку можно считать подтвердившейся, поскольку ваш компаньон, майор Ист, так и не был схвачен. Утечка эта прискорбна, но вовсе не фатальна. Она может даже сыграть нам на руку, убедив ваши власти, что в их распоряжении есть семь месяцев для подготовки к отражению удара. Это ошибка. Через четыре месяца, считая с сегодняшнего дня, наша армия силой в тридцать тысяч штыков, пройдет через Хайбер и, пополнившись афганскими союзниками, которые обещают выставить по меньшей мере половину от вышеназванного числа, устремится к Инду. Даже если всех до единого – что невозможно – британских солдат бросят на оборону границы, это не сможет нас сдержать. Существенной помощи за это время из Англии не поступит, а когда мы ухватим ваши войска за горло, в спину им нанесет удар восставшее население Индии. Наши агенты уже работают вовсю, подготавливая мятеж. Вас, должно быть, удивляет, каким образом время нашего выступления может быть приближено на три месяца. Все просто. Будет приведен в действие первоначальный план генерала Хрулева, предусматривающий атаку через область Сырдарьи на Афганистан и Индию. Наша армия уже изготовилась следовать этим маршрутом, когда план был отставлен в последний момент из-за мелких неприятностей с местными бандитами, а также благодаря тому, что южный путь, через Персию, обещал более легкое и спокойное продвижение. Так что внести поправку в план было делом одной минуты, раз армия уже сосредоточена для выдвижения по северному маршруту; организовать же транспортное сообщение через Каспий и Арал не потребует много времени. Это позволит нам реализовать наши намерения вдвое быстрее, чем если бы мы шли через Персию. А по ходу мы сможем упрочить наши позиции среди племен Сырдарьи и Амударьи.

Его слова не порождали во мне ни тени сомнения, да и патриотический вздор меня тоже не волновал. Забирайте Индию, Китай, да хоть весь распроклятый Восток – только меня не трогайте.

– Очень хорошо, что вы все это узнали, – заявил Игнатьев, – так как теперь вам легче будет понять, какую роль я отвожу для вас в предстоящих событиях. И для роли этой вы подходите просто идеально. Мне многое известно про вас, Флэшмен, столь многое, что вы, честное слово, будете изумлены моей осведомленностью. Собирать информацию – вот в чем наша политика, и я сомневаюсь, – продолжал этот самодовольный ублюдок, – что какая-нибудь другая страна Европы способна похвастать столь же объемистыми секретными досье, как у нас. Особое мое внимание привлекла ваша деятельность в Афганистане четырнадцать лет тому назад: работа с такими агентами, как Бернс[449] и Поттинджер,[450] миссии к гильзаям и другим племенам. Мне известно даже про подвиг, принесший вам экстравагантное прозвище Кровавое Копье, и про ваши взаимоотношения с Мухаммедом Акбар-Ханом, и про то, как вы в одиночку пережили катастрофу, постигшую британскою армию.[451] Ту самую катастрофу, в которой, смею вас уверить, наша разведывательная служба сыграла далеко не последнюю роль.

Как бы испуган и потрясен я ни был, часть моего разума работала, сделав определенные выводы. Господин Игнатьев мог быть дьявольски опасным и умным противником, но ему был не чужд, по крайней мере, один недостаток молодости: он был тщеславен, как наши итонские аристократы, и по этой причине впал в непростительный для дипломата грех – многословие.

– Из этого следует, – подытожил капитан, – что вы можете оказаться нам полезным в Афганистане. Было бы неплохо, когда наша армия войдет туда, иметь при себе английского офицера – небезызвестного в той стране, – который будет убеждать вождей племен, что закат британского могущества неизбежен, и в их собственных интересах лучше присоединиться к походу на Индию. Сильно убеждать их не придется, но все равно, ваше предательство произведет выгодное для нас впечатление.

Я знал, что вопреки внешнему безразличию, он наслаждается ситуацией – об этом говорила манера попыхивать сигаретой и блеск его пятнистых глаз.

– Не исключено, конечно, что вы предпочтете смерть – возможно, даже от кнута – предательству. Я в этом сомневаюсь, хотя материалы досье говорят обратное: что вы человек храбрый до безрассудства, доказавший свою доблесть и наделенный тонким умом. Мои собственные наблюдения противоречат этому портрету. Мне сдается, вы слеплены вовсе не из героического теста. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. По крайней мере, ваше поведение под Балаклавой, о коем мне сообщали непосредственные очевидцы, говорит в пользу досье. Но это не важно. Если по прибытии с нашей армией в Афганистан вы откажетесь заниматься тем, что католические священники называют словом «пропаганда», мы посмотрим, какие выгоды можно извлечь, показывая вас по пути следования голым в железной клетке. Наказание кнутом состоится по прибытии на индийскую землю.

Он все здорово изложил, этот хладнокровный московитский ублюдок, и был весьма доволен собой. Игнатьев покрутил меж пальцев новую сигарету, пытаясь сообразить, какую еще неприятную деталь забыл мне сообщить, но, не придя ни к чему, вызвал казаков из охраны.

– Этот человек, – говорит, – опасный преступник. Немедленно заковать ему руки и ноги, ключи выбросить. Завтра он поедет с нами в Ростов, и если, будучи на вашем попечении, он сбежит или умрет, – Игнатьев сделал паузу, потом продолжил, совершенно ровным тоном, будто отдавал самое обычное приказание, – вы будете забиты кнутом до смерти. И ваши семьи тоже. Уведите.

Вы не поверите, но когда меня сунули в мой подземный каземат, заковали руки и лодыжки в цепи и захлопнули дверь, я испытал чувство глубокого облегчения. Во-первых, я избавился от присутствия этого чокнутого злодея с глазным дефектом – немного вроде бы, но вряд ли вам захотелось бы оказаться с таким в одной комнате. Во-вторых, в течение по меньшей мере четырех месяцев я буду не только жив, но и здоров – а мне ли, старому солдату, не знать, сколько воды утечет за это время. В-третьих, я отправлялся вовсе не навстречу неизвестности: Афганистан, как таковой, место крайне неприятное, но для меня – как дом родной, и если однажды мне уже удалось сделать оттуда ноги, у меня будет неоспоримое преимущество по сравнению с русскими преследователями.

Это «если», конечно, было под большим вопросом, но, коли на то пошло, к северу от Хайбера случаются прелюбопытные вещи, и у меня вызывал серьезное сомнение тот факт, понимают ли Игнатьев и его собратья-головорезы, во что именно втягивают свою армию, придя в эту страну? Мы разок уже попробовали, и, хотя наша армия была на порядок боеспособнее русской, потерпели постыдный крах. Мне вспомнились мои старые друзья-соперники: гильзаи, белуджи, калаты, афридии – и гази, конечно, – и я подумал: «Отдают ли себе русаки отчет, на какого типа народ намерены они положиться в качестве союзников?»

Ясное дело, у них в Афганистане есть свои агенты, и должно быть представление о реальном положении дел. Но удалось ли им заблаговременно договориться о союзе, скажем, с шахом? Одно было совершенно ясно: афганцы ненавидят англичан и выступят в поход на Индию с такой же охотой, как оранжисты Двенадцатого.[452] При таком раскладе достопочтенная Ост-индская компания прикажет долго жить – даже косточек от нее не останется.

Размышляя над этим, я предположил, что наиболее чревата опасностями для русских сил местность на границе с Афганистаном, где обитают дикие племена. Во время своего пребывания в Кабуле я кое-что слышал о ней от Секундара Бернса: о независимых государствах в Бухаре и Самарканде, о районе Сырдарьи, куда русские уже попытались сунуть свой нос и где им хорошенько его расквасили. Свирепые ублюдки, эти северные племена, – таджики, узбеки и прочие остатки великих орд, и насколько я уловил из бесед с Пенчерьевским, они продолжают ожесточенно сопротивляться русскому вторжению. В свое время у нас там было несколько своих агентов, парней вроде Бернса и Стоддарта,[453] старавшихся подорвать влияние московитов, но после нашего ухода из Афганистана поле боя осталось за русскими, которым оставалось только проглотить эти племена да облизнуться. На это-то и намекал Игнатьев. И я не считал вероятным, что эти дикие кланы сумеют остановить тридцатитысячную армию с десятитысячным казачьим корпусом, артиллерийским парком и всем таким прочим.

Нет-нет, в целом, отбрасывая мелкие шероховатости, план русской экспедиции казался мне вполне надежным. Но непосредственно для меня это не имело значения. Мне оставалось дожидаться момента, когда мы придем в Афганистан и меня выведут на волю, чтобы развернуть, как это назвал Игнатьев, «пропаганду» в пользу русских. Тогда наступит время поискать глазами подходящие горы или леса, или нору в земле – любое местечко, где можно будет спрятаться от Игнатьева. О цене неудачной попытки к бегству даже думать не хотелось.

Зная меня, вы сочтете странным, как в такой ужасный момент, когда надо мной нависала тень жестокой смерти, я мог так хладнокровно рассуждать. Ну, это не потому, что я стал с возрастом храбрее, скорее наоборот, просто за прошедшее время хорошо усвоил истину: нет пользы в том, чтобы тратить время и силы, оплакивая свою злую судьбину, глупость и упущенные возможности. Не стану спорить, при мысли о том, как близок я был к победному финишу, мне хотелось рвать на голове волосы, но произошло то, что произошло. Каким бы ужасным ни являлось мое теперешнее положение, какие опасности и тяготы ни ждут меня впереди, переживаниями делу не поможешь. Не так-то просто это принять, когда увязнешь по уши, как я, но никогда не забывайте золотого правила: если игра складывается против вас – терпите и ждите шанса сжульничать.

Вот в таком состоянии философского смирения покинул я на следующий день форт Арабат, начав путешествие, подобного которому, полагаю, не совершал еще ни один англичанин. Вы можете проследить его по карте, все полторы тысячи миль, и палец ваш проследует по местам, которые и во сне не пригрезятся. От края цивилизации в дикую глушь, через моря и пустыни к горам, на которые не взбирался еще ни один человек, через города и народы, которым более уместно населять страницы «Тысячи и одной ночи», чем скромные «мемуары путешественника поневоле» (как поименовали бы их в ученых трудах), с которого всю дорогу не спускали глаз два здоровенных казака.

Первая часть пути была слишком знакомой: по Арабатской стрелке, через мост в Геническе, потом на восток, вдоль тоскливого зимнего побережья, в Таганрог, на грязных улицах которого снег уже начал таять, превращаясь в месиво, а местные жители похмелялись после большой зимней ярмарки в Ростове. По моим наблюдениям, русские почти постоянно выпивши, но если вам в ближайшие после ростовской ярмарки недели удастся найти на территории между Черным и Каспийским морями хоть одну трезвую душу, таковой окажется отшельник-баптист. Таганрог был переполнен возвратившимися гуляками. Ростов я не очень хорошо помню, как и реку Дон, но после них мы пересели на телеги, и, поскольку сам великий Игнатьев скакал во главе своего маленького кортежа из шести повозок, скорость развили приличную. Слишком приличную для Флэши, беспомощно болтавшегося на дне одной из телег. Оковы начали жутко досаждать мне, и каждый толчок отдавался мучительной болью в запястьях и лодыжках. Вам может показаться, что кандалы – не более чем простое неудобство, но когда при любом движении ты вынужден поднимать несколько фунтов железа, врезающегося в твою плоть и давящего на кости, и не можешь лечь, чтобы оно не вгрызалось в тебя, это становится настоящей пыткой. Я умолял снять оковы, хотя бы на пару часов, и в качестве ответа получил пинок в полузажившее ребро.

Казаки, как известно, никогда не моются – хотя каждый день тщательно чистят одежду щеткой, – и мне тоже не позволяли, так что за время, пока мы ехали по заснеженной степи на восток от Ростова, я весь оброс, засалился и чесался во всех местах, распространяя вокруг аромат чеснока, без которого у них не обходится ни одно блюдо, и молился только о том, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу от своих вонючих провожатых, так как они спали по бокам от меня, просунув нагайки в мои цепи. Да, это совсем не медовый месяц в Бадене, доложу я вам.

По этой бесконечной равнине, делающейся все более дикой по мере пути, мы проделали четыреста миль, что заняло у нас, как помнится, пять дней: телеги летели стрелой, лошади менялись на каждой почтовой станции. Единственное изменение к лучшему состояло в том, что постепенно становилось теплее; когда мы достигли больших солончаков Астрахани, снег исчез почти совершенно, и стало можно ехать без тулупа.

Город Астрахань сам по себе – жуткая дыра. Окружающая его местность плоская, как в Уоше, и им пришлось обвести город большой дамбой, чтобы Волга не смыла его в Каспийское море или еще куда-нибудь. Как и следовало ожидать, климат там нездоровый: холера так и витает в воздухе, и поэтому, прежде чем пересечь дамбу, Игнатьев приказал всем смочить лицо и руки уксусом, как будто от этого может быть какой-то прок. Но таким образом удалось хотя бы раз за дорогу умыться.

Должен признать, в Астрахани есть одна хорошая вещь – женщины. По мере продвижения к Каспию люди становятся более худыми, напоминая скорее азиатов, чем настоящих русских, и некоторые из этих смуглых девчонок, с их большими глазами, прямым носом и пухлыми губками произвели на меня впечатление, несмотря на то что я, пребывая в столь плачевном состоянии, сидел, стряхивая пыль с бороды. Но мне, естественно, до них было не добраться: Флэши и его неразлучных провожатых ждали кремль да парочка душных ночей в темнице, пока нас не погрузили на борт парохода, идущего через Каспий.

Море это не совсем настоящее, глубина его не превышает двадцати футов, а потому суда тут имеют небольшую осадку, и их болтает, как каноэ. Меня все время подташнивало. Казакам же, никогда не плававшим прежде, пришлось совсем плохо: они блевали и молились попеременно. Но меня, тем не менее, не оставляли ни на секунду, и я, с нарастающей тревогой, стал думать о том, что если эти два сторожевых пса так и продолжат пасти меня всю дорогу до Кабула, шансов сбежать будет немного. Игнатьева они боялись даже больше, чем я сам, и даже когда качка была невыносимой, один из них, катаясь по палубе и давясь рвотой, все же цеплялся рукой за цепь на моей лодыжке.

После четырех дней мучений мы оказались среди группы неприглядных песчаных островков, лежащих у входа в порт Тишканди, являвшийся местом нашего назначения. Мне недавно сказали, что его больше не существует – это еще одна особенность Каспийского моря: береговая линия оного меняется постоянно, как русло Миссисипи. Вот есть острова, а на следующий год они превращаются в холмы на полуострове, а тем временем обширный участок берега исчезает, превратившись в лагуну.

Исчезновение Тишканди вряд ли можно считать утратой: это было простое скопление жалких хижин да шаткий причал вдобавок, а за портом, минуя прибрежные солончаки, начиналась простиравшаяся на две сотни миль иссохшая, безжизненная пустыня. Возможно, ее можно считать степью, но она представляет собой каменистое унылое место, годное только для верблюдов да ящериц.

– Усть-Юрт, – проговорил один из офицеров, кивнув в ее сторону, и от одного только названия сердце мое ушло в пятки.

Страна эта и впрямь была опасна. У причала нас ждал эскадрон улан, предназначенный служить охраной против диких племен пустыни. Этот край лежал вне границ России, и его непокорный народ грабил русские караваны и нападал на сторожевые посты при первой возможности. Располагаясь на ночлег, мы устраивали настоящий маленький лагерь, с сангарами[454] по углам, часовыми и конным разъездом из полудюжины улан. Все по деловому, совсем не так, как я ожидал от русских. Насколько я понял, они прошли суровую школу, как мы на своей северо-западной границе. Тут все просто – либо ты хороший солдат, либо мертвый.

Путешествие по пустыне заняло пять дней: не слишком утомительно, пока движешься, зато по ночам – адский холод. Дромадеры со своими погонщиками из местных шли бодрым шагом, покрывая за день миль сорок или около того. Пару раз вдалеке, на низких каменистых барханах, мы замечали конных, и в первый раз мне довелось услышать имена типа «Каззак» и «Турка», но на опасное расстояние они не приближались. Впрочем, в последний день пути большое их количество приблизилось к нам, но вело себя весьма мирно, так как это были жители приаральского побережья, которых русские давно приучили к порядку. При виде их меня посетило странное ощущение, что они мне знакомы – эти смуглые лица с крючковатыми носами и топорщащимися усиками, грязные тюрбаны вокруг голов, и подпоясанные халаты живо напомнили мне Северную Индию и афганские горы. Я заметил, что не без задней мысли поглядываю на улан и казаков, даже на Игнатьева, едущего с другими офицерами во главе каравана. «Это совсем не ваш народ, ребята, – думал я, – зато мне с ними обходиться не впервой». Странная штука – проделать сотни миль по пустыне, по чужой стране, удаляясь от родины, и вдруг поймать себя на том, что ты вдыхаешь воздух и думаешь: «Вот и дом». Если вы англичанин и служили в Индии, то поймете, о чем я.

Ближе к вечеру мы, преодолев еще одну солончаковую низменность, оказались на омываемом волнами берегу моря, вода в котором была такой синей, что я пробормотал в бороду: «Таласса или Талатта, как же его звали?» – так это походило на океан, который греки старины Арнольда увидели после своего долгого похода.[455] Я вдруг закрыл глаза и услышал голос своего учителя, раздающийся теплым летним вечером в Рагби, и запах свежескошенной травы, влетающий в открытые окна, и крики фагов, играющих в крикет на лужайке. Оттуда воспоминания переносят меня в благоухающие сеном поля в окрестностях Ренфрью, я ощущаю тело Элспет, теплое и податливое; птицы щебечут в кустах над рекой, лошадки щиплют травку. И было это так сладко и мучительно, что я застонал в голос, а на глаза навернулись слезы. Тут чей-то хриплый бас как гаркнет по-русски: «Aralskoe More!»[456] – и сказка кончилась. Лишь нещадно палящее азиатское солнце, давящие на кисти и лодыжки цепи, да плоские чужие лица вокруг. Я понял, что мои мысли о доме были иллюзией, что я нахожусь в далекой, враждебной стране.

На берегу располагался большой военный лагерь, на рейде которого дымил шустрый пароходик. Все остановились, ожидая, пока Игнатьева с почетом примет группа высокопоставленных офицеров – хотя он был всего лишь капитаном. Я, конечно, и раньше догадывался, что граф – большая шишка, но видя, как они перед ним расстилались, можно было подумать, что это кузен самого царя, не меньше (может, так оно и было, кто знает?).

Тем же вечером нас погрузили на борт парохода, и я настолько был измотан путешествием, что отрубился сразу же. А наутро впереди показался берег со свежевыстроенным деревянным пирсом и впадающая в море могучая река. Насколько хватало глаз, простирались палатки. Там был другой пароход и полдюжины пузатых деревянных транспортов, и большой военный корабль – все они стояли на якоре между пирсом и устьем реки. На далеком берегу слышалось пение горнов, и всюду копошились люди: меж палаток, на пристани, на кораблях; раздавался гул голосов, среди которого военные оркестры играли бравурные марши. «Вот их армия, – подумал я. – Или большая ее часть. Вот их афганская экспедиция».

Я спросил у одного из русских матросов, что это за река; тот ответил: «Сырдарья» и, указав на большой, окруженный бревенчатым частоколом форт, расположившийся на господствующей над рекой возвышенности, добавил: «Форт Раим»[457] Потом один из казаков с проклятьем отпихнул его, а мне посоветовал прикусить язык.

Нас высадили при помощи лихтеров, и на берегу построилась очередная блестящая делегация, приветствуя нашего графа, которому ординарец подвел лошадь. Вокруг кипела работа: разгружались трюмы, сновали туземные рабочие, на которых русские унтера поругивались, махая плеткой, на берегу строились на скорою руку деревянные навесы. Я наблюдал, как лебедка поднимает зарядные ящики, которые затем полуголые шайки местных оттаскивают прочь; весь причал был завален мешками и сундуками. Все это как две капли воды напоминало причал в Новом Орлеане, за исключением того, что город тут вырос временный, из хижин, палаток и тентов. Зато людей тут было такое же множество, все они суетились и работали в поте лица, и дух деловитости буквально витал в воздухе.

Игнатьев прирысил к тому месту, где я сидел между своих казаков. По его знаку меня подняли и повели сквозь толчею по длинному, пологому склону в крепость. До нее оказалось дальше, чем я рассчитывал. Около мили. Перед громадой форта, как на ладони, прямо на морском берегу расстилался лагерь. У подножья крепости мы остановились, и ординарец, указывая на далекие линии пикетов, стал называть полки: Новороссийский драгунский, Румянцевский гренадерский, Астраханский карабинерский и Аральский гусарский, как помнится. Игнатьев, заметив, что я изучаю лагерь, подъехал и заговорил со мной в первый раз по выезду из Арабата.

– Смотрите, – говорит он своим леденящим шепотом, – и запоминайте. Следующим англичанином, который увидит их, будет ваш часовой на стенах Пешавара. И пока вы глядите, обратите внимание вот сюда, чтобы узнать, какая судьбы ожидает всех, кто осмелится противустать Его Величеству царю.

Я посмотрел в указанном направлении, вверх по холму, и оцепенел. Сбоку от ворот форта возвышалась череда деревянных виселиц, и на каждой висела человеческая фигура – хотя многие из них трудно было сразу распознать как человеческие. Некоторых повесили за руки, других за ноги, лишь одного или двух везунчиков – за шею. Часть тел уже почернела и иссохла на солнце, по меньшей мере один из казненных был еще жив и слабо дергался. Жуткий аромат падали плыл по чистому весеннему воздуху.

– Те, кто не способен учиться, – говорит Игнатьев. – Бандитская шваль и мятежники Сырдарьи, не понявшие священной миссии Российской империи. Быть может, когда берег их реки украсится достаточным количеством таких вот экспонатов, они чему-нибудь да научатся. Единственный способ образумить непокорных. Не правда ли?

Он развернул лошадь и мы все потащились следом за ним к форту. Крепость оказалась больше, намного больше, чем я ожидал, – этакий квадрат с шириной стен в добрых двести ярдов, с бревенчатым частоколом высотой в двадцать футов, а на одной из сторон бревна уже были заменены грубо тесаным камнем. Над крышей караулки реял стяг с русским орлом, гренадеры-часовые приветствовали нас у ворот. Игнатьев влетел внутрь, я же, звеня цепями и ковыляя, оказался на просторной площади, по периметру которой располагались пристроенные к стенам бараки и двухэтажный административный корпус. На плацу упражнялись солдаты. Это был самый настоящий форт, как те, что строились в семидесятые на американском фронтире. Нашлось тут даже место нескольким хижинам, выполнявшим, как я подозревал, роль квартир для офицеров.

Игнатьева в очередной раз ждал самый теплый прием, на этот раз со стороны пузатого человечка, оказавшегося на поверку комендантом. Мне их разговор был не интересен, но я заметил, что комендант крайне взволнован и сообщает какие-то очень важные новости.

– Сразу оба? Не может быть, – донесся до меня голос Игнатьева, собеседник же его в сердцах хлопал в ладоши и говорил, что да, оба: встречать предстоит генералов Перовского[458] и Хрулева.

– В таком случае надо пристроить еще парочку виселиц, – говорит Игнатьев. – Могу вас поздравить, сударь: ничего не сможет послужить лучшим предзнаменованием нашего будущего марша через Сырдарью.

– Ага, превосходно! – кричал пузан, потирая руки. – А теперь ведь уже скоро, не правда ли? Все обозы прибыли, как вы могли заметить, снаряжение поступает ежедневно. Но идемте же, дорогой граф, подкрепитесь с дороги.

Они ушли, оставив меня в самом плачевном состоянии висеть меж двумя стражами. Вид истерзанных тел за частоколом дал мне понять весь ужас ситуации, в которой я очутился. И состояние мое не улучшилось с приходом здоровенного гренадерского сержанта. У детины была зверская физиономия, а в руке он держал свернутую нагайку. Сержант объявил моим казакам, что те могут быть свободны, так как он берет меня под свой надзор.

– От этого малого зависят наши головы, – с сомнением протянул один из казаков, на что сержант ухмыльнулся и зыркнул на меня.

– Моя голова стоит на кону из-за тех, кто уже сидит в темнице, – прорычал он. – Думается, этот хлам вряд ли представляет большую ценность, чем две мои дорогие пташки. Не бойтесь: ему предстоит разместиться в самой благоустроенной из моих камер, откуда даже ящерица не улизнет. Ведите его!

Меня препроводили к углу дальней от берега стены форта, провели между двумя бревенчатыми зданиями к каменным ступенькам, уходящим вниз, к окованной железом двери. Сержант отодвинул массивный засов, растворил завизжавшую дверь и схватил меня за цепь на запястьях.

– Входи-ка, tut![459] – фыркнул он, и толкнул меня вниз, в темницу. Захлопнулась дверь, лязгнул засов, и я услышал, как сержант затопал прочь, грубо хохоча на ходу.

Я трясся, лежа на грязном полу, едва живой от страха и усталости. Но здесь хотя бы было темно и прохладно. Потом я услышал чей-то голос и поднял голову. Сначала разглядеть ничего не удавалось, тусклый свет едва сочился из окна высоко в стене, но потом я остолбенел, так как увидел в самом центре камеры фигуру человека с раскинутыми руками и ногами, как у птицы в полете. Когда глаза привыкли к полутьме, мое изумление стало еще больше: человек был жестоко подвешен на четырех цепях, каждая из которых вела от одной из конечностей в углы комнаты. К еще большему моему удивлению, под этим распятым телом, парящим футах в трех над полом, скрючилось еще одно. Этот человек подставил спину, поддерживая висящего, в надежде, надо полагать, облегчить ему лютую боль от врезающихся в кисти и запястья оков. Говорил именно скрючившийся, причем, вот сюрприз, язык его оказался персидским.

– Это дар Аллаха, брат, – говорит он, с трудом произнося слова. – Дар грязноватый, но человеческий – если можно назвать русского человеком. В конце-концов, он заключенный, и если поговорить с ним вежливо, мне, быть может, удастся убедить его занять на время мое место и подержать твою слоновую тушу. Я слишком стар для этого, а ты будешь потяжелее, чем Абу Хассан, рассекатель ветра.

Висящий, чья голова была отвернута от меня, попытался приподняться, чтобы взглянуть. Он заговорил, и голос его был хриплым от боли, но сказанное им нельзя было принять иначе как шутку.

– Дай ему… приблизиться… и я молю… Аллаха, чтобы у него…. было меньше блох… чем у тебя. А еще… – ты очень … неудобная лежанка… Да поможет Бог … женщине… что разделяет с тобой… постель.

– Вот тебе и спасибо, – говорит скрюченный, дрожа от напряжения. – Я его держу, как джинн Семи Гор, а он издевается надо мной. Эй, назрани,[460] – обратился он ко мне. – Если ты понимаешь божий язык, подойди сюда и помоги мне держать этого неблагодарного грешника. А когда ты устанешь, мы сядем удобненько возле стены и посмеемся над ним. А быть может, я плюхнусь к нему на грудь, чтобы научить вежливости. Иди сюда, русский, разве мы все не божьи твари?

При этих словах он пошатнулся, прогнулся под непосильной ношей и без чувств рухнул ничком на пол.

IX

Висящий издал резкий крик, когда его тело всем весом натянуло цепи. Он висел и стонал. И тут я, сам не отдавая себе отчета, подполз под него, подставив под болтающееся тулово свою согбенную спину. Лицо, искаженное болью, оказалось рядом с моим.

– Боже… спасибо! – выдохнул он. – Мои члены горят огнем! Но еще недолго… недолго… если Аллах милостив, – голос его опустился до свистящего шепота. – Ты – русский?

– Нет, – отвечаю я. – Англичанин, пленник русских.

– Ты говоришь… на нашем языке?

– Да. Только не дергайся, черт побери, а то соскользнешь!

Подвешенный снова застонал. Вес в нем был адский. Потом он говорит:

– Пути… провидения… неисповедимы. Англичанин… здесь. Мужайся, чужеземец, … быть может… тебе повезло больше… чем кажется.

Я ни в малейшей степени не разделял его убеждения: оказаться в вонючей темнице вместе с черномазым азиатом, который вот-вот сломает тебе спину. На самом деле я даже жалел об импульсе, заставившем меня поддерживать его – да на что он мне сдался, если на то пошло, чтобы ради него корячиться? Но когда попадаешь в переплет, лучше не спеши настраивать против себя товарищей по несчастью, по крайней мере, пока не разберешься, что к чему. Поэтому я, отдуваясь и негодуя, продолжал оставаться на месте.

– Кто … ты?

– Флэшмен. Полковник британской армии.

– Меня… зовут Якуб-бек,[461] – прошептал повешенный, и даже сквозь боль в голосе его слышалась гордость. – Куш-беги… хана Коканда и хранитель… Белой Мечети. Ты… мой гость… посланный мне… небом. Прикоснись… к моим коленям… к моей груди… прикоснись… к чему хочешь.

Я узнал традиционное среди народов гор приветствие, исполнить которое в данных обстоятельствах было не слишком-то сподручно.

– Пока я могу прикоснуться только к твоей заднице, – говорю я и чувствую, как он затрясся.

Бог мой, этот человек, с вывороченными руками и ногами еще мог смеяться!

– Это… хороший ответ, – говорит он. – Ты… как таджик. Мы смеемся… когда трудно. Теперь скажу тебе… англичанин: когда я выйду отсюда… ты пойдешь со мной.

Я, естественно, решил, что он бредит. Тут другой малый, который свалился, застонал и сел, озираясь.

– О, Аллах, как я слаб, – произнес он. – Якуб, сын мой и брат, прости меня. Я, как старая баба, страдающая водянкой, колени мои подгибаются.

Якуб-бек развернул лицо ко мне, и, как вы можете себе представить, слова его перемежались короткими стонами боли.

– Это кряхтящее на полу древнее создание есть Иззат Кутебар,[462] – говорит он. – Бедняга обделен силами и умом; он так часто нападал на караваны русских, что в конце-концов пострадал из-за своей жадности. Его заставили «плыть над землей», как сейчас плыву я, и ему бы пришлось висеть так, пока не сгниет – и на здоровье – если бы я не оказался столь глуп, чтобы попытаться спасти его. Я слишком близко подобрался к этому шайтанскому форту, и попался. Меня подвесили на цепях, как более важного пленника из нас двоих – ибо Кутебар есть паршивая старая развалина. Говорят, некогда он был хорошим воином. Не знаю, наверное, это было во времена Тимура!

– Аллах! – восклицает Кутебар. – Это я, что ли, сдал русским Ак-Мечеть? Я, что ли, развлекался с красавицами Бухары, когда этот зверь Перовский, поливал народ Коканда картечью? Нет, клянусь срамными волосами Рустама! Я махал своим добрым клинком, кося московитов вдоль Сырдарьи, когда этот славный военный вождь пировал со своими женами, приговаривая: «Эйвалла, как жарко! Передай-ка мне чашу, Мириам, и положи прохладную ладонь на мой лоб». Вылезай из под него, феринджи,[463] пусть себе повисит вдоволь.

– Вот видишь? – говорит Якуб-бек, поворачивая шею и силясь улыбнуться. – Глупый старик несет вздор. Badawi zhazhkayan,[464] он гадит своими словами, как глупая овца своими катышками. Когда мы с тобой, Флэшмен-багадур,[465] выйдем отсюда, то его бросим здесь; даже русские сжалятся над таким ничтожеством и отправят чистить отхожие места – не офицерские, конечно, а простых солдат.

Не прослужи я достаточно в Афганистане и не будь знаком с манерой выражаться, присущей среднеазиатским племенам, то решил бы, что попал в камеру к двум сумасшедшим. Но мне была известна их привычка обращаться к тем, кого они уважают, с шутливой иронией и вычурностью, которые так свойственны пуштунам и в еще большей степени персам – обладателям самого красочного из всех языков.

– Когда ты выберешься отсюда? – осклабился Кутебар, поднимаясь на ноги и глядя на друга. – Да когда ж такое случится? Когда Бузург-хан вспомнит о тебе? Не дай мне Аллах уповать на добрую волю этого человека. Или когда Сагиб-хан с дури набредет на этот форт, как вы с ним сделали два года назад, и сложит под его стенами две тысячи сабель? Эйя! С какой стати станут они рисковать своими шеями ради тебя или меня? Мы ведь не из золота – если нас зароют, то кому понадобится нас выкапывать?

– Мои люди придут, – говорит Якуб-бек. – И она про меня не забудет.

– Не верь женщинам, особенно китаянкам, – покачал головой Кутебар. – Лучше мне и этому чужеземцу врасплох наброситься на охрану и самим проложить нам путь на свободу.

– А кто разрубит эти цепи? – спрашивает Якуб. – Нет, старик. Засунь ногу своей храбрости в стремя терпения. Они придут, если не сегодня, так завтра. Надо подождать.

– А пока ты ждешь, – обращаюсь я к Кутебару, – будь любезен подставить плечо дружбы под спину беспомощности. Помоги мне, приятель, пока я не переломился пополам.

Кутебар снова занял своем место, обмениваясь с приятелем оскорблениями, я же встал, стремясь разглядеть Якуб-бека. Высокий парень, насколько можно судить, с узкими бедрами и широкими плечами: он был обнажен, если не считать просторных штанов. На руках проступали мощные бицепсы. Кисти были зверски изуродованы кандалами, и, промывая раны водой из стоявшего в углу чатти,[466] я успел хорошо рассмотреть лицо. Оно принадлежало к распространенному среди горцев типу: тонкое, с длинным подбородком, только вот нос был прямым – по его словам, он был из таджиков, а это значит, наполовину перс. Голова выбрита на узбекский манер, со свисающей на бок небольшой скальповой прядью. Вот и все описание, если не считать раздвоенной бороды. Опасный субъект – один из тех горцев-головорезов, что будут рассказывать тебе веселую историю и в ту же секунду воткнут нож в живот, исключительно из праздного желания услышать, как зазвенит подвешенный к рукояти клинка колокольчик.

– Ты англичанин, значит, – говорит он, пока я промывал его запястья. – Знавал я одного, давным-давно. Ну, может, и не знал лично, но хотя бы видел – в Бухаре, в день его казни. Да, это был настоящий мужчина, этот Хан-Али, со светлой бородой. «Прими нашу веру», – сказали ему. «Чего это ради? – говорит он. – Вы и так уже зарезали моего друга, предавшего свою церковь и ставшего мусульманином. Вы грабите, вы убиваете, чего вы от меня хотите?». А они отвечают: «Крови». «Так положим конец», – говорит англичанин. И они убили его. Тогда я был еще юношей, но подумал: «Если мне суждено будет уйти далеко от дома, то мне хотелось бы уйти так, как ушел он». Это был настоящий гази,[467] тот Хан-Али.[468]

– Немного пользы это ему принесло, – пробурчал себе под нос Кутебар. – Коли на то пошло, от Бухары вообще никто добра не видел. Они готовы всех нас продать русским за мешок проса. Чтоб молоко их коз обратилось в мочу, а все их женщины рождали ублюдков от русских – а так и будет, причем очень скоро.

– Ты толковал про возможность выйти отсюда, – обращаюсь я к Якуб-беку. – Это правда? Захотят ли твои друзья спасать тебя?

– Нет у него друзей, – вставляет Кутебар. – Если не считать меня, да и я способен только поддерживать на весу его бесполезную тушу.

– Они придут, – едва слышно молвил Якуб-бек. Мне показалось, с ним все кончено: глаза закрыты, лицо исказила гримаса боли. – Когда свет померкнет, вам придется оставить меня висеть. Нет, Иззат, это приказ. Ты и Флэшмен-багадур должны отдохнуть, ибо когда Госпожа Великой Орды перейдет стену, русские обязательно постараются прикончить нас, во избежание нашего вызволения. Вам двоим придется сдерживать их, подпирая дверь плечами.

– Оставить тебя висеть – значить обречь на смерть, – угрюмо говорит Кутебар. – Что я тогда скажу ей? – И он вдруг разразился потоком ругательств, слегка приглушенным из-за своего согбенного положения. – Русские обезьяны! Московитское отребье! Да сгноит их Аллах в самой вонючей яме! Не могут они просто убить человека, не разрывая его по кусочкам? Это, значит, и есть их цивилизованная империя? Такова, выходит, честь солдат армии Белого Царя? Да вырвет милостивый и милосердный Аллах внутренности из их брюха и …

– Отдохни, старый ворчун, – выдавил Якуб, явно страдающий от приступа гнева, охватившего его трясущуюся «лежанку». – Тогда ты сможешь разорвать их так, как захочешь, избавив Всевышнего от хлопот. Будешь снова косить их как траву вдоль берегов Сырдарьи…

Не взирая на протесты Кутебара, Якуб-бек оставался непреклонен. Как только начало темнеть, он приказал нам не поддерживать его больше, оставив висеть на цепях. Не знаю, как он выносил это, потому что мышцы его трещали, а из прокушенной губы по щеке текла кровь, при виде чего Кутебар рыдал, как ребенок. Это был дородный старикан, довольно крепкий несмотря на морщинистое лицо и седые волосы, но слезы ручьем лились у него по скулам и бороде, и он не переставал проклинать русских с изощренностью, дарованной только человеку Востока. Наконец он поцеловал висящего в лоб и пожал закованную в железо руку, после чего сел рядом со мной у стены.

У меня появилось время поразмыслить, но я был в совершенном замешательстве. Когда ты в течение определенного времени ведешь спокойную жизнь, как это было со мной в Староторске, а потом вдруг оказываешься втянут в поток жутких событий, все становится похожим на ночной кошмар. Ты пытаешься остановиться и вникнуть в происходящее. Это бегство по снегу вместе с Истом и Валей – неужели прошло всего четыре недели? За это время я обогнул, как мне показалось, половину земного шара: начал от промерзших степей, через моря и пустыни, и оказался в этом Богом забытом форте на краю света. И вот он я: Гарри Флэшмен, полковник, Семнадцатый уланский, адъютант лорда Раглана (бог мой, как раз год назад я играл в пул с малышом Вилли на Пикадилли), – сижу здесь, в темнице вместе с двумя таджикско-персидскими бандитами, говорящими на языке,[469] который мне не приходилось слышать лет уже пятнадцать, и живущими в мире, ничего общего не имеющем ни с Рагланом, ни с Вилли, ни с Пикадилли, ни со Староторском, ни… нет, впрочем, с этой свиньей, графом Игнатьевым, нас всех много чего связывает. Эта парочка толкует про побег или спасение, как будто это просто дело времени; и в то же время они сидят в цепях в вонючей темнице – все это было непросто уяснить. Это могло означать – только могло, что у меня появляется шанс, на который я меньше всего рассчитывал: обрести свободу и избавиться от гнетущего страха смерти, которую обещал мне Игнатьев. Свобода, побег, а потом, как финал всего – безопасность?

Мне не верилось. Я видел форт, видел русский лагерь на берегу. Для такого дела нужна целая армия, а ведь эти ребята все равно что афганцы, и я прекрасно знал их манеру. Внезапный набег, атака из засады, бешеная рукопашная свалка (это воспоминание заставило меня вздрогнуть), и тут же в бега, пока настоящие цивилизованные войска не успели глаза продрать. Мне хотелось задать Кутебару тысячу вопросов, но что толку? Быть может, они говорят все это просто из желания подбодрить себя? Все бесполезно – мы оказались в крепкой медвежьей хватке. Придя к этому неутешительному заключению, я заснул.

И действительно, ничего не случилось. Наступил рассвет, трое русских принесли миску с тошнотворной кашицей; поглумившись над нами, они ушли. Раскачивающийся в своих оковах Якуб-бек почти потерял сознание, и в течение всего этого бесконечного дня мы с Кутебаром попеременно поддерживали его. Раза два я готов был взбунтоваться против работы, не приносившей видимой пользы, кроме незначительного облегчения боли в изувеченных суставах Якуба, но одного взгляда на лицо Кутебара хватало, чтобы переменить решение. Якуб-бек слишком ослаб, чтобы шутить, да и вообще говорить, и мы с Кутебаром поддерживали его молча, и так до самого вечера. Якуб на короткое время пришел в себя, прохрипев нам приказ не держать его и восстановить таким образом свои силы. Спина моя отчаянно ныла от напряжения, и, вопреки унынию и страхам, я заснул почти моментально, предоставив жутковатой распростертой фигуре парить в меркнущем свете, а Кутебару – тихо рыдать пообок от меня.

Как это часто случается, снилось мне то, что я видел перед тем, как сомкнуть глаза. Только теперь не Якуб-бек, а я раскачивался на цепях, а кто-то (но мне точно было известно, что это мой заклятый враг, Руди Штарнберг) раскрашивал мне спину гуталином. Мой покойный тестюшка, старикашка Моррисон, советовал ему делать слой потоньше, ведь стоит-то гуталин по тысяче фунтов за банку, на что Руди отвечал, что у него этой дряни несколько галлонов, и предложил, как только они закончат, позвать Нариман, афганскую танцовщицу, поиздеваться надо мной и выкинуть на снег. Папаша Моррисон заявил, что это превосходная идея, но ему сначала надо проверить мои карманы. Его уродливое, морщинистое лицо нависает надо мной, потом плавно приобретает черты Нариман, разрисованные на манер маски. Сон становится приятным, потому как она обвивает меня, и мы вместе плывем высоко-высоко над всеми, и из уст моих вырываются такие похотливые стоны, что ей приходится прижимать свои тонкие изящные пальцы к моим губам, дабы сдержать их. Я стараюсь освободиться, она же все сильнее и сильнее сжимает хватку, душит меня, шепча что-то на ухо; пальцы ее вдруг превращаются в мохнатые лапы – и я просыпаюсь, обливаясь потом и трепеща, – рука Кутебара зажимает мне рот, он шепотом призывает не шуметь.

Рассвет еще не наступил, и холод в камере стоял ужасный. Якуб-бек безжизненно висел на цепях, но я знал, что он бодрствует, ибо заметил, как голова его настороженно приподнялась. Не слышалось ни звука, кроме хриплого дыхания Кутебара, и тут откуда-то снаружи, издалека, донесся едва слышный тоскливый звук, как если бы прокричала какая-нибудь ночная птица. Кутебар напрягся, а цепи Якуб-бека звякнули, когда он повернулся и прошептал:

– Bhisti-sawad![470] Небесные волки пробрались в загон!

Кутебар поднялся и подошел к окну. Я слышал, как он набрал в грудь воздуха и потом, выпуская его через зубы, издал такой же приглушенный свист. Такого рода тихие, нежные звуки порой слышатся по ночам, но на них не обращаешь внимания, решив, что это просто кажется. Кокандцы способны услышать его за милю, в то время как враги даже ухом не поведут. Мы замерли, и вот снова этот звук, а сразу следом за ним ночь разорвал ружейный выстрел.

Раздался крик тревоги, еще выстрел, а потом – целый залп, завершившийся грохотом взрыва, и тьму в окошке словно прорезала молния. Разыгралась настоящая маленькая война: крики, вопли, команды на русском, но над всем этим царил зловещий хор завывающих голосов – старинный боевой клич гази, так часто заставлявший меня замирать от страха на кабульской дороге.

– Они пришли! – прохрипел Якуб-бек. – Это дочь Ко Дали! Иззат, скорее к двери!

Кутебар мигом пересек темницу, призывая меня. Мы навалились на дверь, прислушиваясь к звукам, издаваемым нашей охраной.

– Они взорвали главные ворота с помощью барута,[471] – едва слышно произнес Якуб. – Глядите – вся стрельба доносится с другой стороны! О, дорогая моя! Эйя! Кутебар, ну разве это не царица среди женщин, не наджуд?[472] Держите крепче дверь, ибо как только русские сообразят, зачем она пришла, они…

Возглас Кутебара прервал его. Сквозь стрельбу и крики мы разобрали звук шагов, скрипнули отпираемые засовы, на дверь надавили с внешней стороны. Мы напряглись, удерживая ее, кто-то закричал по-русски, и на дверь обрушился массивный удар. Наши ступни заскользили по полу. Находящиеся по ту сторону дружно навалились и дверь поддалась, но нам удалось закрыть ее снова. Тут раздался приглушенный выстрел, и вырванная щепка просвистела в аккурат меж наших голов.

– Bananas![473] – вскричал Кутебар. – Хилые мартышки! Не можете одолеть двоих ослабевших пленников? Не придумали ничего лучшего, как стрелять, мерзкие ублюдки?

Еще выстрел, легший рядом с первым, и я отпрянул: не в моих правилах дожидаться пули в брюхо, если есть шанс избежать этого. Кутебар издал отчаянный вопль – дверь с силой распахнулась и он кувырком полетел на пол, а в проеме возник великан-сержант с факелом в одной руке и револьвером в другой, за его спиной виднелись два солдата с примкнутыми к ружьям штыками.

– Этого – первым! – пророкотал сержант, указывая на Якуб-бека. – Тихо, ты! – рявкнул он мне, перешагивая через мое скрюченное тело. Кутебар вскочил на ноги рядом с Якубом, но солдаты не обращали на него внимания. Один обхватил тело висящего поперек, чтобы обездвижить, тогда как другой примеривался вонзить штык в жертву.

– Смерть русским! – вскричал Якуб. – Я иду к тебе, Тимур…

Но не успел штык опуститься, как Кутебар бросился солдату под ноги. Они покатились по полу под аккомпанемент жутких ругательств таджика, другой солдат затанцевал вокруг них с ружьем, пытаясь заколоть врага, а сержант прорычал им обоим команду не двигаться и дать ему сделать выстрел.

Профессионалы тюремных битв, подобные мне, – а я мог похвастать богатым по этой части опытом, начиная от афганской тюрьмы, где я предоставил старине Хадсону разбираться с трудностями самому, до сводов Йотунберга, под которыми состоялась моя сабельная дуэль со Штарнбергом, – знают, что главное в этом деле – найти уютный темный уголок и скорчиться там. Но из чувства самосохранения я не решился прибегнуть к такому способу: если не помогу Кутебару и позволю убить Якуба, что ждет тогда бедолагу Флэши? Сержант стоял в шаге сбоку от меня, вытянув руку с револьвером в направлении борющихся на полу тел; меж моих запястий болтались два фута тяжелой цепи. Прошептав безмолвную молитву, я отвел руки и со всей силы обрушил сдвоенную цепь на предплечье сержанта. Тот вскрикнул, пошатнулся и выронил оружие. Я тут же нырнул, в отчаянной попытке завладеть револьвером. Русский замахнулся на меня, но правая рука его, надо думать, оказалась сломана, и ему пришлось действовать левой, дальней от меня, и он не попал. Я схватил револьвер, сунул ствол ему в лицо и дернул спусковой крючок. Эта чертова штуковина оказалась с одинарным взводом и не выстрелила!

Он навалился на меня, норовя укусить, от его дыхания разило чесноком. Я пытался взвести курок, когда здоровая рука противника подобралась к моему горлу. Я пинался и силился скинуть сержанта, но тот был слишком тяжел. Я врезал ему по лицу револьвером. Он выпустил мое горло и ухватил за руку. Хватка у него была, как в тисках, но я мало кому уступлю в силе, особенно в приступе страха, так что, поднатужившись, все же ухитрился наполовину сверзить его с себя. И в тот же миг надо мной возник солдат со штыком, нацеленным в мой живот.

Ничего не оставалось, как закричать и попробовать вывернуться – это и спасло мою жизнь, так как сержант, почувствовав, что я не давлю больше, с радостным криком снова навалился на меня – и в этот самый миг штык вонзился ему в спину промеж лопаток. Никогда не забуду этого налившегося кровью лица: глаза выпучены, рот распахнулся в агонии, на губах застыл сдавленный крик. Дико завопив, солдат потянул ружье, высвобождая штык; сталь выскользнула из трепыхающегося тела в тот самый миг, когда я взвел наконец курок. И не успел солдат замахнуться, как я выпалил в него из револьвера.

По счастью, застреленный упал прямо на сержанта, так что Флэши, снова лихорадочно взводящий курок, оказался укрыт кучей сраженных им врагов. Сержант умер или умирал, но делал это крайне не эстетично, перепачкав всего меня кровью. Я барахтался как мог, орудуя скованными руками, и сумел высвободиться, исключая ноги, – проклятые цепи запутались среди тел, – когда Якуб закричал:

– Скорее, англичанин! Стреляй!

Второй солдат отделался от Кутебара и старался найти свое упавшее ружье. Я выпалил по нему и промахнулся – что было несложно, уверяю вас, – солдат, пользуясь шансом, поспешил к двери. Я выпалил второй раз и попал, похоже, в бедро, так как он споткнулся и врезался в стену. Прежде чем ему удалось подняться, Кутебар бросился на него с ружьем и, издав какой-то дикий боевой клич, вонзил тому малому в грудь штык до самого упора.

В камере царил хаос: на полу три мертвых тела, истекающих кровью; в воздухе плавает пороховой дым; Кутебар потрясает ружьем, призывая Аллаха подивиться его подвигам; Якуб-бек стонет и просит нас обыскать сержанта на предмет ключей от оков, а я пересчитываю патроны в револьвере. Осталось, кстати, два.

– Дверь! – голосит Якуб. – Позаботься о ней, Иззат, а потом – ключи, во имя Аллаха! У меня все горит!

Отыскав в кармане сержанта ключ, мы освободили Якубу ноги, осторожно опустили его на пол и прислонили к стене; руки, все еще прикованные, ему пришлось задрать над головой. Стоять он не мог – у меня вызывало сомнение, что члены начнут ему подчиняться раньше, чем через неделю, – а когда мы попробовали расстегнуть наручники, ключ не подошел. Пока Иззат, гневно пыхтя, обыскивал одежду трупа, я следил за дверью. Звуки отдаленной схватки не стихали, и мне пришло в голову, что нам недолго придется ждать новых русских гостей. А позицию нашу, пока не удалось совершенно освободить Якуб-бека, трудно было назвать выгодной. Кутебар забросил поиски и решил попытаться перебить цепь ударами приклада.

– Бей сильнее, слабак! – подбадривал его Якуб. – Или ты растратил все свои силы на то, чтобы прикончить раненого русского?

– Разве я кузнец? – говорит Кутебар. – Или, клянусь семью прудами Иблиса, у меня железные зубы? Я спас тебе жизнь – в очередной раз – а все, на что ты способен – это ныть. Пока ты тут уютно покачивался, мы с феринджи были заняты делом – о, Аллах, какое дурацкое это занятие!

– Хватит! – кричит Якуб. – Смотри за дверью!

Послышались топот и возгласы; Кутебар расположился рядом со мной, взяв ружье со штыком наизготовку, я же взвел револьвер. Шаги стихли и раздался голос:

– Якуб-бек?

Кутебар воздел руки и издал радостный клич:

– Иншалла! Все-таки и китайцы кой на что сгодятся! Входите, щенки, полюбуйтесь на кровавый урожай, собранный Кутебаром!

Дверь распахнулась, и не успели бы вы досчитать до трех, как в темницу ввалилась уже полудюжина этих парней: закутанные в халаты, бородатые фигуры с ухмылками на заостренных лицах и длинными ножами – вот уж не мог себе представить, что когда-нибудь обрадуюсь, увидев гази – а эти были самые что ни на есть настоящие. Они навалились на Кутебара, обнимая и хлопая его по спине, другие же, удивленно посмотрев на меня, поспешили к Якубу, привалившемуся к дальней стене. Первым рядом с ним оказался подвижный смуглый человечек с тюрбаном на круглой голове и в свободно ниспадающем плаще – скорее всего подросток. Он замер перед Якуб-беком, негромко чертыхаясь, а потом закричал своим соплеменникам:

– Разрубите цепи! Поддержите его… осторожнее… О, Аллах! Любимый мой, любимый, что они сделали с тобой?

Он буквально разрыдался, а потом вдруг обнял Якуба, стал осыпать его щеки поцелуями, баюкая голову на руках и шепча нежные слова, и закончил тем, что страстно поцеловал изможденного пленника в губы.

Ну, у пуштунов, знаете ли, это распространено, и меня не удивили такие проявления привязанности, граничащие с извращением. «Тем хуже для девчонок, – всегда резюмировал я, – и тем больше добычи для бравых парней типа меня». Но наблюдать за этим зрелищем было противно.

Спасители бросали на меня косые взгляды, пока Кутебар не пояснил, на чьей я стороне. Тогда всеобщее внимание сосредоточилось на наших Оскаре и Бози.[474] Один из соплеменников разрубил цепи Якуба, и вчетвером они понесли его к двери, а смуглый парнишка рысил сбоку, заклиная их быть осторожнее. Кутебар двинулся к выходу, я, все еще сжимая револьвер, последовал за ним. Оставшийся азиат задержался, даже в такой критический момент, чтобы полоснуть всем убитым ножом по горлу, и с довольной улыбкой присоединился к нам.

– Hallal![475] – объявляет он. – Разве не так надо обращаться с животными?

– Богохульник! – восклицает Кутебар. – Нашел время для шуток!

Мальчишка шикнул на них и оба притихли. Похоже, этот голубок имел авторитет: стоило ему отдать приказ, как все беспрекословно побежали между строениями, он же шел замыкающим, бросая время от времени взгляды на противоположную сторону форта, откуда доносилась стрельба. Русских видно не было, что и не удивительно. Мне был ясен замысел: внезапная атака, взрыв и шумиха у главных ворот всех привлекли именно туда, в то время как спасательная партия проскользнула через заднюю калитку. Не исключено, что они проникли внутрь еще до начала заварухи, выслеживая часовых и дожидаясь сигнала – но все равно рисковали проиграть, поскольку у сержанта и его людей имелся приказ убить Якуб-бека при малейшей опасности. Так что нам повезло.

Внезапно перед нами выросла стена, на подмостках которой виднелись люди. Тело Якуб-бека, причудливо изогнутое, стали втягивать наверх, под беспокойные окрики мальчишки. Не далее как футах в пятидесяти со сторожевой вышки полыхнули ружейные выстрелы, но стреляли не в нас. Сильные худые руки помогли мне вскарабкаться по веревочной лестнице, вокруг слышались персидские ругательства, фигуры в халатах замелькали среди амбразур, и мы стали спускаться по веревкам с внешней стороны стены. Я сверзился с высоты в десять футов, приземлившись на голову какому-то малому, и тот озвучил свою точку зрения по поводу моей родни, будущего и привычек с красноречием, свойственным исключительно народам гор. Потом говорит негромко:

– Все внизу, Шелк, включая этого шута Кутебара, твоего возлюбленного Аталика-гази и эту безбожную свиньи-феринджи с большими лапами.

– Идем! – раздался голос мальчишки со стены, и как только мы углубились в темноту, наверху раздался пронзительный вой; он прокатился над стенами, и был отчетливо слышен даже сквозь грохот канонады. Я споткнулся и ухватился за руку сопровождавшего меня человека.

– Куда мы идем? – спрашиваю я. – Куда вы меня ведете?

– Вопросы надо задавать на совете, неверный, а не во время битвы, – отвечает тот. – Ты сможешь ехать верхом, феринджи, говорящий по-персидски? – Эй, Кутебар – вот твой друг, займись им, пока он снова на меня не свалился.

– Сын грязи и навоза, – говорит Кутебар, возникая из тьмы. – Не помоги он мне убивать русских, они наверняка перерезали бы нам глотки, пока вы там копались. Что скажет на это Шелк? Пришли, называется, на выручку! Да базарные бабы из Самарканда и то справились бы лучше!

Мне упрек показался несколько несправедливым. На мой взгляд, похищение из тюрьмы прошло по первому разряду. Не сомневаюсь, что и десяти минут не пролетело с того момента, как Кутебар разбудил меня, зажав рот ладонью. Мне довелось убить человека, может, даже двоих, и кровь их еще не обсохла на моем лице – но я был на свободе! Кем бы ни были эти отличные парни, они вырвали меня из лап подлеца Игнатьева и его шайки, со всякими там кнутами и нагайками. Я свободен и жив. И хотя меня тяготили оковы, все члены ныли и болели, а тело воняло и чесалось – душа моя ликовала. «Ты опять оставил их с носом, приятель, – думал я. – Хвала тебе, ну, и этим любезным ниггерам, разумеется».

Примерно в полумиле от форта обнаружилась небольшая лощина, поросшая кипарисами; из темноты доносилось перетоптывание лошадей. Усталый, но довольный, я просто опустился на землю рядом с Кутебаром, продолжавшим поливать наших спасителей почем зря. Тут перед нами из тени появляется тот мальчишка в черном и присаживается на колени.

– Якуба увезли, – говорит он. – До края Красных песков неблизко. Мы останемся ждать Сагиб-хана и остальных, пусть Аллах будет милостив и не позволит им потерять слишком многих.

– Когда строишь дом, приходится рубить деревья, – не замедлил вставить Кутебар. Я, как понимаете, полностью разделял его точку зрения. – И как там Его Лентяйшество, Сокол, сидящий на ханской руке? Боже, я едва спину не сломал, поддерживая его! Так много дней, сидя в этой вонючей темнице, я поддерживал его бренное тело, не испуская даже вздоха жалобы со своих терпеливых губ! Неужели труды мои пропадут даром?

– С ним все хорошо, слава Аллаху! – говорит юнец, и тут этот голубок начинает распускать нюни, как девчонка. – Его бедные члены изувечены и беспомощны, но он силен и одолеет немощь! Он говорил со мной, Кутебар! Он рассказал как ты… заботился о нем, сражался за него до самого последнего мига – ты и этот феринджи. О, старый сокол гор, как могу я отблагодарить тебя?

И юный распутник обвивает его шею руками и, шепча слова благодарности, покрывает поцелуями до тех пор, пока старикан не отталкивает его. Слава богу, хоть один нормальным оказался!

– Бесстыжее создание! – фыркает он. – Уважь мои седины! Разве вы, китайцы, не все на одно лицо? Убери свою голую физиономию и поупражняй свою благодарность – если уже иначе не можешь – вон на том англичанине, только меня уволь!

– Так я и сделаю, – говорит мальчишка, поворачивается и кладет руки мне на плечи. – Ты спас моего любимого, чужестранец, а значит, моя любовь принадлежит и тебе, отныне и навсегда. – Выглядел он и впрямь очень привлекательно: бледное, точеное личико, обрамленное черным тюрбаном, раскосые китайские глаза, полные губы, по щекам сбегают слезы. И тут, к крайнему моему негодованию, парень наклоняется, с явным намерением расцеловать меня!

– Ну уж нет, спасибочки! – кричу я. – Без обид, дружок, но я, знаешь ли, не разделяю ваших…

Но прежде чем мне удалось остановить его, он уже обнял меня и впился губами в мои губы! И вдруг я почувствовал, что к груди моей прижались две упругие молодые груди, а нежная щека, прильнувшая к моей, могла быть только девичьей. Женщина, ей-богу, – возглавляющая отряд гази в таком отчаянном предприятии! И какая женщина, если довериться ощущениям! Это, разумеется, все ставило с головы на ноги, и я позволил девушке вдоволь нацеловаться, к вящему ее удовольствию, как и своему тоже. Да и вправе ли настоящий джентльмен поступить иначе?

X

Были в моей жизни моменты, которые мне хотелось бы переживать снова и снова. Были и такие, о которых нет желания вспоминать вообще. И очень немного таких, когда даже спустя много лет мне хочется ущипнуть себя, чтобы проверить, неужели это было на самом деле? Та история с кокандской ордой из Красных песков принадлежит именно к последней категории, но в то же самое время относится к столь редким в моей карьере эпизодам, которые я способен – при желании – подтвердить данными исторических книг. Существуют труды о Средней Азии, принадлежащие перу забытых ныне путешественников или военных писателей,[476] заглянув в которые можно найти те самые имена и названия: Якуб-бек, Иззат Кутебар и Катти Тора; Бузург-хан и Семь Гор, Большая и Средняя Орды Черных песков и Золотая дорога, Небесные волки Голодной степи, Сагиб-хан. Можно из них узнать и про ту замечательную девушку, которую называли Шелк. Можете, если интересно, найти их всех и узнать, как они пядь за пятью обороняли от русских земли между Яксартом и Оксом. И если при чтении у вас возникнет ощущение, что это некая смесь сказаний про Робин Гуда с «Тысячью и одной ночью» – я не буду спорить. Я участвовал в этом всем, но даже сам, вспоминая о тех событиях, смотрю на них, словно на некую ожившую страшную историю из книжки.

И когда я роюсь в книгах или картах и шепчу вслух – как часто делают старики – эти имена, наблюдая из окна, как едут по мостовой нового, принадлежащего двадцатому веку, Лондона, кэбы и как гувернантки степенно прогуливают по Гайд-Парку своих маленьких подопечных (чертовски привлекательные попадаются штучки), – я бросаю все и копаюсь в своем хламе до тех пор, пока не разыщу тот примитивный старинный револьвер, который выбил у русского сержанта в форте Раим и потертый шарф из черного шелка с вышитыми на нем цветками седмичника. И я снова слышу смех Якуба и хвастливую похвальбу Кутебара, и стук тысяч копыт, и боевой клич завернутых в тюрбаны таджикских всадников, даже теперь заставляющий меня вздрагивать. Но чаще всего вспоминаю я ее аромат и те раскосые черные глаза. «Слизывай мед, чужестранец, и не задавай вопросов». Это было лучше всего.

В ту ночь спасения из форта Раим я, разумеется, почти ничего о них не знал – если не считать очевидного: они принадлежат к воинственным племенам, ведущим неустанную борьбу против русских, стремящихся вторгнуться в их страну и распространить власть царя на юг – до Афганистана, и на восток – до китайских пределов. Это была жестокая, кровавая борьба: эти дикари – таджики, киргизы, кокандцы, узбеки и прочие – вынуждены были отступать от Сырдарьи к Голодной степи и Красным пескам; они постоянно огрызались, нападая на передовые посты русских и вырезая их караваны.

Но вряд ли их стоит называть дикарями. Позади них, в верховьях Сырдарьи и Амударьи, находились великие города – Ташкент, Коканд, Самарканд и Бухара, которые были высокоцивилизованными уже в те времена, когда русские еще без штанов ходили. Именно эти места на самом деле интересовали Москву, о чем и говорил Игнатьев, хвастая, что их захватят по пути в Индию. Вожди вроде Якуба и Кутебара вели отчаянную битву на последнем рубеже, надеясь остановить оккупантов на ничейных землях, лежащих на восток от Аральского моря и вдоль Сырдарьи.

Именно по краю этой ничейной земли ехали мы в ту ночь бегства из форта Раим. Изматывающая скачка, час за часом, сквозь ночную тьму и серебристый свет утра, оставляя за собой мили пустынь, оврагов и иссушенных степей. Людям Якуба удалось распилить цепь, сковывающую мои лодыжки, чтобы можно было ехать верхом, но скакал я, словно в полудреме, лишь смутно видя окружающие меня одетые в халаты фигуры, чувствуя запах попон из верблюжьей шерсти и норовя провалиться в спасительное забытье беспробудного сна.

Недурное оказалось это местечко – тот оазис в глуби Красных песков Кызылкума, на который русские не осмеливались пока покуситься. Помню как я пробудился, услышав журчание воды, выбрался из палатки наружу и застыл, моргая, при виде длинной долины, усеянной палатками, и деревушки с изящными белыми домиками, притулившимися к одному из склонов, утопающему в зелени. Слышался смех женщин и детей, а кругом сновали таджикские всадники на своих лошадях и верблюдах: тощие, страшные, заросшие бородами парни, увешанные оружием с головы до ног – вовсе не та компания, с которой в обычных обстоятельствах я предпочел бы иметь дело. Но один из них, проезжая мимо, воскликнул: «Салам, английский!», а какая-то женщина принесла мне хлеб и кофе, и все вели себя очень дружелюбно.

Где-то – полагаю, в своем знаменитом труде «Дни и странствия солдата» – я немало места уделил этой долине, рассказав про уклад и обычая тех племен и про то, каким раем показалась она мне после пережитого ужаса. Так оно и было. Большинство парней на моем месте, без сомнения, просто наслаждались бы своей свободой, вознося хвалы Провидению и набираясь сил для дальнейших рискованных приключений. Но этот рецепт не по вкусу Флэши. Едва очнувшись, я стал задумываться на предмет будущего. Уже тем самым утром, пока местный кузнец под одобрительные возгласы толпы снимал с меня оковы, я напряженно думал: «Так, пока все замечательно, но что дальше?» Огромная русская армия в форте Раим находилась еще слишком близко, и я не мог спокойно чувствовать себя, пока не окажусь в месте, которое можно счесть совершенно безопасным – на Беркли-сквер, например, или в одной уютной пивнушке в Лестершире.

Лучшим вариантом представал Афганистан – не то место, куда я готов отправиться по собственной воле, зато единственный путь в Индию, к моим соотечественникам, да и Якуб-бек, по моим наметкам, поможет мне безопасно достичь его в благодарность за услуги, оказанные в темнице форта Раим. Как-никак, сидели вместе, а он явно человек влиятельный – не удивлюсь, если у него в друзьях числятся все бадмаши[477] и угонщики скота от этих мест до самого Джелалабада. При необходимости он даст мне эскорт, мы сможем ехать под видом перегонщиков табунов или чего-нибудь навроде, и при помощи знания персидского и пуштунского я без проблем проберусь через Афганистан. Опыт есть. И эти подлые русские не успели пока, слава богу, отрезать путь. И тут, строя планы, я вдруг осознал всю бесподобную прелесть ситуации: я свободен, нахожусь недалеко от Индии и знаю все подробности плана Игнатьева! О, скорее всего Ист сообщил о нем Раглану, но это такая мелочь по сравнению величайшей перспективой, открывающейся передо мной: прославленный Флэши, которого в последний раз видели врубающимся на полном скаку в ряды русской армии при Балаклаве, восстает из пепла под Пешаваром, облаченный в романтический туземный наряд, и сообщает британскому гарнизону сногсшибательные вести.

– Вы должны сообщить генерал-губернатору, – заявляю я вытаращившим глаза слушателям, – что в ближайшее время русская армия в тридцать тысяч штыков и в сопровождении половины афганцев перейдет Хайбер, и если он намерен удержать Индию, то нужно не теряя ни секунды поднимать армию в ружье. Нет, сомнений нет – это я слышал из уст самого царя. В Лондоне, должно быть, уже знают – один парень по имени Ист доставил эти сведения в Крым. Я, понимаете, был ранен и приказал ему бросить меня и донести информацию любой ценой. Так что он оставил меня – каждый по своему выбирает между долгом и дружбой, не правда ли? Но это не важно. Я здесь с вестями, и только мы можем остановить врага здесь. Как я сюда добрался? Ха-ха, приятель, если я тебе расскажу, ты все равно не поверишь. Проехал половину России, через Астрахань, Аральское море (Каспийское тоже, кстати говоря) и перебрался через Гиндукуш – тут уж я как дома, не правда ли? Опасности? О, нет-нет, ничего такого, что я назвал бы по-настоящему опасным. Остается только подождать, пока заживут эти отметины от оков – русским тюремщикам еще многому стоит поучиться у наших горничных, не так ли? Да-да, я Флэшмен – тот самый Флэшмен, если угодно. А теперь будь другом и отбей телеграмму в Калькутту. Ах, не забудь еще передать лорду Раглану мои извинения за то, что не мог прибыть к нему под Балаклавой, будучи задержан обстоятельствами непреодолимой силы. А теперь, если не затруднит, принеси мне горячей воды, пару носков и расческу…

Боже мой, да газеты с ума сойдут! Герой Афганистана, а теперь еще и Спаситель Индии – если, конечно, удастся отстоять эту проклятую страну. Но я-то в любом случае получу свой кусок славы, и бредущий по снегу Ист будет выглядеть жалким по сравнению со мной. При встрече с ним я, конечно, похлопаю его по плечу и скажу, что он всего лишь выполнял свой долг, даже если это означало обречь на смерть старого товарища. «В самом деле, – серьезно скажу я. – Мне, вопреки всему, повезло больше: передо мной не стояла необходимость делать такой выбор». Скромный, непритязательный, самоотверженный – если все разыграю как надо, мне светят рыцарские шпоры, не меньше.

И все, что нужно для воплощения этого великолепного плана, это переговорить с Якуб-беком, как только последний оправится от пережитых мучений. Я скажу ему, что русские – наши общие враги, и что мой долг призывает меня немедленно ехать в Индию. Мне останется поблагодарить его за гостеприимство и отправиться в путь, увозя с собой его признательность и эскорт. Не теряя времени, я изложил все Иззат Кутебару, когда тот пригласил меня отведать кефира в соседней палатке, где старый разбойник оправлялся – вовсе не тихо-мирно – от последствий плена и бегства.

– Ешь и благодари провидение за такую благодать, которую вы, неверные, называете амброзией, – говорит он, когда одна из его жен поставила передо мной блюдце с кремового цвета простоквашей. – Секрет приготовления сего яства вручил Аврааму сам Аллах. Что до меня, то я предпочту его даже ташкентской дыне. А ведь пословица гласит, что халиф правоверных готов отдать десять лучших красавиц своего гарема за одну-единственную ташкентскую дыню. Я, наверное, отдал бы пять или шесть, но только если дыня будет крупная. – Кутебар утер бороду. – Значит, собираешься в Афганистан, а потом к своим, в Индию? Это можно устроить – мы перед тобой в долгу, Флэшмен-багатур: я, Якуб и весь наш народ. Как и ты – наш должник за собственное твое спасение, – мягко добавляет он.

Я стал протестовать против незаслуженной благодарности, и он серьезно кивнул.

– Слово благодарности, сказанное между воинами – как удар сердца: краткий миг, едва заметный, но его достаточно. – Потом Кутебар ухмыльнулся во весь рот. – Да о чем мы? По правде, все мы обязаны своей свободой этой дикой ведьме, дочери Ко Дали. Это та, которую называют Шелк. – Он покачал головой. – Да убережет меня Аллах от своенравного дитя и от гололицых распутниц. После случившегося ей совсем удержу не будет – как и края страсти к ней Якуб-бека. И все-таки, друг мой, сидели бы мы здесь и вкушали бы сей превосходный кефир, кабы не она?

– Кто она? – спрашиваю я, увидев – и почувствовав – за прошедшую ночь достаточно, чтобы у меня возник крайний интерес к этой удивительной девушке. Она показалась бы феноменом везде, но в мусульманской стране, где женщине отведено строго определенное место, и ей даже и в голову не придет вмешиваться в мужские дела, беспрекословный авторитет Шелк удивил меня. – Знаешь, Иззат, вчера, пока она… э… не поцеловала меня, я был уверен, что это мужчина.

– Так, должно быть, думал и Ко Дали, когда эта маленькая чертовка, визжа, появлялась на свет, – говорит Кутебар. – Кто такой Ко Дали? Китайский полководец, которому повезло взять в жены кокандку и не повезло стать отцом Шелк. Он правит в Кашгаре – китайском городе в Восточном Туркестане, в тысяче миль отсюда, между Иссык-Кулем и Семиречьем. Научил бы его Аллах еще и управляться с собственной дочерью – тогда избежали бы мы большого позора – разве гоже, когда женщина заправляет нами, словно хан, и устраивает такие предприятия типа нашего с тобой освобождения? Могу ли я, Кутебар, хвастать всем: «Из тюрьмы в форте Раим меня освободила женщина»? Да, да, смейся, старая корова, – рявкнул он на старуху-прислужницу, слушавшую нас и хихикавшую. – Неужто это уважение, дочь стыда? Все вы на ее стороне, треклятые потаскухи, и рады видеть, как мы, мужчины, испытываем унижение. – Он повернулся ко мне. – Беда с Шелк в том, что она всегда оказывается права. Жутко представить, но это так. Кто может прозреть пути Аллаха, дозволяющего совершаться подобным вещам?

– Ну, – говорю, – ты же знаешь, Кутебар, у русских случается такое. У них были императрицы. Да что далеко ходить – в моей родной стране правит королева.

– Слыхал, – говорит Иззат. – Но вы ведь неверные. Кроме того, случается ли, чтобы ваша султанша, Вик Тария, ходила с непокрытым лицом? Затевает ли она набеги и засады? Нет, клянусь черной гробницей Тимура, ничего такого она не делает.

– Мне о таком слышать не приходилось, – кивнул я. – Но эта Шелк, откуда она взялась? И каково ее имя?

– Кто знает? Она – дочь Ко Дали. А появилась однажды – это было два года назад, после того как русские построили этот оплот шайтана – форт Раим, и послали своих солдат, вопреки всем договорам и обещаниям, на восток от Арала, чтобы забрать нашу землю и поработить наш народ. Мы – Якуб, я и другие вожди, дрались с ними, деремся и сейчас. И вдруг среди нас оказалась она, со своим бесстыжим голым лицом, храбрыми речами и дюжиной преданных крепких бойцов-китайцев. Время было тяжелое, мир перевернулся вверх ногами, и мы из последних сил сдерживали русских при помощи засад и набегов. В таком беспорядке возможно все, даже появление вождя-женщины. Якуб увидел ее и… – Кутебар развел руками. – Она красива, как сирень на рассвете, и умна, тут ничего не скажешь. Не сомневаюсь, когда-нибудь они поженятся – когда его жена разрешит – та живет в Джулеке, на реке. Но он не дурак, мой Якуб, – по сердцу ему эта соколица или нет, в нем живет стремление править, и Кашгар ему очень даже подойдет. Кто знает, когда Ко Дали умрет, а Якуб лишится надежды на престол Коканда, не поможет ли ему дочь Ко Дали вырвать Кашгар из лап китайцев? Он заговаривал об этом в ее присутствии, и она с обожанием глядела на него своими черными монгольскими глазами. Говорят, – Иззат понизил голос, – что она обожает и других мужчин, и именно из-за ее распутства правитель форта Раим, русский по фамилии Энгман, – да разроют его могилу дикие кабаны! – приказал побрить ей голову, когда ее захватили в прошлом году после падения Ак-Мечети. Говорят, что…

– Это ложь! – восклицает старуха, не упускавшая ни единого слова. – Из ревности они стремятся очернить ее, нашу красавицу Шелк!

– Можешь ты успокоиться, мать раздора и пожирательница ценных продуктов? – говорит Кутебар. – Я сказал, что ей побрили череп, почему она и расхаживает постоянно в тюрбане, пообещав оставаться лысой, пока не добудет голову самого Энгмана. Извращенный народ эти женщины! Но что с ней поделаешь? Она стоит десяти в совете, скачет как казак, а по храбрости способна сравниться с … даже со мной, клянусь Аллахом! Если Якубу, Бузургу – хану Коканда, и мне, разумеется, удается сдерживать этих русских свиней, то только благодаря тому, что она наделена даром видеть их слабости и указывать нам, как ими воспользоваться. На ней печать Аллаха, я знаю – вот почему наши люди обожают ее, прислушиваются к ней и отводят взгляд, встретившись с ней глазами. Все, за исключением Якуба, способного сравняться с ней и не боящегося ничего.

– И ты говоришь, однажды она сделает его королем и станет его королевой? Необыкновенная девушка, и вправду. А тем временем помогает тебе драться с русскими.

– Она помогает не мне, клянусь Аллахом! Помогать она может Якубу, вождю таджиков и военачальнику Бузург-хана, правящего в Коканде. Они сражаются за свое государство, за весь киргиз-казакский народ. А я, Иззат Кутебар, воюю только за себя самого и свою шайку. Я не государственный человек, не правитель и не хан. Мне не нужно иного трона, кроме моего седла. Я, – продолжает старый пройдоха с нескрываемой гордостью, – такой же бандит, как мои предки. Уже добрых лет тридцать – с того раза, как впервые подкараулил бухарский караван – я граблю русских. Дозволь мне прикрыть нагрудник доблести халатом скромности, но с тех пор как русские сунули свой длинный нос на восток от Голубого озера[478] никому не удавалось взять больше добычи или перерезать больше русских глоток, чем мне…

– Зато какая-то сопливая девчонка вытащила тебя из тюрьмы в форте Раим, – вставляет старуха, вроде бы занятая своими плошками. – Разве землятресение случилось в прошлом году в Самарканде – нет, это Тимур перевернулся в своей могиле, видя унижение мужчин Сырдарьи! Хе-хе!

– … И с русскими я дерусь именно как бандит, – продолжает Кутебар, не обращая внимания на старуху. – Разве не имею я права грабить кого хочу в своей собственной стране? Чем этот повод хуже тех, что есть у Якуба, который дерется за свободу своих людей, или у Бузурга, отстаивающего свой трон, дворец, налоги и танцовщиц? Или у Сагиб-хана, стремящегося отомстить за гибель своей семьи в Ак-Мечети? У каждого свои причины воевать. Впрочем, когда мы пойдем проведать Якуба сегодня вечером, ты сам, своими глазами увидишь Шелк и сможешь решить, что она за штучка. Не попусти Аллах разделить мне брачное ложе с таким вот демоном, а когда я окажусь в раю, пусть гурии мои будут откуда угодно, только не из Китая.

И вот вечером, после того как я помылся, расчесал бороду и сменил свои грязные лохмотья на рубашку, шаровары и мягкие персидские туфли, Кутебар повел меня за собой по кишащему народом лагерю. Все приветствовали его, а он ступал как король: умащенная маслом борода, пояс с серебряной инкрустацией, огромная золотая медаль на дорогом зеленом халате, – и раздавал специально захваченные сладости увивавшимся вокруг него ребятишкам. Он был разбойником, но редко мне приходилось встречать людей, умевших внушать такое расположение к себе – заметьте, даже я в нем души не чаял, и мне вдруг пришла в голову мысль, что они с Пенчерьевским и стариной Скарлеттом могли бы стать друзьями не разлей вода. Я уже представлял, как они втроем охотятся на пустошах Рутленда, выслеживают браконьеров, ругают правительство и отбивают горлышки у бутылок в четыре утра.

Мы поднялись к белым домикам деревни, и Иззат провел меня через низкую арку в маленький садик с фонтаном и открытой беседкой с колоннами – такие вы могли видеть в пантомимах про Аладдина. Это было приятное местечко: тенистые деревья умеряли духоту вечера, в ветвях чирикали пташки, на темной синеве неба начали проступать первые звезды, а из-за стены доносился негромкий звук похожего на флейту музыкального инструмента. Странное дело, но ощущение настоящего Востока превосходит все попытки романтических поэтов и художников воссоздать его в своих творениях.

Якуб-бек возлежал в беседке на горе подушек, с непокрытой головой и облаченный в одни шаровары, крепкого сложения женщина массировала его обнаженные плечи, умащая их подогретым маслом. Вид у него был еще усталый, под глазами висели мешки, но худое лицо при виде нас вспыхнуло от радости. Благодаря раздвоенной бороде, тяжелой челюсти и редкой у среднеазиатов черте, которую они почитают наследием греческих торговцев Александра Великого – голубым глазам европейца, он показался мне повелителем демонов. Но на лице его гуляла улыбка, счастливее которой я не видел ни у одного человеческого существа. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, почему племена Сырдарьи до сих пор продолжают свою безнадежную борьбу против русских: дураки готовы следовать за такими якуб-беками хоть на край света.

Якуб радушно приветствовал меня и представил своему заместителю, Сагиб-хану, о котором я почти ничего не помню, кроме того, что он был необыкновенно высокого роста и с длиннющими усами, свисавшими ниже подбородка. На третьего члена маленькой группы я старался не обращать чрезмерного внимания – он, вернее, она, расположилась на подушках рядом с Якубом и играла с персидским котенком. Теперь, увидев ее при дневном свете, я не сразу узнал в ней того решительного, яростного бойца, которого принял вчера за мальчишку; этим вечером дочь Ко Дали выглядела уверенной в себе, подчеркнуто женственной молодой особой. Стоит ли удивляться – девушки все такие: минуту назад они бьются в истерике, а в следующую уже излучают полнейшее спокойствие. На ней были обтягивающие белые штаны, которые носят таджички, персидские туфли с загнутым носом красовались на изящных ножках, а окончательно сходство с мальчиком рассеивалось при виде серебристой блузы с пышными рукавами, одетой под короткую расшитую жилетку. Вокруг головы был обернут бледно-розовый тюрбан, на фоне которого юное лицо казалось белым, словно из алебастра. Вам покажется, что я слишком впечатлителен, но мне Шелк показалась невероятно привлекательной – со своими раскосыми миндалевидными глазами (единственная китайская черта в ней), немного выступающими вперед молочно-белыми зубами, которые она показывала в улыбке, играя с котенком, волевым коротким подбородком и идеально прямым, словно высеченным из мрамора, носиком. Возможно, ее красота была на так совершенна, как у Монтес, но учитывая гибкую грацию и намек на огненный темперамент, светившийся в темных, неизмеримой глубины глазах… Ну ладно, ладно, хватит.

– Иззат сказал мне, что тебе не терпится попасть к своим людям в Индию, Флэшмен-багадур, – произнес Якуб-бек. Прежде чем мы обсудим это, я хотел был явить тебе свою признательность за… да, за спасение моей жизни, не меньше. В целом мире найдется, полагаю, не более полудюжины человек, кто спас Якуб-бека в то или иное время. Трое из них находятся здесь сейчас…

– Тем глупее с нашей стороны, – буркнул Кутебар. – Неблагодарный труд!

– … Но ты первый феринджи, оказавший мне такую услугу. Так что, – он одарил меня открытой радушной улыбкой и кивнул бритой головой, – если ты желаешь и согласен оказать мне великую честь, приняв…

Я недоумевал, о чем может идти речь, и затаил дыхание, когда по знаку Сагиб-хана вошел слуга с большим подносом, на котором лежали четыре предмета: кувшинчик с солью, другой такой же, с тлеющим внутри древесным угольком, горка земли с пучком травы и простой, изогнутый персидский кинжал с животным орнаментом по клинку. Я знал, что это означает, и пришел в изумление, так как большей чести человек гор не мог вам оказать – Якуб-бек предлагал мне стать его кровным братом. Вы, конечно, скажете, что я спас ему жизнь, – но даже такой поступок был слишком сильным для столь короткого знакомства.

Но я знал, что мне следует делать, побратавшись с юным Ильдеримом из Могалы много лет тому назад. Отведав соли, я провел ладонью над землей и огнем и опустил ее на кинжал, повторяя за ним слова:

– Клянусь землей, солью и огнем, рукоятью и клинком, во имя Господа, на каком бы языке люди ни называли его, я твой брат по крови отныне и навек. Да проклянет он меня и отправит в ад, если я предам тебя, друг мой.

Веселенькое дельце – я не слишком пунктуален по части соблюдения клятв, да и вообще не правдив по натуре, но все три раза, когда давал обет побратимства, я чувствовал, что это более торжественно и серьезно, чем поклясться на Библии. Прав был Арнольд: я проклят, вне всякого сомнения.

Якуб-беку приходилось нелегко, плечи его еще дрожали, и Сагиб-хану пришлось помочь ему положить ладонь на поднос. Потом я наклонился, и Якуб обхватил меня за голову в ритуальном объятии, после которого Кутебар, дочь Ко Дали и Сагиб-хан разразились приветственными криками, и мы испили горячего черного кофе с лимонным соком и опием, подслащенного шербетом.

Потом перешли к серьезным делам. По просьбе Якуб-бека я пересказал свою историю, начав с того, как попал к русским в лапы. То есть изложил вкратце все то, о чем поведал на этих страницах, от своего пленения под Балаклавой до прибытия в форт Раим – опустив, естественно, неприглядные детали, зато подробно остановившись на самом интересном для них, заключавшемся в факте концентрации огромной русской армии у форта Раим для последующего вторжения в Индию. Слушали они напряженно, мужчины по временам восклицали «Бисмилла!»[479] или «Эйя!» и хлопали в ладоши, женщина не проронила ни звука, наглаживая котенка, она глядела на меня своими задумчивыми миндалевидными глазами. Когда я закончил, Якуб-бек расхохотался, да так громко и неудержимо, что, должно быть, страдал от боли в истерзанных мышцах.

– Вот тебе и гордыня! О, Коканд, как мелок ты и как ничтожен твой народ в глазах большого света! Мы-то, по нашей глупости, считали, что вся эта великая армия предназначена для нас, что Белый Царь послал лучших своих воинов с целью втоптать нас в грязь, а нас всего лишь раздавят по пути, смахнут, словно мошку, попавшую в глаз охотнику, когда тот целится в свою добычу. Значит, Большой Медведь идет в Индию? – он покачал головой. – Способны твои люди остановить его в воротах Хайбера?

– Быть может, – говорю. – Если мне удастся вовремя предупредить их.

– Пешевара ты можешь достичь в три недели, – задумчиво произносит Якуб. – Но нам здесь это не поможет. Есть сведения, что русские начнут свое продвижение вверх по Сырдарье через две недели – значит, жить нам осталось около месяца. А потом, – он устало взмахнул рукой, – Ташкент и Коканд падут; Перовский будет пить чай в сарае на базаре Самарканда, а его лошади – хлебать воду из Потока, Устремленного к Морю.[480] Казаки станут скакать по Черным пескам, и Красным тоже.[481] – Вождь усмехнулся невесело. – Вам, британцам, быть может, удастся отстоять Индию, но кто может спасти нас? Правы были мудрецы: «Мы погибли, когда русские отведали воды из Яксарта». Они пьют ее уже четыре года, но скоро выпьют все досуха.

Повисла тишина, мужчины хмурились, а Шелк продолжала играть с котенком, время от времени бросая на меня пристальный, пытливый взгляд.

– Ну, – говорю я обнадеживающе, – быть может, вам удастся заключить нечто вроде… соглашения с ними. Выработать условия или что-то вроде этого?

– Условия? – вскидывается Якуб. – Тебе доводилось заключать договор с волком, английский? Когда два года назад эта мразь Перовский привел своих солдат и большие пушки под мой город Ак-Мечеть, вторгшись на нашу землю, имея предлог не больший, чем желание присвоить себе нашу землю, что сказал он Магомеду-Вали, правившему в мое отсутствие? – Голос его по-прежнему звучал ровно, но глаза сверкали. – Он сказал: «Россия пришла не на день, не на год, а навсегда». Вот и все его условия. А когда люди Вали стали оборонять город – даже женщины и дети бросали со стен лепешки kissiaks[482] – и держались до тех пор, пока у них не закончилась еда и порох, а оружие и стены были сломаны, и в их руках осталась только цитадель, Вали сказал: «Хватит, мы сдаемся». А Перовский порвал предложение о сдаче и заявил: «Мы возьмем цитадель на штык». И взял. Двести наших были расстреляны картечью, от мала до велика. Вот честь русского солдата, вот мир, который несет Белый Царь.[483]

– Моя жена и дети погибли там, в Белой Мечети, – говорит Сагиб-хан. – Они даже не знали, кто такие русские. Мой маленький сын хлопал в ладоши перед битвой, видя столько красивых мундиров и пушки, выстроенные в ряд.

Снова повисла тишина, и я не знал, как быть, пока Якуб-бек не сказал:

– Как видишь, условий быть не может. Тех из нас, кого не убьют, они сделают рабами – так было сказано. Они сметут нас отсюда, от Персии до Балхаша, и вообще из под свода небес. Как нам остановить их? Две зимы тому я привел под Ак-Мечеть семь тысяч, и нас прогнали. Я привел вдвое больше, и видел, как гибнут мои тысячи. Русские потеряли восемнадцать человек. О, если бы бой шел сабля на саблю, конь на коня, человек на человека, я бы не боялся… но что могут сделать конники против их пушек и винтовок?

– Драться, – пробурчал Кутебар. – Раз уж нас ждет последний бой, надо, что чтоб они его навсегда запомнили. Месяц, говоришь? Этого времени хватит, чтобы хвостатый бунчук[484] проделал путь до Кашгара и обратно: мы поднимем всех воинов ислама от Тургая до Убийцы Индусов,[485] и от Хорасана до пустыни Тарм. – Голос его поднялся почти до крика. – Когда китайцы резали калмыков в древние времена, какой ответ дан был верным сердцам: «Обратись на восток, на запад, на север, на юг – везде найдешь киргизов». Почему должны мы сдаться кучке чужеземцев? У них есть оружие, есть кони – но то же самое есть и нас. Если эти неверные приведут тысячи, то разве нет у нас Великой Орды дальних степей, нет народа Небесного Волка,[486] чтобы поддержать наш джихад?[487] Может статься, мы не победим, но клянусь Аллахом, дадим им понять, что призраки Тимура и Чингиз-хана до сих пор скачут по этим равнинам! Мы отметим каждый шаг по Сырдарье трупами русских! Мы заставим их заплатить за нашу землю такую цену, что царю в пору будет схватиться за голову в своем кремлевском дворце!

– Как гласит пословица, – вмешался Сагиб-хан, – «Биться, пока ствол ружья не слетел с ложа и не сломан клинок». Вот все, что остается нам, Якуб.

Якуб-бек вздохнул, потом улыбнулся мне. Это был один из энергичных проходимцев, неспособных предаваться унынию долее, чем на миг.

– Может, и так. Если нас одолеют, я этого уже не увижу – сложу свои косточки где-нибудь под Ак-Мечетью. Не стоит объяснять тебе, Флэшмен-багадур – здесь, на Сырдарье, мы способны задержать их лишь на короткое время. Твои красные солдаты могут отомстить за нас, но нам может помочь один Аллах.

– А у него есть привычка становиться на сторону победителя, то есть нам рассчитывать не на что, – говорит Кутебар. – Ладно, меня в раю уже давно дожидаются. Пусть дорога туда окажется для меня короткой и кровавой.

Впервые за все время заговорила дочь Ко Дали, и я поразился, какой высокий и в то же время хрипловатый у нее голос – при его звуке мысли устремлялись к атласным французским диванам, опущенным шторам и стенам с розовыми обоями. Она теперь лежала ниц, почесывая котенку животик и обращалась будто бы к нему.

– Слышишь их, моя тигрица, слышишь этих сильных мужчин? Как наслаждаются они своим отчаянием! Они перечисляют трудности и находят их неодолимыми, и поскольку воевать им гораздо проще, чем думать, они прячут лицо глупости под маской покорности и произносят устрашающие речи. – Ее голос возвысился в гротескной пародии. – «Клянусь потрохами Рустама, мы им такой бой дадим, что век помнить будут! Принеси-ка мой скимитар, Джамал, он где-то в дровах валяется. Да, это будет знатное побоище, и если судьба нам отправиться к Иблису – да убережет Господь отважных! – мы хотя бы падем как мужчины. Эйвалла, братья, такова воля Аллаха – сделаем все, что в наших силах». Вот как говорят мудрые воины, моя лохматая сестренка – вот почему женщины плачут, а детям нечего есть. Но ты не бойся – когда русские перебьют их всех, найду себе сильного, большого казака, а тебе подберем доброго русского котика, и будет у нас не жизнь, а мед, молоко и апельсины.

Якуб едва сдерживал смех и жестом остановил сердитый рык Кутебара.

– Она никогда не произнесет ни слова, к которому не стоит прислушаться. Итак, Шелк, что же должны мы делать, чтобы спастись?

Дочь Ко Дали перевернула котенка.

– Сражаться с ними сейчас, пока они еще не выступили, пока спины их обращены к морю. Соберите всех своих всадников немедля и обрушитесь на них на берегу.

– Поймала руками ветер, девчонка! – восклицает Кутебар. – У них тридцать тысяч ружей, и треть из них – казаки. А где мы сможем взять хотя бы половину этого числа?

– Пошлите за помощью к Бузург-хану. При нужде просите Бухару.

– Бухарцев не растолкать, – говорит Якуб. – От них последних стоит нам ожидать помощи.

Девушка пожала плечами.

– Когда у еврея кончаются деньги, он вспоминает про старые долги. Ну ладно, в таком случае сделайте это сами.

– Как, женщина?! Я лишен дара брать людей из ниоткуда. Русских больше, чем нас.

– Но их боеприпасы еще не прибыли – так сообщают наши шпионы в форте Раим. Так что превосходство не так уж велико – три к одному самое большее. С такими отважными рубаками, как наш Кутебар, все будет проще простого.

– Разрази тебя шайтан за твою глупость! – вопит Кутебар. – Чтобы собрать десять тысяч клинков, мне потребуется неделя, а за это время их пароходы с порохом и патронами наверняка уже придут.

– Значит, тебе стоило собрать их раньше, – последовал резкий ответ.

– Небо да просветит твой разум, извращенная китайская ведьма! Как я мог это сделать, покуда гнил в тюрьме?

– Это разумно, – говорит она. – Уже ближе к истине. Эй, кис-кис-кис, ну разве они не схватывают все на лету, эти здоровые парни?

– Если бы можно было организовать внезапную атаку на их лагерь, я бы тотчас отдал приказ, – произносит Якуб-бек. – Остановить их, прежде чем они выступили… – он посмотрел на меня. – Это решило бы не только наши, но и твои проблемы, англичанин. Но я не вижу средства. Их корабли с порохом придут через неделю, и через три, самое большее через четыре дня русские отправятся вверх по Сырдарье. Если можно что-то сделать, делать это надо как можно скорее.

– Спроси же ее, – с иронией говорит Кутебар. – Разве она не ждет, когда ее спросят? Для нее все просто.

– Если бы все было так просто, вы бы и сами уже догадались, – отвечает девушка. – Дайте лучше подумать. – Шелк встала, держа на руках котенка, и улыбнулась, сюсюкая с ним. – Можем мы подумать, мой маленький свирепый зверь? А когда мы подумаем, мы скажем им, и они станут хлопать по коленками и кричать: «Машалла, как все просто! Это же прямо на виду! Ребенок мог догадаться!» И они станут хвалить нас, и даже дадут нам, может быть, немного jumagi[488] или сладостей, за которые мы будем им очень благодарны. Ну, давай же, истребительница мышек!

И, не обращая внимания на нас, она пустилась в пляс, соблазнительно щеголяя белыми штанишками, а Иззат пробурчал себе под нос:

– Ко Дали стоило при помощи ремня изгнать демонов из этой девки, пока у нее еще зубы не прорезались! Но что эти китайцы понимают в воспитании? Будь она моей дочерью, я бы научил ее уму-разуму, чтоб мне сдохнуть!

– Ты бы не осмелился, отец ветра и седых волос, – добродушно урезонил его Якуб. – Так что дай ей подумать – и если ничего не выйдет, сможешь вдоволь посмеяться над ней.

– Горький это будет смех, – говорит Кутебар. – Клянусь шайтаном, это будет последний смех в нашей жизни.

Спору нет, дискуссия у них получилась на славу, только вот во мне она не пробуждала особого интереса, сведясь к теме русских и месячного срока. А ведь главное было – решить, как переправить старину Флэши в Индию, и я рискнул вновь поднять эту тему. Но Якуб-бек разочаровал меня.

– Ты поедешь туда, не сомневайся, но несколько дней не составят разницы. Тем временем мы должны решить, как нам быть, и будет лучше, если твои вожди в Индии будут знать об этом. Это позволит им лучше приготовиться. Пока же, о Флэшмен-багадур, кровный брат мой, наслаждайся покоем среди нас.

Возразить было нечего, и следующие три дня я бродил по лагерю, видя, как прибывают и отбывают посланцы да подъезжают все новые шайки конных. Путь они держали со всех областей Красных песков и не только – вплоть до Белых песков под Хивой, Заравшана и границ Бухары. Здесь были узбеки с плоскими желтыми лицами и скальповыми прядями, смуглые, худые таджики и узкоглазые монголы – жутковатого вида народ с длинными клинками и кривыми ногами. Вскоре в одной нашей долине собралось до пяти тысяч всадников. Но представляя, как эти дикие орды ринутся против пушек и организованных стрелков, ты понимал всю безнадежность этого предприятия. Нужно было быть чем-то большим, чем Шелк, чтобы найти выход из такого положения.

Удивительная молодая женщина – рыдает, словно ребенок, над ранами Якуба в ночь нашего спасения и держится среди мужчин на совете так уверенно (и начальственно), как мэйферская мамка. А для горячих парней вроде меня это еще и ходячее искушение, поэтому я все эти три дня старался держаться от нее подальше. Недурно было бы поразвлечься с такой ночку-другую, но тут ведь замешан и Якуб-бек. А кроме прочего, должен признаться: было в этой привлекательной штучке нечто, заставлявшее меня чувствовать себя не в своей тарелке. Я стараюсь держаться подальше от сильных, умных женщин, какими бы соблазнительными те ни казались, а дочь Ко Дали была слишком сильна и умна, чтобы расслабляться. И мне предстояло убедиться в этом на собственной шкуре: бог мой, в какой переплет я попал благодаря этой китайской чертовке!

Как уже говорилось, я изнывал от безделья, теряя терпение с каждым часом. Мне хотелось отбыть в Индию, а с каждым днем близился момент, когда эти русские скоты (с Игнатьевым во главе, без сомнения) хлынут из форта Раим в долину Сырдарьи: пушки, казаки, пехота и прочая, – и затопят всю округу Коканда. Мне манилось оказаться к тому времени подальше отсюда, на пути в Индию и к славе. Якуб и его обросшие ребята могут воевать с русскими как их душеньке угодно. Хотя он со своими таджиками и узбеками не сделал мне ничего плохого, и зла я им не желал, их судьба меня мало волновала, стоит только мне свалить отсюда. Но Якуб-бек все еще не определился, как быть. Он просил о поддержке своего суверена, Бузург-хана, но тот не спешил, и Якуб, подстрекаемый Кутебаром, стал склоняться к предложению Шелк предпринять отчаянный бросок на противника, прежде чем те вышли из форта Раим с полным комплектом припасов. Затея, разумеется, была чокнутой, но, по его мнению, урон от нападения на берегу мог получиться большим, чем от атаки на марше. «Удачи, – думаю. – Дайте мне только прежде коня и охрану, и я, махая ручкой, искренне пожелаю удачи вашему предприятию».

И так бы тому и быть, если бы не адская изворотливость этой треклятой кошатницы. Прав был Кутебар: Ко Дали стоило выбить из нее дурь еще в детстве.

Случилось это на четвертый день. Я слонялся по маленькому базарчику, совершенствуя свой персидский изучением девяносто девяти имен Аллаха (сотое известно только бактрийским верблюдам – именно поэтому у них такой заносчивый вид) под руководством одного охранника караванов (а по случаю, их грабителя) из Астрабада, когда, прибежал запыхавшийся Кутебар, чтобы тотчас же отвести меня к Якуб-беку. Я пошел, не подозревая ничего дурного, и обнаружил его в беседке вместе с Сагиб-ханом и еще двумя гостями, расположившимися вокруг столика для кофе. Дочь Ко Дали держалась поодаль; она слушала, не говоря ни слова, и кормила котенка сладким желе. Якуб, члены которого оправились настолько, что он мог двигаться только с едва заметной скованностью, от волнения был натянут как тетива. С радостной улыбкой он приветственно коснулся моей руки и жестом предложил сесть.

– Новости, Флэшмен-багатур! Русские корабли с порохом прибывают завтра. Они грузятся в Токмаке: пароход «Обручев» и транспорт[489] «Михаил», – и к вечеру бросят якорь у устья Сырдарьи, везя в своих трюмах весь порох, все патроны и все припасы для артиллерии! На следующее утро их груз распределится между русскими войсками, имеющих на данный момент по каких-нибудь двадцать зарядов на ружье. – Якуб радостно потер руки. – Понимаешь, что все это значит, англичанин? Аллах – да будет благословенно его имя – предает их в наши руки!

Я не мог понять, к чему он клонит, но Сагиб-хан просветил меня.

– Если вывести из строя два этих корабля, – говорит он, – русская армия не пойдет в этом году по Сырдарье. Кому страшен медведь без его когтей?

– Так же как не будет в этом году и нападения на Индию! – восклицает Якуб. – Что ты на это скажешь, Флэшмен?

Новость, ясное дело, была важная, и логика бесспорная, насколько можно судить: без боеприпасов русские не выступят. Вот только с моей непредвзятой точки зрения оставался еще один вопрос:

– А вы способны это устроить?

Якуб с усмешкой посмотрел на меня, и что-то в этой довольной бандитской физиономии заставило мои потроха сжаться в болезненном предчувствии.

– Это ты нам должен сказать, – говорит он. – Воистину, сам Аллах послал тебя сюда. – Теперь слушай. То, что я тебе сказал, – все верно: каждый раб на берегу у форта Раим, разгружающий и переносящий грузы для этих русских скотов, – наш человек, будь то мужчина или женщина. Так что ни единое слово, ни единый шаг там не делается без того, чтобы нам не стало о нем известно. Мы знаем про все припасы, сложенные на берегу, вплоть до последнего зернышка риса и до последней конской подковы. Знаем и то, что как только суда с боеприпасами бросят якорь у форта Раим, сторожевые корабли окружат их со всех сторон, и даже рыба не сможет проскользнуть мимо незамеченной. Так что у нас не будет ни единого шанса взорвать или сжечь их путем штурма или неожиданной атаки.

По моему, это было весьма здравое суждение, но Якуб продолжил, с довольным видом перейдя к другой возможности.

– Также не можем мы рассчитывать на то, чтобы доставить даже самую легкую из имеющихся у нас жалких пушек на позицию, с которой можно достать до кораблей. Что же остается? – Он торжествующе улыбнулся и извлек спрятанный на груди свиток, исписанный по-русски. Выглядела эта бумага как список.

– Не говорил ли я, что у нас нет недостатка в шпионах? Вот перечень припасов и снаряжения, уже выгруженного на берег и сложенного под навесами. Моя заботливая Шелк, – он поклонился в ее направлении, – перевела его и обнаружила очень интересный пункт. Вот он – слушай, и благословляй имя своего собственного народа, от которого и прибыл этот дар, – пункт этот гласит: «Двадцать установок английских ракетных снарядов; двести ящиков с припасами к ним».

Он замолчал, глядя на меня горящими глазами, и я понял, что все они чего-то ждут от Флэши.

– Ракеты Конгрива? – говорю я. – Ну, это…

– Какова дальность стрельбы этими ракетами? – спрашивает Якуб-бек.

– Ну, мили две примерно, – кое-какие знания о системе Конгрива я вынес в свое время из Вулвича. – На такой дистанции о точности не стоит, конечно, даже мечтать; если хотите попасть, то полмили, ну три четверти – самое большее, однако…

– Корабли будут находиться не далее чем в полумиле от берега, – спокойно заявляет он. – А ракеты эти, насколько мне приходилось слышать, жутко горючие штуки – как греческий огонь! Если одна такая попадет в надстройки парохода или в деревянный корпус «Михаила» и…

– Мы увидим самый великолепный взрыв по эту строну от владений шайтана, – взвизгнул Кутебар, стукнув по столу.

– И тогда русская армия останется без пороха, с пушками, которые будут не иначе как бесполезным хламом, с солдатами, вооруженными в лучшем случае для однодневной охоты! – говорит Якуб. – Это будет войско bahla dar.[490]

Делайте со мной что хотите, но я не мог понять, в чем причина их воодушевления.

– Простите, – говорю я. – Но ведь ракеты-то эти у русских, не у вас. А если вы собираетесь украсть несколько – мне жаль, Якуб, но вы попали в молоко. Представляете, сколько весит одна ракета Конгрива, без пусковой установки? Тридцать два фунта. А станок имеет в длину пятнадцать фунтов, а для стрельбы нужны еще направляющие – массивные стальные полутрубы, весящие бог знает сколько. О, я не сомневаюсь, у нашего друга Кутебара найдется в отряде немало первосортных воров, но даже им не под силу утащить такую гору оборудования из под самого носа у русских, да еще остаться незамеченными. Проклятье, да тут нужен целый обоз из мулов. А если даже каким-то чудом вам удастся раздобыть станки и ракеты, где вы найдете позицию для стрельбы, не слишком удаленную от цели? Если на то пошло, с двух миль – это максимальная дальность, при сорока пяти градусах возвышения– вы можете палить всю ночь и не добиться ни единого попадания!

Я резко смолк. Мне казалось, что лица у них должны помрачнеть, но Якуб ухмылялся все шире, Кутебар деловито кивал, даже Сагиб-хан улыбался.

– Так что же тут смешного? – спрашиваю я. – Это не пройдет, разве не видите?

– А у нас нет нужды заниматься этим, – заявляет Якуб, довольный как носорог. – Скажи-ка: эти штуки ведь как большой фейерверк, не так ли? Сколько времени потребуется неподготовленным людям – безруким лентяям вроде старика Кутебара, например, – чтобы изготовить и выпустить одну такую?

– Установить направляющие – о, для артиллеристов это пара минут. Для вас минут десять, допустим. Навести на цель, поджечь фитиль – и вперед. Но проклятье, вам-то это зачем?

– Ялла! – восклицает Якуб, радостно хлопая в ладоши. – Тебя стоит называть сапед-па – «белая нога» – человек, приносящий удачу и хорошие вести, ибо то, что ты сказал нам сейчас, есть самая добрая новость за это лето. – Он потянулся и шлепнул меня по колену. – Не бойся, у нас нет намерения воровать ракеты – хотя такой была первая моя мысль. Но, как ты и сказал, это невозможно – это и мы сообразили. Но моя Шелк, чей ум похож на загадки народа ее отца, сложные и простые одновременно, нашла выход. Расскажи ему, Кутебар.

– Мы не сумеем побить русских, даже если бросим на лагерь и форт Раим все наши силы: от пяти до шести тысяч конных, – говорит старый бандит. – Нас отбросят с большими потерями. Зато, – он воздел кривой, словно орлиный коготь, палец прямо к моему носу, – мы можем атаковать их лагерь в том самом месте, где хранятся эти чужеземные ра-кеты – а это рядом с пирсом, в маленьком го-доне.[491] Так сообщили наши люди. Будет удивительно, если мы, обрушившись на врага, будто молния, разрезающая тьму, не сможем удерживать пятьдесят шагов берега в течение часа, держа оборону по обе стороны. А в центре, установив эти ра-кеты, наши пушкари обрушат этот иблисов огонь на русские пороховые суда. Те окажутся на близкой дистанции – не более полумили; при такой жаре и высушенном, как песок, дереве, не хватит ли одного единственного попадания, чтобы превратить все в геенну?

– Ну да, наверное, так. Эти «конгривы» полыхают, как пламя ада. Однако, парень, – возразил я, – ты же не уйдешь с того берега живым – ни один из вас не уйдет! Вашу штурмовую партию окружат и вырежут под корень – их ведь там тысячи, не забыл? Даже если вам удастся спалить их суда, вам это будет стоить, ну не знаю, тысячу, а то и две тысячи клинков.

– Зато мы спасем нашу страну, – спокойно говорит Якуб-бек. – И твою Индию, Флэшмен-багадур. Многие полягут на том берегу – но лучше сохранить наш Коканд на год, а может, на целое поколение и умереть как мужчина, чем видеть, как еще до осени наш край окажется под пятой этих скотов. – Он смолк. – Мы просчитали и трудности, и цену, и я спрашивал твоего совета как человека опытного не о том, как бить русских на берегу, что нам и без тебя известно, а по части этих ракет. Из твоих слов я вижу, что это может получиться. Шелк, – Якуб повернулся к ней, с улыбкой касаясь лба, – я в который раз восхищаюсь твоим умом.

Я поглядел на нее с внутренним содроганием. Она выдумала эту отчаянную, гибельную авантюру, в которой положат головы тысячи человек, а сама сидит, дергая котенка за усы. Однако, поразмыслив хорошенько, я пришел к выводу, что при удаче у них может получиться. Пять тысяч сабель, лихих, как Кутебар, с воем вынырнув из темноты, способны посеять панику в русском лагере и, вполне возможно, удерживать кусок берега достаточно долго, чтобы обратить русские же ракеты против их собственных кораблей. Мне ли было не знать, что любому дураку под силу запустить «конгрив». Но что потом? Перед моим мысленным взором предстали ночная резня и длинный ряд виселиц, тянущийся от форта Раим.

А они, эти чокнутые, сидят себе довольные, будто собираются пойти в гости на день рождения. Якуб-бек просит принести кофе и шербет, а зловещее лицо Кутебара расплывается в счастливой улыбке. Ну ладно, если им угодно сложить свои головы, я-то тут при чем? А если они преуспеют и сорвут нашествие русских, тем лучше. Можно будет доставить в Пешавар приятные вести. Бог мой, можно даже намекнуть, что именно я все это и организовал! Да газеты и без меня с этим справятся: «Необычайное приключение британского офицера. Русский замысел сорван благодаря его находчивости. Племенная жизнь Коканда. Захватывающий рассказ полковника Флэшмена». О да, небольшая порция славы будет совсем не лишней… Элспет придет в восторг… Я снова сделаюсь героем дня…

Но тут голос Якуб-бека вырвал меня из приятных мечтаний.

– Кто может сказать, что существует такая вещь, как случайность? Все происходит по воле Аллаха. Он посылает русские пороховые корабли. Он же дает средства к их уничтожению. И самое главное, – продолжает он, передавая мне чашку с кофе, – Аллах посылает нам тебя, кровный брат, без кого все это пошло бы прахом.

Вы можете удивиться, как я не сообразил сразу, что мне стоило распознать сигнал опасности, едва этот сумасшедший завел речь о ракетах Конгрива. Но я был так поражен этим планом и настолько не допускал возможности своего участия в нем, что эти последние его слова обрушились на меня как холодный душ. Чашка с кофе едва не выпала у меня из рук.

– Прахом? – повторил я. – Что ты хочешь этим сказать?

– Кто из нас обладает навыками или знаниями, необходимыми, чтобы управиться с этими вашими ракетами? – заявляет он. – Я же говорю, ты послан самим Аллахом. Английский офицер, которому известно, как устроены эти штуки, который наверняка добьется успеха там, где наши неумелые пальцы…

– Ты рассчитываешь, что я стану запускать для вас эти хреновины? – в крайнем испуге я произнес последние слова по-английски, и все оторопело уставились на меня. Я запнулся и, видимо, покраснел, после чего перешел опять на персидский.

– Знаешь, Якуб-бек… Мне жаль, но ничего не выйдет. Я же обязан ехать в Индию, чтобы передать вести о русском вторжении… эта армия… Нельзя рисковать, что сообщение не дойдет… Это мой святой долг….

– Но тогда не будет никакого вторжения, – с довольным видом говорит тот. – Вот увидишь.

– Но если у нас… у вас, я имел в виду, ничего не получится? – вскричал я. – Мне нельзя рисковать! Понимаете, я вовсе не говорю, что не хочу помочь вам. Я хотел бы, если бы мог, еще бы. Но если меня убьют, а русские, вопреки вашему безумному… я хотел сказать, бесшабашному плану, все-таки выступят, они же захватят мой народ врасплох!

– За это не беспокойся, – отвечает Якуб. – Новости дойдут до Пешавара. Даю тебе слово чести, так же как я поклялся своим людям не давать пощады этим русским отсюда до самого Гиндукуша. Но мы остановим их здесь, – и он стукнул кулаком по земле. – Я знаю! И твои солдаты в Индии будут готовы, потому что нашествие не состоится. Потому что мы победим. План Шелк безупречен. Разве она не наджуд?

И эта ухмыляющаяся мартышка снова кланяется ей, веселясь как Панч.

Святой Георг, вот это ситуация! Я не знал, что сказать. Якуб был твердо намерен втянуть меня в эту погибельную авантюру, мне же надо было найти выход. Но в то же время я не смел выдать им правду – что вся эта затея перепугала меня до чертиков. В таком случае мне наверняка конец – вы даже не представляете, что это за народ, и если Якуб-бек решит, что я вожу его за нос… Одно я знал точно: тут не закажешь экскурсионный поезд, на котором можно по-быстрому добраться до берега.

– Якуб, друг мой, – начинаю я. – Поразмысли минутку. Я бы мечтать не осмелился о большем, чем отправиться вместе с тобой и Кутебаром на это дело. Поверь, у меня есть к этим русским свиньям свой собственный счетец. И если в моих силах внести хоть ничтожный вклад в успех, я готов на это душой и телом. Но я не артиллерист. Мне известно кое-что об этих ракетах, но это не важно. Любой дурак сумеет нацелить их и выстрелить – Кутебару это проще, чем ветры пустить, – при этих словах все рассмеялись, как я и рассчитывал. – У меня же есть долг перед страной. Я, и только я один обязан доставить эти сведения – кому еще поверят? Видите теперь: придется вам обойтись без меня.

– Не уверен, – говорит Якуб. – Как мы без тебя? Может, ты и не артиллерист, но ты солдат, обладающий тем небольшим навыком, который может означать разницу между успехом и неудачей. И ты знаешь, мой кровный брат, умрем мы или останемся в живых, если эти корабли вспыхнут, подобно восходящему солнцу и пойдут ко дну, мы и тени не оставим от угрозы, нависшей над нашими с тобой странами! Мы разожжем огонь, который опалит даже кремлевские стены! О, Аллах, что за костер разгорится!

Одного взгляда на эти сверкающие глаза, на светящееся безумной радостью соколиное лицо было достаточно, чтобы сердце мое ушло в пятки. Как правило, когда дело касается моей шкуры, я не стесняюсь возвысить голос и готов простираться ниц пред престолами цезарей, но понимал, что сейчас ничто не поможет. Даже нервно сглатывая слюну, я отдавал себе отчет в справедливости его доводов: спросите Раглана, Герцога или Наполеона – они все сказали бы, что мне необходимо остаться. И нет смысла пытаться опровергнуть логику человека Востока – если, конечно, у тебя самого не огонь в крови. Поупиравшись немного, в пределах приличий, я согласился. Мы выпили еще кофе. Кутебар хвастливо разглагольствовал о числе русских, которых он убьет, а Якуб, обнимая меня за плечи, благодарил Аллаха за подаренную ему возможность разрушить намерения царя. А первопричина моих бед – узкоглазая ведьма в обтягивающих штанишках, не говорила ничего, только подошла к подвешенной к решетке беседки птичьей клетке и, нежно насвистывая, побуждала соловья спеть.

Я сидел, внешне спокойный, но внутренне сгорал от желания найти выход из положения, но без толку. Они перешли к обсуждению деталей дела, и оставалось только принять в этом участие, делая вид, что мне это по душе. Оглядываясь назад, обязан признать, что спланировано все было отлично: пять тысяч всадников, разделенных на три отряда под началом Якуба, Кутебара и Сагиб-хана, должны были как снег на голову обрушиться на лагерь у форта Раим в четыре утра, проложив себе дорогу к берегу и пирсу. Сагиб-хану предстояло защищать северный фас за пирсом, обращенный фронтом к Сырдарье. Якуб берет южный фас, выходящий на берег моря. Оба этих отряда смыкают свои ряды, образовывая кольцо стали и огня, противостоящее русским контратакам. Кутебар со своими конниками будет внутри, в резерве, прикрывая огневую партию – при этом все взгляды благоговейно обращались на меня, я же изображал в ответ широкую улыбку, которую любой дантист признал бы образцовой.

По словам Кутебара, ракеты и пусковые установки хранятся в го-доне. Шпионы Якуба – завербованные рабочие, спавшие на берегу, – с готовностью проводят нас туда. И вот, пока вокруг будет кипеть ад кромешный, неустрашимый Флэши со своими помощниками расставит дьявольские изобретения на позициях и откроет пальбу по пороховым транспортам. А когда произойдет великий взрыв имени Гая Фокса[492] – ежели таковой случится – мы бросимся в море. До устья Сырдарьи там полмили, и Катти Тора – уродливый коротышка с желтыми зубами и косой, один из незнакомцев, присутствовавших на совете – будет ждать на другом берегу реки всех, кто сумеет до него добраться. Ладно, хоть какой-то проблеск надежды: в свое время я аж Миссисипи переплыл.[493]

Но чем больше я размышлял о деле, тем более жутким оно казалось. Ей-богу, меня так и подмывало повернуть вспять. Была бы под рукой лошадь, я бы ринулся куда угодно. Впрочем, на юг, в сторону Персии, предпочтительнее всего, ибо там меня станут искать в последнюю очередь. Только удастся ли свалить без помех? Кровный брат или нет, Якуб-бек не простит дезертирства. Берег и ракеты сулили хотя бы тень надежды; хуже, чем при Балаклаве, уж точно не будет. Господи, что за кошмарное воспоминание! Так что я старался держаться молодцом, слушая, как эти ухмыляющиеся волки цокают языками, обсуждая свой план, а когда Шелк нарушила молчание, заявив, что намерена лично отправиться с отрядом Кутебара и помочь с ракетами, я даже сумел выдавить одобрительное «угу», прибавив, как здорово будет иметь ее под боком. Невзгоды учат тебя одному – хранить на лице маску, когда больше рассчитывать уже не на что. Она одарила меня задумчивым взглядом и снова обратилась к своему соловью.

Как вы можете догадаться, спал я той ночью плохо. В очередной раз потроха мои насаживают на вертел, и черта с два что с этим поделаешь – только терпи и улыбайся. «Какое безумие!» – восклицал я, колотя подушку. Раньше в таких случаях я плакал или молился, но теперь не стал: все равно ни разу не помогло. Оставалось только потеть и надеяться: сколько раз мне удавалось уже выкручиваться, быть может, везение не подведет и на этот раз. Только в одном я был уверен на все сто – первым человеком, который завтра бросится в воду, окажется Г. Флэшмен, и никто иной.

Поутру я нервно слонялся вокруг палатки, наблюдая за просыпающимся лагерем, – ни за что вам не увидеть столько лиц, светящихся счастьем в предвкушении неминуемой жестокой гибели. Многие ли из них доживут до следующего рассвета? Меня это не волновало – пусть хоть все подохнут и провалятся в ад, лишь бы мне удалось спастись. По мере того как время шло, внутренности мои все сжимались, и наконец меня затрясло так, что стало невтерпеж: я решил отправиться в беседку и в последний раз попробовать вразумить Якуб-бека. У меня не было плана, но в худшем из случаев я могу попросту отказаться участвовать в этой сумасшедшей авантюре, и будь что будет. В таком отчаянном состоянии духа я прошагал через деревню, почти совсем опустевшую, так как все собрались в лагере внизу, миновал маленькую арку и полог, закрывавший вход в сад. И обнаружил там только дочь Ко Дали, сидящую у фонтана и играющую пальцами с водой, в то время как ее треклятый котенок наблюдал за разбегающейся рябью.

Вопреки своей дьявольской озабоченности – по ее, в первую очередь вине, возникшей – при виде девушки я ощутил извечное адамово искушение. На ней был плотно облегающий белый халат с шитым золотом пояском, а ее босые ножки выглядывали из-под полы; на голове неизменный тюрбан, тоже белый. Выглядела она, словно Шахеразада во дворце халифа – любопытно, сознает ли она это?

– Якуба нет, – говорит это прелестное создание, опережая мой вопрос. – Он вместе с остальными поехал на разговор с Бузург-ханом. Скорее всего к вечеру вернется. – Шелк погладила котенка. – Ты подождешь?

Это было приглашение, чтоб мне провалиться, – и мне к ним не привыкать. Но прозвучало оно неожиданно, кроме того, как я уже говорил, что-то настораживало меня в этой молодой женщине. Так что я заколебался, она же наблюдала за мной, улыбаясь сжатыми губами. И только я изготовился принести свои извинения и выйти, как Шелк наклоняется к котенку и говорит:

– Ты не знаешь, почему такой большой человек так испуган, маленькая моя сестренка? Нет? Будет лучше, если он не позволит Якуб-беку узнать причину – как стыдно будет Аталику-гази убедиться, что его кровный брат – трус.

Не могу и припомнить, когда еще меня настолько застигали врасплох. Я стоял, окаменев, тогда как Шелк продолжала, мурча на ушко котенку:

– Мы же узнали об этом еще тогда, в форте Раим – помнишь, я говорила тебе? Мы почувствовали это по его губам. И мы обе видели это вчера, когда Якуб-бек вынудил его участвовать в нашем предприятии – остальные ни о чем не догадались, поскольку он хорошо умеет таиться, этот английский. Но мы-то – ты и я – знаем, моя маленькая опустошительница кладовых. Мы видели в его глазах страх, когда он пытался отговорить их. И теперь видим. – Девушка подняла котенка и потрепала его за шкирку. – Что же нам с ним делать, а?

– Проклятье, чтоб мне лопнуть! – начал я, покраснев, и метнулся вперед, но замер.

– Теперь он так же зол, как и напуган, – продолжает она, вроде как нашептывая зверьку на ухо. – Разве это не здорово? Мы пробудили в нем ярость, и это один из семи смертных грехов, который он чувствует по отношению к нам. Да, тигрулечка, ему присущ еще один. Какой же? Ну же, дурашка, это просто… Нет, не зависть – с какой стати ему нам завидовать? Ах, ты ведь догадываешься, маленькая распутница ночных стен, моя проказница по части jimai najaiz.[494] Разве это не стыд? Но не волнуйся: он нам не опасен – ему ведь самому страшно.

Ну и прав же был Кутебар – вот из кого надо было выбить дурь еще в том возрасте, когда она пешком под стол ходила. Я стоял, как столб, и пытался придумать какую-нибудь остроумную реплику – но вмешаться в беседу женщины с котенком не так просто, как может показаться. Так недолго и за дурака сойти.

– Ты находишь это достойным сожаления, осушительница молочных чашек? Да, пожалуй… Если распутство не перевешивает страха, что же тогда? Чего он боится, спрашиваешь ты? О, много чего: смерти, как и все люди. Это не важно, так как этого им недостаточно, чтобы вернуться за черту, отделяющую «хочу» от «не хочу». Но он еще боится Якуб-бека, а это мудро – хотя Якуб-бек далеко, и мы здесь совсем одни. Так что… Но он все еще колеблется, хотя желание борется в нем со страхом. Что же победит, как считаешь? Разве это не возбуждает, моя крошечная потаскушка с ивовых деревьев? Твои коты так же робки? Они так же боятся даже просто посидеть рядом с тобой?

Уж этого я стерпеть не мог – тем более что чувствовал нарастающий интерес. Обойдя фонтан, я сел рядом с ней на траву. В этот миг, провалиться мне на месте, кошечка высовывает свою мордочку из-за ее головы и мяукает мне.

– Вот, моя маленькая сестренка! – Шелк подхватила киску и обернулась, поглядев на меня своими раскосыми черными глазами, а потом продолжила беседу: – Ты ведь защитишь свою хозяйку, не правда ли? Эйя, в этом нет необходимости, ибо на что он способен? Он будет кусать губы, чувствуя, как во рту у него пересыхает от страха и вожделения, он будет размышлять. О, эти думы – от них нет спасения. Чувствуешь, как они касаются нас, обнимают, окутывают, сжигают своей страстью? Увы, это только призраки, все до единой, ибо страх его так силен.

Меня соблазняли – и не без успеха – самыми причудливыми подчас способами, но никому еще не пришло в голову использовать котенка в качестве сводни. Она, разумеется, была права – я боялся, и не только Якуба, но и ее саму: слишком многое ей, этой особе, было известно, чтобы мужчина чувствовал себя спокойно рядом с нею, и мне ли было не понимать, что вовсе не моя статная фигура и черные бакенбарды побуждают ее искушать меня. Здесь крылось нечто иное – но ощущая на расстоянии вытянутой руки ее гибкое белое тело, ее призывный голос, ее аромат, нежный и сладкий, как запах цветка, я позабыл обо всем. Меня влекло к ней, и все же я колебался, томясь от похоти. Боже, я хотел ее, но…

– А как он вздыхает, как дрожит, но боится коснуться, моя пушистая прелесть. Как маленький ребенок в лавке со сладостями или безбородый юноша, который грызет ногти, не решаясь войти в дом терпимости, а ведь он так красив, силен – как ни один из мужчин. Он…

– Проклятье, – рычу я. – К черту твоего Якуб-бека! Иди сюда!

Я обнял ее, положив одну руку на грудь, другую на живот и грубо притянул к себе. Она не сопротивлялась; запрокинув голову, девушка смотрела на меня своими миндалевидными очами, губы ее приоткрылись. Я затрепетал, слившись с ней в поцелуе и, стянув с ее плеч халат, обхватил остроконечные груди ладонями. Мгновение Шелк страстно прижималась ко мне, потом высвободилась и бережно оттолкнула котенка ногой.

– Иди-ка, поищи себе мышку, маленькая ленивица. Или ты намерена целый день изводить хозяйку пустой болтовней?

Потом она повернулась ко мне, резким толчком в грудь повалила на спину и запрыгнула сверху, пробегая язычком по моим губам, потом векам, щекам и уху. Я сжал ее, стеная от вожделения, Шелк же избавилась от халата и принялась проворно развязывать мой кушак. И только начали мы страстное слияние, как это чертов котенок запрыгивает мне на голову. Дочь Ко Дали остановилась, подняла взгляд и напустилась на зверька.

– Неужто тебе нечем заняться? Фу, маленькая самовлюбленная проныра! Почему не может твоя хозяйка испытать миг удовольствия с этим английским – ведь такого у нее никогда не было прежде? – И они замурчали одновременно, приводя меня в бешенство – никогда еще я не подвергался такому унижению.

– Я расскажу тебе обо всем позже, – говорит она, что не так-то привычно слышать, когда предаешься утехам.

– С какой стати ты будешь рассказывать все этой треклятой кошке! – ору я, отстраняясь. – Черт побери, если тебе надо с кем-то болтать, говори со мной!

– О, – заявляет она, усаживаясь обратно. – Ты, как китайцы, – любишь вести разговор по ходу? Тогда вот тебе тема, – эта девчонка резким движением скидывает свой тюрбан, под которым оказалась, бритая, как у буддийского монаха, лысина, и озорно смотрит на меня.

– Боже правый! – хриплю я. – Ты же лысая!

– А ты не знал? Таков мой обет. Но разве это делает меня, – и она волнующее шевельнула тазом, – менее желанной?

– Боже, нет! – рычу я и набрасываюсь на нее с новой силой. Но каждый раз, стоило мне подойти к порогу, она останавливалась, дразня котенка, продолжавшего с мяуканьем бродить вокруг нас; я же почти сходил с ума, чувствуя, как это обнаженное алебастровое тело трется о мой клюз, как говорят моряки, но будучи не в силах предпринять что-либо, пока она, наговорившись, не вернется опять к делу. А один раз она вообще едва не выбила меня из колеи совершенно, когда, остановившись, подняла голову и закричала: «Якуб!» Я издал дикий вопль и подпрыгнул, едва не столкнув ее в фонтан, но, посмотрев на арку, никого не увидел. И прежде чем я успел выговорить ей или открутить башку, она уже снова оседлала меня, полуприкрыв глаза и сладострастно вздыхая, и на этот раз – вот чудо, все без помех дошло до завершения, пока мы, истомленно переводя дух, не свалились в объятия друг друга. А котенок был тут как тут, сердито мурча мне прямо в ухо.

Теперь я был слишком пресыщен, чтобы беспокоиться. Какой бы острой на язык и ловкой на поддевку ни являлась эта чертовка, дочери Ко Дали явно нечему было учиться по части ублажения парней, и к одним из приятнейших воспоминаний моей жизни относится картина, как я лежу, совершенно истомленный, в тени маленького сада, слыша шепот листвы и глядя, как она надевает халат и тюрбан, довольная, как котенок, которого девушка снова подхватила на руки и прижала к щеке. (Если бы мои знакомые английские вдовушки могли догадаться, что мне представляется, когда я вижу их играющимися в гостиной со своими жирными полосатыми табби! «Ах, генерал Флэшмен опять задремал, бедный старикан. Каким довольным он выглядит. Чш-ш-ш!»)

Шелк встала и вышла, вернувшись через минуту с маленьким подносом с двумя кубками шербета и двумя большими пиалами кефира – самое то после жаркой схватки, когда ты испытываешь покой и умиротворение, и гадаешь лениво: смыться, что ли, пока не вернулся хозяин дома, или послать его к дьяволу? Да и кефир был хорош – на редкость сладкий, с мускусным ароматом, не знакомым мне прежде; и пока я с аппетитом потягивал его, дочь Ко Дали пристально следила за мной своими загадочными темными очами и нашептывала на ушко котенку:

– Не думаешь ли ты, что хозяйка забыла свою любимицу? Ах, не сердись – я же не выговариваю тебе, когда ты возвращаешься с поцарапанными ушами и всклокоченной шерстью? Разве мучаю я тебе расспросами? А? Ах, бесстыдница – этим совсем невежливо интересоваться в его присутствии. А кроме того, вдруг какая-нибудь вредная птичка подслушает и расскажет… что тогда? Что тогда станется со мной и с Якуб-беком – и сладкими мечтами заполучить когда-нибудь трон Кашгара? То-то же. А как же наш прекрасный англичанин? Нам придется плохо, если кое о чем станет известно, но ему-то будет хуже всех…

– Отличный кефир, – говорю я, допивая последние капли. – Еще есть?

Она плеснула мне еще порцию и продолжила разговор с кошкой, заботливо следя, чтобы я все слышал.

– Зачем же тогда мы разрешили ему любить нас? Ах, какой вопрос! Из-за его красивого тела и приятного лица, полагаешь, или ради ожидаемого великого baz-baz?[495] Ах, моя лохматая распутница, и тебе не совестно? А может, потому что он боится, а нам, женщинам, ведомо: ничто не способно унять мужской страх, как страсть и утехи прекрасной возлюбленной? Да, это старая мудрость – еще поэт Фирдоуси[496] сказал: «Жизнь в тени смерти суть сладкое забытье».

– Все это чепуха, прекрасная возлюбленная, – говорю я, облизываясь. – Поэт Флэшмен сказал, что хорошие скачки не нуждаются в философских вывертах. Ты – просто маленькая похотливая девчонка, юная моя Шелк, вот и все. Ну же, оставь на минуту это животное и давай поцелуемся.

– Тебе нравится кефир? – спрашивает она.

– К черту кефир, – отвечаю я, отставляя чашку. – Подожди-ка минутку, и я тебе покажу что к чему.

Шелк гладила кошечку, глядя на меня задумчивым взором.

– А если Якуб вернется?

– И его к черту. Иди же ко мне.

Но она ускользнула на безопасное расстояние и застыла – гибкая и грациозная, баюкая котенка и нашептывая ему.

– Ты была права, любопытная маленькая пантера, – и ты, и Фирдоуси. Он сделался теперь гораздо храбрее – а как он силен, со своими могучими руками и бедрами, – как черный джинн из сказки про Синдбада-морехода. Нам, хрупким маленьким женщинам, небезопасно находиться в его обществе. Он может причинить нам вред, – и с насмешливой улыбкой Шелк, прежде чем я успел задержать ее, ретировалась за фонтан. – Скажи-ка, английский, – обращается она ко мне, обернувшись, но не останавливаясь. – Слышал ли ты – человек, говорящий по-персидски и знающий наши обычаи, – историю про Старца Горы?

– Нет, черт возьми, никогда, – говорю. – Вернись-ка и расскажи мне про него.

– После полуночи, когда сделаем нашу работу, – ехидно отвечает она. – Быть может, тогда расскажу.

– Но я хочу узнать немедленно.

– Будь доволен и так, – говорит она. – Ты стал совсем другим человеком по сравнению с тем перепуганным малым, что пришел сюда в поисках Якуба час назад. Помни персидскую пословицу: «Слизывай мед, чужестранец, и не задавай вопросов».

С этими словами она исчезла, оставив меня глупо ухмыляться ей вслед, со смехом проклиная ее извращенный нрав. Но должен признаться, Шелк была права. Не знаю почему, но я чувствовал себя мужественным и исполненным веселья, и даже думать забыл про свои страхи и сомнения. Теперь я знал: ничто так не приводит мужчину в форму, как проворная девчонка, на что явно и намекал этот тип – Фирдоуси. Неглупые они парни, эти персидские поэты. Мне даже трудно было подобрать лучший эпитет к своим ощущениям – по сути, совсем другой человек, как она и сказала.

XI

Вы, хорошо меня знающие, сочтете, возможно, невероятно странным то, что я поведал вам недавно и о чем собираюсь рассказать. Но, как я заявлял с самого начала, в этих мемуарах вы не найдете ничего, что не было бы святой истинной правдой, даю вам честное слово. Если даже я чего-то не понимал, то излагал все точно и прекрасно помню все события того дня, как и последующей за ним ночи.

Я вприпрыжку спускался в долину, напевая, как помнится, «На охоту мы поедем», и как раз в этот момент Якуб с Кутебаром вернулись со встречи с Бузург-ханом. Оба были в бешенстве: повелитель отказался вовлекать своих людей в предприятие, которое он, жалкий трус, счел совершенно безнадежным. Я даже поверить отказался в подобное малодушие, о чем и поведал вслух. Но факт оставался фактом: все дело ложилось на нас и наши пять тысяч сабель. Когда Якуб запрыгнул на кучу верблюжьих тюков на деревенском рынке и объявил толпе, что они сделают это или умрут во славу древнего Коканда, поведав, как им предстоит прорваться на берег и взорвать русские пороховые транспорты, весь народ, как один человек, разразился воплями одобрения. Это было целое море голов: коричневые и желтые, с раскосыми глазами и крючковатыми носами, бритые налысо и со скальпывыми прядями, в тюрбанах или без; все кричали, смеялись и потрясали саблями, самые лихие палили из пистолетов и скакали на конях вокруг толпы, поднимая тучи пыли и визжа, как индейцы арапахо.

А когда Кутебар, под гул одобрительных возгласов, занял свое место рядом с Якубом и протрубил своим громовым голосом: «Север, юг, восток и запад: где найдете вы киргизов? Клянусь серебряной рукой Искандера – они здесь!» – все вокруг взорвалось ревом. Люди собрались вокруг вождей, клянясь взять по десять русских жизней за каждого своего, и я решил, что внести в эту сцену немного цивилизованных традиций не помешает. Взобравшись наверх, я закричал: «Внимание! Внимание!», – и когда все затихли, обратился к ним бесхитростно и мужественно:

– Вот это дух, ребята! Я присоединяюсь к тому, что уже сказали мои коллеги, – ревел я, – и добавлю только следующее: мы собираемся разнести эти чертовы русские корабли, чтоб слышно было от ада до самого Хаддерсфилда[497] – и я именно тот парень, кто способен сделать это, помяните мое слово! Не стану долее злоупотреблять вашим вниманием, дорогие мои друзья: таджики, ниггеры и всякие там прочие, только прошу вас встать и крикнуть доброе британское «ура» в честь нашей старой великой Школы Рагби. Гип-гип-гип, ура!

И разве они не закричали? Еще как. «Лучшая моя речь», – подумал, помнится, я и Якуб похлопал меня с улыбкой по спине, клянясь бородой Пророка, что, предложи мы идти в поход на Москву, все как один были бы уже в седлах и мчались на запад. У меня это сомнений не вызвало, и я счел мысль чертовски правильной, но он заверил меня, что взрыва пороховых кораблей пока будет вполне достаточно, и что мне самое время дать инструкции шайке, которой поручено было помогать мне на берегу с ракетами.

Так что я собрал их. Среди прочих была и дочь Ко Дали, вся такая милая и внимательная – теперь одетая совершенно по-деловому, во все черное: рубашка, шаровары, сапоги и тюрбан. Я прочитал им целую лекцию про ракеты Конгрива – просто диву даюсь, как хорошо мне запомнились все детали про установку рам и направляющих, про регулировку винтов возвышения и прочее, – эти первоклассные ребята внимали, сплевывая и издавая нетерпеливые восклицания, и вы бы без колебания пришли к выводу: даже если их и нельзя принять в Королевское общество по причине недостатка знаний по механике, сердца у них находятся там, где надо. Я попытался отвести дочь Ко Дали в сторонку, для особого инструктажа, но та улизнула, так что мне пришлось отправиться к точильщику с целью заострить клинок, а потом к Кутебару, с просьбой подыскать несколько патронов для моего немецкого револьвера.

– Единственная моя печаль, – говорил я им, – это что нам придется возиться в вонючем сарае с этим ракетами, в то время как Якубу и остальным достанется самое веселое. Проклятье, Иззат, меня так и подмывает порубать всех этих русских: есть там у них один пустоглазый мерзавец по имени Игнатьев – я тебе о нем не рассказывал? Две пули в живот из этой хлопушки и саблей по горлу: вот и все, что ему требуется. Ей-богу, меня сегодня просто испепеляет жажда.

– Это хорошая жажда, – одобрительно кивает Кутебар. – Но лучше думай, английский, про бесчисленные сотни неверных свиней – прости за слово «неверных», я русских имел в виду, – которых мы отправим на дно Арала с помощью этих прекрасных ра-кет. Разве это работа недостойная воина?

– Ну, да, не спорю, – хмыкаю я. – Но это не одно и то же, что вонзать им в брюхо клинок и смотреть, как они корчатся. Вот это мой стиль. Слушай, а я рассказывал тебе про Балаклаву?

Даже не знаю, с чего на меня напала такая жажда крови, но с наступлением вечера она только усилилась. Ко времени, когда настала пора садиться в седло, перед моими налитыми кровью глазами стояла расплывчатая фигура: Игнатьев в казачьей шапке с царским орлом во всю грудь на мундире. Я мечтал растерзать его, жестоко и безжалостно, и всю дорогу, которую мы проделали по Кызыл-куму в сгущающейся тьме, мне грезились приятные кошмары, в которых я разделывывался с ним. Время от времени меня обуревало неистовое веселье, и я напевал избранные места из «Кожаной бутылки», «Джона Пиля» или других модных сочинений. Всадники переглядывались и ухмылялись, а Кутебар пробурчал, что меня, видимо, околдовали. Шелк постоянно держалась стремя в стремя со мной: к сожалению, не настолько близко, чтобы ущипнуть ее, и почти не раскрывала рта, но при этом не отрывала от меня взора. Да и неудивительно, что девушке это нелегко превозмочь, особенно когда она первый раз отведала Флэши. Меня не оставляли сладостные воспоминания, и я поклялся себе продолжить ее образование, ибо эта милашка заслуживает того, но не прежде, чем утолю жажду убийства этих русских. Это – прежде всего, и к моменту, когда мы тихо въехали в скудный лесок, лежащий в какой-то полумиле от форта Раим, меня буквально нужно было удерживать, чтобы я не бросился в бой.

Пришлось провести в холодной тьме добрый час, пока все всадники без шума собрались в лесу – каждый зажимал лошади ноздри или накрывал ей голову, – я же изводился от нетерпения. Ожидание бесило меня, нам уже давно надо быть на берегу и крушить русских – об этом я без обиняков заявил Якубу, когда тот вынырнул из тени, очень воинственный в своем остроконечном шлеме и красном плаще. В ответ я получил заверение, что мы нападем, как только луна спрячется за гряду облаков.

– Медлим, медлим, медлим, – говорю я. – Чего дожидаемся, а? Эти скоты в любой момент могут протрубить побудку.

– Терпение, кровный брат мой, – отвечает он, одарив меня сначала озадаченным взглядом, затем улыбкой. – Скоро ты сможешь засунуть свои ракеты им в глотку. Да хранит тебя Аллах. Кутебар, сбереги свою никчемную шкуру, если сможешь, и ты, бесценная моя Шелк, – он приблизился к ней и пригнул ее голову к своей груди, что-то шепча.

«Вот дела, – думаю, – интересно, получится у тебя на скачущей лошади? Надо как-нибудь попробовать». Тут Якуб негромко воззвал в темноте:

– Во имя Аллаха! Киргизы, узбеки, таджики, калмыки, турки: вспомните Ак-Мечеть! Рассвет подгоняет нас! – и вождь издал свой странный, стонущий кокандский свист, и с грозным ревом под стук копыт вся орда хлынула из-под деревьев на открытую степь, направляясь к форту Раим.

Будь я в тот момент часовым на стенах, то умер бы от апоплексического удара. Мгновение назад степь была пуста, и вот она уже покрыта густой массой верховых, мчащихся к форту. Мы покрыли с четверть мили, прежде чем хлопнул первый выстрел, и на полном скаку устремились к прогалу между рекой и фортом. Со стен доносились тревожные крики и ружейные выстрелы, а всадники в один голос заревели боевой клич гази (один, правда, кричал «Талли-ху! Хей-хей!»), и все пять тысяч буйнопомешанных хлынули вниз по склону, туда, где блестело море, где замерли на воде корабли, где громоздились береговые склады. Люди разбегались в панике, когда мы, визжа, вращая саблями и стреляя, лихо перепрыгивая через ящики и палатки, помчались меж высоких гор поклажи. Люди Якуба устремились мимо навесов и сараев налево, в то время как наш отряд и силы Сагиб-хана повернули к пирсу.

Боже, какой там царил хаос! Я, как дервиш, мчался по пятам за Кутебаром, вопя: «Давай, вперед! Хей-хей, чертовы чужаки, Флэши идет!» Мы лавировали между постройками, слыша доносящуюся слева пальбу и испуганные крики спящих, и вопили как проклятые. Когда мы вырвались из последнего проулка на открытый берег и свернули ко входу на пирс, какой-то храбрый русский закричал и выпалил из пистолета. Распевая «Правь, Британия», я кинулся на него, выстрелил, но промазал, и тут впереди кто-то замахал факелом. Мы были окружены темными фигурами, которые схватили наших лошадей под уздцы, едва не выбросив нас из седел, и повели к большому го-дону на северной стороне причала.

Я находился на грани кипения, когда въехал в этот сарай, полный полуголых туземцев с факелами, едва не подпрыгивающих от возбуждения.

– Так-так, славные ребятки! – кричу я. – Где же эти «конгривы», а? Живее, парни, мы же не можем возиться тут всю ночь.

– Эти дьявольские огни здесь, о сокрушитель тысяч, – произносит чей-то голос. И точно: передо мной высилась гора ящиков, на которых я в чадящем свете факелов разглядел широкую стрелку и хорошо знакомую надпись: «Королевский завод легкого оружия. Обращаться с крайней осторожностью. Взрывоопасно. Верх».

– И с какой же стати все это великолепие тут очутилось, как думаешь? – обращаюсь я к Кутебару. – Полагаю, об этом нам может рассказать какой-нибудь мерзавец из Бирмингема, у которого карман полон долларов. Отлично, ребята, вытаскивайте их, вытаскивайте!

Пока они суетились, я подбодрил их еще одной арией из «Джона Пиля» и поскакал к дальнему краю го-дона, выходившему на море, и обозрел бухту.

Дочь Ко Дали держалась рядом, как и болтливый ниггер, указавший нам, где какие корабли расположены. Там были два парохода – дальний из них «Обручев», – три парусных судна, из коих «Михаил» стоял позади всех к северу, и один кеч. В свете луны, отражающейся на зеркальной глади моря, все они виднелись как на ладони.

– Вот это забава! – говорю я. – Мы их в два счета перетопим. Как дела, дорогая? Шикарный наряд, хотел я сказать. – Я приобнял ее, но она вывернулась.

– Станки, английский, ты должен руководить их установкой, – заявляет Шелк, и мне пришлось забыть про зрелище бухты и хор будоражащих кровь военных кличей и стрельбы, гремевший на берегу. Я поехал к рабочим, увидел вынутый из разломанного ящика станок и показал им, где его установить – у самой оконечности го-дона, как раз над скоплением шлюпок и барж, покачивавшихся на волнах в шести футах под нами.

Установить раму оказалось просто. Это, как вам известно, не более чем стальная решетка с поддержкой по бокам, на которую водружаются полутрубы, идущие от земли к верху конструкции, а на них ложатся ракеты. Никогда еще мои пальцы не работали так проворно, как тогда, когда я затягивал винты и закреплял направляющие в гнездах. Все остальные казались мне копушами, и я добродушно поругивался на них. Наконец, поручив дочери Ко Дали довершить установку, я отправился проверить ракеты.

Их к этому времени уже извлекли: темно-серые металлические цилиндры в три фута длиной с конической головкой. При виде их мне не удалось сдержать проклятия: ракеты, как я и опасался, оказались старого образца, без стабилизатора, и нуждались в пятнадцатифутовых шестах.[498] И конечно, эти шесты нашлись, упакованные в парусиновые пакеты. Я приказал принести один и стал прикреплять его к верхушке ракеты, но эта штуковина проржавела напрочь.

– Черт бы подрал этих бруммагемских[499] бездельников! – кричу я. – Больно видеть, как они порочат доброе имя британских производителей! Этак янки обойдут нас на голову. Открывайте другой ящик!

– А ну живее, сбивайте крышку, сыновья лени! – зарычал Кутебар, кипя от нетерпения. – Лежи там внутри русское золото, вы бы так не ковырялись!

– Все откроется в положенное Аллахом, отцом всякой мудрости, время, – отвечает один из всадников. – Гляди, вот они, лежат, как серебристые морские рыбы. Разве они не великолепны?

– Они будут еще великолепнее, когда отправят к Иблису те русские корабли! – ревет Кутебар. – Дайте мне шест, чтобы я мог снарядить одну из них! Что за наука! Ни один из великих астрономов Самарканда ни за что не сумел был придумать такую хитрую штуковину. Хвала тебе, Флэшмен-багадур и премудрым профессорам Англистана! Гляди, вот она, готовая отправить этих детей свиньи прямо под хвост к шайтану! – И он гордо воздел шест с ракетой, нацеленной вниз. Я безудержно расхохотался.

Прервала меня Шелк, нетерпеливо потянув за рукав, побуждая поспешить. Я не мог уразуметь, что за нужда, ибо по-моему все шло лучше некуда. Снаружи доносился шум битвы; стрельба была оживленной, но разрозненной, из чего я вывел, что русские еще не опомнились.

– У нас куча времени, дорогая, – успокоил ее я. – Как там станок? Отлично, ловко сработано, парни. Эгей, Иззат, тащи-ка сюда несколько ракет, быстрее! Разве можно томить леди ожиданием? – И я шлепнул ее по упругому заду. Не знаю даже, когда я чувствовал себя более полным сил.

Когда поднесли ракеты, в го-доне началась забавная суматоха, и я созвал всех, показывая, как укладывать ракеты на полутрубы, которые, слава богу, не проржавели.

Шелк прямо извелась от нетерпения, пока я читал ей лекцию об отрицательном влиянии ржавых поверхностей на точность полета снаряда. Странная девушка – в такие мгновения натянутая, как телеграфный провод, в то время как дома – само спокойствие.

– Во имя Аллаха, английский! – восклицает Кутебар. – Давай приниматься за дело! Смотри, вот «Михаил», на котором пороха хватит, чтобы все Аральское море сделать сухим. Ради любви к женщинам, стреляй по нему!

– Отлично, старина! Давай-ка поглядим, как тут у нас, – я скользнул взором по трубе, установленной на максимальное возвышение. – Подложите под трубу ящик, чтобы приподнять ее. Вот-вот, так. – Я подрегулировал винт дальности, и теперь коническая головка ракеты была нацелена как раз на верхушку грот-мачты корабля. – Порядок. Кто-нибудь, подайте спички.

Внезапно в го-доне стихли все звуки, если не считать свиста, с которым я последний раз прикинул прицел и осмотрелся вокруг, убеждаясь, что все готово. Я видел их: горящие рвением бородатые лица, блестящие от пота полуобнаженные тела; даже Кутебар застыл с полуоткрытым ртом, а меловое лицо дочери Ко Дали и ее черные глаза были обращены на меня. Я подмигнул красотке.

– Внимание, мальчики и девочки! – кричу я. – Сейчас папа намеревается поджечь фитилек и тут же смыться!

И за миг перед тем, как поднести спичку к запальному отверстию, я вдруг живо представил себе пятое ноября, с прихваченной морозцем землей, смеющихся и болтающих мальчишек, девчонок, закрывающих уши, и тлеющий в темноте красный огонек фитиля, фонтан белых искр и хор восхищенных «ох!» и «ух!», когда ракета разрывается над головами. Все выглядело очень похоже, если вам угодно, только вместо небольшого пучка искры повалили, как из доброй локомотивной трубы, наполняя го-дон резким, вонючим смрадом, станок задрожал, и с могучим «у-у-у», как у трогающегося экспресса, «конгрив» устремился в ночное небо, оставляя за собой хвост огня и дыма. Мальчики и девочки закричали «шайтан!» и «истагфарулла!», а папа отпрыгнул в сторону, вопя: «Получите, сукины дети!» Мы вытаращились, следя за ракетой, подобно комете осветившей ночь; вот она достигла высшей точки и стала падать в сторону «Михаила», а исчезла, пройдя далеко-далеко мимо цели.

– Проклятье! Не повезло. Отлично, ребята, тащите другую!

Весело смеясь, я подставил под трубы еще один ящик. Мы выпустили вторую ракету, но та, видно, оказалась бракованной, так как бешено завертелась в воздухе, метаясь туда и сюда, прежде чем с ужасным свистом врезалась в воду всего шагах в трехстах от нас, подняв целое облако пара. За ней последовали еще три, все с недолетом, так что мы постепенно наращивали возвышение, пока шестая не пошла прямо и точно, как алое копье, устремляясь к цели. Мы видели, как она пронеслась между мачтами «Михаила» и взвыли от разочарования. Но теперь мы хотя бы определили дистанцию, и я приказал зарядить все трубы, и теперь раздался залп целой батареи.

Невероятно и жутко весело: словно настоящий вулкан разверзается у твоих ног, а го-дон наполняется густым удушливым дымом. Людей, удерживающих станок, почти побросало на землю, от рева стартующих «конгривов» закладывало уши, и на какое-то время мы все скорчились, плача и кашляя от вонючего смрада. Потребовалось не меньше минуты, чтобы смог рассеялся и мы разглядели, как легли выстрелы. И тут Кутебар подпрыгнул и бросился обнимать меня.

– Ялла-а! Чудо Аллаха! Гляди, гляди туда, Флэшмен! Полюбуйся на это благословенное зрелище! Разве не славно видеть, как они горят!

Он не ошибся – «Михаил» получил попадание. В самой середине борта, под поручнями, разгоралось красное пятно, и прямо на наших глазах в небо взметнулись языки пламени. И по прихоти фортуны, в стоявший чуть дальше справа кеч тоже угодила ракета; на его палубе показался огонь, кораблик стал разворачиваться на якоре. Все вокруг меня вопили, плясали и хлопали в ладоши, как ученицы, когда тамошняя Пенелопа получает приз за лучшую вышивку.

Радовались все, кроме дочери Ко Дали. Пока Кутебар орал, а я горланил «И все мы отличные ребята», она отдавала резкие команды людям у станка, приказывая им развернуть трубы для огня по «Обручеву». «Только позволь женщине вмешаться», – подумал я и поспешил туда.

– Эгей, моя дорогая, это что за дело, – резко заявляю я. – Мне решать, когда прекращать огонь, если хочешь знать. Ты тут…

– Мы уже поразили один корабль, английский, теперь время для другого, – отрезала она, и я заметил, как напряжено ее лицо, а глаза беспокойно меня буравят. – Нельзя терять времени: прислушайся к стрельбе! Через несколько минут они прорвутся через линию Якуба и обрушатся на нас!

Представляете, меня настолько увлекла стрельба по нашим мишеням, что я и думать забыл про идущий снаружи бой. Но ее правда: битва стала еще ожесточеннее, и придвинулась ближе. Не исключено, что не ошибается она и насчет «Михаила»: при удаче пламя на его борту довершит дело.

– Смышленая ты девчонка, Шелк, ничего не скажешь, – говорю я. – Эгей, ребята, навались! – И я всем своим весом налег на станок, выкрикивая: «Йо-хо», а светящиеся от удовольствия ниггеры стали подтаскивать новые ракеты. Им это занятие нравилось не меньше, чем мне: они смеялись и вопили, приглашая Аллаха восхититься картиной устроенного нами разгрома.

– Ага, теперь за пароход! – восклицает Кутебар. – Поспеши, Флэшмен-багадур! Испепели огнем Всевышнего это московское отродье! Да, мы сожжем вас и отправим души ваши к Иблису, собаки! Ах вы беззаконные, в навозной куче рожденные сыны шлюхи!

Но выполнить обещание оказалось не так-то просто. Быть может, нам слишком повезло с «Михаилом», но я выпустил по «Обручеву» двадцать одиночных ракет и ни одна не упала достаточно близко: они или перелетали, или уходили в сторону, или плюхались с недолетом в воду. Наконец дымные следы ракет окутали бухту настоящим туманом; го-дон превратился в смрадный ад, в котором мы, чертыхаясь, заряжали в трубы все новые снаряды с шестами. Направляющие раскалились так, что их приходилось обдавать водой после каждого выстрела. Двадцатый промах покончил с моим хорошим настроением – я вышел из себя и потчевал пинками подвернувшихся под руку ниггеров. Я не упускал из виду, что шум битвы все приближается, и мне так хотелось послать куда подальше эти упрямые ракеты, не желающие лететь куда надо, и ринуться в бой. И внутри и снаружи было как в преисподней. Моя ярость только усилилась, когда один из кораблей в бухте открыл по нам огонь: столб дыма, поднимающийся из го-дона, отлично указывал на цель, а следы ракет уже давно дали всем понять, что именно творится на берегу. Шлепки ружейных пуль по крыше и стенам сделались непрерывными. Хотя я не знал, что за это время отряды русской конницы трижды атаковали плотным строем, рассчитывая прорваться к го-дону и заткнуть нас, но всякий раз всадники Якуба встречали их с отчаянным мужеством. Кольцо вокруг нашей позиции сжималось каждый раз, как конники Коканда подавались назад; один раз ядро с корабля упало прямо перед го-доном, обдав нас брызгами, другое, визжа, словно банши, пролетело над головой, а третье ударило в пирс рядом с нами.

– Проклятье, – рычал я, потрясая кулаками. – Выходите сюда, на берег, свиньи, и я вам устрою!

Глаза мне будто застилал кровавый туман, а внутри бушевала безудержная, испепеляющая ярость. Грязно выругавшись, я загнал в дымящуюся трубу очередную ракету; и, полуослепший от дыма, пота и гнева, поджег ее. На этот раз всплеск поднялся прямо у борта «Обручева». И тут, бог мой, я заметил, что корабль двинулся: им удалось наконец развести пары и судно потихоньку разворачивалось, взбивая пену кормовым колесом, готовясь отойти от берега.

– О, Аллах, он уйдет! – это была дочь Ко Дали. – Скорее, английский, скорее! Стреляй снова, всеми ракетами! Кутебар, и вы все: заряжайте их все вместе, прежде чем пароход удалится слишком далеко!

– Трусливые мерзавцы! – заорал я. – Поджали хвост, да? Почему бы вам не остаться и не принять бой, жалкие дворняги? Заряжайте же, ленивые ублюдки, живее!

Я озверело метался среди них, поторапливая; помнится, в одну из ракет шест так и не был до конца вставлен – коротышка-ниггер пытался дослать ее, когда человек со спичками уже поджег фитиль. Я поднес горящую спичку к запалу своей ракеты и не отступил, даже когда дождь брызг заполнил весь го-дон целиком. Я понял, что падаю, когда получил удар в голову; перед глазами поплыли круги, внутри черепа что-то взорвалось, и наступила темнота.

Полагаю, я пробыл без сознания всего несколько минут, но мне показалось, что прошли часы. Произошло вот что: как раз в тот миг, когда взлетели ракеты, в крышу го-дона попало ядро, и падающая доска заехала мне концом по голове. Первое, что я увидел, открыв глаза, был разломанный пусковой станок с лежащей поперек балкой. «Ага, ночь Гая Фокса подошла к концу», – промелькнула у меня мысль. Помимо этого сквозь дым виднелся «Михаил», уже изрядно полыхающий, но не взорвавшийся, что показалось мне странным. Кеч был целиком охвачен огнем, зато «Обручев» набирал ход; из его трубы валил дым, а колесо бешено молотило воду. На корме у него мерцал огонь, и мне подумалось, не попала ли-таки в него одна из последних ракет? «Поделом вам, русские сволочи», – пробормотал я, пытаясь подняться, но безуспешно – силы совершенно покинули меня.

Но самым странным было то, что голова моя будто отделилась от тела, и мне не удавалось сфокусировать взгляд на чем-либо. Ярость берсерка, владевшая мной минуту назад, улетучилось, и меня охватило полное спокойствие, почти дрема – не могу сказать, что ощущение было неприятным, поскольку все потеряло смысл, боль и беспокойство исчезли. Мне не хотелось ничего, только лежать вот так – ум и тело по отдельности.

Тем не менее кое что из происходящего вокруг я видел совершенно отчетливо, хотя это и не имело для меня тогда никакого значения. Среди дыма и обломков в го-доне суетится народ, Кутебар ругается почем зря, а вот дочь Ко Дали склоняется надо мной, пытаясь приподнять мою голову, распухшую, видимо, до размеров тыквы. Снаружи доносились звуки яростной схватки, и среди криков и выстрелов ухо мое выхватило звон стали – это меня не взволновало, только заинтриговало. И тут появляется Якуб. Без шлема, одна рука свисает, из глубокой раны на плече струится кровь, в здоровой руке обнаженная сабля. «Странно, – думаю, – ты же должен быть на берегу, убивать русских, какого черта ты тут делаешь?»

– Уходим, – кричит Якуб. – Уходим, к воде! – Он бросает саблю и хватает дочь Ко Дали за плечо. – Скорее, Шелк, все кончено! Они опрокинули нас! Плывите – ты и Кутебар! Веди людей к морю, Иззат! Осталось несколько секунд!

Дочь Ко Дали сказала что-то, чего я не разобрал, и Якуб покачал головой.

– Сагиб-хан и его Бессмертные задержат их, но только на пару минут. Уходи и забирай англичанина. Делай, что говорю, девушка! Да, да, я иду – разве я не сказал, что остается Сагиб-хан?

– И ты бросишь его? – голос ее казался далеким и едва слышным.

– Да, оставлю. Коканд сможет обойтись без него, но не без меня. Он это знает и я тоже. И еще: он ищет встречи со своей женой и детьми. Но скорее же, во имя Аллаха!

Отбросив сомнения, она встала, а двое парней полуволоком потащили меня к выходу из го-дона. Я настолько впал в дрему, что даже не беспокоился насчет неспособности передвигаться в таком состоянии вплавь. Но это и не потребовалось: какие-то смышленые ребята сумели отвязать лихтер, качавшийся у го-дона, и мы погрузились в него. Помню яростную перепалку между Якуб-беком и Кутебаром – последний желал остаться и принять бой вместе с Сагиб-ханом и прочими, но Якуб кое-как затолкал его в лихтер своей здоровой рукой, а потом прыгнул сам. Мне показалось, что одна из стен го-дона объята огнем, и в отблесках пламени в дверях сарая появилась плотная масса людей; среди них я вроде бы даже различил казака, размахивающего саблей, но тут кто-то спихнул меня на днище лихтера.

Кое-как они, видно, сумели оттолкнуться от берега, потому что, снова придя в себя и подтянувшись к низкому планширу, я обнаружил, что мы уже ярдах в двадцати от го-дона, и отдаляемся от пирса – надо думать, течение реки подхватило лихтер и понесло в море. Я успел окинуть взором внутренности го-дона, очень походившего на штольню шахты, с суетящимися там шахтерами, и тут по полу строения разлился ослепительный свет, делавшийся все ярче, а потом раздалось «трах-тах-тарарах» – это огонь достиг «конгривов». Мне хватило ума нырнуть за планшир, и в следующий миг все вокруг озарилось невыносимой вспышкой; но странное дело – мощного взрыва не было, только рев взрывной волны. В лихтере послышались стоны и проклятия, но когда я поднял голову, на месте, где стоял го-дон, полыхала стена пламени, а выходящая на берег часть пирса тоже занялась. Свет был такой яркий, что ничего вокруг было не различить.

Я просто лежал, прижавшись щекой к лодочной банке, и гадал, сможет ли течение унести за дистанцию выстрела прежде, чем они откроют огонь. Как хорошо и спокойно было плыть вот так, после той адской работы, проделанной в го-доне. Я по-прежнему не чувствовал ничего, кроме некоей отстраненной, мечтательной заинтересованности происходящим, и даже не старался определить, стреляют по нам или нет. Вдруг до меня дошло, что дочь Ко Дали скорчилась, облокотившись на планшир, рядом со мной, устремив взгляд за корму, и мне пришло в голову – вот отличная возможность ущипнуть красотку за зад. Он был тут как тут, привлекательно изгибаясь в каком-то футе от меня. Я ухватил его ладонью и крутанул от души, но она даже не почувствовала – или почувствовала, но не обратила внимания. Думаю, ее слишком занимало зрелище ада, разверзшегося позади нас; как и остальных, которые вытягивали шеи и ругались, по мере того, как мы дрейфовали по темной воде. Чудно, но в моей памяти отложилось, что этот дрейф и мое тисканье длились невероятно долго – я был всецело занят этими вещами, весьма, кстати, приятными. Впрочем, сохранились и обрывки других воспоминаний: далекий пожар в го-доне и на пирсе, стоны раненого, лежащего рядом со мной в нагромождении тел, разговор дочери Ко Дали с Якубом, вопли Кутебара, обещавшего сотворить нечто странное с верблюдом. Помню, как к губам моим приложили бурдюк и вкус затхлой воды заставил меня поперхнуться и закашляться. Якуб говорил, что «Михаил» сгорел целиком, зато «Обручев» ушел, так что работа наша сделана только наполовину, но лучше это, чем ничего. Кутебар же ворчал, что тем, кто развлекался на берегу, строя замки из песка, легко говорить, а вот если бы Якуб со своими бездельниками оказался в го-доне, где происходило главное, то запел бы по-другому.

И тут он замер на полуслове, так как на небе вдруг засияло солнце, или так показалось, потому что все вокруг – лихтер, море, небо – озарилось, словно днем, и мне почудилось, что лихтер не дрейфует уже, а летит над водой. Потом раздался невообразимой силы взрыв – такого мне в жизни не доводилось слышать, и от раскатывающегося над морем грохота заложило уши, так что я закрыл их руками, стараясь умерить боль. До меня донесся дикий вопль Кутебара:

– Это «Обручев»! Его нет, его разнесло на кусочки! Так чья же работа сделана наполовину? Клянусь Аллахом, она сделана целиком! Тысячу раз сделана! Взгляни, Якуб – разве не так? Возблагодарим же Бога и чужеземных ученых!

XII

Более двух тысяч кокандцев сложили головы в битве под фортом Раим, что показывает, насколько умным парнем оказался Бузург-хан, устранившись от участия в этом деле. Остальные спаслись – кто пробился на восток по берегу, кто переплыл устье Сырдарьи, и лишь немногие избранные проделали путь с комфортом, на лодках и лихтерах. Сколько погибло русских, никто не знал, но, по оценкам Якуба – не менее трех тысяч. Это было побольше, чем во многих битвах, решавших судьбу мира, но, случились эти события на краю света, и русские явно предпочли забыть про них. Так что, сдается мне, лишь в Коканде хранят эти воспоминания.

Так или иначе, затея достигла цели, уничтожив русские транспорты с боеприпасами и не дав армии отправиться в этом году в поход. Это сохранило для нас Индию – по-крайней мере, до наших дней, и предотвратило утрату Кокандом своей независимости еще на несколько лет – пока солдаты царя не пришли и не захватили его в шестидесятые. Мне кажется, кокандцы считают, что дело того стоило, и две тысячи жизней были потрачены не напрасно. Неизвестно, что думают по этому поводу те две тысячи, но поскольку на смерть они пошли по собственной воле (у солдат так всегда), то, наверное, тоже присоединятся к мнению большинства.

Я же своего мнения не изменял с тех самых пор, как очнулся два дня спустя в той самой долине в Кызыл-куме. Не помню, как спасательная партия Катти Тора выловила из воды наш лихтер, не помню дороги назад через пустыню, поскольку все это время я пребывал в сладчайшем плену галлюцинаций, сравнимом только с эффектом Первого билля о реформе.[500] Выходил я из него долго и мучительно. Самое ужасное – я отчетливо помнил бой и свое невероятное поведение; я ревел, как пьяный викинг, кусал щит и захлебывался кровожадной яростью, но как ни бился, не мог понять, с какой стати. Все это полностью противоречило моей натуре, инстинктам и разумению. И я знал, что это не последствие опьянения, поскольку ничего не пил, да и не выгнан еще спирт, способный лишить меня чувства самосохранения. Это меня пугало: на какую безопасность может рассчитывать здравомыслящий трус, если он склонен терять рассудок в минуту опасности?

Поначалу мне казалось, что память сыграла со мной злую шутку, но восторженные похвалы Якуб-бека и Кутебара, назвавшего меня, кроме прочего, гази, положили конец этой надежде. Выходит, у меня случилось нечто вроде временного помешательства. Но из-за чего? Самое очевидное объяснение почему-то не приходило мне в голову, хотя я догадывался, что дочь Ко Дали имеет к этому некое отношение. Так что стоило мне слегка оправиться, я первым делом стал допытываться у нее, что произошло. Я был слишком слаб, чтобы бродить вокруг да около. И хотя она поначалу строила из себя неприступную стерву, делая вид, что не понимает, что мне нужно, я оказался настойчив и заставил ее говорить. Впрочем, будьте уверены, поступила она так не из желания успокоить меня, а из-за того, что самое интересное в секрете – это его раскрытие, особенно если при этом кое-кто почувствует себя в дураках.

– Помнишь, я говорила тебе о Старце Горы, о котором ты никогда не слышал?

– Что общего между ним и моим помешательством?

– Он жил давным-давно в Персии, меж Двух морей и Соленой пустыней. Это был повелитель бешеных воинов – гашишинов, которые готовили себя к убийству и смерти, принимая гашиш. Это то, что индийцы называют бханг. Приготавливается он разными способами, для различных целей. Его можно составить так, что гашиш на долгое время пробудит в человеке ярость, ненависть и другие чувства.

Все это она заявляет преспокойно, словно девица, обсуждающая составление букета. Дочь Ко Дали сидела, скрестив ноги на чарпае[501] в углу своего сада, пока ее треклятый котенок жадно лакал молоко из блюдца, стоявшего рядом с хозяйкой. Я очумело уставился на нее.

– Гашишины… Ты хочешь сказать – ассасины?[502] Боже правый, женщина: ты имеешь в виду, что опоила меня дьявольским наркотиком, от которого я совсем спятил?

– Он был в твоем кефире, – невозмутимо заявляет она. – Пей, маленький тигренок, если нужно, я еще налью.

– Но… Но…? – я совершенно растерялся. – Какого дьявола?

– Потому что ты был напуган. Потому что я знала с самого начала, что тобой правит страх, и в трудный момент он завладеет тобой без остатка. – Прекрасное лицо было совершенно бесстрастным, голос ровным. – А я не могла этого допустить. Если бы ты праздновал труса той ночью, когда все зависело от тебя, все пошло бы прахом: предприятие Якуба провалилось бы, а Коканд погиб. Я готова была на все, чтобы не допустить этого. Так что дала тебе наркотик: в конце концов, разве от этого получился какой-то вред?

– В жизни не встречал большей наглости! – бушевал я. Клянусь Георгом, я буквально кипел от ярости и обиды. – Чтоб тебе провалиться, я же мог убить себя!

Она вдруг расхохоталась, обнажив прекрасные зубки.

– Иногда ты бываешь честным человеком, английский! Не так ли, кис-кис? Он еще злится нас за то, что мог лишиться жизни? А если бы он выказал себя трусом, что тогда?

Весомый аргумент, как я понимаю сейчас, но тогда он не произвел на меня впечатления. В тот миг я ненавидел ее, как может ненавидеть только трус, которому говорят правду о нем прямо в лицо, и не видел способа, как выразить свои чувства.

– Если я честен, то вот ты – нет. Ты все толкуешь про преданность своему бесценному Якуб-беку, а нам ли не знать, чего стоят эти речи! Ты хочешь казаться верной ему, но это не мешает тебе утолять свою похоть с первым парнем, который подвернется под руку. Ха! Вот как ты заботишься о нем!

Шелк даже бровью не повела, только улыбнулась котенку и погладила его.

– Может, и так, а, киска? Но наш английский не будет рад, если мы расскажем ему слишком много. Но тогда…

– Хватит болтать с треклятой кошкой! Неужто нельзя прямо сказать?!

– Если тебе угодно. Слушай, английский, я теперь не шучу и не собираюсь тебя обидеть. Не грех быть трусом, как не грех быть одноногим или рыжим. Все мужчины испытывают страх – даже Якуб и Кутебар. Чтобы победить страх, одним требуется любовь, другим – ярость, третьим – алчность. А некоторым не обойтись без гашиша. Я понимаю твой гнев, но рассуди: разве это не к лучшему? Ты здесь – что для тебя важнее всего; и никто, кроме меня, понятия не имеет о страхе, живущем в твоем сердце. А я знала о нем с самого начала. Так что, – она улыбнулась, и до сих пор эта ее улыбка, выражающая превосходство (чтоб ей пусто было), стоит перед моими глазами, – слизывай мед, чужестранец, и не задавай вопросов.

И это все, что мне удалось из нее вытянуть. Но прежде чем уйти, я решил получить хоть маленький утешительный приз. В одном отношении, как вам известно, я горд собой – вернее, гордился. И я спросил:

– Зачем же тогда ты соблазнила меня?

– Отнеси это также на счет наркотика. Так ты уж наверняка выпил бы мой кефир.

– Значит, только поэтому? Ну и замысловатые у вас, китаянок, повадки.

Она громко рассмеялась и слегка надула губки.

– А еще у меня раньше никогда не было англичанина, насколько тебе известно. Так что мне было любопытно.

– Могу ли я спросить: было ли удовлетворено твое любопытство?

– Ах, не спрашивай слишком многого, английский. Это я могу рассказать только своему котенку.

Сказать по совести, у меня нет причин вспоминать о ней с особой симпатией, но я, старый дурак, грешен. Сейчас, когда нас разделяет безопасное расстояние, я обожаю ее, как и других моих девчонок. Возможно, она права, и благодаря ей моя шкура осталась цела – но если так, то по чистой случайности, да и прежде всего по ее милости я угодил в первоклассное горнило. Но теперь все позади, и мне остается только сжимать этот выцветший пестрый шарф, подаренный ею на прощание, и возвращаться мыслями в тот уютный сад, вспоминая ее темные миндалевидные глаза, мягкое солнышко и нежные губы, прижимающиеся к моей щеке, и … Да уж, слишком много она знала, эта Шелк. Кутебар был однозначно прав.

И все-таки, оправившись от шока, вызванного фактом, что я геройствовал в той отчаянной схватке под воздействием хитрого восточного средства, мне трудно было найти повод для жалоб. С тех пор я часто думаю: чувствуют ли парни типа Китайца Гордона,[503] Бобса[504] или Кастера[505] то же, что я той ночью, и ведом ли им страх? Это многое объясняет, знаете ли. И все же, да смилуется Господь на теми, кто родился таким, – мне жаль их. Думаю, не дано достичь умиротворения тому, кто лишен хотя бы толики боязливости.

Но не стоит разглагольствовать об этом. Опасность осталась позади, русским было меня не достать, я находился среди дружелюбного народа, почитавшего меня самым классным парнем со времен Тамерлана. Но у меня не было желания засиживаться. Вспоминая о том, что мне пришлось пережить за прошедший год, от ада Балаклавы до снежных кошмаров России с ее волками, кнутами, варварскими подонками типа Игнатьева да невыносимых ужасов форта Раим и го-дона (до сих пор я вздрагиваю при упоминании имени Гая Фокса), я грезил только об одном: об Индии, где меня, без сомнения, встретят как героя, а затем о пути домой, о знакомых звуках Лондона и Лестершира, об уюте таверн и клубов, об английской ночной пижаме и тостах с маслом, но превыше всего о моей прекрасной блондинке Элспет. Уж ей-то не хватит ума болтать с котятами, и она наверняка не начинит мой бекон или почки опиумом. Интересно, не ошивается ли вокруг нее Кардиган, пользуясь моим отсутствием? Если его, конечно, не прибили, по счастливой случайности. И раз на то пошло: закончилась ли война? Определенно мне требовалось поскорее вернуться в цивилизацию.

Якуб-бек горел желанием помочь мне, что не удивительно, учитывая опасности, пережитые «английским» ради него. После грандиозного пиршества, устроенного в долине Кызыл-кума, которым мы отметили поражение русских и спасение Коканда – ну и Индии заодно, – мы отправились в Хиву, куда он повел свой народ, пряча его от мести царя. Оттуда мы поехали на восток, в Самарканд, где Якуб обещал найти каких-нибудь своих афганских дружков, которые проводят меня через горы Афганистана до Пешавара. Я не слишком много думал о предстоящем путешествии, поскольку дорога до Самарканда оказалась приятной, как праздничный пикник. Прекрасная погода, отличные лошади, Якуб и Кутебар дружески подтрунивают друг над другом, а дочь Ко Дали – хотя меня всегда немного настораживал этот хитрый блеск в ее глазах – была так приветлива и любезна, как можно только желать. Я попытался подкатить к ней в Хиве, но в караван-сарае было слишком людно, а на самаркандской дороге возможности так и не представилось. А жаль – я бы не прочь был провести с ней еще раунд – вот только Якуб почти всегда околачивался рядом.

Странный это был малый – чокнутый и загадочный. Не могу сказать, как много было ему известно или что ему нашептала дочь Ко Дали, но он почему-то много говорил со мной во время пути: о Коканде, которому англичане могут помочь отстоять независимость, и о своих амбициях добыть собственный престол. И все время разговор поворачивался то к Шелк, то Кашгару – земле далеко за горами и пустынями, где русские никогда его не достанут. Последние слова его, обращенные ко мне, были как раз об этом.

Мы переночевали в Самарканде, в маленьком сарае недалеко от рынка, в тени огромной бирюзовой стены самой большой мечети мира, и поутру Якуб и остальные отправились проводить немного меня и мой новый эскорт по южной дороге. Она была заполонена узбеками в их черных шапочках, носатыми горцами с суровыми лицами, женщинами в паранджах, длинными караванами верблюдов, топающих по желтой пыли под звон колокольчиков, да мешающейся под ногами детворой. И все болтали на двадцати разных языках. Мы с Якубом ехали впереди, ведя разговор, и остановились у бегущей вдоль дороги речушки, чтобы напоить коней.

– Поток, устремленный к морю, – смеясь, сказал Якуб. – Разве я не говорил, что русские будут поить в нем своих лошадей уже этой осенью? Я ошибся – благодаря тебе, моей шелковой девушке, Кутебару и остальным. Они не придут сейчас, чтобы изгадить все это, он обвел рукой толпу, бредущую по дороге, – а может, и вовсе не придут, если мне удастся им помешать. Но если нет – что ж, у меня все еще остается Кашгар, да и в горах свободной земли достаточно.

«Там беззаконные перестают наводить страх»,[506] верно? – говорю я, сочтя слова к месту.

– Это английская поговорка? – спрашивает он.

– Кажется, гимн.

Если я правильно помню, мы всегда пели его в часовне Рагби перед тем, как очередные провинившиеся отправятся на порку.

– Все священные песни берут начало из грез, – заявляет Якуб. – А здесь – великое место для грез, подобных моим. Знаешь, где мы находимся, англичанин? – Он указал на пыльную дорогу, вившуюся меж песчаных барханов и бежавшую, подобно желтой ленте, вдоль всей равнины, пока белые афганские горы не заставят ее раздвоиться. – Это великая Тропа Ожиданий, как называют ее горцы, где ты можешь воплотить в жизнь свои мечты, не делая ничего, лишь мечтая. Китайцам она известна под именем Багдадской дороги, персам и индусам – как Шелковый путь, мы же зовем ее Золотая дорога. – И вождь процитировал стих, который я, немало помучившись, переложил на английский:

Чтоб вековую мудрость обрести,

Не нужно до конца пути идти,

Но если грезишь и мечтой живешь,

Дорогу золотую в Самарканд найдешь.

– Очень мило, – говорю. – Сам сочинил?

– О, нет, – рассмеялся он. – Это древняя песня, сложенная Фирдоуси или Омаром, быть может. Так или иначе, она приведет меня в Кашгар, если я проживу достаточно долго. Но вот и прочие; здесь нам пора попрощаться. Ты был гостем, посланным мне небом. Прикоснись к моей руке в знак расставания.

Мы попрощались. Тут подъехали все остальные, и Кутебар заключил меня в свои медвежьи объятия, крича:

– Аллах да пребудет с тобой, Флэшмен; и передай мою благодарность ученым и докторам Англистана.

Дочь Ко Дали застенчиво приблизилась, чтобы подарить мне шарф и нежно поцеловать в губы, и на краткий миг ее распутный язычок оказался на полпути к моей глотке, но она тут же отдалилась, невинная, как святая Сесилия. Якуб снова пожал мне руку и повернул коня.

– Прощай, кровный брат. Вспоминай о нас в Англии. Приезжай навестить нас как-нибудь в Кашгаре – а лучше того, найди свой собственный Кашгар!

И они зарысили назад по Самаркандской дороге; плащи развевались у них за спиной, а Кутебар обернулся, помахав мне еще раз и издав клич. Удивительно, но на миг я почувствовал себя одиноким, и подумал: неужели мне так необходимо расставаться с ними? Это трогательное сентиментальное настроение овладело мной по меньшей мере на четверть секунды и, горд заявить, никогда уже не возвращалось. Что до Кашгара и приглашения Якуба навестить его, что ж – если царь, император Китая и все вожди горных племен между Астраханью и озером Байкал дадут мне гарантированный пропуск через свои земли, а какой-нибудь рядовой Пуллман будет везти меня всю дорогу в фургоне с буфетом, баром и горничной – то я хорошенько подумаю, но скорее всего откажусь. Во мне слишком живы воспоминания о Средней Азии: а на склоне лет даже Скарборо кажется мне Дальним Востоком.

Странно было оказаться снова в Афганистане, в сопровождении моего эскорта. Одному Богу известно, откуда раздобыл их Якуб, но одного взгляда на эти волчьи физиономии и утыканные патронами пояса было достаточно, чтобы понять – ни один находящийся в здравом уме бадмаш к нам не сунется. Переход через Гиндукуш занял у нас неделю, еще пару дней мы ехали по горам до Кабула. И вот передо мной вырос древний замок Бала-Хиссар, и я с горечью окинул взором сады, разросшиеся на том месте, где много лет тому назад располагался военный городок Эльфи-бея, и реку Кабул, и склон холма, на котором Акбар разложил свой ковер и где погиб Макнотен. Закрывая глаза, я буквально воочию слышал, как барабаны Сорок четвертого выстукивают «Янки Дудл», а старая леди Сэйл распекает нерадивого слугу, за то что тот залил чайник прежде, чем вода должным образом закипела.

Я даже заехал посмотреть на развалины Резиденции, и сердце мое забилось быстрее при виде испещренных пулями стен; я поглядел на окно, из которого вывалился раненый Броудфут, после чего попытался разыскать место, где гази напали на меня и братьев Бернс, но так и не нашел.

Как странно – вроде все так же, но по-другому. Я смотрел на тесно стоящие домишки и гадал, в котором из них Гюль-Шах пытался прикончить меня с помощью своих чертовых змей. Мне сделалось не по себе, и я поспешил на рынок, где остался мой эскорт. По временам призраки реют слишком близко, не давая покоя. Мне не хотелось задерживаться в Кабуле, и, к удивлению моих провожатых, я настоял на том, чтобы мы ехали в Пешавар по северному берегу реки Кабул, хотя, как заметил их вожак, существует прекрасная дорога на юг через Бутхак и Джелалабад.

– Там есть сараи, хузур, – заявляет он. – И все удобства для нас и наших животных. А этот путь лежит через дикую страну, где нам придется ночевать на морозе. Честное слово, южная дорога лучше.

– Сынок, – отвечаю я. – Я ездил по этой южной дороге, когда ты был еще chotah wallah[507] и сосал молоко у мамки, и дорога мне эта совсем не понравилась. Так что, если все не против, поедем вдоль реки.

– Э, ладно, – восклицает вожак, обнажив в ухмылке неровные зубы. – Ты, часом, не задолжал кому-нибудь деньжат в Джелалабаде?

– Нет, – говорю. – Не деньги. Вперед же, друг всех странников, к реке.

И мы поехали. По ночам было холодно, зато меня не мучили кошмары, ни во сне, ни наяву, пока мы добирались до Хайбера и по извилистой дороге достигли Пешавара, где я распрощался с эскортом и проскакал под аркой, где Авитабиле имел обычай вешать гильзаев. После чего предстал перед молодым сопляком, облаченным в мундир прапорщика войск Компании.

– Рад приветствовать тебя, сынок, – говорю я. – Мое имя Флэшмен.

Этот юнец с облупившимся носом вытаращил на меня свои рыбьи глаза и побагровел.

– Сержант! – орет он. – Что этот паршивый ниггер делает на конторской веранде?

Одет я был по последней кызыл-кумской моде, в плащ, шаровары и тюрбан, да еще с длинной бородой, способной посрамить доктора Грейса.[508]

– Никакой я не ниггер, – заявляю самым любезным тоном. – Я английский офицер, полковник Флэшмен из Семнадцатого уланского, однако немного поотстал от своей части. Я только что прибыл… вот оттуда. Понес существенные личные издержки и желаю видеть кого-нибудь из представителей власти. Например, вашего старшего офицера.

– Это сумасшедший, – не унимается юнец. – Сержант, сюда!

Поверите вы или нет, мне потребовалось полчаса, прежде чем я убедил его не сажать меня в кутузку. Он позвал своего ворчливого капитана, который выслушал, раздраженно кивая, кто я такой и откуда взялся.

– Отлично, – говорит он. – Значит, вы прибыли из Афганистана?

– Ну да, из Афганистана, проездом. Но…

– Очень даже хорошо. Помимо всего прочего, здесь у нас таможенный пост. Итак, желаете ли вы что-либо задекларировать?

(Конец четвертого пакета «Записок Флэшмена».)

Приложения

Приложение 1.

Балаклава

Об этой битве так много написано ее участниками, журналистами, историками, даже пропагандистами и поэтами, что вряд имеет смысл добавлять что-либо к отчету Флэшмена, который сообщает ряд живописных подробностей, не указанных в прочих источниках, но в основном совпадающих с показаниями очевидцев. Большая часть его рассказа об атаке Легкой бригады, например, находит подтверждение в отчетах тех, кто пережил это событие: Пэджета, рядового Фаркхарсона, капитана Моргана, Кардигана и прочих.

Главным противоречием в истории битвы при Балаклаве, которое вряд ли будет когда-либо разрешено, является вопрос: зачем вообще Легкая бригада провела атаку на батарею? Как специалисты, так и любители, прочитавшие Рассела, Кинглейка, Вудхэм-Смита, Фортескью и массу иных авторов, а также знакомые с точкой зрения Раглана, Лукана и Кардигана, могут сами решить, проливает ли Флэшмен бесценный свет на эту загадку или нет. Многие убеждены, что главную ответственность несут Раглан и Эйри, давшие нечеткий приказ, что волнение Нолана при передаче оного Лукану привело в фатальной ошибке, и что ни Кардигана, ни Лукана нельзя всерьез винить за последствия. С этими умозаключениями сам Флэшмен не выражает явного несогласия. Вся соль кроется в драматическом моменте, когда Нолан ожесточенно указывал направление. Куда он показывал? В долину? На редуты? Существенно ли велик был угол между этими направлениями? Сказал ли он «наши пушки» или «ваши пушки», или еще что-то? Если Нолан виноват, то он заплатил за ошибку самую высокую цену. Возможно, как и Раглан, – тот умер в Крыму, как и те шестьсот сабель. И если имела место путаница, то она похоронена вместе с ними.

Приложение 2.

Якуб-бек и Иззат Кутебар

Якуб-бек, ставший выдающимся среднеазиатским вождем и лидером вооруженного сопротивления русскому империализму, родился в Пишкенте в 1820 году. Он принадлежал к персидско-таджикскому народу и происходил от Тамерлана (Тимура) Великого. Описание Якуба Флэшменом точно совпадает с чертами Тимура, воспроизведенными по черепу последнего российским экспертом, профессором Герасимовым.

В 1845 году Якуб становится визирем хана Коканда, затем получает чин пансад-баши (командир полутысячи). В 1847 году его назначают куш-беги (военным командующим) и правителем Ак-Мечети, важной крепости на Сырдарье, и в том же году он женится на девушке из речного города Джулек. Ее описывают как «повелительницу кипчаков Золотой Орды». Якуб проводил активные набеги на передовые посты русских на побережье Аральского моря, а после падения в 1853 году Ак-Мечети несколько раз пытался отбить ее у царских войск, но безуспешно.

С началом русского вторжения Якуб в итоге переключил свои усилия на создание своего собственного царства в Кашгаре. В 1865 году, в качестве командующего войсками слабовольного Бузург-хана, он захватил Кашгар, провозгласил себя его правителем и взошел на престол под именем Эмира и Аталика-гази. В том же году женился на «прекрасной дочери Ко Дали, офицера китайской армии», от которой имел нескольких детей.

Как правитель Кашгара и Восточного Туркестана, Якуб-бек становится самым могучим монархом Средней Азии. Он остается непримиримым врагом русских и другом британцев, послов которых принимает в Кашгаре в 1874 году, когда был заключен англо-кашгарский торговый договор. Россию страшило, что Якуб может объединить всех мусульман Средней Азии в священной войне против царя, но в 1876 году на Кашгар напали китайцы, изгнав Якуб-бека. 1 мая 1877 года он был убит Хаким-ханом, сыном Бузурга.

Биограф описывает Якуба как «великого человека, родившегося на несколько столетий позже, чем стоило». Безусловно, как лидер национального сопротивления и боец он не имел себе равных в своей стране в то время: «единственный во всей Средней Азии он оставался свободным». Он вел свои походы и осуществлял правление, не составив богатства и не основав династию; великими его дарами, по свидетельству современников, являлись острый ум, располагающая внешность и самообладание. Похоже, обладал Якуб и чувством момента, что доказывает ловкость, с которой он предал Бузург-хана.

В какой-нибудь другой стране его скорее всего почитали бы как великого героя, подобно Уильяму Уоллесу,[509] Хирварду[510] или Бешеному Коню,[511] но только не в современной России. Во время недавнего пребывания в Ташкенте я расспрашивал образованных русских, какое место занимает Якуб-бек в местной истории: даже имя его им неизвестно. (См.: Д.С. Булгер. «Якуб-бек», 1878 г.)

Иззат Кутебар – разбойник, бунтарь и партизанский вожак, был киргизом. Родился около 1800 года. Впервые ограбил бухарский караван в 1822 году, а в сороковые годы XIX века достиг пика славы как бандит и гроза русских. Последние не оставляли попыток убедить Кутебара отказаться от своей разбойной деятельности, и даже наградили его золотой медалью, но он снова принялся за свое в начале пятидесятых годов, был взят в плен в 1854-м, сбежал или был освобожден, поднял мятеж и прожил бунтарем в Усть-Юрте до 1858 года, когда вынужден был окончательно сдаться графу Игнатьеву и заключить мир с Россией.

ФЛЭШМЕН В БОЛЬШОЙ ИГРЕ

(Из «Записок Флэшмена» (1856–1858))

Посвящается Безумной Белой Женщине с реки Папар.

Пояснительная записка

Одним из весьма вдохновляющих стимулов к дальнейшему редактированию архива Флэшмена стал широкий отклик обычных читателей и ученых-историков из всех уголков мира на публикацию первых четырех томов. С тех пор как в 1965 году знаменитые рукописи Флэшмена были найдены на распродаже в Лестершире и стало ясно, что они представляют собой доселе неизвестные автобиографические мемуары достопамятного стервеца из книги «Школьные годы Тома Брауна», к редактору хлынули письма из самых отдаленных мест вроде острова Вознесения, лагеря отдыха американских джи-ай во Вьетнаме, с факультетов различных университетов и из студенческих кампусов Британии и Америки, современного караван-сарая на Хайберском перевале, одного из полицейских постов в Южной Австралии и много еще откуда.

Особую признательность вызывает, что в письмах проявлялся не только интерес к Флэшмену лично, но и наличествовали достаточно подробные исторические знания наших корреспондентов, касающиеся того или иного периода, а также событий, отраженных в его мемуарах, опубликованных к настоящему времени, таких как: Первая афганская война, решение проблемы Шлезвиг-Гольштейна (в которой были замешаны граф Бисмарк и Лола Монтес), афро-американская работорговля и Крымская война. Многие читатели поделились интересными наблюдениями, а один или двое даже обнаружили забавные несоответствия в воспоминаниях Флэшмена, которые, к сожалению, не были замечены редактором. Так, леди из Афин и джентльмен из городка Флинт, штат Мичиган, указали, что Флэшмену, очевидно, удалось повидать герцогиню Веллингтон в Лондонском театре через несколько лет после ее смерти, а письмо из секретариата Министерства иностранных дел отметило его ссылку на «британского посла» в Вашингтоне в 1848 году, в то время как на самом деле представитель Ее Величества в американской столице имел тогда менее высокий дипломатический ранг. Все эти накладки вполне можно понять, а то и простить, если учесть особенности памяти восьмидесятилетнего старика, прожившего трудную жизнь.

Также интересны сообщения вроде письма джентльмена из Нового Орлеана, который заявляет, что он — внебрачный правнук Флэшмена (плод амурной связи в госпитале Ричмонда, штат Вирджиния, во время Гражданской войны в США), а также письмо от офицера британской армии, который сообщает, что его дед одолжил Флэшмену пятьдесят долларов и лошадь во время все той же американской кампании — естественно, так ничего и не получив назад.

Возможно, что эти и другие интересные детали будут прояснены по мере издания последующих частей архива. В настоящем томе речь пойдет о приключениях Флэшмена во время Сипайского мятежа в Индии. Мы станем свидетелями драматических эпизодов этой ужасной борьбы и встретимся со многими героями Викторианской эпохи — монархами, государственными деятелями и генералами. Так же как и в предыдущих томах, рассказы Флэшмена в целом соответствуют общепринятым историческим фактам, хотя и снабжены во многом новой для нас информацией, так что редактору не остается ничего другого, кроме как слегка подправить орфографию героя, сожалея о некоторых его поступках, и добавить свои обычные комментарии и приложения.

Дж. М. Ф.

I

Нечасто меня сегодня приглашают в Балморал.[512] Что, в общем-то, и хорошо. От одного вида этих чертовых ковров в шотландскую клетку меня всегда выворачивало наизнанку. Не говоря уже о бесконечных фотографиях германской королевской семьи и идиотской статуе принца-консорта — коленками вовнутрь, да еще в килте. Компании короля Тедди[513] я чаще всего пытался избегать, потому что и сам он был ничуть не лучше любого великосветского хулигана. Конечно, за добрые сорок лет он научился хитрить не хуже меня (особенно после того, как я еще в молодые годы сбил его с пути истинного, направив юные ножки принца к постельке одной актрисы, что навлекло господний гнев папочки Альберта на жирную морду его отпрыска), а уж когда юный увалень наконец-то добрался до трона, то, полагаю, собирался прихватить с собой и меня — высказавшись на мой счет, что, дескать, его Принц-холлу требуется Фальстаф.[514] Ха! Фальстаф! И это говорит обо мне человек со свиными глазками и брюхом, раздутым как фургон-конестога.[515] Да он и в сигарах-то абсолютно не разбирался.

А вот во времена старушки-королевы бывал я в Балморале частенько. Она всегда хорошо ко мне относилась — еще с тех пор, когда сама была почти девчонкой и украсила мою мужественную грудь медалью за афганскую войну. Да и потом, после, когда я отогнал толпу от ее драгоценного Тедди во время скандала в Транби-Крофт и спас принца от еще более худших последствий, порожденных его собственной глупостью, она все старалась мне угодить. После этого каждый год в сентябре, как по расписанию, приходило распоряжение для «дорогого генерала Флэшмена» возглавить кортеж на север, в Кейльярд-Касл, в котором меня всегда ожидала отдельная комната с целым горшком поздних роз на подоконнике и бутылочкой бренди на приставном столике, стыдливо прикрытой салфеткой — мой вкус был известен. Я всегда сопровождал ее туда, а она была молодцом, эта малютка Вики, и с радостью опиралась на мою руку, болтая без умолку. Да и порции нам подавались порядочные. Однако даже тогда мне было там не слишком-то уютно. И не только потому, что, как я уже говорил, меблирован замок был со вкусом, который мог поразить чувства скорее какого-нибудь черномазого торговца фруктами — а еще здесь был весь этот ужасный горный колорит вроде мрака, измороси, постоянных сквозняков под дверью и священной меланхолии. Даже в бильярдной висела гравюра, изображавшая какую-то древнюю мерзкую шотландскую супружескую пару, которая таращилась из рамы с искренней набожностью — несомненно, молясь, чтобы я продулся в пух и прах.

Да, полагаю, что больше всего против Балморала сегодня меня настраивают воспоминания. Именно отсюда для меня начался Великий мятеж,[516] так что во время моих нечастых нынешних путешествий на север даже стук колес в этой точке Земли меняет свой ритм и в голове моей начинает звучать: «Мера-Джханси-денге-най, мера-Джханси-денге-най» — все снова и снова. В одно мгновение десятки лет улетают куда-то вдаль и я вспоминаю, как впервые приехал в Балморал — полвека тому назад и все, что вслед за этим последовало: удушающая жара на парадной площади в Мируте с перестуком кузнечных молотов, царапина на дуле девятифунтовки, упирающейся мне прямо в живот и моя собственная кровь, текущая по раскаленной солнцем стали. Старый Уилер, хрипло заоравший, когда черные волны кавалерии с грохотом и блеском сабель вновь накатили на нашу жалкую твердыню («Не сдаваться! Последний залп, черт их всех побери! Цельтесь в лошадей!»); пылающие бунгало, рука скелета, выглядывающая из пыли, Колин Кэмпбелл, потирающий свою седую голову, и темно-красная струя, стекающая в грязный поток пониже Сутти-Гат. А еще огромная гора из серебра, золота, драгоценных камней и слоновой кости — больше, чем вы могли бы себе вообразить — и два огромных карих влажных глаза, оттененных пушистыми ресницами, одинокая жемчужина на бархатной коже над ними, дрожащие приоткрытые алые губки и… черт возьми, тут появляется расплывающийся в улыбке начальник станции, который комкает свою шляпу и врывается в мой прекрасный сон хромающим кошмаром с криком: «С возвращением в Дисайд, сэр Гарри! Вот вы и опять здесь!»

И он ведет меня на платформу, заботливо поддерживая под локоток, а все местные зеваки со своими родственниками уже собрались там — будьте уверены — чтобы поглазеть и похихикать над старым хрычом в твидовом сюртуке и с огромными седыми бакенбардами. («Вот он! Кавалер Креста Виктории,[517] сэр Гарри Флэшмен — эй, старина Флэши! Это же он возглавил атаку Легкой бригады под Балаклавой и поубивал всех черномазых в этом Кха-буллском коровнике! Боже, неужто он так постарел? Гип-гип — ура!») И я принимаю аплодисменты и приветствия, сердечно махая рукой в ответ и сажусь в коляску, стараясь сделать это побыстрее, чтобы избежать навязчивого ветерана, бренчащего парой медалек. Он тянется за мной в надежде разжиться шестипенсовиком на выпивку, если вдруг ему повезет убедить меня в том, что мы стояли в одной шеренге полка шотландских горцев под Балаклавой. Лживый старый негодник, наверняка нежился тогда в своей кроватке.

Заметьте, я вовсе не упрекаю его за это — если бы у меня был шанс, я точно так же спрятался бы в моей собственной постели — и не только в Балаклаве, но и в любой другой битве или стычке, в которых мне пришлось побывать в течение пятидесяти бесславных лет моей невольной военной службы. (По крайней мере я знаю, что они были бесславными, хотя вся страна, слава богу, считает иначе. Вот почему я получил генеральский чин, рыцарский титул и двойной ряд медалей под левый сосок. Все это показывает, чего могут достичь трусость и жульничество, если к ним добавить отличный рост, длинные ноги и немного везения. Эй, кучер, погоняй! Мы не должны заставлять ждать королевскую семью!)

Но вернемся к Мятежу и к тому ужасному, невероятному вояжу, который начался с Балморала — о, по тем временам это была самая жуткая дорога для всякого, кому довелось по ней прогуляться. Мне приходилось бывать на войне и я согласен с Шерманом, что это — ад, но тогда Великий мятеж был его седьмым кругом. Конечно, были и свои преимущества: во-первых, я прошел сквозь все кошмары почти невредимым, так что мне повезло больше, чем Хэйвлоку, Гарри Исту или Джонни Николсону, хотя они тоже были парни не промах. (Что толку в кампании, если ты не вышел из нее живым?) Мне это удалось и принесло наивысшую награду (абсолютно незаслуженно, о чем, полагаю, нет смысла повторять), плюс жирный кусок добычи, который позволил мне купить и обустроить свое уютное гнездышко в Лестершире — думаю, плоды грабежа лучше расходовать на выпивку для меня и моих арендаторов, нежели тратить их на украшение церквей для ниггеров и содержание кровососов-священников. И еще на дорогах Мятежа я встретил эту красотку — сумасшедшую ведьму Лакшмибай. Конечно, попадались и другие, но она была лучше всех.

Еще пару слов про Мятеж, прежде чем я перейду к деталям — знаете, то была единственная из моих кампаний, в которую я был втянут не по своей вине. Во всех других случаях оставалось проклинать только себя: для обычного человека я обладал невероятной способностью влезать по самую шею в опаснейшие предприятия — и все благодаря собственной глупости. К примеру, слишком много трепал языком (что привело меня к афганской катастрофе 1841 года); валял дурака в гостиных (и оказался в Крыму); поверил всему, что мне говорил Авраам Линкольн (Гражданская война в США); пригласил шлюху-полукровку из племени хункпапа на полковой бал (восстание индейцев сиу в 1876-м) и так далее — полный список длиной с мою руку. Но в дела Мятежа я впутался благодаря выдумкам Палмерстона (впрочем, из-за них приключились все беды 1850-х).

Гром грянул среди абсолютно ясного и чистого неба, какое только можно себе вообразить через несколько месяцев после моего возвращения из Крыма, где, как вам, возможно, известно, я заработал свежие лавры благодаря моей полной неспособности избегать наиболее бессмысленных акций. Я болтался в рядах «Тонкой красной линии»,[518] поневоле возглавил атаку Тяжелой и Легкой кавалерийских бригад, был взят в плен русскими и после целого ряда невероятных приключений (во время которых мне пришлось заделаться племенным жеребчиком при дочке одного дворянина, спасаться от стаи голодных волков и казаков, да еще и впутаться в маленькую частную войну азиатских бандитов с русской армией почти на самой границе с Индией — все это есть где-то в моих мемуарах), весь ободранный и вшивый я в конце концов добрался до гарнизона в Пешаваре.[519]

И тут, словно мне было недостаточно давешних испытаний, я попытался восстановить свои силы, воспользовавшись услугами одной из этих пышнотелых, вечно голодных афганских амазонок. Она была хороша в спаривании, но отнюдь не в прожаривании, так что, отведав что-то из ее меню, я подцепил холеру. Несколько месяцев я провалялся в полубреду, и потребовалось долгое и относительно спокойное путешествие домой, чтобы я смог восстановить свои силы, обнять мою любимую Элспет и насладиться ролью героя, вернувшегося в родные Палестины. И, должен добавить, героя, решившего уйти на покой — на фронт меня теперь никакой силой не затащишь, хоть всех обозных быков впрягай. (Подобное обещание я давал себе добрую дюжину раз, и Господь-свидетель, сам бы я слово сдержал, но невозможно бороться с судьбой, особенно если имя ей — Палмерстон.)

Так или иначе, летом 1856-го, я блаженствовал в полной безопасности на половинном жалованье штабного полковника, а вокруг даже и не пахло войной, за исключением разве что персидского фарса,[520] который можно было не принимать в расчет. Я уютно устроился с супругой и маленьким Гавви (первым плодом нашего союза, бездонным водохлестом-семилеткой) в хорошеньком домике на Беркли-сквер, который, благодаря наследству Элспет, мы очень мило обставили. При случае я заскакивал в гости к конногвардейцам, где возглавлял клуб любителей веселой жизни и время от времени развлекался со шлюхами направо и налево, чтобы немного разнообразить свою личную жизнь с моей любимой, но безмозглой красоткой. При этом весь Лондон боготворил меня как героя — ведь это я участвовал в настоящем Армаггедоне и сражался за Бога и Отечество (как предполагалось). К тому же еще просочилось достаточно много лестных для меня слухов о моих личных исключительно важных и секретных подвигах в Средней Азии (от результатов которых правительство вынуждено было отказаться из-за наших деликатных мирных переговоров с Россией) для того, чтобы все решили, что Флэши снова превзошел сам себя. Так, в стране, охваченной патриотической лихорадкой чествования возвратившихся героев, я оказался на вершине популярности и восхищения — поговаривали даже, что я получу один из этих новомодных Крестов Виктории (оно того стоило), но мне кажется, что Эйри и Кардиган — эти завистливые ублюдки — разделили награды между собой.

Полагаю, что Эйри, который был начальником штаба Раглана в Крыму, так и не забыл про мой маленький недосмотр под Альмой. Помнится, кузену королевы — юному сластолюбцу Вилли снесло голову как раз тогда, когда он находился под моим присмотром. А Кардиган в свою очередь возненавидел меня из-за того, что я возник из шкафа подобно пьяному привидению — в самый раз, чтобы помешать ему оседлать мою дорогую Элспет (как вы помните, супружескую верность она соблюдала не лучше меня). С тех пор как мы вернулись домой из-под Балаклавы, я не предоставил ему ни малейшего повода испытывать ко мне хоть какую-то симпатию.

Понимаете, в то лето вокруг Кардигана то и дело слышались злобные сплетни насчет его вины в разгроме Легкой бригады — не столько насчет ошибочности его распоряжений (что было спорно, если вас интересует мое мнение), сколько насчет его личного поведения под жерлами пушек. Да, он возглавлял атаку, а я был неподалеку на своей обезумевшей лошади, пуская ветры со страха, но после того как мы ворвались на батарею, он едва ли задержался на пару минут, чтобы обменяться парой-другой ударов с русскими канонирами, как тут же развернулся в обратный путь — домой, подальше от опасности. «Не слишком хороший стиль для командира», — говорил я, хотя сам в то же время прятался под пушкой. Не то, чтобы я мог предположить, что он боялся — у нашего славного лорда Ну-ну просто не хватило бы мозгов, чтобы испугаться по-настоящему. Но он начал отступление даже без необходимой паузы, чтобы обозначить победу, а поскольку у него хватало врагов, готовых поверить в худшее, слухи поползли вовсю. Были гневные письма в прессе и даже судебный процесс, а поскольку я побывал в самой гуще битвы, то понятно, что меня об этом расспрашивали.[521][522]

Именно Джордж Пэджет, тот самый, что командовал Четвертым легким драгунским в этой атаке, и задал мне этот вопрос просто в лоб, прямо в комнате для игры в карты в клубе «Уйатс» (понятия не имею, как я туда попал — наверное, пригласил кто) в присутствии целой толпы людей, большинство из которых составляли гражданские, но, помнится, там же были Споттсвуд и старина Скарлетт из Тяжелой бригады.

— Ты был рядом с Кардиганом, — произнес Пэджет, — а потом раньше всех — на русской батарее. Господь — свидетель, он не принадлежит к числу моих близких друзей, но все эти разговоры начинают бросать на него тень. Так видел ты его на батарее или нет?

Конечно, я видел его там, но никогда бы в этом не признался — я был далек от того, чтобы спасать репутацию его лордовской светлости, если существовала хоть малейшая возможность ее утопить. Так что я только буркнул небрежно: «Не спрашивай меня, Джордж, я был слишком занят — искал для тебя сигары» — что вызвало взрыв смеха.

— Несмешно, Флэш, — мрачно промолвил он и снова спросил с присущим ему тактом: — Так смылся Кардиган или нет?

В одном-двух местах поднялся возмущенный ропот, а я сосредоточенно перетасовал колоду и, нахмурившись, размышлял. Существует множество способов похоронить репутацию честного человека и я хотел выбрать для лорда Кардигана наилучший. Я напустил на себя озабоченный вид, затем что-то неразборчиво прорычал и, швырнув колоду на стол, поднялся, взглянул Пэджету прямо в глаза и наконец произнес:

— Да ведь история уже закончилась, не так ли? Давай-ка все это прекратим, Джордж, а?

И я тут же вышел вон, оставляя впечатление, что решительный, отважный Флэши просто не желает об этом говорить. Именно это и убедило всех в том, что Кардиган струсил гораздо сильнее, чем если бы я сказал об этом прямо или попросту назвал бы его трусом. Кстати, такая возможность появилась у меня пару часов спустя, когда он лично подошел ко мне в сопровождении двух своих прихлебателей, когда мы со Споттсвудом выходили из Гвардейского клуба. Холл был наполнен офицерами, жаждущими сенсации.

— Фвэшмен! Вы здесь, сэр! — проквакала его светлость.

То были первые слова, прозвучавшие между нами со времен знаменитой атаки. Кардиган тяжело дышал, как будто после быстрого бега, его лицо, с клювообразным носом, все пошло пятнами, а седые бакенбарды встали дыбом от ярости.

— Фвэшмен! Это непроститевьно! Моя честь задета — скандавьная вожь, сэр! Мне сказави, что вы не опровергви этого! Ну же, сэр? Ну?

Указательным пальцем я сдвинул цилиндр на затылок и окинул его небрежным взглядом от лысого черепа и вытаращенных глаз до разлапистых ступней. Кардиган выглядел как человек на грани апоплексии — видок что надо!

— Какую ложь вы имеете в виду, милорд? — очень спокойно поинтересовался я.

— Вы отвично все знаете! — взвыл он. — Баваквава, сэр — штурм батареи! Ворд Джордж Пэджет при всех поинтересовався, видеви ви вы меня у пушек — и вы имеви нагвость ответить ему, что ничего об этом не знаете! Проквятье, сэр! И это один из моих собственных офицеров…

— Ранее служивший в вашем полку, милорд — я подтверждаю это.

— Черт побери вашу дерзость! — зарычал он, бросаясь ко мне. — Так вы утверждаете, что я вгу? Может, вы скажете, что меня не быво у пушек?

Пока он говорил все это, я поправил шляпу и натянул перчатки.

— Милорд, — наконец проговорил я, произнося слова с исключительной четкостью, — я видел вас во время наступления. Что же касается батареи, то там я был слишком занят и у меня не было ни свободного времени, ни желания, чтобы глазеть по сторонам. Кстати, я не видел и самого лорда Джорджа до тех пор, пока он не дернул меня за ногу. Я предполагаю — я сделал лишь легкое ударение на этом слове — что вы были где-то рядом, во главе вашей бригады. Но я не знаю этого наверняка, да и, откровенно говоря, мне это безразлично. Удачного вам дня, милорд! — и, слегка поклонившись, я повернулся к дверям.

Его голос от ярости стал визгливым.

— Повковник Фвэшмен! — проорал он мне вслед, — да вы змея!

Я резко обернулся и, задержав дыхание, заставил свое лицо покраснеть, якобы в приступе праведного гнева. Было ясно, что Кардиган хотел получить от меня пощечину или вызов, но для этого он действовал слишком прямолинейно.

— Возможно и так, милорд — спокойно подтвердил я, — хотя я не извиваюсь и не сворачиваю в сторону.

С этим я оставил его, весьма удовлетворенный всем произошедшим. Однако, как я уже говорил, очевидно, это стоило мне в то время Креста Виктории; несмотря на все слухи позиции Кардигана в Конной гвардии все еще были сильны, к тому же он обладал поддержкой при дворе.

Так или иначе, наша небольшая пикировка ничуть не уменьшила моей популярности; спустя несколько дней мне устроили великолепное чествование на гвардейском обеде в Суррей-гарденс. Парни приветствовали меня стоя криками: «Ура Гарри Флэшмену!» и распевали «Гэрриоуэн» до тех пор, пока не повалились под столы пьяными в стельку — помнится, меня тогда поразило, что для этого им хватило всего по трети бутылки шампанского на нос[523]. Кардиган как сообразительный парень там не появился — гвардейцы кричали, что его нужно вышвырнуть из королевства. Тем не менее «Панч» ехидно отметил отсутствие лорда и поинтересовался, носит ли он все еще свои шпоры или полностью стер их во время ускоренного отступления с батареи.

Конечно же, лорд Ну-ну был не единственным генералом, которому тем летом досталось от публики — Лукан и Эйри также получили свое за провал кампании. Так что в то время как мы наслаждались своими розами и лаврами, наши идиоты-командиры были заняты взаимными обвинениями и писали гневные письма в газеты, утверждая, что во всем виноваты не они, а кто-то другой. Была даже сформирована комиссия, которой поручили расследовать ошибки ведения войны.

К сожалению, чтобы возглавить расследование, правительство избрало не тех людей — Макнейла и Таллоха. Они попытались казаться честными и доложили, что наше командование действительно было не способно даже к тому, чтобы рыть нужники. Такой вердикт, конечно же, никого не устраивал, так что пришлось спешно собирать еще одну комиссию, чтобы получить правильный ответ. Ну что ж, все так и было сделано и теперь все были довольны: гип-гип-ура и «Правь, Британия».[524] А что еще вы хотите от полуграмотного Кабинета, главным для которого было поддержание собственного престижа, но в то время Палмерстон находился в седле, а он, как вам известно, был не самым ловким политиком.

В довершение ко всему на пике скандала сама королева изволила обсудить все это с Хардингом, нашим главнокомандующим, на смотре в Олдершоте, и бедного старого Хардинга разбил паралич, так что он больше никогда не смог даже улыбнуться. Я и сам это видел — Хардинг рухнул, как пьяный матрос, лишившись всех способностей, которые, стоит отметить, и так были невелики. Поговаривали, что все это — результат коррупции в армии и правительстве — так оно, наверное, и было.

Правда, все эти материи волновали меня гораздо меньше, чем ширина кринолинов Элспет, просто я хотел рассказать вам, какова была обстановка в Англии в то время и почему я не мог устоять перед искушением отомстить этому мерзавцу Кардигану так, как он того заслуживал. Между тем я с радостью занимался любимым делом — помогал моей милой женушке тратить ее деньги, что, должен отметить, она делала с большим размахом. Можно было сказать, что мы были счастливейшей молодой парой, прикрывали глаза на слабости друг друга и мчались наперегонки в погоне за наслаждениями, что случалось частенько, ибо с годами Элспет становилась все более соблазнительной.

А затем нам пришло приглашение посетить Балморал, что привело Элспет к состоянию, близкому к истерике, а меня несколько озадачило. Я полагал, что если в королевской семье и догадываются о моем существовании, то знают только в качестве парня, который умудрился потерять одного из кузенов королевы — правда, у Ее Величества их было так много, что она наверняка просто не заметила пропажи, а если вдруг ее и обнаружила, то вряд ли слышала, что в этом виноват я. Порой я задумываюсь обо всем этом и могу только предположить, что тогда, в сентябре, мы были приглашены в Балморал в связи с тем, что темой дня продолжали оставаться взаимоотношения с Россией, что-то насчет коронации нового царя[525] и заключенного недавно мира, а я был одним из старших офицеров, побывавшем в русском плену.

Но тогда у меня не было времени для раздумий — из-за капризов Элспет и ее навязчивой мысли о том, чтобы «соответствовать» — как она это называла, пытаясь привлечь внимание каждого в радиусе мили от Беркли-сквер. Будучи дочкой шотландского купца, моя женушка своим снобизмом превосходила нищего испанского герцога и к тому времени, когда мы двинулись на север, ее снисходительное презрение к знакомым из среднего класса стало просто тошнотворным. Вперемешку со злорадными замечаниями и болтовней о том, как они с королевой будут обсуждать моды, в то время как мы с принцем Альбертом станем пьянствовать в оружейном зале (как видите, моя женушка была дивно осведомлена о дворцовых обычаях), она порой опускалась к низким материям, например, беспокоилась, чтобы не выскочил прыщ или во время представления не сломался каблук.

— О, Гарри, Джейн Спидикат от зависти просто позеленеет! Мы с тобой — гости Ее Величества! Это будет замечательно — и я захвачу с собой свои новые французские платья — шелк бежевый и цвета слоновой кости, сиреневый сатин и прелестный, прелестный изумрудно-зеленый, который так нравится старому адмиралу Лоусону. Тебе не кажется, что этот вырез слишком низок для приема у королевы? А мой бареж[526] для воскресенья — а какие там еще будут высокопоставленные лица? А будут ли там леди, чьи мужья в более низких званиях, чем ты? Элен Паркин — сама леди Паркин! — да она лопнет от злости, как только я ей расскажу. О, мне нужна другая горничная, чтобы могла уложить мне волосы, потому что Сара не сдержана на язык, зато здорово управляется с платьями. А что мне надеть на пикник, ведь нам придется гулять по чудесным горным долинам? О, Гарри, как ты думаешь, что читает королева? И как я должна называть принца — «ваше высочество» или «сэр»?

Откровенно вам скажу, что был рад, когда мы наконец достигли Абергелди, где в замке были отведены комнаты гостям, поскольку Балморал только недавно заново отделали и Альберт был слишком занят, торопясь нанести завершающие штрихи. Элспет к тому времени разнервничалась до того, что просто не могла говорить, но, думаю, после первого знакомства с королевскими гостями ее страхи несколько улеглись. В первый же день после обеда мы решили прогуляться в Балморал верхом и по дороге встретили толпу, напоминавшую семейство лудильщиков, возглавляемую прачкой и швейцаром, который, похоже, был переодет в костюм, стянутый у хозяина. К счастью, я узнал в них саму Викторию и принца Альберта с родственниками и, проезжая, просто приподнял шляпу, так как члены королевской семьи не любили официальных приветствий, когда им хотелось поиграть в инкогнито. Элспет даже не заметила, кто это, пока мы не проехали мимо, и когда я рассказал ей, чуть не хлопнулась в обморок прямо на обочине. Я пробудил ее к дальнейшей жизни угрозами оттащить в ближайшие кусты, чтобы там изнасиловать, и на обратном пути она важно заметила, что Ее Величество выглядела вполне по-королевски, но несколько непривычно.

К тому времени, когда мы были приняты в Балморале (кажется, уже на второй день), Элспет вновь немного воспрянула духом, однако затем, когда ей пришлось пробыть некоторое время в гостиной вместе с каким-то лордом и его шмыгающей носом супругой, которые смотрели на нас как на пустое место, мою маленькую глупышку вновь пробила дрожь. Я уже встречался раньше с членами королевской семьи и попытался ободрить Элспет, уверяя, что она выглядит чудесно (что было правдой) и ее не могут затмить лорд и леди Пуфбатток,[527] которые сейчас пытаются игнорировать нас с ледяным высокомерием, присущим аристократам низкого происхождения. (Угу, знаю, теперь я и сам такой.)

Воспользовавшись тем, что наши соседи в упор нас не замечали, я незаметно привязал одну из лент гигантского кринолина леди к ножке стола, и, когда двери в королевскую приемную распахнулись, она двинулась было с места и тут же рухнула, увлекая за собой стол и все, что на нем стояло — причем на виду у малого королевского двора. Я подхватил Элспет железной хваткой и перенес ее через эти остатки кораблекрушения, так что полковник и миссис Флэшмен раскланивались с королевой уже на фоне поспешно закрывшихся за нами дверей, а приглушенные звуки, издаваемые четой Пуфбаттоков, которых лакеи тщетно пытались освободить из-под обломков, звучали дивной музыкой для моих ушей, несмотря на то что все это заставило королеву выпучить глаза еще более, чем обычно. Мораль: не задирай свой нос перед Флэши, а если уж рискнул это сделать, то смотри, как бы не расстаться с кринолином.

К пожизненному восторгу Элспет и моему огромному удовлетворению, с первой же встречи выяснилось, что они с королевой подходят друг к другу как орешки к портвейну. Видите ли, Элспет одна из тех женщин, которые столь красивы, что дамы в возрасте просто не могут их не любить. К тому же при всей своей глупости она очень живое и привлекательное создание. То, что в ее жилах течет шотландская кровь, также было на руку, поскольку как раз тогда у королевы разыгрались якобитские настроения, а Элспет, слава богу, кто-то в детстве прочел «Уэверли», а «Деву озера» заставил выучить наизусть.

Я в ужасе ожидал встречи с Альбертом: а вдруг он вспомнит своего племянничка Вилли — любителя сладкой жизни, ныне покойного? Но все что сказал принц было:

— А, полковник Флаш-манн, ви уже читайт «L'Ancien Régime» Токвиля?[528]

Я ответил, что пока нет, но это будет первой вещью, которую я попрошу принести мне завтра утром, а он печально опустил глаза и загундел:

— В ней нас предостерегайт, што бьюрократический центральный правительство, вместо того, штобы излечить язвы револьюции, может фактически привести к их росту.

Я ответил, что часто размышлял над этим и теперь наконец услышал четкое воплощение этой идеи. Тут Альберт коротко кивнул и выдохнул: «Италия весьма неблагополючна», — что и привело нашу беседу к ее окончанию. К счастью, старый Элленборо, который был главнокомандующим в Индии во времена моей кабульской эскапады, находился среди присутствующих и он буквально прилип ко мне, что было настоящим спасением. А затем ко мне обратилась сама королева своим обычным монотонным голосом:

— Ваша милая супруга, полковник Флэшмен, сообщила мне, что вы уже вполне оправились после ваших русских приключений, о которых вы должны нам рассказать. Похоже, там весьма оригинальный народ. Лорд Грэнвилл[529] пишет из Петербурга, что русскую горничную, служащую у леди Вудхауз, застали за поеданием содержимого одной из баночек на туалетном столике ее светлости. Это оказалась помадка для волос на касторовом масле! Что за экстравагантность, не так ли?

Теперь, конечно же, настала моя очередь развлечь компанию несколькими туземными анекдотами о жизни русских и их примитивных обычаях. Рассказы имели успех, так что королева согласно кивала головой, приговаривая: «Какое варварство! Как странно!», а Элспет взирала на своего героя, едва не подпрыгивая от восторга. Альберт присоединился к нам, в своем занудном духе, заметив, что ни одно государство в Европе не представляет собой более благодатную почву для семян социализма, чем Россия, и он опасается, что новый царь обладает недостаточно сильным характером и слишком низким интеллектом.

— Так говорит лорд Грэнвилл, — заметила королева, — но я не думаю, что ему надлежит делать подобные замечания о какой-нибудь персоне королевской крови. Не правда ли, миссис Флэшмен?

Старина Элленборо, жизнерадостный вечно пьяный толстяк, поинтересовался, не пытался ли я хоть немного цивилизовать русских, обучая их игре в крикет, а Альберт, в котором юмора было не больше, чем в церковной купели, со скукой сказал:

— Уверен, полковник Флаш-манн ничьего подобного не дье-лал. Я не могу поняйт эта страсть к крикет; по-моему, это лишь бьесцельный трата время. Какой прок длья молодой чьеловек часами ползайт по полью из конца в конец или замирайт, словно статуй? Вьерно, полковник?

— О да, сэр — согласился я, — я и сам провел в полях достаточно много времени, чтобы полностью согласиться с вами — на самом деле это тяжкий труд. Но иногда, когда мальчик становится мужчиной, его жизнь может зависеть от выносливости и умения ползать или замирать на месте — например на Хайберской скале или в бирманском лесу — так что пока мы молоды, немного практики не повредит.

Вот так обстояло дело — я не мог удержаться от соблазна подсыпать Альберту немножко перца за шиворот. Это было в моем характере — поддеть кого-нибудь с самым деловым видом и заодно напомнить о моих дерзких подвигах. Элленборо проскрипел: «Вот, вот», и даже Альберт немного вышел из своего обычного полусонного состояния, заметив, что «дис-сиплина — есть карашо», но что нужны другие пути ее привития, и уточнив, что принц Уэльский никогда не будет играть в крикет, а займется более «конструктиффной» игрой.

После этого подали чай, в весьма неформальной обстановке и Элспет вновь отличилась, заставив Альберта съесть сэндвич с огурцом. «Через минуту она затащит его в кусты», — подумал я и на этой радостной ноте наш первый визит подошел к концу. Элспет витала в облаках всю дорогу до самого Абергелди.

С точки зрения престижа, все это было очень полезно, но отдохнуть нам особо не пришлось, хотя Элспет упивалась и этим. Она дважды ходила на прогулку с королевой (причем они называли себя миссис Фитцджеймс и миссис Мармион[530] — как вам это нравится?) и даже заставила Альберта рассмеяться за вечерней игрой в шарады, изобразив Елену Троянскую со своим шотландским акцентом. Я-то из него не смог выдавить и улыбки; он ходил на охоту с другими джентльменами, и приноровиться к его величавой поступи было настоящей мукой. Выражение лица у принца вечно было такое, будто он перебрал горчицы, а оленей он убивал, будто обкурившийся гашишем гази.[531] Не поверите, но его понятие о спорте доходило до того, что потребовалось бы вырыть настоящую траншею, чтобы мы могли незаметно подкрасться к оленю; он бы и на это пошел, но егеря-шотландцы были настолько против, что идею пришлось забросить. Впрочем, Альберт так и не понял их возражений — главное для него было убивать зверей.

К тому же он бесконечно что-то писал и играл немецкие пьесы на фортепьяно, причем я бешено ему аплодировал. То, что они с Викторией переживали тогда не лучший период в своих отношениях, так же не облегчало дела. Королева обнаружила (и поделилась этим с Элспет), что стала беременной уже в девятый раз, и изливала свои переменчивые настроения на дорогого Альберта. Беда в том, что он был с нею чертовски терпелив, что, насколько я знаю, может быстрее всего привести любую женщину в бешенство. К тому же он всегда был прав — а это хуже всего. Так что они весьма мило проводили время, и Альберт большую часть светлого времени суток карабкался по горам в Глен Боллокс и с криком «пли!» убивал каждую зверушку, имевшую несчастье попасться ему на глаза.

Похоже, единственной радостью для королевы было то, что ей как раз удалось выдать замуж свою старшую дочь — принцессу Вики. На мой взгляд, она была лучшей из всей семьи, настоящей красавицей — зеленоглазая маленькая проказница. Она вышла замуж за Фридриха-Вильгельма Прусского, который пробыл в Балморале несколько недель, и королева, как рассказала мне Элспет, была все еще полна воспоминаний.

Ну ладно, хватит придворных сплетен; хотя это дало вам понимание обстановки, в которой я вынужден был проводить время — подлизываясь к Альберту и рассказывая королеве о том, сколько аксант эгю[532] в слове «déterminés». Беда в том, что подобная жизнь притупляет не только мозги, но и чувство самосохранения, так что если вас настигает удар, то от него невозможно спастись.

Это случилось ночью 22 сентября 1856-го: я помню дату абсолютно точно, так как все произошло на следующий день после визита Флоренс Найтингейл[533] в замок.[534]

Я раньше не встречался с ней, но как самый известный среди присутствующих участник Крымской войны был приглашен присоединиться к тет-а-тет Флоренс и королевы, который состоялся после обеда. Если хотите знать, встреча была достаточно холодной: обе женщины изрекали благочестивые банальности, Флэши передавал булочки, а когда это было необходимо — одобрительно кивал, соглашаясь, что для правильного ведения войны нам не хватает только санитарии и умных бумажек на стенах в каждом госпитале. Мисс Найтингейл (настоящая ледышка) этак спокойно спросила меня, что могли бы сделать полковые офицеры, дабы предотвратить заражение солдат некими деликатными инфекциями от — гм-гм — сопровождающих войска женщин определенного сорта. Я чуть с проклятием не уронил свою чашку на колени королевы, но вовремя опомнился и заявил, что мне никогда не доводилось слышать о чем-либо подобном, по крайне мере, в легкой кавалерии. Что? Французская армия? Ну, это совсем другое дело. Представляете, я почти заставил ее покраснеть, хотя сомневаюсь, что королева вообще поняла, о чем мы вели речь. По моему мнению, Найтингейл просто зря тратила свои лучшие женские годы: симпатичное лицо, хорошо сложена и не обижена формами, но в глазах у нее читалось холодное: «не-смей-касаться-меня-своими-блудливыми-руками-парень» — одним словом, дамочка того сорта, с которой тоже можно сварить кашу, если только вы готовы потратить на нее достаточно времени и сил. Что касается меня, то мне для этого редко хватало терпения. Где-нибудь в другом месте я бы, наверное, и приударил за ней, хотя бы для разнообразия, но обстановка королевской гостиной накладывала свои ограничения. (А может, и зря я не решился — даже арест и опала за неприличные приставания к национальной героине вряд ли были бы хуже тех тяжких испытаний, которые обрушились на меня несколько часов спустя.)

Тот вечер мы с Элспет провели на праздновании дня рождения в одном из больших поместий неподалеку; это был веселенький вечерок и мы оставались там до полуночи, пока все не закончилось, а потом тронулись в обратный путь в Абергелди. Была пасмурная грозовая ночь, начинал наяривать крупный дождь, но мы не обращали на это внимания; я принял на грудь достаточно горячительного, чтобы вдруг стать чертовски ревнивым, и если бы путешествие было немного длиннее, а кринолин Элспет не создавал столько помех, я бы овладел ею прямо в карсте. Она выскочила у нашего домика с писком и хихиканьем, а я бросился за ней через парадный вход и… посланец Судьбы уже ожидал меня в холле. Высокий парень, почти великан, только нижняя челюсть у него была длинновата, а глазки слишком колючие. Выглядел он вполне достойно — твердая шляпа под локтем и, готов поспорить, дубинка в боковом кармане. Сразу видно — серьезный человек на государственной службе.

Он спросил, можно ли со мной поговорить, так что я убрал свою руку с талии Элспет и легонько подтолкнул ее к лестнице, прошептав на ушко, что я поднимусь наверх, чтобы продолжить атаку, после чего предложил гостю перейти к делу. Парень сделал это очень быстро.

— Я из казначейства, полковник Флэшмен, — заявил он, — меня зовут Хаттон. С вами желает поговорить лорд Палмерстон.

Я несколько оторопел. Первой моей мыслью было, что нам придется вернуться в Лондон, но Хаттон продолжал:

— Его светлость в Балморале, сэр. Не будете ли вы любезны проследовать со мной — у меня экипаж.

— Но, но… вы сказали лорд Палмерстон? Премьер… какого дьявола? Палмерстон хочет видеть меня?

— Немедленно, сэр, будьте так любезны. Дело срочное.

Ну, с этим я ничего не мог поделать. Я не сомневался, что это не розыгрыш — человек, стоящий напротив меня, просто излучал власть. Но хорошенькое это дело: едешь себе спокойно домой, а тут вдруг тебя ошарашивают, что известнейший из государственных деятелей Европы здесь, буквально за углом и хочет тебя видеть! Между тем малый уже почти подталкивал меня к двери.

— Погодите, — попросил я, — дайте время хоть переобуться.

Единственное, чего мне хотелось в этот момент, так это сунуть голову в ведро с холодной водой и немного подумать, так что, несмотря на всю его настойчивость, я еще раз попросил его подождать и поспешил наверх.

Какого черта вообще Пам здесь делает — и чего он может хотеть от меня? Я лишь однажды и то недолго виделся с ним перед отъездом в Крым, раскланивался на вечеринках, но он не удостаивал меня разговором. А теперь я вдруг срочно ему понадобился — я, полковник на половинном жалованье! Совесть у меня была чиста — во всяком случае, ничего такого, что бы могло его касаться. Все это было непонятно, но оставалось лишь подчиняться. Я в раздражении зашел в свою гардеробную, натянул плащ и нахлобучил шляпу, так как погода окончательно испортилась, и вздохнув, вспомнил о том, что Элспет, это бедное дитя, обречена была даже теперь ожидать очередного урока любви. Да, для нее это было тяжким испытанием, но долг зовет, так что я заглянул в ее комнату, чтобы целомудренно пожелать ей спокойной ночи — а там лежала она! Черт возьми, раскинувшись поверх покрывала, подобно развратным классическим богиням, а горничная, хихикая, прикручивала огонек в лампе. Из одежды на моей женушке был лишь большой веер из страусовых перьев, который я привез ей из Египта. Одетая, Элспет могла сбить с пути истинного даже монаха, обнаженная же, с пучком красных перьев на груди, она заставила бы самого Великого инквизитора сжечь свои книги. Я целую секунду колебался между любовью и долгом, а потом… «Да черт с ним, с этим Палмерстоном — пусть подождет!» — завопил я и бросился к постели, прежде чем служанка успела выскочить из комнаты. Никогда не упускай шанса — как говаривал герцог Веллингтон.

— Лорд Палмерстон? Оооо-ах! Гарри — что ты имел в виду?

— Не обращай внимания! — крикнул я, принимаясь за дело.

— Но Гарри — ты такой нетерпеливый, любовь моя! О, любимый — ты так и не снял свою шляпу!

«Это потому что я хотел быть хорошим мальчиком, черт побери!» И на несколько славных, украденных у долга минут, я позабыл и Палмерстона, и все на свете, удивляясь только, как моя идиотка жена умудряется не прекращать поток вопросов, одновременно оставаясь настоящей гурией из гарема. Насколько я помню, мы самым странным образом устроились на ее стульчике у зеркала, когда раздался осторожный стук в дверь и хихикающий голос горничной сообщил, что джентльмен внизу начинает терять терпение и интересуется, когда я наконец спущусь.

— Скажи ему, что я пакую багаж, — прохрипел я, — и тотчас же спущусь, — после чего страстно поцеловал Элспет, чтобы прервать хоть на мгновение поток ее вопросов, и бережно перенес мою любимую на кровать — всегда оставляй свои вещи там, где хочешь их потом найти.

— Не могу оставаться дольше, любовь моя, — проворковал я, — меня ожидает премьер-министр.

Ускользнув от ее отчаянных попыток задержать меня, я ретировался со штанами в руках, торопливо привел в порядок свой туалет, загнанно дыша, проскочил на лестницу и бросился вниз по ступенькам. Оглядываясь назад, могу сказать, что я правильно сделал, заставив правительство немного подождать, пока я отдам должное женщине, которая была единственной любовью всей моей жизни и последним приятным воспоминанием на долгие дни.

Дочь Ко Дали научила меня — и это работает, — что ни одно средство не способно так взбодрить трусоватого малого вроде меня, как хороший кувырок с красоткой. Некоторое время я пребывал под воздействием оного и не никак не мог взять в толк, зачем это мог понадобиться Палмерстону, но пока мы под сплошными потоками дождя пробирались в Балморал, я все еще убеждал себя, что, в конце концов, из всего этого ничего страшного не случится. Учитывая всеобщую симпатию, приятельские отношения с королевской семьей и восхищение моими подвигами в России, гораздо более вероятны были хорошие новости, чем плохие. К тому же ничто не предвещало дальнейших встреч с настоящими людоедами вроде старого герцога Веллингтона, Бисмарка или преподобного доктора «Гнев Божий» Арнольда. (В свое время мне приходилось стучаться не в одни двери, за которыми скрывались подлинные чудовища — уж можете мне поверить.)

Нет, Пам может быть просто старым нетерпеливым тираном, если он пытается запугать иностранцев и посылает боевые корабли, чтобы разделаться с даго,[535] но каждый знает, что в глубине души он настоящий спортсмен и добряк, который не прочь облегчить народу жизнь или даже рассказать сказочку. Конечно, печально известным оставался факт, что он предпочитал жить на Даунинг-стрит, а не на Пикадилли, потому что там ему больше нравился вид из окна, да еще махать с балкона простолюдинам и мастеровым, которые обожали его за то, что он умел говорить на языке, понятном простому народу, или устроить подписку в пользу старого боевого пса вроде кулачного бойца Тома Сэйерса.[536] Таков был Пам — и если кто-нибудь скажет, что он был всего лишь политически беспринципным старым негодяем, отмечу только, что мозги у него работали ничуть не хуже, нежели у других, более возвышенно мыслящих государственных деятелей. Единственное различие, которое я между ними наблюдаю, состоит в том, что Пам всегда делал свою грязную работу не пряча лица (конечно, когда ему грозили не более, чем проклятия) да еще и улыбался при этом.

Так что к тому времени, как мы проехали три мили до Балморала, я чувствовал себя вполне свободно — и даже был приятно возбужден — что должно показать вам, насколько чертовски мягким и оптимистичным я был в то время. Мне следовало бы помнить, что опасно слишком близко приближаться к принцам или премьер-министрам. Когда мы подъехали к замку, я быстро прошел вслед за Хаттоном через боковую дверь, поднялся на несколько пролетов по лестнице и остановился у тяжелых двойных дверей, на страже перед которыми стоял дородный штатский. Пока он открывал двери, я придал своим бакенам самый боевой вид и бодро вошел в зал.

Знаете, как иногда бывает: входишь в странную комнату, где все, на первый взгляд уютно, и спокойно, но все же в воздухе чувствуется этакое напряжение, что того и гляди произойдет электрический разряд. Так было и на этот раз, так что от возбуждения мои нервы моментально натянулись, как струны. А ведь вроде ничего необычного: просто большая приветливая комната, с огнем, весело трещавшим за каминной решеткой, огромным, заваленным бумагами, столом, да двумя крепкими парнями, сидящими за ним и что-то живо обсуждавшими под руководством худощавого молодого человека — Баррингтона, секретаря Палмерстона. У самого камина стояло еще трое — Элленборо, со своим широким красным лицом и выпирающим брюхом, худой старик с пристальным взглядом, в котором я узнал Вуда из Адмиралтейства, а за его спиной, нагнувшись к огню и задрав полы сюртука, стоял еще один человек, уставившийся на Элленборо своими блестящими близорукими глазами, причем его редкие волосы на голове и бакенбарды были всклокочены, будто их только что вытерли полотенцем — старый Сквайр Пам собственной персоной. Когда я вошел, премьер как раз громко говорил своим резким дребезжащим голосом (и ему было наплевать на тех, кто его слышит):

— … а то, что он при этом является принцем-консортом, не имеет никакого значения, понимаете? Ни для страны, ни для меня. Однако пока Ее Величество уверена в обратном, это меняет все, не так ли? Баррингтон, вы нашли эту телеграмму от Килтера? Нет? Так посмотрите в персидской папке.

Тут он заметил меня и встрепенулся, надув свои тонкие губы.

— Ха, вот этот человек! — воскликнул он, — входите же сэр, входите!

Возможно, от того, что я вечером выпил лишнего или же вследствие моего неожиданного нервного возбуждения, я споткнулся о коврик — что можно было принять за дурное предзнаменование — и подошел так близко, что чуть не наткнулся на стул.

— Силы небесные, — ахнул Пам, — он что, пьян? Уж эта нынешняя молодежь! Сюда, Баррингтон, сюда, усадите его на стул, пока он не вывалился из окна. Давайте, к столу.

Баррингтон пододвинул мне стул и все трое у камина зловеще взирали пока я, извиняясь, расположился на нем, прямо напротив Пама. Блеснувшие глаза премьера пристально изучали каждый дюйм моей физиономии. При этом одной рукой он бережно нянчил свой стаканчик портвейна, а большой палец другой засунул в жилетный кармашек — ни дать ни взять — шериф канзасского городка, наблюдающий за порядком на улице (которым он, впрочем, и был — только в гораздо большем масштабе).

В то время Пам уже был очень стар, с подагрой и вставными зубами, которые то и дело выпадали, однако в ту ночь он был полон задора и отнюдь не пребывал в своем обычном благодушном настроении. Но по крайне мере, хоть не кусался.

— Молодой Флэшмен, — прорычал Пам, — очень хорошо! Штабной полковник на половинном жалованье, а? Ну что ж, с этого момента вы вновь на действительной службе, и все, что вы услышите нынче ночью, не должно стать известно никому больше, слышите? Ни одной живой душе, даже в этом замке, понятно?

Я смекнул — премьер считает, что об этом не должна знать даже королева. Обычное дело — он никогда ей ничего не говорил. Но это еще было ничего — в самом его тоне звучала такая угроза, что у меня волосы стали дыбом на загривке.

— Очень хорошо, — вновь повторил он, — прежде чем я поговорю с вами, лорд Элленборо кое-что покажет — интересно, что вы об этом думаете. Хорошо Баррингтон, я просмотрю эти персидские материалы, пока полковник Флэшмен взглянет на эти чертовы штуки.

Я подумал, что ослышатся, но он проскользнул мимо меня на свое место во главе стола и нетерпеливо зарылся в бумаги. Баррингтон протянул мне маленькую закрытую коробку из-под бисквитов, а Элленборо, присев рядом, жестом показал, что я должен ее открыть. Заинтригованный, я откинул крышку, под которой, на рисовой оберточной бумаге лежали три или четыре сероватые, черствые на вид лепешки, размером не больше обычной галеты.

— Вот, — буркнул Пам, не отрываясь от своих бумаг, — только не ешьте их. Скажите его светлости, что вы об этом думаете.

Я сразу понял в чем дело — этот странный восточный аромат невозможно было спутать ни с чем, но все же тронул одну из них, чтобы удостовериться.

— Это чапатти, милорд, — удивленно произнес я, — индийские чапатти.

Элленборо кивнул:

— Да, обычные лепешки, национальная еда. Вы не заметили в них ничего необычного?

— Но почему… да нет, сэр.

Вуд присел напротив меня.

— И вы, полковник, не можете представить ситуации, — произнес он сухим, спокойным голосом, — при которой подобные лепешки вызвали бы у вас… тревогу?

Конечно, королевские министры не задают дурацких вопросов просто так, но я мог только вытаращиться на него. Пам, все еще погруженный в свои бумаги, хрипя и посасывая свои зубы, что-то бормотал Баррингтону, затем сделал паузу и хрюкнул:

— Подайте мне этакую чертовщину к обеду, и лично я буду здорово обеспокоен.

Элленборо захлопнул бисквитную коробку.

— Эти чапатти на прошлой неделе доставлены из Индии на паровом шлюпе. Они были посланы нашим тамошним политическим агентом из местечка под названием Джханси. Знаете такое? Это сразу за Джамной в стране маратхи.[537] Несколько недель тому назад множество подобных лепешек появилось среди сипаев[538] нашего гарнизона в Джханси — причем не в качестве пищи. Сипаи передавали их из рук в руки во время беседы…

— Вы когда-либо слышали о подобных вещах? — вмешался Вуд.

Мне оставалось лишь отрицательно покачать головой и смотреть повнимательней, удивляясь, что все это, черт побери, может означать, а Элленборо продолжал:

— Наши политики знают, откуда они появились. Туземные деревенские констебли — вы знаете, човкидары — пекли их партиями по десять штук и рассылали по одной десяти разным сипаям, каждый из которых должен был сделать десяток других и передать их своим товарищам — и так далее, до бесконечности. Конечно, все это не новость; ритуальная передача лепешек — очень древний индийский обычай. Но три момента весьма примечательны: во-первых, это случается очень редко, во-вторых, даже туземцы не понимают, почему это делается — зная лишь, что должны испечь и передать лепешки, и, наконец, в-третьих, — он снова постучал по коробке, — они верят, что появление подобных лепешек предвещает настоящую катастрофу.

Он сделал паузу, а я пытался сделать вид, что все это произвело на меня впечатление, поскольку сам ничего не понимал — прямо какая-то «Алиса в Стране чудес». Но если вы знаете Индию и те трюки, которые туземцы способны выкинуть (обычно, из религиозных соображений), то можно уже ничему не удивляться. Это напоминало любопытное суеверие, но что было еще любопытнее — два министра Кабинета и бывший генерал-губернатор Индии обсуждали дело за закрытыми дверями и вдруг решили посвятить Флэши в этот секрет.

— Есть и еще кое-что, — продолжал Элленборо, — вот почему Скин, наш человек в Джханси, считает, что дело очень срочное. Подобные лепешки распространялись исключительно среди сипаев, не затрагивая гражданских лиц, лишь трижды за последние пятьдесят лет — в Веллоре в 1806-м, в Буксаре и Барракпуре. Не припоминаете эти названия? Ну так вот, в каждом из мест, где появлялись эти лепешки, реакция сипаев была одинаковой, — тут выражение лица Элленборо стало таким, как будто он выступал в палате лордов: — Мятеж.

Оглядываясь назад, я полагаю, что должен был вздрогнуть от ужаса при звуке этого страшного слова — но, помнится, все, что промелькнуло у меня в голове, так это — сипаям пора увеличить пайки. Я не придавал слишком большого значения мнению политического агента Скина — я и сам был неплохим политиком и знал, что эти ребята любят ловить рыбку в мутной воде. Но если он — или Элленборо, который отлично знал Индию изнутри — вдруг унюхали синайское восстание в нескольких обычных лепешках — это было просто смешно. Я знал обычного сипая (да все мы его знали, не так ли?) как самого преданного осла, на которого когда-либо удавалось натянуть военную форму — а именно так с ними поступала Ост-Индская компания. Правда, не мое дело было высказывать свое мнение в столь августейшей компании, тем более что нас слушал сам премьер-министр: он отодвинул в сторону свои бумаги, встал и налил себе еще немного портвейна.

— Ну ладно, — резко произнес Пам, сделав добрый глоток и перекатывая вино между зубами, — как вам понравились эти благородные пирожные? Чертовски неаппетитно они выглядят. Ладно, Баррингтон, ваши помощники могут идти — мы останемся вчетвером, понятно? Очень хорошо.

Он подождал, пока младшие секретари выйдут, бормоча что-то про безбожные времена и упрямство королевы, решившей уступить в вопросах Северного полюса, и тяжело ступая прошел к огню, где и уселся спиной к каминной решетке, уставившись на меня из-под своих кустистых мохнатых бровей, отчего обед вдруг вновь забурлил у меня в желудке.

— Признаки восстания в индийских гарнизонах, — проскрипел он. — Очень хорошо. Я перечитал один из ваших рапортов, Флэшмен — тот, что вы подали Дальхаузи[539] в прошлом году, в котором вы описываете открытия, сделанные во время пребывания в русском плену, про план вторжения в Индию, пока мы будем заняты в Крыму. Конечно, сегодня об этом не говорят — с Россией подписан мир, чертово взаимопонимание и сотрудничество — полагаю, могу вам об этом не напоминать. Но кое-что из вашего сообщения пришло мне на память, когда началось это дело с лепешками. — Он оттопырил губу, глядя на меня. — Вы писали, что русское наступление в Индии будет сопровождаться внутренними восстаниями в стране, инспирированными агентами царя. Наши ищейки разнюхали кое-что по этому поводу, так что эти чертовы лепешки стали последней точкой. Так что сейчас, — он устроился поудобнее, глядя на меня полузакрытыми, но внимательными глазами, — повторите мне поточнее все, что вы слышали в России насчет восстания в Индии — слово в слово.

Я рассказал ему все, что помнил — как мы со Скороходом Истом дрожали, лежа в одних ночных рубашках в галерее Староторска, подслушивая про «Номер семь», как назывался русский план вторжения в Индию. Русские бы исполнили его, но всадники Якуб-бека утопили их армию в Сырдарье, при этом Флэши, накачанный бхангом,[540] продемонстрировал образцы невиданной доблести. Я изложил все в своем рапорте Дальхаузи, опустив некоторые неприятные для меня детали (вы можете прочитать об этом в предыдущей части моих мемуаров, причем со всеми подробностями). Этот рапорт был образчиком скромности, призванным убедить Дальхаузи в том, что я практически сравнялся с образом Хереварда-Будителя[541] — а почему бы и нет? Я ведь пострадал ради своей репутации.

Но сведений об индийском восстании было немного. Все, что нам удалось узнать, было: когда русская армия достигнет Хайбера, их агенты в Индии подговорят туземцев — и особенно сипаев Ост-Индской компании — восстать против британцев. В то время я не сомневался, что это было правдой, хотя могло быть и обычной уловкой. Но все это случилось больше года тому назад и Россия, как я полагал, теперь уже не угрожала Индии.

Они выслушали меня в полной тишине, и молчание длилось еще добрую минуту после того, как я закончил свой рассказ. Наконец Вуд проронил:

— Все сходится, милорд.

— Чертовски хорошо, — кивнул Палмерстон и снова проковылял к своему стулу. — Причем своевременно. Видите ли, Флэшмен, как военная сила русские пока могут быть сброшены со счетов, но это не означает, что они оставят нас в покое в Индии, а? Это план восстания, клянусь святым Георгом! Если бы я был русским политиком, то с вторжением или без смог бы кое-чего достичь в Индии, если бы располагал ловкими агентами. Тем более я смогу сделать это сейчас! — он закашлялся, тяжело дыша и проклиная свои изувеченные подагрой ноги. — Знаете, что существует индийское предсказание, будто Британская империя падет ровно через сто лет после битвы при Плесси?[542] — Премьер взял одну из чапатти и пристально посмотрел на нее. — Черт, они даже не посыпают их сахаром. Так вот, сотая годовщина этой битвы приходится на двадцать третье июня следующего года. Интересно, правда? А теперь расскажите мне, что вам известно о русском графе по имени Николай Игнатьев?

Он выстрелил этим вопросом так неожиданно, что я подскочил на добрые шесть дюймов. Есть избранная коллекция страшных имен, упоминание которых может на часок-другой расстроить мое пищеварение — Черити Спринг и Бисмарк, Руди Штарнберг и Уэсли Хардин, — но Н. П. Игнатьева я всегда относил к лидерам этого перечня. Холодный вампир с жестокими глазами, человек, который половину пути в Китай протащил меня в цепях, угрожал посадить в клетку и до смерти забить кнутом — просто ради собственного удовольствия. Я и не думал, что наш разговор зайдет так далеко, со всеми их проклятыми лепешками для мятежников и тем, как министры уцепились за мой рапорт Дальхаузи — но при упоминании имени Игнатьева мои кишки хором запели «Аллилуя!». Мне стоило значительных усилий сохранить спокойное лицо и рассказать Паму все, что я знал — что Игнатьев был одним из самых близких советников царя и что он был политическим агентом высокого класса и невероятной жестокости. Когда я закончил воспоминанием о том, как встретил его в последний раз — под жуткой сенью виселиц в форте Раим, Элленборо с отвращением вскрикнул, Вуда слегка передернуло, а Пам, как ни в чем не бывало, продолжал цедить свой портвейн.

— Интересную жизнь вы вели, — заметил он, — похоже, как я узнал из вашего рапорта — он был одним из главных приверженцев русского плана вторжения и индийского восстания, насколько помню. Способный парень, а?

— Милорд, — поклонился я, — это сущий дьявол.

— Именно так, — покачал головой Пам, — и поле для своих козней дьявол всегда найдет. — Премьер кивнул Элленборо: — Расскажите ему, милорд, а вы, Флэшмен, слушайте внимательно.

Элленборо прочистил глотку и своим взглядом пьяного спаниеля посмотрел на меня.

— Граф Игнатьев, — начал он, — в прошлом году совершил два тайных визита в Индию. Вначале наши агенты услышали о нем в Газни; под видом торговца лошадьми из племени афридиев он прошел через Хайбер в Пешавар. Там мы его потеряли. Как вы и могли предположить, ему легко удалось спрятаться в такой разноплеменной толпе…

— Но, милорд, этого не может быть! — не сдержавшись, перебил его я. — Вы не могли потерять Игнатьева из виду, если бы знали, на что обратить внимание. При всем своем искусстве переодевания он не сможет спрятать одну приметную черту — глаза! Один из них у него наполовину карий, а наполовину — голубой!

— Он мог бы прикрыть его повязкой, — заметил Элленборо, — в Индии достаточно одноглазых. Так или иначе, мы вновь напали на его следы, причем в обоих случаях они вели в одно и то же место — в Джханси. Там он провел два месяца, к сожалению, незамеченным, так что наши люди не смогли до него добраться. Они также не смогли выяснить, что он там делал, мы уверены только, что нечто плохое, — и он указал на чапатти. — Без сомнения, подогревал мятежные настроения. Закончив же свою дьявольскую работу, он через горы вернулся в Афганистан. Этим летом он был в Санкт-Петербурге, но оттуда, как стало известно нашим агентам, вновь ожидается в Джханси. Мы только не знаем когда.

Несомненно, все это было спорно, но я вдруг понял, что не ощущаю ни грана тепла, от бушующего в камине пламени — мне показалось, в комнате вдруг стало холодно, и я слышал, как дождь барабанит по крыше и ветер завывает во мраке за окнами. Я посмотрел на Элленборо, но на его лице мне вдруг померещились жестокие разноцветные глаза Игнатьева, а в ушах у меня снова зазвучал мягкий ледяной голос, как в прошлом, когда он едва шипел, не выпуская зажатой между зубами сигареты.

— Достаточно, не так ли? — поинтересовался Пам. — Мина заложена в Джханси — и если она взорвется… Бог знает, что может за этим последовать. Пока Индия выглядит спокойной, но кто знает, сколько там еще таких Джханси и сколько других Игнатьевых? — Его передернуло. — Мы не знаем, однако можем предположить, что нет более чувствительной точки, чем это место. Русские не случайно выбрали Джханси — мы аннексировали ее всего лишь четыре года назад, после смерти старого раджи и еще не успели хорошенько закрепиться. В этой провинции всегда хватало тугов-душителей[543] и до сих пор нравы там дикие и при этом она — одна из самых богатых в Индии. Хуже всего, что ею управляет женщина — рани,[544] вдова раджи. Она была уже достаточно стара, когда вышла за него замуж, и раджа не успел передать жене право на престол, так что мы взяли рани под свое крылышко — а ей это не нравится. Теперь она правит под нашей опекой, но при этом остается нашим самым отчаянным врагом во всей Индии. Благодатная почва для заговоров маэстро Игнатьева.

Пам помолчал и взглянул мне прямо в лицо.

— Да, мина заложена в Джханси. Но когда именно и где они попытаются поджечь ее, и дойдет до этого вообще или нет — вот что мы должны узнать и любой ценой предотвратить.

Тон, которым он это сказал, заставил меня похолодеть. Я и до этого понимал, что мне все это рассказывают отнюдь не для развлечения. Но сейчас, глядя на мрачные лица, вдруг четко осознал, что если инстинкт прирожденного труса не подводит меня, то вот-вот появится какое-то дьявольское предложение. Я со страхом ожидал последнего удара, а Пам тем временем осторожно ощупал языком свои вставные зубы — чертовски неприятное зрелище, можете мне поверить — и наконец сказал:

— На прошлой неделе Совет по контролю решил направить в Джханси специального агента. Его задачей будет установить, что русские там затевают, насколько серьезны волнения в сипайском гарнизоне и постараться заключить сделку с этой ведьмой-рани, убедив ее, что лояльность по отношению к британской короне — в ее наилучших интересах. — Он постучал пальцем по столу: — А если и когда этот парень, Игнатьев, снова вернется в Джханси — то поработать и с ним также. Согласитесь, это задача не для рядового агента.

И тут, с волной поднимающегося во мне ужаса, я вдруг понял, кто, по их мнению, мог бы решить эту задачу. Но мне оставалось только сидеть и слушать с лицом внимательного идиота, в то время как дело шло к решительной развязке.

— Совет без колебаний выбрал вас, Флэшмен, а я одобрил это решение. Вам, конечно, это не известно, но я наблюдал за вами с тех самых пор, как стал министром иностранных дел. Вы готовый политический агент — и при том чертовски удачливый. Осмелюсь предположить, вы подумали, что работа, проделанная вами в прошлом году в Средней Азии, осталась незамеченной — но это не так. — Пам внушительно наклонился ко мне, покачивая своей огромной головой. — У вас лучшая репутация весьма инициативного офицера, вы знаете Индию, у вас способности к языкам, включая русский, что может иметь первостепенное значение, не так ли? Вы знаете этого Игнатьева в лицо и вам удалось перехитрить его ранее. Видите, Флэшмен, я все про вас знаю.

«Эх ты, старый дурак, — хотелось мне прокричать ему прямо в лицо, — ни черта-то ты не знаешь! Как ты вообще можешь быть премьер-министром, если рассуждаешь таким образом!»

Но я молчал, а Пам продолжил:

— Не знаю, кто бы смог лучше вас справиться с этим делом. Сколько вам лет? Тридцать четыре — вы достаточно молоды, у вас впереди еще длинный и славный путь — ради нашей страны и себя лично.

И этот старый шут со вставными зубами постарался принять величественный вид.

Я ужаснулся. Господь — свидетель: у меня было много приключений, но это превосходило все. Как не раз случалось в прошлом, я вновь пал жертвой моей славной, хоть и абсолютно незаслуженной, репутации — Флэш, герой Джелалабада, человек, последним покинувший Кабул и первым ворвавшийся на батарею под Балаклавой, самый лихой рубака легкой кавалерии, заслуживший медаль от самой королевы и благодарность Парламента. Толпа боготворит этого героя, хотя печенка у него давно пожелтела от страха, как вчерашний заварной крем, — если бы они об этом только знали! А теперь Пам смотрел прямо мне в глаза, а Элленборо и Вуд благоговейно ожидали, что я отвечу. О, если бы я мог последовать своим наилучшим инстинктам, я бы смылся куда-нибудь или, рыдая, уткнулся в чьи-нибудь уютные колени — но, конечно же, ничего этого я не сделал. От ужаса у меня перехватило дыхание, но я уже знал, что мне нужно делать — возвращаться в Индию, с ее жарой, грязью, мухами и черномазыми сифилитиками, чтобы приняться за самое гиблое дело после того, когда Бисмарк посадил меня на трон Штракенца.

Но что было значительно хуже — пусть банда Бисмарка состояла из самых отпетых негодяев, которые когда-либо скрывались от правосудия и резали глотки, но даже они, по сравнению с Игнатьевым, были людьми цивилизованными. Одной мысли, что мне придется «поработать» с этим дьяволом (как это деликатно обозначил Пам), было достаточно, чтобы отправить меня в обморок. И если бы даже этого было недостаточно, мне еще придется крутиться в диком индийском королевстве (стране тугов — в качестве дополнительной премии), шпионя за какой-то увядающей старой ведьмой — индийской принцессой, пытаясь против ее воли заставить поддерживать британские интересы. При этом вполне вероятно, что ее любимым развлечением на досуге является наслаждение видом подобных советчиков, брошенных под ноги дикому слону. (Известно, что большинство индийских владык — сумасшедшие и способны на все.) Но уклониться от выполнения этой миссии не было ни малейшей возможности. Все, что мне оставалось, это собраться с силами, изобразить на лице христианское смирение, бесстрашно посмотреть в глаза Палмерстону, как Бесстрашный Дик,[545] которому директор школы дал задание отучить фагов[546] сквернословить, и сказать, что сделаю все, что смогу.

— Отлично, — проскрипел он, — я в вас верю. Кто знает — возможно, все опасения окажутся пустыми. Признаки подготовки мятежа в районах, которыми интересуются русские, и где туземные лидеры не довольны нашей опекой — все это случалось и раньше и порой заканчивалось ничем. Но если опасения подтвердятся — не допустите ошибок, — он вновь пристально посмотрел на меня — это самая страшная опасность, которая поднимается перед нашей страной со времен Бонапарта. Мы доверяем вашим рукам не самое легкое дело, сэр, но, как я полагаю, это — самые надежные руки в Англии.

Помоги мне Боже — именно так он все и сказал. Как только такие вообще проходят на выборах? Помнится, в ответ я издал несколько воинственных звуков, а мой панический ужас, как всегда, проявился в том, что лицо мое побагровело, что у человека моего сложения часто принимают за проявление гораздо более благородных эмоций. Похоже, Пама это вполне удовлетворило, потому что он вдруг улыбнулся мне и снова уселся на свой стул.

— Ну, теперь вам понятно, почему вы здесь беседуете с премьер-министром, а? То-то вы все вертитесь, точно сидите на яичной скорлупе. Ладно. Не стесняйтесь — я рад возможности лично вас проинструктировать. Конечно же, вы получите более подробную информацию еще до отплытия — господа-лорды здесь и Манглс[547] в Лондонском Совете еще побеседуют с вами. Когда вы собираетесь распрощаться с Ее Величеством? На следующей неделе? Ну, это слишком долго. Баррингтон, когда там отплывает шлюп в Индию? В понедельник? Тогда будет лучше, если вы вернетесь в Лондон уже в пятницу. Оставьте-ка вашу милую малышку, миссис Флэшмен, развлекать королевскую семью. Потрясающая девчонка — ни разу не видел ее из своего окна на Пикадилли, но знаете, что я думаю: познакомьте нас, когда вернетесь домой. Приводите ее как-нибудь туда вечерком, в дом под номером 96 — пообедаем и все такое прочее, а?

И он развалился на стуле, сияя не хуже мистера Пиквика. Мой желудок к тому времени несколько успокоился, что удивительно, учитывая какая каша для меня заваривалась. И все же, когда я сегодня думаю о Паме, то вижу его именно таким: подкрашенные виски, неуклюжие вставные зубы и — широкая улыбка довольного собой мальчишки. Вам сложно представить такую молодую улыбку на усталом старом лице. Теперь, с высоты прожитых лет я могу сказать: несмотря на дьявольское дело, в которое он меня впутал, я бы охотно променял всех остальных политиков на одного старого Пама — черт его побери.[548]

Однако теперь, когда этот государственный муж предопределил мою судьбу, ему не терпелось поскорее от меня избавиться; я еще не успел выйти из комнаты, как он приказал Баррингтону найти какую-то телеграмму из Америки или что-то вроде, и прошепелявил Вуду, что скоро им нужно выходить, чтобы успеть на специальный поезд до Абердина. Было, наверное, уже около трех утра, но он все еще был полон энергии и последнее, что мне запомнилось — как он диктовал письмо даже тогда, когда ему помогали надеть пальто и шарф. Прислуга суетилась вокруг, а Пам все еще порывался подойти к столу и вновь взглянуть на чапатти, интересуясь у Элленборо, едят ли индусы эти лепешки с мясом и каковы они на вкус.

— Эти чертовы штуки, — ворчал он, — должно быть, хороши с джемом, как вы думаете? Хотя… скорее нет… наверное, жестковаты для моих проклятых зубов… — Он поднял голову и увидел, как я раскланиваюсь на прощание, стоя в дверях. — Доброй ночи вам, Флэшмен, — протянул он, — и счастливой охоты. Но держите ухо востро.

Вот так я получил свое задание — можно сказать, в одно мгновение. Еще два часа назад я был счастлив и мне не было дела до всего мира, а теперь меня намертво привязали к Индии, да еще обрекли исполнять самую опасную и безумную миссию в своей жизни. Клянусь Богом — я проклял тот день, когда написал рапорт Дальхаузи, расписав в нем мои заслуги. Теперь приходилось все это расхлебывать: слухи о мятеже, старая сумасшедшая индийская принцесса, туги, Игнатьев и его шакалы-сообщники, стерегущие меня на каждом шагу.

Как вы понимаете, за остаток ночи мне не пришлось слишком много отдохнуть. Элспет быстро уснула. Она выглядела прелестно — с отблеском пламени свечей на светлых волосах, разметавшихся по подушке, полуоткрытыми розовыми губками — и даже похрапывала. Я был слишком потрясен, чтобы разбудить мою женушку наиболее приятным для нее способом, так что просто растолкал и, должен признаться, она восприняла сообщение о предстоящем нам расставании с замечательным спокойствием. Конечно, в течение по крайней мере пяти минут Элспет безутешно рыдала от мысли, что останется одна, пока ее славный Гектор (то есть я) будет совершать подвиги в Индии, ласкала мои бакенбарды и причитала, что она и маленький Гавви будут совсем заброшены, горестно всхлипывала, чем невольно провоцировала меня в очередной раз овладеть ею. Но затем она вдруг вспомнила, что забыла на званом ужине свои лучшие шелковые перчатки, а еще о том, что на левом плече у ней выскочил прыщик, от которого не удается избавиться никакими кремами. Приятно сознавать, что по тебе будут скучать дома.

Мне оставалось пробыть в Балморале еще три дня и первый из них я провел, запершись с Элленборо и маленьким угловатым человечком из Совета по Контролю за Индией, которые посвящали меня в детали моей безумной миссии в Джханси и обстановки в Индии. Не буду утомлять вас подробностями, поскольку вы наверняка знакомы с прелестями и ужасами Джханси еще со школьной скамьи. Достаточно сказать, что все это лишь усугубило мои мрачные предчувствия. А потом, утром в среду, произошло нечто, что заставило все остальные страхи вылететь из головы. Это был такой шок, столь необычайное совпадение (учитывая все ранее произошедшее), что я до сих пор вспоминаю об этом с недоверием и покрываюсь потом от одной мысли.

Ночь напролет я пьянствовал в Абергелди, стремясь не думать о будущем, и когда на утро в среду проснулся с тяжелой головой, Элспет посоветовала мне вместо завтрака прокатиться верхом. Я выругался, крикнул, чтобы мне подали лошадь и, оставив мою женушку одну пучиться на свои вареные яйца, через десять минут уже во весь дух мчался галопом по дороге в Балморал. Я достиг замка и подъехал к подъезду для карет; за ним, на дальнем конце посыпанной гравием дорожки, стоял большой дворцовый экипаж, на которой в замок обычно привозили почетных гостей со станции. Лакеи как раз открыли дверцы и, кланяясь, помогали прибывшим выбраться из кареты и подняться по ступеням, ведущим к боковой двери.

«Ну, вот — еще несколько глупых бедняг прибыли, чтобы вкусить королевского гостеприимства», — подумал я и уже собирался повернуть лошадь в обратный путь, когда взгляд мой снова упал на группу джентльменов в дорожных шляпах, поднимающихся по ступенькам. Один из них обернулся, чтобы что-то сказать лакею и — я едва не вывалился из седла, удержавшись на лошади благодаря тому, что обеими руками вцепился ей в гриву. Мне показалось, что я брежу — потому что это было гораздо страшнее, чем призрак, но это было реальностью, хотя и абсолютно невозможной. Мужчина на ступеньках, одетый по моде обычного британского сельского джентльмена, который снова двинулся ко входу во дворец, был именно тем человеком, с которым я в последний раз виделся под сенью виселиц в форте Раим. Это был тот самый джентльмен, победить или убить которого посылал меня Палмерстон в Индию: граф Николай Павлович Игнатьев.

II

— Вы уверены? — прокряхтел Элленборо, — нет, нет, Флэшмен — это невозможно! Граф Игнатьев — тот самый, о котором мы говорили два дня назад — здесь? Невозможно!

— Милорд, — твердо сказал я, — я имел возможность познакомиться с ним ближе, чем бы мне хотелось, и я говорю вам, что сейчас он в замке, а с ним его пронзительный взгляд и все остальное. Как всегда, хладнокровный, в твидовом сюртуке и охотничьей шляпе, так что помогите! Не более десяти минут тому назад он был здесь, у самых дверей!

Он плюхнулся на стул, сдувая мыльную пену для бритья со своих щек — я почти отшвырнул с дороги его лакея, а до этого молнией взлетел по лестнице черного хода, торопясь увидеть Элленборо. Я все еще дрожал от возбуждения, если не сказать, что был в шоке.

— Я хотел бы получить объяснение всему этому, милорд, — задыхаясь проговорил я, — поскольку не верю в такие совпадения.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, таращась на меня.

— Две ночи тому назад мы говорили именно об этом русском чудовище — как он шпионит в Индии вдоль и поперек, особенно в том месте, куда посылают меня. И теперь он здесь — тот самый человек! И это простое совпадение? — Я был настолько вне себя, что говорил без церемоний. — Как ему вообще удалось пробраться в страну? И вы мне скажете, что лорд Палмерстон ничего об этом не знает?

— Боже мой, Флэшмен! — его широкое, покрытое пятнами лицо выглядело озабоченным, — что вы имеете в виду?

— Я полагаю, милорд, — произнес я, стараясь держать себя в руках, — что есть весьма немного вещей, особенно в Англии, о которых неизвестно лорду Палмерстону — так возможно ли, чтобы он не знал, что самый опасный российский агент — и при этом один из их важных аристократов — гуляет здесь собственной персоной? И ни слова об этом в ту самую ночь, когда…

— Погодите! Погодите, — воскликнул он, сбитый с толку. — Это чудовищное предположение! Возьмите себя в руки, сэр! Вы абсолютно уверены, что это — Игнатьев?

Я был готов взорваться, но сдержался:

— Да, я уверен.

— Оставайтесь здесь, — бросил он и выскочил вон.

Добрые десять минут я провел, грызя ногти, прежде чем он вернулся, осторожно прикрыв за собой двери. Его лицо вновь обрело свой обычный, свекольно-красный, цвет, но выглядел он чертовски озадаченным.

— Это правда, — сбивчиво прошептал он, — граф Игнатьев здесь вместе со свитой лорда Абердина — в качестве гостя королевы. Вы же знаете, наш лорд Грэнвилл сейчас в Петербурге на коронации нового царя. Так вот, группа русских аристократов впервые после войны — прибыла вчера в Лейт с миссией доброй воли или Бог знает чего еще там, от своего нового монарха к королеве. Кто-то написал Абердину — я точно не знаю, кто — и он притащил всех сюда, на север — вместе с этим парнем. Это невероятно! Чудовищная игра случая!

— Случайность, милорд? — недоверчиво переспросил я. — Попробуйте это доказать!

— Боже милостивый, да что же еще? Согласен, что это очень странно, но уверен, что лорд Палмерстон не имел ни малейших намерений… — он на секунду замолчал, и я заметил, как на его мясистом лице промелькнуло сомнение в порядочности драгоценного премьер-министра. — О, все это лишь нелепые подозрения… да и какой смысл ему был утаивать это от нас? Нет — он, конечно же, сказал бы мне — да и вам, я уверен в этом.

Ну, я-то в этом совсем не был уверен — после всего, что я слышал о чувстве юмора Пама, от него всего можно было ожидать. Но все же даже для него было бы дико допустить чтобы я накануне моей поездки в Индию вдруг столкнулся лицом к лицу с этим русским. А затем у меня промелькнула еще более дикая мысль: «А что, если Игнатьев знает о моей миссии?»

— Никогда! — прогремел Элленборо, — нет, этого не может быть! О вашей миссии ему станет известно не раньше чем через две недели, — и то если возможности русской разведки соответствуют притязаниям России на роль сверхдержавы — но даже если и так, что он сможет сделать? Черт побери, это же владения королевы! Это не Средняя Азия, а цивилизованная страна…

— Но милорд, он — не цивилизованный человек, — заметил я, — что же делать? Мне нельзя с ним встречаться!

— Дайте мне подумать, — проворчал он и зашагал взад-вперед по комнате, тяжело раскачивая животом.

Наконец он остановился, с трудом обдумывая решение.

— Полагаю, вы должны… — начал Элленборо, — если он увидит вас или узнает, что были здесь… наверное, вам лучше уехать… нет! — Он щелкнул пальцами у меня перед носом. — Нет, напротив, вы должны остаться. Лучше сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Постарайтесь не покидать своей комнаты, чтобы не возбуждать излишних подозрений — в конце концов, бывшие враги иногда встречаются и во время мира, не так ли? А мы уж за ним проследим — клянусь святым Георгом, мы постараемся! И думаю, узнаем кое-что интересное! Ха-ха!

И этот насквозь пропитанный портвейном шут когда-то управлял целой Индией! Никогда ранее я не слышал более идиотского предложения — но как я мог его изменить? Я умолял, во имя здравого смысла, позволить мне уехать тотчас же, но Элленборо так и не согласился. Полагаю, задним умом он все же подозревал, что Пам знал о приезде Игнатьева, так что теперь Элленборо просто боялся нарушить комбинацию своего шефа, какой бы она ни была.

— Вы останетесь, — наконец твердо сказал он, — это решено. Какого дьявола? Это просто ирония судьбы — но даже, если и нет, то что же этот русский мерзавец сможет вам сделать? Говорю вам, я не намерен пропустить момент, когда он впервые вас увидит. Вот уж будет встреча, а? С офицером, которому он угрожал пытками и, хуже того, вел себя с ним отвратительно грубо! С человеком, который в конце концов обвел его вокруг пальца. Ха-ха! — и Элленборо хлопнул меня по плечу. — Да ладно, полагаю не случится ничего, что могло бы опечалить королеву. Подумайте над этим, Флэшмен, вы ведь не собираетесь устроить какие-нибудь неприятности, а?

«Ну, ладно», — подумал я. Довольно странно, но к тому времени, когда вечером того же дня я вновь приехал в замок уже вместе с Элспет, тошнотворный ужас от мысли, что я могу встретиться с этим русским волком, немного прошел. Я напомнил себе, что теперь мы встречаемся не на его территории, а на моей, и власть, которую он когда-то имел надо мной, осталась в прошлом. Мне стало немного легче и я вдолбил Элспет в голову, что она не должна допустить не малейшего намека насчет моей поездки в Индию или встречи с Палмерстоном. Она приняла все это, широко раскрыв глаза от удивления, и заверила, что не проронит ни словечка, но я с раздражением понял, что никакие запреты не смогут надолго удержаться в этой хорошенькой, но пустой головке. Когда мы подходили к дверям зала для приемов, она все мучилась вопросом, какой же свадебный подарок стоит посоветовать королеве для Мэри Сеймур? Я, озабоченный совсем другими мыслями, предложил преподнести новобрачной здорового молодого кучера и тут же пожалел об этом — нет уверенности, что моя женушка именно так и не поступит. Тут двери распахнулись, дворецкий объявил о нашем прибытии и все головы в зале повернулись к нам.

Здесь были: королева, сидящая посреди дивана, между какими-то леди и джентльменом, Альберт, подпирающий камин и вещающий что-то Абердину, которого, похоже, совсем усыпил, с полдюжины других придворных и — Элленборо, уставившийся на меня с другого конца комнаты. После того как мы поклонились и королева произнесла: «О, миссис Флэшмен, вы прибыли как раз вовремя, чтобы помочь мне разливать чай», я проследил за взглядом Элленборо и обнаружил Игнатьева с другим, похоже, тоже русским дворянином, и парочкой наших джентльменов. Он также уставился на меня не мигая и, клянусь Богом, ни один мускул не дрогнул на его лице; я слегка поклонился Альберту и, когда снова обернулся к Игнатьеву, меня, непонятно почему, охватило отчаянное чувство: «а-пошло-оно-все-к-черту!»

— Мой дорогой граф! — удивленно воскликнул я и все вокруг замолчали.

Королева выпучила глаза и даже Альберт прервал свою речь, обращенную к благородному телу, мирно посапывающему рядом с ним.

— Неужели это граф Игнатьев? — вновь воскликнул я и тут же рассыпался в извинениях. — Прошу простить меня, Ваше Величество, — обратился я к Вики, — это так неожиданно! Я не знал, что граф Игнатьев также находится здесь! Простите меня.

Конечно же, к этому времени она обратилась в само любопытство и мне пришлось объяснить, что граф Игнатьев — мой, так сказать, старый собрат по оружию. При этом я широко усмехнулся в его сторону, королева так же улыбнулась — неуверенно, но вполне удовлетворенно, а Элленборо подыграл мне, шепнув на ухо Альберту, что, как он слышал, во время последней войны я был пленником графа Игнатьева, но и понятия не имел, что это тот самый джентльмен, и Альберт ответил, что находит это весьма примечательным.

— Действительно, Ваше Высочество, я был удостоен такой чести, — произнес Игнатьев, слегка прищелкнув каблуками и при звуках этого холодного голоса дрожь пробежала у меня по спине. Но ему ничего не оставалось делать, кроме как пожать протянутую мной руку.

— Это замечательно, старина! — с чувством проговорил я, обнимая его, словно нежданно вновь обретенного брата. — Где ты пропадал все это время?

Несколько человек вокруг нас рассмеялись, увидев, как бравый Флэш Гарри приветствует старого врага — впрочем, нечто подобное они и ожидали. И когда королеве объяснили ситуацию, она сказала, что это совсем как в истории Фитцджеймса и Родрика Дью.[549]

После этого все было очень весело и Альберт, собрав в кружок нас с Игнатьевым и Элленборо, расспрашивал меня, как мы познакомились, и я вкратце рассказал о том, как попал в плен и как мне удалось освободиться, поведав, каким замечательным тюремщиком был для меня Игнатьев. А этот грубый русский зверь невозмутимо стоял рядом, лишь иногда кивая своей большой темно-рыжей головой, временами прикладываясь к кубку, и только все косился на меня своим странным, наполовину голубым, наполовину карим глазом. Это было все то же красивое, холодное лицо со сломанным носом, которое я запомнил, — стоило мне закрыть глаза — и я снова слышал свист плетей и стоны во дворе казарм Арабата и словно чувствовал прочную казацкую хватку на моих руках.

Альберт, конечно же, был поражен нашей случайной встречей и произнес короткую речь о братстве по оружию, на что Игнатьев вежливо усмехнулся и воскликнул: «Так, так!» Трудно было догадаться, но, полагаю, моему зверю-московиту все это не очень-то нравилось и наверняка он терялся в догадках, почему я притворяюсь столь обрадованным встречей с ним. Но я был сама учтивость — я даже представил его Элспет, и граф поклонился, поцеловав ей руку. Она была с ним сдержанна и холодна настолько, что я сразу догадался — он понравился моей маленькой потаскушке.

Как вы знаете, моя природная дерзость всегда лезет наружу, особенно, если я уверен в своей полной безнаказанности; когда мы с Игнатьевым на несколько минут остались одни, я решил подпустить ему шпильку, чисто из спортивного интереса, так что вполне невинно спросил:

— Вы захватили с собой свой кнут, граф?

Он с мгновение посмотрел на меня, прежде чем ответить.

— Он остался в России, — наконец буркнул он, — и ожидает вас. Так же, как и дочь князя Пенчерьевского, я полагаю.

— Ах, да — улыбнулся я, — малютка Валя. Не слышали, как она там?

— Понятия не имею. Но если ей хорошо, то вы тут ни при чем. — Он покосился на Элспет и окружающих ее придворных. — Не так ли?

— Она никогда на меня не жаловалась, — снова улыбнулся я. — Кстати, если и я чувствую себя превосходно, то вы в этом также не виноваты.

— Это правда, — согласился он и его взгляд кольнул меня, как острие шпаги. — Тем не менее могу ли я предположить, что чем меньше мы будем рассказывать о наших предыдущих встречах, тем лучше? Слушая вашу гм… легенду, рассчитанную, без сомнения, на то, чтобы произвести впечатление на королеву, я понял, что вы по вполне понятным причинам не хотели бы, чтобы ваше истинное поведение стало известным.

— Да ладно, — махнул я рукой, — это уж не твоя забота, старина. — Представь, что подумает двор в Балморале, если узнает, что один очаровательный русский аристократ с забавным глазом на самом деле — кровожадное животное, что он засекал невинных людей до смерти и подвергал пыткам военнопленных? Ты об этом подумал?

— Если вы полагаете, что вас пытали, полковник Флэшмен, — произнес он с непроницаемым лицом, — то я могу позавидовать вашему воображению, — он поставил свой бокал. — Я нахожу этот разговор скучным, так что, если вы позволите… — и он отошел.

— Сожалею, что вам приходится скучать, — заметил я вдогонку. — Ох, я и забыл, ведь вы на этой неделе еще никому не перерезали глотку и не поджарили ни одного крестьянина.

Конечно, с моей стороны, это было глупо — еще два часа назад, я весь дрожал от одной мысли вновь встретить его, а теперь дразнил этого зверя, получая настоящее удовольствие. Но я не могу удержаться от насмешки, когда у врага связаны руки, как вам может рассказать Томас Хьюз.[550] Здесь, среди чайных чашек и подхалимов, лебезящих перед королевской семьей, Игнатьев уже не казался таким ужасным. Между тем подали сэндвичи с кресс-салатом, Элленборо тяжеловесно флиртовал с Элспет, а королева жаловалась Абердину, что, по мнению ее дядюшки Леопольда, лорда Хардинга убила пресса. Да, Игнатьев был теперь совсем нестрашен — без своих цепей и виселиц, без крепостных казематов, без власти над жизнью и смертью и без толпы головорезов-казаков из охраны. Но мне нужно было бы помнить, что люди, подобные Николаю Игнатьеву, опасны всегда и везде — особенно, когда вы менее всего ожидаете этого.

Так что я был далек от ожидания чего-то особенного на следующий день — последний полный день, который мне предстояло провести в Балморале. Помнится, это было ненастное морозное утро; снежные шквалы перемежались с дождем и тяжелые тучи спускались от Лохнагара. Словом, один из тех дней, когда хочется не высовывать носа из дома, растопить пожарче камин и провести время за пуншем и бильярдом. Но — не для принца Альберта. Ему, видите ли, доложили о большом стаде королевских оленей в Баллох Бью, и нам не оставалось ничего, кроме как, проклиная все на свете, собираться на охоту.

Если бы было возможно, я бы улизнул в Абергелди, но принц вместе с Элленборо наткнулся на меня в холле.

— О, полковник Флаш-манн, гдье ваши гетры? Ньеужели ви еще не посылайт за свой егерь? Пойдьемте, джентльмены, при такой погодье у нас остается всего ньесколько чьесов — мы уже должны выезжайт.

И он двинулся вперед в своей смешной альпийской шапочке и клетчатом шотландском плаще, а вокруг сзывали носильщиков, готовили коляски и егеря уже бездельничали на террасе, перебрасываясь шуточками среди ружей и прочей амуниции. Они знали, что я ненавижу подобную охоту, а Элленборо не способен без отдыха протащить свою требуху больше чем на десять ярдов, так что наши неудобства только забавляли этих грубиянов. Кроме нас собралось еще четверо или пятеро охотников, и наконец мы выехали под струи дождя, капли которого проникали сквозь брезент дождевиков, и двинулись прочь от замка по безлюдной дороге.

Местность вокруг Балморала выглядела жалкой даже в лучшие времена, а унылым осенним днем она и вовсе напоминала иллюстрацию из «Священной войны» Беньяна,[551] особенно в месте нашего назначения. Это был мрачный густой пихтовый лес среди гор, с обширными болотами, оврагами, забитыми обломками скал, и зарослями вереска по обе стороны долины. Здесь дорога заканчивалась. Мы выбрались из колясок и стояли, медленно пропитываясь дождевой влагой, пока Альберт, полный энергии и жажды крови, планировал кампанию. Мы должны были дальше рассыпаться в цепь и в сопровождении наших носильщиков идти по направлению к возвышенности, так как мгла к тому времени значительно сгустилась и двигаясь группой мы могли не заметить оленей.

Мы были уже почти готовы начать наше молчаливое восхождение, когда по дороге подкатилась еще одна коляска, в которой находились наши русские гости вместе с важными персонами из местных, все одетые для охоты в горах. Альберту, конечно же, это понравилось.

— Сьюда, джентльмены, — закричал он, — это великолепно! Што? В шотландских горах ньет мьедведей, но мы сможем отлично попрактиковайт на оленьях. Генерал Меньшикоф, не хотитье ли прогуляйться со мной? Граф Игнатьеф, а где же полковник Флаш-манн?

Я успел быстро глотнуть укрепляющего из фляги Элленборо, и когда принц повернулся ко мне, рядом с ним я увидел Игнатьева, очень ладного в своем твидовом костюме и высоких сапогах, меховой шапке на голове и тяжелым тесаком на поясе. Мне показалось, будто меня лягнули в живот. В эту секунду я очень живо представил себе окружающие нас дикие скалы, между ними тянулись густые леса, в которых можно было блуждать целыми днями, мглу, поглощавшую все звуки, в которой можно было раствориться, пройдя всего несколько шагов — и себя, такого одинокого, а рядом — Игнатьева, вооруженного до зубов, выглядывающего из зарослей вереска, чтобы взять меня на прицел своим разноцветным глазом. Я даже представить себе не мог, что он окажется в нашей охотничьей компании, но вот он шагал прямо ко мне, а рядом с ним тяжело переваливался с ноги на ногу огромный тяжеловесный парень — несомненно, русский мужик — в охотничьем кафтане и сапогах, тащивший его сумку.

Элленборо застыл и быстро взглянул на меня. Сам же я едва ли смел надеяться на то, что порядок следования охотников изменится в последнюю минуту. Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут Альберт предложил Элленборо взять на себя левый фланг, а Игнатьев все стоял, холодно глядя на меня и только стена дождя разделяла нас.

— У меня есть свой егерь, — сказал он, кивнув на мужика, — он привык к большой игре — с медведями, как изволили заметить ваше королевское высочество, и с волками. Тем не менее он обладает опытом охоты и на более мелких зверей, вплоть до гнид и прочих паразитов.

— Я… Я…

Все случилось настолько быстро, что я не успел даже придумать, что сделать или сказать. Альберт распределил остальных по исходным позициям; ближайший из моих коллег едва маячил в сгущающейся мгле. Пока я стоял, дрожа от возбуждения, Игнатьев подступил ближе, взглянул на моего помощника, который был в нескольких ярдах позади и тихо сказал по-французски:

— Я и не знал, что вы собираетесь в Индию, полковник. Примите мои поздравления с вашим… повышением? Полагаю, вы примете полк?

— Э-э? Что вы имеете в виду? — я замер в недоумении.

— Конечно же, это самое меньшее, — продолжил он, — для столь выдающегося воина, как вы.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — прохрипел я.

— Неужели меня неправильно информировали? Или я неправильно понял вашу очаровательную жену? Когда я имел счастье засвидетельствовать ей мое почтение сегодня утром, она что-то об этом говорила — правда, тут я могу ошибаться. Когда кому-нибудь случается встретить женщину столь исключительной красоты, он предпочитает скорее смотреть, нежели слушать. — Он улыбнулся — такого я за ним раньше не замечал: казалось, вдруг треснул лед на замерзшей реке. — Но мне кажется, его королевское высочество зовет вас, полковник.

— Флаш-манн!

Я с трудом оторвал взгляд от гипнотического блеска его разноцветных глаз. Альберт нетерпеливо махал мне рукой.

— Нье возглавитье ли вы правый фланг? Идьемте, сэр, иначе стемнеет еще до того, как мы подбьеремся к зверьям!

Если бы у меня оставалась хоть капля здравого смысла, я бы отказался или рухнул в обморок, или, на худой конец, сказал, что подвернул лодыжку — но у меня не оставалось времени на размышления. Королевский прихлебатель махал мне, чтобы я поторопился, мой егерь уже скрылся из глаз за деревьями, а Игнатьев холодно усмехался, видя мое смущение. Я, поколебавшись, двинулся вслед за егерем. Достигнув деревьев, я быстро оглянулся: Игнатьев спокойно стоял у коляски, закуривая сигарету, в ожидании, когда Альберт укажет ему его место. Я судорожно вздохнул и нырнул в гущу деревьев.

Егерь ожидал меня под сводом из ветвей; он как раз и был одним из этих вечно ухмыляющихся веснушчатых, огненно-рыжих горцев, по имени Маклехоус или что-то в равной степени непроизносимое. Я видал его раньше — он был отличным охотником, впрочем, как и все они. «Теперь-то приклеюсь к тебе на все время предстоящей охоты, — подумал я, — и чем скорее мы уберемся подальше от этого русского спортсмена, тем лучше». Пробираясь сквозь пихтовый лес и раз за разом приседая, чтобы не получить веткой по голове, я услышал голос Альберта прямо позади нас и прибавил ходу.

На дальнем краю леса я приостановился, вглядываясь в холм впереди. Какого черта я так дергаюсь? — мое сердце стучало как паровой молот, и не смотря на холод пот струями стекал по спине. Это не Россия, это — небольшая охота в цивилизованной Шотландии. Игнатьев не посмеет выкидывать здесь свои дьявольские штучки — лишь полная неожиданность, с которой он в самую последнюю минуту присоединился к нашей компании, несколько выбила меня из колеи… ну, конечно же, он не посмеет. Но что он собирается предпринять? И ему известно о моей поездке в Индию — все из-за этой чертовой куклы, на которой я, как последний идиот, женился в недобрый час. На охоте всякое может случиться, да еще наверху, в скалах, при плохом освещении… все можно будет легко представить как несчастный случай: «Думал, что это — олень… проклятая дымка… трагическая ошибка… никогда себе не прощу…»

— Вперед! — завопил я и споткнулся об обломок скалы, лежащий в промоине, что открылась по левую руку от нас — еще одна была прямо впереди, но я не хотел идти по ней. Егерь заспорил, что если мы заберем влево, то можем наткнуться на других стрелков, но меня это как раз устраивало, так что, не обращая на него внимания, я с трудом взобрался к подножию промоины, почти по колено увяз в болотистой луже и чуть не уронил ружье. Украдкой оглянувшись, я не заметил, чтобы еще кто-нибудь выходил из леса. Я спрыгнул в промоину и начал карабкаться вверх.

Это был изнурительный подъем, так как расщелина посредине заросла шестифутовыми кустами вереска, сквозь которую петляла лишь кроличья тропа. На вершине вновь начинался пихтовый лес, и я остановился лишь после того, как мы достаточно в него углубились. Я тяжело дышал, а мой горец присел рядом и улыбнулся как ни в чем не бывало.

— Вот так гонка, — недоуменно произнес он, — наверное, хотите стать героем дня. Куда так бежим и зачем?

— Эта штука заряжена? — вместо ответа спросил я, крепко сжимая ружье.

— Для чего бы это? — расплылся в улыбке этот клоун, — мы доберемся до оленей не раньше чем через добрые полчаса. А здесь стрелять не в кого.

— Заряди эту чертову штуковину, — приказал я.

— Да что вы себе вбили в голову, что так торопитесь? Ружье можно тащить и без заряда.

— Проклятье, делай, как говорю! — воскликнул я, так что парень пожал плечами, сплюнул сквозь зубы, чтобы выразить свое презрение, и неохотно начал закладывать заряды.

— Смотрите, теперь в стволах две большие пули, — проворчал он, передавая мне ружье. — Если вы начнете стрелять так же быстро, как бегать, то успеете сбить парочку охотничьих фуражек, прежде чём мы увидим оленя.

Эти шотландцы и понятия не имеют о том, как себя вести.

Я выхватил ружье у него из рук и двинулся дальше через лес. Минут десять мы продирались сквозь заросли, все вверх и вверх по очередной промоине, затем прошли по скалистому выступу над глубоким протоком, где мгла висела над водоворотами в тени рябиновых деревьев, а клочья пены медленно дрейфовали к бурым заводям. Сумрак по-прежнему все сгущался, хотя совсем недавно был полдень; не было ни следа, ни звука живой души вокруг и ничего, ни малейшего движения на невысоких холмах, лежащих ниже нас.

К этому времени все спрашивал себя — а не слишком ли я подозрителен? — и в то же время размышлял, не безопаснее ли будет прилечь здесь до темноты и купить молчание моего проводника за соверен или же продолжать смещаться влево, чтобы встретиться с другими нашими охотниками. Вдруг егерь вскрикнул, нахмурился и приложил руку к груди. Он издал какой-то лающий кашель, а его веснушчатое лицо, когда он повернулся ко мне, было мертвенно-бледным.

— Ох! — простонал он, — что это? Что-то кольнуло, да так неожиданно.

— Что это было? — нетерпеливо спросил я, и шотландец присел на обломок скалы, обхватив себя руками и тяжело дыша.

— Я… я не знаю. Мой живот — с ним что-то неладно — ой!

— Ты что, болен?

— О боже — я не знаю. — Его лицо позеленело. — И что только пьют эти иностранцы? Это… это, наверное, тот спирт, которым меня вчера угощал перед выходом тот большой косматый парень — о, черт возьми, это какой-то дьявольский напиток. О, подождите, меня сейчас стошнит!

Но это ему не удалось и он повалился на скалу, скрюченный жестокой болью, стоная и раздирая на себе одежду. Я в ужасе смотрел на него, так как уже понял в чем дело — подручный Игнатьева заранее опоил или отравил его, так что теперь я остался на холме в полном одиночестве. Откровенная жестокость и дьявольская расчетливость моего противника заставила меня задрожать от макушки до пяток. Теперь они придут за мной и… Но погодите-ка, что бы ни произошло, ситуация не представлялась такой уж фатальной: смерть сразу двух человек будет трудно списать на неудачный выстрел, особенно если один из них был отравлен. Так значит, это какое-то снадобье, чтобы временно вывести моего егеря из игры, и, конечно же, мне нужно будет спуститься обратно к подножию холма за помощью, а там…

— Лежи здесь, я приведу кого-нибудь на подмогу, — сказал я и снова двинулся по промоине, но не в том направлении, откуда мы пришли; Флэши нужно было карабкаться вверх, а позаботиться о моем стонущем горце можно будет и позже. Я бегом обогнул скалу, торчащую в конце промоины и выбрался на поляну среди зарослей папоротника, а затем нырнул в очередную полосу пихтового леса, где и остановился, чтобы перевести дух и сориентироваться. Если я сильно забрал влево от холма, но где именно это самое «лево»? Мы столько напетляли, огибая заросли и болота, что теперь я был ни в чем не уверен, а солнца, которое могло бы мне помочь, не было видно. А вдруг я сбился с дороги и сейчас иду прямо в лапы Игнатьеву? Господь — свидетель: в этой мешанине холмов и вересковых зарослей это вполне может случиться. А может, мне лучше вернуться к моему страдальцу-егерю и подождать там? В его компании мне будет все-таки безопаснее — но к этому времени мои враги могли уже подобраться ближе и караулить меня, прячась за краем промоины. Я стоял и обливался потом, судорожно сжимая в руках ружье.

Под ветвями пихт было сумрачно и тихо, как в могиле. Впереди я разглядел купу папоротников — место, где можно будет залечь — и снова двинулся вперед, крадясь почти на цыпочках, бесшумно ступая по мягкому ковру из мха и хвои. На опушке я опять приостановился, прислушавшись: ни один звук не нарушал тишину леса, кроме моего дыхания. Я повернул, чтобы вступить на папоротниковую поляну, — и замер, окаменев от ужаса, с трудом подавив испуганный крик. У меня за спиной, на дальнем конце леса вдруг громко хрустнула ветка.

На мгновение я застыл, парализованный страхом, и тут же припустился бежать через открытый участок торфяника к спасительным зарослям папоротника. Я пролетел несколько ярдов, прежде чем решился обернуться. Сквозь путаницу ветвей и стеблей я разглядел деревья, под которыми недавно стоял — мрачные и молчаливые. Но теперь я был в хорошем укрытии — если я буду лежать смирно, так, чтобы ни один папоротник надо мной не шелохнулся, никто не сможет меня обнаружить — разве что случайно наступит. Я зарылся в мокрую траву, пытаясь восстановить дыхание и внимательно прислушиваясь.

Минут пять ничего не происходило; слышался лишь стук падающих капель и стук моего сердца. Адского привкуса этой неопределенности добавляла абсолютная несправедливость такого моего печального положения. Мне доводилось бывать в гораздо более диких уголках мира — в Афганистане и на Мадагаскаре, в России и Сент-Луисе — но проклятье: теперь мне приходилось дрожать за свою жизнь в Англии — или даже в Шотландии! Такого страха на английской земле я не испытывал с тех пор, когда был ничтожным фагом в Рагби и таскал за забиякой Доусоном его спортивную сумку, прячась от сторожей в Браунсовере. Правда, они таки меня поймали и мне удалось освободиться только благодаря тому, что я сдал Доусона и его приятелей, а также показал сторожам, где… Но тут вдруг, в абсолютно пустынном еще секунду назад месте, в тени деревьев шевельнулась тень, замерла и начала обретать форму в сумеречном полусвете. Прямо на опушке пихтового леса стоял Игнатьев.

Когда он повернул голову в мою сторону, я даже перестал дышать. Русский держал свое ружье наперевес и — видит Бог — выслеживал не оленя. Затем он щелкнул пальцами и его мужик вышел, переваливаясь, из тени деревьев; он, как обычно, был начеку и глаза его поблескивали среди зарослей нечесаных волос. Граф кивнул ему влево, и гигант двинулся в указанном направлении, держа ружье перед собой; сам же Игнатьев выждал несколько секунд и двинулся правее. Оба они бесшумно исчезли, а я лихорадочно ощупал свое ружье и дрожащими пальцами взвел курки, судорожно размышляя, оставаться мне здесь или ползком пробраться в подлесок. Вскоре они могли обойти меня с обеих сторон, и если они свернут к папоротникам, то легко могут… но тут слева от меня в зелени зарослей что-то зашелестело; затем звуки замерли и вновь раздались, все приближаясь. Несомненно, кто-то осторожно крался к моему укрытию.

Это наконец вывело меня из ступора, вызванного страхом. Я перекатился на бок, пытаясь направить дуло в сторону, откуда исходил странный шелест; ружье зацепилось за стебель папоротника, и я отчаянно потянул, чтобы освободить его. Боже, ну и шума же я наделал — а вслед за тем чертов замок, очевидно, задел за ветку, потому что один из стволов выстрелил с громовым грохотом, а я вскочил на ноги и бросился бежать вниз по склону. Я как раз продирался через высокие заросли, когда вдруг раздался треск выстрела и пуля зловещим шершнем прогудела у меня над головой. Я проломился сквозь препятствие, выбрался на прогалину между пихтами, перепрыгнул через невысокие кусты и — рухнул в болото. Я по пояс погрузился в вонючую жижу, но в одно мгновение уже выкарабкался на твердую землю, так как слышал треск в зарослях папоротника у меня за спиной и понимал, что стоит мне задержаться хоть на секунду — и последует второй выстрел… Я уделался с ног до головы, как торговец, которого за плутни обмазали дегтем и вываляли в перьях, но в руках у меня все еще было ружье. Вдруг у меня под ногой подвернулся камень и я полетел кувырком, скатился вниз по склону, врезался в обломок скалы и свалился в ледяной поток, отчаянно пытаясь выбраться и оскальзываясь на покрытом илом гравии.

Раздался стук сапог, я повернул голову и увидел мужика, выскочившего на берег не далее чем в десяти ярдах от меня. У меня даже не оставалось времени оглянуться в поисках ружья; я стоял по пояс в воде, а этот сукин сын вскинул ружье к плечу, так что его ствол смотрел прямо мне в лицо. Я вскрикнул и попытался ухватиться за камень, но тут раздался выстрел — и мужик уронил свое ружье, застонал и, схватившись за руку, рухнул навзничь среди скал.

— Осторожнее, полковник, — произнес голос рядом со мной, — он только ранен.

Не более чем в пяти ярдах стоял высокий парень в твидовом костюме с дымящимся револьвером в руке; он небрежно кивнул мне, а затем легко перепрыгнул с камня на камень и остановился рядом с мужиком, который кряхтя пытался зажать кровоточащую рану на руке.

— Что скажешь, чертов убийца? — почти ласково сказал мой спаситель и пнул его ногой в лицо. — Боюсь, что это единственное наказание, которое ты понесешь, — добавил он, оглянувшись через плечо. — Видишь ли, дипломатические скандалы нам не нужны.

И когда он обернулся ко мне, я с удивлением узнал в нем Хаттона, того самого высокого парня с лошадиной челюстью, который привез меня к Палмерстону всего пару дней назад. Он сунул свой пистолет в кобуру под мышкой и наклонился ко мне.

— Ничего себе не сломали? Извините, ну и видок же у вас! — Он помог мне подняться на ноги. — Должен заметить, полковник, что вы лучший бегун по пересеченной местности, за которым мне до сих пор приходилось следить. Я потерял вас из виду уже через пять минут, но зато шел по следу наших друзей. Хорошенькая парочка, не так ли? Молю Господа, чтобы и второй оказался у меня на мушке — но его мы уже не увидим, по крайне мере до тех пор, пока все охотники не соберутся у подножия холма. Тогда-то и появится наш русский друг — хладнокровный, как всегда, будто он целый день не ходил за вами словно тень.

— Но… но… вы имеете в виду, что ожидали чего-то подобного?

— Не-ет — по крайней мере, не именно этого. Но я был наготове с тех самых пор как прибыли эти русские гости. Мы же не верим в случайности, не так ли? По крайней мере, не с такими мастерами, как Игнатьев — предприимчивый господин, ничего не скажешь. Когда я услышал, что он собирается принять участие в сегодняшней охоте, то решил за ним присмотреть, — сказал этот удивительный малый. — А теперь, если вы уже пришли в себя, полагаю, нам стоит спуститься вниз. Не волнуйтесь за нашу маленькую подстреленную птичку — если парень не истечет кровью, то как-нибудь найдет дорогу к своему хозяину. Жаль, что он по неосторожности сам прострелил себе руку, не так ли? Осмелюсь предположить, именно так русские все и объяснят, а мы не будем с ними спорить, — что вы об этом скажете, сэр?

Я склонился за своим упавшим ружьем — теперь, когда опасность миновала, я был полон убийственной жаждой мщения.

— Я прострелю голову этому чертовому мужлану! — заорал я, возясь с курками. — Я научу…

— Стойте! — крикнул Хаттон, хватая меня за руку и понимающе ухмыляясь. — Идея замечательная, но, видите ли, мы не должны так поступать. Одну пулю в теле еще можно объяснить его собственной неловкостью, но ведь не две же? Мы не должны допустить скандала, полковник, к тому же, затрагивающего гостей королевы. Пойдемте. Давайте спустимся вниз, чтобы граф Игнатьев — я не сомневаюсь, что сейчас он следит за нами — смог прийти на помощь своему слуге. После вас, сэр.

Конечно же, он был прав; ирония судьбы заключалась в том, что несмотря на тот факт, что Игнатьев и его егерь пытались убить меня, мы не могли заявить об этом из дипломатических соображений. Одному Богу известно, какие международные осложнения это могло бы вызвать. Все это не сразу дошло до моего сознания, но напоминания Хаттона, что граф Игнатьев все еще бродит вокруг, было достаточно. Вниз с холма я летел, точно на крыльях. Конечно, он вряд ли бы решился подстрелить меня в присутствии Хаттона, но я не хотел оставлять графу никаких шансов на это.

Что же касается секретной службы — где и служил Хаттон — то должен заметить, что это весьма ловкие ребята. На дороге его ожидал экипаж, одного из своих подчиненных он отправил помочь моему егерю, и спустя полчаса я входил в Балморал через боковой вход, уже хорошенько почистившись и получив указание от Хаттона рассказывать всем, что я покинул охоту из-за небольшого растяжения.

— Я проинформирую моих начальников в Лондоне, что полковник Флэшмен счастливо избежал неожиданной опасности, возникшей из-за случайной встречи со своим старым русским другом, — сказал он мне на прощание, — и что вы сейчас полностью готовы выполнить поставленную перед вами важную задачу. Между тем я буду следить за русским. Нет, сэр, к сожалению, я не могу ответить на ваши вопросы и не стал бы на них отвечать, даже если бы мог.

Все это привело меня в испуг и замешательство — я никак не мог понять, что, собственно, происходит. Первой моей мыслью было, что Палмерстон сам организовал все это дело в надежде, что я убью Игнатьева, но даже при всем моем возбуждении это показалось мне бессмысленным. Гораздо проще было предположить, что Игнатьев, случайно заехавший в Балморал, неожиданно встретил тут меня и решил воспользоваться возможностью убить, отплатив за проделку, которую я сыграл с ним в прошлом году. Учитывая, что я знал этого человека, а в особенности — его ледяную жестокость, это представлялось, по крайней мере, правдоподобным. Но существовала и более ужасная возможность: что, если он узнал о задании, которое поручил мне Палмерстон (одному Богу известно, как ему это удалось — но он все-таки узнал от идиотки Элспет, что я еду в Индию), и хочет убрать меня с дороги?

— Это нелепые предположения! — отрезал Элленборо, когда я той же ночью рассказал ему о своих опасениях. — Игнатьев не мог об этом узнать. Как! Ведь решение Совета строго засекречено и известно только узкому кругу доверенных лиц премьер-министра. Нет, это просто очередной пример явной дикости русского медведя! — Он опять накачался портвейном и язык у него заплетался. — К тому же… условно говоря, в присутствии Ее Величества! Проклятье! Но, конечно же, Флэшмен, мы ничего не должны об этом говорить. Вам остается только, — пыхтел он, тяжело дыша, — хорошенько рассчитаться с этим негодяем, если вы вдруг встретите его где-нибудь в Индии. Между тем уж я постараюсь, чтобы лорд-камергер исключил его из всех приглашений, которые в будущем могут быть высланы в Санкт-Петербург. Видит Бог, уж я постараюсь!

Я высказал робкое предположение, что после всего случившегося лучше, наверное, было бы послать в Джханси кого-нибудь другого — раз уж граф Игнатьев так прилип ко мне — но Элленборо не стал меня и слушать. Он был в полном негодовании от дерзости русского — заметьте, не из-за меня — а из-за того, что из этого мог разгореться скандал, задевающий королеву. (Конечно, было невозможно сообщить ей, что ее гости мечтают поубивать друг друга — бедная женщина и без того имела достаточно хлопот заманить к себе на чай кого-нибудь, когда Альберт пребывал рядом.)

Поэтому, конечно же, мы хранили молчание, и, как предвидел Хаттон, скоро распространилась (и была принята) версия, в соответствии с которой егерь Игнатьева прострелил себе руку из-за собственной неосторожности, так что все сочувственно качали головами, а королева послала несчастному несколько хлебцев и бутылку виски. Игнатьев вынужден был даже поблагодарить ее за это после обеда и я чувствовал, как Элленборо, стоящий рядом со мной, буквально трясется от едва сдерживаемой ярости. В довершение всего этот русский негодяй пригласил меня на партию в бильярд — и разгромил наголову в присутствии Альберта и полудюжины других зрителей: я вынужден был собрать вокруг нас целую толпу, ибо бог знает на что он мог решиться, если бы я остался с ним в бильярдной один на один. Что можно сказать — у этого Николая Игнатьева были железные нервы. Граф был готов выпустить мне кишки и после этого объяснить, что это был несчастный случай.

Теперь-то, выслушав прелюдию к моим приключениям во время индийского мятежа, вы уже понимаете, почему я не слишком люблю Балморал. А ведь все, что случилось в этом замке тогда, в сентябре, было еще только цветочками по сравнению с дальнейшими событиями — ну что ж, этого я предвидеть не мог. И верно — когда следующей ночью я пытался подзакрепить свои истрепанные нервишки при помощи бренди, то вдруг вспомнил, что на свете есть места и похуже Индии: например Абердиншир, с Игнатьевым, затаившимся в зарослях папоротника, в надежде поймать мою голову на мушку. Тут уж я, конечно, не смог избежать встречи с ним, но не моя будет вина, если мы вдруг опять столкнемся с ним — например, где-нибудь на коралловом берегу.

Кстати, с того самого дня и до сих пор я так и не охотился на оленей. Элленборо прав — в тех местах собираются слишком уж разношерстные компании.

III

Помню, молодой Фредди Робертс (теперь он фельдмаршал) говаривал, что любой возненавидит Индию через месяц, а потом полюбит навсегда. Я не совсем с ним согласен, но допускаю, что в добрые старые времена этот край был весьма привлекателен: можно было жить как лорд, не ударяя пальцем о палец, делать деньги (если вам этого хотелось) и не заниматься ничем, кроме как охотиться на диких зверей, сечь мужчин и охмурять женщин. Правда, надо было быстро соображать, чтобы не попасть в какую-нибудь переделку, которых тоже хватало — с чем, признаться, мне не слишком везло. Но даже так — Индия была совсем неплохим местечком.

Особенно хотел бы обратить внимание на тот факт, что во времена моей молодости в Индии было весьма уютно британцам даже среднего класса, а люди из высшего общества вообще предпочитали там не служить, если могли этого избежать. (Например, Кардиган пробыл там весьма недолго и смылся.) Сейчас, конечно же, все иначе — с тех пор как эта страна превратилась в абсолютно безопасное место, многие наши лучшие люди, особенно обладающие выгодными связями, предпочитают сиять на индийском небосклоне, со вполне ожидаемым результатом: цены повышаются, качество обслуживания падает, а женщины набивают себе цену. По крайней мере, мне так говорили.

Учтите, я видел, как обстановка менялась уже в 1856-м, когда сошел на берег в Бомбее. Мой первый вояж в Индию, шестнадцать лет назад, длился четыре месяца на скрипучем судне Ост-Индской компании; теперь же, на аккуратном маленьком правительственном паровом шлюпе, путешествие заняло лишь около половины этого срока, даже с учетом этого мерзкого переезда на верблюдах по Суэцкому перешейку. И уже тогда в Бомбее ощущался аромат цивилизации; тут появился телеграф, были проложены первые рельсы, стало больше белых лиц и расцвел бизнес. Люди уже не говорили об Индии как о дикой, покрытой джунглями стране, в которой то тут, то там торчали форпосты. На заре моих дней поездка из Калькутты в Пешавар представлялась почти кругосветным путешествием. Вслед за Компанией все считали Индию одной обширной страной и полагали, что войны с сикхами, маратхи и афганцами остались в прошлом. Это была настоящая империя, которой надо было управлять и которую надо было благоустраивать, лежащая далеко от возни и борьбы за прибыль на Лиденхолл-стрит.[552]

Народу вокруг прибавилось, причем штатские теперь бросались в глаза чаще военных. Раньше разговоры на верандах вертелись вокруг войны на севере, или о тугах, или люди судачили о вожаках горных бандитов, которых можно было легко повстречать. Сейчас же все больше рассуждали о новых мельницах, фабриках и даже школах, а еще — про то, как за пять лет проложат железную дорогу на Мадрас и можно будет совершить путешествие из заведения миссис Блэкуэлл в Бомбее до «Окленда» в Калькутте, даже не надевая сапог.

— Все это звучит вполне мирно и обнадеживающе, — помнится, говорил я, направляя свои стопы в веселый дом матушки Соузы.

Видите ли, в качестве опытного агента я решил начать свои исследования в самом лучшем гнезде сплетен, какое только мог найти (отличные разноцветные девчушки матушки Саузы — и ни в одной из них не было более четверти индийской крови, а еще зажигательные представления, которые смутили бы даже парижских жандармов — если все эти лакомые кусочки вертятся у вас перед носом, вы ведь не пойдете молиться в собор, не так ли?).

Парень, вместе с которым я пил в холле этого заведения, рассмеялся и сказал:

— Процветание? Думаю, да — дивиденды моей фирмы выросли на сорок процентов и к Пасхе мы запустим новые фабрики в Лахоре и Аллахабаде. Строим церкви, а ко времени окончания моего контракта здесь появятся и университеты.

— Университеты? — удивился я, — но ведь, конечно, не для черномазых?

— Местное население, — произнес он наставительно, почесывая свой шелушащийся нос, торчащий из-под недостаточно длинного козырька шлема, — вскоре намного опередит туземцев в других уголках Земли. Я имею в виду языческие страны. Лежи смирно, черная сука, не видишь, что ли — я устал? Да, лорд Каннинг весьма силен в образовании населения, да и в распространении Евангелия также. Да, это кирпичики и скрепляющий раствор новой жизни — вот куда надо вкладывать свои деньги, мой мальчик.

— Дорогой мой, — улыбнулся я, — видишь ли, в этом деле я — пас.

— А-а, так ты военный? Да ладно, не расстраивайся, старина, — ты всегда сможешь попроситься, чтобы тебя отправили на границу.

— А как, везде тут тихо? Даже в Джханси?

— А где это, дорогуша?

Конечно, этот парень был пустышкой и ничего не знал. Маленькая смуглая шлюха, которую я ангажировал, также о Джханси ничего не слыхала и, когда я поинтересовался у нее, для чего еще можно использовать чапатти кроме еды, она и глазом не моргнула, а только захихикала и сказала, что я о-очень забавный му-ужчина и что должен купить ей пирожных-безе, а не чапатти. Вам может показаться, что я зря тратил время, разнюхивая все это в Бомбее, но исходя из моего опыта, если в стране что-нибудь не так — даже в такой большой, как Индия, — узнать об этом можно в самых неожиданных местах, даже по виду туземцев и тому, как они говорят. Но, с кем бы я ни заговаривал — купцом или военным, шлюхой или миссионером — все твердили в один голос: никаких признаков волнения. Через пару дней, освежив свое знание урду настолько, что говорил на нем, не задумываясь и немного загорев, я надел пуггари,[553] натянул короткие полотняные штаны с курткой, как у местных, и отправился на рынок Банд, выдавая себя за каботажника из Мекрана, чтобы послушать, о чем судачат в толпе. Я возвращался домой, усеянный блохами, пропахший благовонными маслами, дешевыми духами и ароматами гхи.[554] Меня оглушали вопли нищих, клекот стервятников, лязг металла — но все это помогало быстрее вновь привыкнуть к Индии после долгого отсутствия и было просто необходимо, чтобы добиться чего-нибудь в работе агента.

«Ого! — воскликните вы. — А это еще что такое? Неужели Флэши вдруг начал воспринимать свои обязанности близко к сердцу?» Да, все именно так, и к этому у меня был важный повод. Я не думал об опасениях Пама всерьез, но знал, что мне придется ехать в Джханси и, по крайней мере, сделать вид, что выполняю там его задание — главное, что сделать это нужно было быстро. Если мне удастся пару раз официально переговорить с принцессой-рани, разобраться с этими сипайскими лепешками и доказать, что местный резидент Скин — всего лишь старая нервная баба, тогда я смогу отправить рапорт в Калькутту и изящно исчезнуть. Засиживаться я не собирался, так как если для беспокойства Пама были хоть какие-нибудь основания, княжество Джханси могло быть битком набито Игнатьевыми и их приспешниками, так что я хотел быть подальше оттуда, пока что-либо не случилось.

Поэтому я не стал засиживаться в Бомбее. Уже на третий день, я двинулся в путь, на северо-восток по направлению к Джханси, путешествуя со всеми удобствами на запряженной волами повозке. Это была огромная деревянная комната на колесах, в которой можно было спать и есть, а грум, повар и кучер устроились на крыше. Теперь, с появлением железных дорог, подобный транспорт, конечно же, ушел в прошлое, но тогда это было весьма удобное средство для путешествия. Время от времени я останавливался у придорожных харчевен и держал ушки на макушке. Ничто в услышанном не напоминало мне о тревогах Балморала и общее впечатление было такое, что в стране еще никогда не было столь спокойно.

Я намеренно избегал контактов с другими белыми, поскольку хотел составить свое собственное суждение об обстановке и не хотел слышать неудобных для меня новостей. Однако подъезжая ко Мхоу, я вдруг наткнулся на — кого бы вы думали? — Джонни Николсона собственной персоной, которого я не видал уже пятнадцать лет, с самого Афганистана. Джонни ехал шагом на персидском пони и был одет как настоящий разбойник-белуджи, с бородой до пояса и парой сикхских кинжалов за кушаком. Мы были старыми приятелями — конечно же, он знал меня не слишком хорошо, зато с уважением относился к моей грозной репутации. Джонни был одним из эдаких отважных и богобоязненных паладинов, рыцарей долга и славы. Он регулярно возносил молитвы Господу, не пил и полагал, что каждая женщина должна быть монахиней или матерью. Выяснилось, что он здорово продвинулся по службе и как раз сейчас ехал в отпуск, перед тем как занять пост резидента в Пешаваре.

Согласно правилам я не должен был никому раскрывать суть своей миссии, но это был слишком хороший шанс, чтобы его упускать. В Индии не было никого, кто бы знал страну лучше Николсона, и ему можно было верить во всем, включая денежные дела. Так что я рассказал ему, что направлен в Джханси и почему — про чапатти, рани и русских. Он слушал, задумчиво перебирая бороду и косясь куда-то вдаль, пока мы сидели у дороги и пили кофе.

— Так говоришь, Джханси? — наконец протянул он, — настоящая разбойничья страна племени пиндари, да и тугов-душегубов там хватает. Полагаю, тебе достался самый твердый орешек к югу от Хайбера. Там вожди маратхи — не рискнул бы повернуться к ним спиной, и если бы ты сказал, что среди них работают русские агитаторы, я бы не удивился. По этому пути за последний год прошло с караванами немало торговцев и просто разных подозрительных типов, но не слишком много оружия — видишь ли, мы за этим следим. Однако мне не нравятся эти новости про чапатти, которые ходят среди сипаев.

— Ну, не думаешь же ты, что что-нибудь может случиться? — я был чертовски смущен его откровениями насчет тагов и пиндари; получалось, что в Джханси не лучше, чем в Афганистане.

— Не знаю, — ответил он задумчиво, — но мне кажется, что во всей этой округе становится беспокойно. Не спрашивай меня, почему я это чувствую — возможно это мой ирландский инстинкт. О, да, я знаю, что из Бомбея и Калькутты все выглядит превосходно, но иногда я оглядываюсь по сторонам и спрашиваю себя — а для чего мы здесь сидим? Посмотри — мы охраняем северную границу от самых отчаянных негодяев на Земле — пуштунов, сикхов, белуджи. Афганистан мы бросили, а Россия, сидя наготове, ожидает своего часа. К тому же внутри страны мы номинально являемся господами целой кучи туземных государств, половина из которых — варварски-дикие, где правят принцы, готовые за гроши перерезать глотку кому угодно. Почему? Потому что мы пытались цивилизовать их — подрезали крылья тиранам, отменили дикие обычаи вроде сутти[555] и запретили секту тугов. Заменили их плохие законы своими, хорошим. Мы завалили туземцев реформами, пока они им поперек горла не встали, а затем начали, прокладывать телеграф и железные дороги, строить школы, больницы и все прочее.

Парень, похоже, оседлал любимого конька, но я не мог его понять, ведь для чего еще нужны все эти штуки, как не для того, чтобы делать жизнь более приятной?

— С людьми не считаются. С ними никогда не считались. Все дело в правителях — эти раджи и набобы вроде твоей рани в Джханси. Они веками тянули соки из этой страны, а Дальхаузи положили этому конец. Конечно, все это сделано на благо бедного народа, но он не понимает этого — он верит в то, что ему говорят принцы. А они говорят, что британский Сиркар[556] — их враг, поскольку не дает их вдовам всходить на костер или убивать друг друга во имя Кали, и что британцы против их религии и в конце концов заставят всех принять христианство.

— Да ладно тебе, Джон, — махнул я рукой, — они твердят это уже многие годы.

— Нет, в этом что-то есть, — Джонни выглядел обеспокоенным, на свой религиозный лад. — Сам-то я — христианин или, по крайне мере, пытаюсь им быть, и я молюсь, чтобы увидеть тот день, когда Евангелие станет хлебом насущным для каждой бедной угнетенной души на этой Земле, а слово Господне прогремит в тысячах церквей. Но я хотел бы, чтобы мы были осторожнее с этим. Это очень религиозные люди, Флэшмен и их суеверия, какими бы бессмысленными они ни были, не заслуживают пренебрежения. Что они думают, когда узнают, что христианству учат в школах и в тюрьмах — и даже полковники проповедуют перед своими полками?[557] Достаточно какому-нибудь местному принцу или агитатору шепнуть им на ухо: «Смотрите, как британцы попирают ваши святыни, которые они не почитают. Смотрите, как они делают из вас христиан!» Люди поверят этому. Это такой простодушный народ — они верят слепо. Знаешь, — улыбнулся Николсон, — в Кашмире даже есть секта, которая возносит молитвы мне самому.

— Тем лучше для тебя, — говорю. — Ты еще не установил десятину?

— Я пытался переубедить их, но ничего хорошего из этого не вышло. Говорю тебе, Индию не удастся изменить ни за день, ни за долгие годы. Процесс должен идти медленно, но уверенно. А наши миссионеры — добрые, достойные люди — перегибают палку и не способны увидеть весь вред, который этим причиняют. — Он перекрестился. — Но у кого же язык повернется упрекнуть их, старина, если каждый из них уверен, что несет в эту пребывающую во мраке страну благословение Господне? Все это очень сложно. — Джонни выглядел озабоченным и охваченным благородной скорбью; Арнольду бы он понравился. Затем Николсон нахмурился, заворчал и вдруг взорвался:

— Все не было бы так плохо, если бы мы не проявляли этой проклятой мягкотелости! Если бы мы серьезно занялись благородным делом — реформы, даже миссионерская работа. Если бы мы делали все это как следует. Но, видишь ли, мы ведем себя не так, предпочитаем полумеры и слишком нежны для здешних нравов. Если мы действительно хотим низвергнуть их лживых богов, реформировать их старые коррумпированные государства и превратить индийцев в достойных мужчин и женщин — так давайте действовать силой! Дальхаузи — сильная личность, но насчет Каннинга я не уверен. Думаю, если бы я был на его месте, то прижал бы к ногтю всех этих предательски улыбающихся местных принцев, — его глаза вспыхнули и он притопнул сапогом. — Я бы дал им правительство, твердое и честное. Я был бы менее мягок с сипаями — да и с некоторыми британцами тоже. Это еще одна беда — тебя давно тут не было, но за это время к нам в армию да и в офисы Компании прибыло немало не самых лучших экземпляров. Разорившиеся буфетчики и сынки лакеев, представляешь? Ну, ты еще на них насмотришься — невежественные, ленивые малые из бедняков — и мы на десять лет ставим их командовать индусами высших каст! Они знать не хотят своих подчиненных и относятся к ним, как к детям или животным, и не хотят думать ни о чем, кроме как об охоте, пьянках и… и… — он вдруг покраснел до самых корней своей огромной бороды и отвернулся. — Некоторые из них даже сожительствуют с… с худшими отбросами среди туземных женщин. — Джонни закашлялся и похлопал меня по руке. — Вот как обстоят дела, старина. Мне чертовски неприятно говорить о таких вещах, но, к сожалению, это правда.

Я покачал головой и заметил, что это разбивает мне сердце.

— Теперь ты понимаешь, почему меня так огорчили твои новости? Эти признаки мятежа в Джханси — они могут послужить искрами, чтобы поджечь фитиль у бомбы, которая, как я показал тебе, уже заложена в Индии, из-за нашей слепоты и мягкости. Если бы мы были сильнее и решительнее поступали бы с принцами, если бы укомплектовали свою администрацию людьми с должным понятием о долге и дисциплине — о, тогда бы эту искру было легко погасить, но сейчас… — Джонни пожал плечами, — мне все это не нравится. Благодарение Богу, что у них достало ума послать в Джханси кого-либо вроде тебя. Хотел бы и я последовать за тобой, чтобы разделить все предстоящие там опасности. Из всего того, что я слышал, — это очень странное и дикое место, — добавил этот чертов ворон, с мрачным удовлетворением пожимая мне руку. — Пойдем, старина и вместе помолимся — за твою безопасность и выбор верного пути среди всех опасностей, которые встретятся тебе на пути.

Он плюхнулся на землю и, стоя рядом со мной на коленях, уверенным голосом начал отдавать Господу приказания глаз не спускать с раба своего. Не знаю, что во мне такого особенного, но эти святые парни вроде Николсона всегда готовы молить за меня Создателя — даже те из них, кто знают меня недостаточно хорошо, чтобы догадаться о размерах взятки, которую надо подсунуть Всевышнему, чтобы старина Флэши хотя бы понюхал ладана спасения. Я словно до сих пор вижу его — большую темную голову и нос, на фоне кровавого заката, борода трепещет от воодушевления, и даже различаю веснушки на его молитвенно сложенных руках. Бедный старина Джон — лучше бы он молил Господа за себя, ибо, если я все еще хожу по Земле спустя полвека, он сошел в нее в том же году, подстреленный из засады во время атаки на Дели и брошенный медленно умирать на обочине дороги. Вот чего потребовал от него его долг; а если бы он предпринял некоторые предосторожности, то мог бы стать вице-королем. А Дели все равно бы пал.[558]

Молитвы его пошли на пользу моему телесному здоровью, зато его рассказы о Джханси не в лучшую сторону отразились на душевном благополучии. «Странное дикое место», — сказал он и еще твердил что-то о бандитах-пиндари, тугах и негодяях-маратхи. Я и без того знал, что в старые времена там все кипело, как в дьявольском котле, но полагал, что с тех пор как мы аннексировали эти земли, там должно было стать потише. Манглс в Лондонском Совете по контролю говорил про них как об «умиротворенных под благодетельной властью Компании», но ведь он был напыщенным ослом, с необыкновенным талантом нести всякий вздор по вопросам, в которых считался авторитетом.

Когда я достиг Бандельканда, стало казаться, что Манглс явно ошибался, а Николсон был прав — это была дикая, холмистая страна, густо поросшая джунглями. Вокруг не сыскать белого лица, а рожи туземцев с каждой милей становились все более зловещими. Дороги были такими разбитыми, что повозку ужасно трясло, так что я вынужден был пересесть на моего пони по кличке Пегу. Сам дьявол не нашел бы здесь следов цивилизации — только деревни, окруженные глинобитной стеной и кое-где зловещие замки махараджей, чернеющие на вершинах гор, словно напоминание о том, кто на самом деле владеет этой землей. «Самый твердый орешек к югу от Хайбера» — я готов был поверить в это, осматривая недружелюбные, поросшие джунглями холмы, на которых не было заметно ничего приятнее тигра, крадущегося в отдалении среди колючих зарослей. Вот какой была страна, которой мы «правили» — при помощи одного батальона сомнительной сипайской пехоты и горстки британцев, собирающих налоги.

Сам Джханси, на первый взгляд, меня абсолютно не вдохновил. Он тянулся вдоль дороги, опоясывающей высокий холм и предстал передо мной во всей красе под скучным вечерним небом — массивный форт, башни которого грозно возвышались на скале, и раскинувшийся у ее подножья городок, окруженный стеной. Он был больше, чем я это себе представлял, — окружность его стен должна была составлять не менее четырех миль, а воздух над городом был пропитан дымом тысячи очагов. С одной стороны города виднелись белые линейки британского лагеря и городского управления — Боже, какими маленькими и слабыми они казались под сенью могучего форта Джханси! Я возвратился мыслями в Кабул, вспомнив, как наш лагерь казался карликом по сравнению с Бала-Хиссаром. Но в Кабуле у нас была десятитысячная армия, а спастись удалось лишь единицам. Я подумал, что здесь все будет по-другому: что менее чем в ста милях впереди, вдоль Большого тракта, стоят наши гарнизоны и к тому же Джханси сегодня — часть Британской империи и находится под защитой Сиркара. Но вот защиты что-то не было заметно — только наш до слез маленький поселок, подобный блохе, сидящей на губе льва, и в этой самой цитадели, в которую наши войска никогда не входили, эта старая сука рани плетет против нас интриги, а тысячи дикарей вокруг только и ждут ее слова. Вот, что говорило мое воображение — как будто не достаточно было Игнатьева, головорезов тугов и диких пиндари, предателей-сипаев и мрачных предсказаний Николсона.

Первым моим делом было найти Скина, агента, чей рапорт положил начало всему этому приключению, так что я отправился в управление, представлявшее собой небольшой городок из почти сорока бунгало, окруженных садами, и обычных компаний, собравшихся на верандах, чтобы выпить и поболтать после захода солнца. Здесь стояли в ожидании несколько экипажей с грумами, чтобы везти своих владельцев на обед, и еще парочка офицеров приехала домой верхом. Я прошел мимо них и, по совету старосты-човкидара, направился в маленький Звездный форт, где был офис Скина. По словам човкидара, он все еще был на месте, что утверждало меня в мысли о его добросовестности как агента.

Честно говоря, я рассчитывал, что Скин окажется глупцом или трусом — но он не был ни тем, ни другим. Это был один из тех честных молодых людей, которые всегда рады вам помочь и готовы работать дни и ночи напролет. Пока я представлялся, он смущенно переминался с ноги на ногу и, похоже, был ошеломлен встречей с самим великим Флэши, но его спокойные серые глаза говорили о том, что этот парень не поднимет паники из-за пустяков. Он послал клерков и носильщиков, суетящихся вокруг, чтобы отнести мой багаж на квартиру, побеспокоился о том, чтобы я мог принять ванну, и затем пригласил меня на обед в свое собственное бунгало, за которым не стал терять времени, а сразу перешел к делу.

— Никто, кроме меня, не знает, почему вы здесь, сэр, — важно произнес он, — полагаю, что Каршор, сборщик налогов, что-то подозревает, но он солидный человек и не скажет ни слова. Конечно же, Эрскин, комиссионер в Сагоре, знает об этом все, но больше — ни одна живая душа. — Он замялся. — Я немного не понимаю, сэр, почему они послали именно вас, а не кого-нибудь из Калькутты.

— Видите ли, им нужен убийца, — небрежно сказал я. — Может случиться, что я встречусь с одним русским джентльменом, который проявляет слишком большую активность в здешних местах, а возиться с таким противником — работа не для обычного агента, не так ли? — В конце концов, это было правдой — Пам сам говорил об этом. — Это значит также, что Калькутта, лично вы и комиссионер Эрскин — при всем моем уважении — не имели счастья уладить дела с этой титулованной леди в ее дворце. Затем появились эти лепешки и все начали уговаривать лорда Палмерстона, что лучше всего сюда направить меня.

— Лорд Палмерстон? — глаза Скина округлились от удивления, — я не думал, что это зайдет так далеко.

Я заверил парня, что сам премьер лишился сна из-за его докладов. Он присвистнул и протянул руку за графинчиком.

— Так или иначе, — заметил я, — мне тоже пришлось не поспать из-за вас пару ночей. Главное сейчас — выяснить, не вернулись ли сюда эти русские?

К моему удивлению, он выглядел сконфуженным.

— Правду говоря, сэр, я и не знал, что они где-то рядом. Это сообщение пришло из Калькутты — один из наших людей на границе выследил, что они трижды ездили сюда — так меня информировали. Но если бы не это, я бы нипочем не догадался.

Знаете, меня это даже разозлило.

— То есть вы хотите сказать, что если русские снова вернутся — или они уже прячутся где-то здесь — вы ничего об этом не узнаете, пока вас не соблаговолят оповестить из Калькутты?

— О, наши агенты на границе сообщат мне сразу же, как только подозрительные лица попытаются ее пересечь, — ответил он. — Да и у меня здесь есть парочка туземных агентов — смышленые парни.

— Они знают, что должны особо следить за одноглазым человеком?

— Да, сэр — у него странная примета, которую, как известно, он прячет под повязкой — один глаз у него наполовину голубой, наполовину — карий…

— Вы мне раньше об этом не говорили, — проворчал я. Клянусь святым Георгом, я и не знал, что наша политическая разведка находится в таком примитивном состоянии. — Капитан Скин, это и есть тот человек, которого я должен убить — так что если кто из ваших… гм… смышленых парней будет иметь случай избавить меня от лишних забот, то я благословляю его на это.

— О, конечно, сэр. О, они, разумеется, захотят вам помочь. Некоторые из них, — заметил он воодушевленно, — настоящие бандиты-пиндари или нечто в этом роде. Мы все узнаем заранее, сэр, прежде чем эти русские появятся поблизости.

Хотелось бы мне разделять его уверенность.

— Калькутта не имеет никаких предположений о том, что русские шпионы собираются здесь делать? — поинтересовался я, но он лишь покачал головой.

— Ничего определенного — только то, что они здесь побывали. Мы были уверены, что в основном это должно быть связано с чапатти, но потом все затихло. С октября ничего не происходило и сипаи Двенадцатого Северо-Индийского — вы же знаете, это стоящий здесь полк — ведут себя абсолютно спокойно. Их полковник клянется, что они полностью лояльны — он утверждал это с самого начала и кровно обижен за то, что я доложил про чапатти в Калькутту. Возможно, он и прав — я заслал к сипаям нескольких моих людей, но и они не услышали ничего подозрительного. Калькутта обещала уведомить меня, если эти лепешки появятся еще где-нибудь, но пока никаких новостей нет.

«Ну, что ж, — подумал я, — это уже решительно лучше. Похоже, Пам развел много шума из ничего, так что мне нужно лишь создать видимость активной деятельности и затем, через несколько недель вернуться в Калькутту, доложив, что Джханси ничто не грозит. И стоило из-за всего этого создавать мне массу неудобств?»

— Итак, Скин, — важно кивнул я, — вот как, по-моему, обстоят дела. С тем, что премьер-министр называет «этими чертовыми лепешками», пока ничего поделать нельзя — разве что они появятся опять. Что касается русских — что ж, если мы снова о них услышим, я на время исчезну, понимаете? — я действительно надеялся, что Бог пошлет мне на этот случай какое-нибудь тихое укромное местечко, чтобы отлежаться там и снова вынырнуть на свет, когда на горизонте будет чисто. — Конечно, вы не будете знать, где я, — но не бойтесь, я всегда буду рядом, и если наш одноглазый друг или кто-нибудь из его приспешников только покажутся, ну что же…

Похоже, мое бесстрашие впечатлило Скина:

— Понимаю, сэр. Вы, конечно же, хотите работать… самостоятельно. — Он подмигнул мне и воскликнул с ноткой искреннего почтения в голосе: — Клянусь Юпитером, не завидую я этим русским парням — если вы позволите так выразиться, сэр…

— Скин, дружище, — я похлопал его по плечу, — я тоже им не завидую. — И поверьте мне, с этой секунды он стал моим рабом до конца жизни.

— Теперь еще одно дело, — продолжил я, — рани. Мне нужно попробовать кое в чем ее убедить. Пока, осмелюсь предположить, я не смогу сделать многого, поскольку, как мне известно, она дала понять вам с Эрскином, что не слишком дружески к нам расположена, но все же я постараюсь. Так что буду весьма обязан, если вы послезавтра организуете мне с ней аудиенцию.

Он встрепенулся и наполнил мой бокал.

— Наверное, вы подумаете, что это странно сэр, но за все то время, пока я здесь, мне так и не удалось ее увидеть. Я часто встречал ее во дворце, но она говорила со мной из-за занавески — а еще чаще ее слова передавал мне дворецкий. Рани — ярая поборница этикета, а поскольку правительство после смерти ее мужа гарантировало ей дипломатический иммунитет — конечно, так мы просто подсластили пилюлю, ведь провинция попала под нашу опеку — то с принцессой довольно трудно вести дела. Одно время она довольно дружелюбно относилась к Эрскину — но я абсолютно не имею на нее влияния. Видите ли, она чертовски хитра. Когда умер ее муж, старый раджа Гангадар, у них так и не было общих детей. Да, странный он был фрукт, — Скин вдруг неистово покраснел и отвел взгляд. — Видите ли, он ходил в женском платье, носил браслеты, да еще духарился.

— Неудивительно, что она так озлобилась, — кивнул я.

— Нет-нет, я имел в виду, что раджа не оставил официальных наследников, только приемного сына, но Дальхаузи не признал прав этого младенца. Новый закон о наследовании, знаете ли. Так что провинция была аннексирована — а рани впала в гнев, подала петицию королеве и послала своих агентов в Лондон, однако ничего из этого не вышло. Приемный сын, Дамодар, был лишен наследства, а рани, которая надеялась быть регентшей, была официально отстранена от власти. Но, между нами, мы позволяем ей править по ее собственному усмотрению — да и можем ли поступить иначе? Ведь у нас всего один батальон сипаев и три десятка британцев, которые составляют администрацию провинции — а ее слово — закон для всего народа.

— А ее это не устраивает?

— Абсолютно. Видите ли, ей отвратителен сам факт, что официально она лишь исполняет волю Сиркара. А еще рани до сих пор в бешенстве от завещания раджи — казалось бы, четверти миллиона в сокровищнице ей должно было бы хватить, но кое-какие украшения и прочее конфисковала Калькутта, и этого она нам никогда не простит.

— Интересная леди, — заметил я. — Как вы думаете, она опасна?

Он слегка вздрогнул.

— С политической точки зрения — да. Стоит лишь дать ей шанс — она тут же отомстит нам. Войска, как такового, у нее нет, но при том, что в Джханси каждый мужчина — прирожденный воин, да еще и грабитель, она в нем и не нуждается. А они бросятся, стоит ей только свистнуть, потому что готовы целовать землю под ее ногами. Она тщеславна, как сестра Люцифера, и дьявольски строга, чтобы не сказать — жестока, когда творит свой суд, но необыкновенно добра к простому народу и к тому же весьма печется о своем благочестии — проводит по пять часов в день в медитациях. Так что, несмотря на то что она — бешеная дикарка, народ считает ее милой девочкой. Ее воспитали как маратхского принца при старом дворе Пешвы — лучшие из воинов учили ее ездить верхом, стрелять и фехтовать. Еще поговаривают, что у нее дьявольский характер, — Скин ухмыльнулся, — но со мной она всегда была вполне учтива — на расстоянии. Однако, несомненно, она опасна, так что если вам удастся умаслить ее, сэр, мы все будем спать спокойнее.

Так вот в чем дело — ну что ж, какой бы искусной интриганкой она ни была, ей пришлось бы стать необыкновенной женщиной, чтобы устоять перед мужественным видом Флэши и его роскошными кавалерийскими бакенбардами — что, очевидно, и учитывал Пам в первую очередь. Да, хитер, старый дьявол! В общем, помнится, той ночью я решил, что мне удастся обвести ее вокруг пальца дня за два, хотя, глядя из окна моего бунгало на цитадель Джханси, залитую светом звезд, я все же подумал, что, когда мы отправимся на чашку чая к этой леди, лучше прихватить с собой порядочный эскорт улан.

Однако пока не это занимало меня. На следующий день я собирался осмотреть город, возможно — перекинуться парой слов со сборщиком налогов Каршором и полковником сипаев, но когда мой сайс[559] подвел моего пони к крыльцу бунгало, во двор вихрем влетел Скин. Оказалось, стоило ему дать знать во дворец, что полковник Флэшмен, лучший солдат Сиркара просит аудиенцию на следующий день, ему ответили, что обычно важные гости стараются засвидетельствовать свое почтение ее высочеству немедленно по прибытии, так что бравый полковник Флэшмен должен срочно нести свою выдающуюся задницу во дворец.

— Я… Я полагал, ввиду особых обстоятельств вашего визита, — извиняющимся тоном проблеял Скин, — что вы могли бы согласиться, что лучше уступить.

— Вы полагали? — хмыкнул я, — неужели каждый британец в Джханси готов встать по стойке смирно, стоит этой прекрасной даме лишь щелкнуть пальцами, а?

— Скажем так, мы предпочитаем делать приятное ее высочеству, — ответил Скин — этот малый был большим дипломатом, чем могло показаться на первый взгляд, так что я поворчал еще немного, чтобы выдержать характер, а затем сказал, что он должен мне обеспечить эскорт уланов для сопровождения.

— Сожалею, сэр, — грустно качнул головой Скин, — но у нас нет улан, а если бы даже и были, согласно договоренности мы не направляем воинские подразделения в пределы городских стен. А поскольку я сам не удостоен… гм… приглашения, то боюсь, что вы должны поехать один.

— Что? — воскликнул я, — проклятие, да кто тут правит — Сиркар или эта старая карга? — мне абсолютно не улыбалось ехать без охраны в эту зловещую крепость, но я хотел сохранить достоинство. — Вы сами готовите розги для своих спин, слишком мягко обращаясь с этой… с этой женщиной. Это же вам не королева Елизавета!

— Но она полагает, что это именно так, — искренне вздохнул Скин, так что в конце концов мне пришлось согласиться.

Я надел свой парадный кавалерийский мундир, с саблей, револьвером и прочим. Четырнадцать стоунов живого, рослого Флэши, упакованное во все это — выглядело неплохо. Мне было ясно, почему рани хочет, чтобы я нанес ей визит в одиночку: здесь, на границе, о человеке принято судить по его собственному виду, в то время как в глубине страны в первую очередь оценивают численность эскорта. Я вытащил пару свертков из моего сундука, положил их в седельные сумки, махнул рукой Скину и шагом выехал со двора на встречу с ее высочеством, в сопровождении одного лишь грума, показывавшего мне дорогу.

Городок Джханси лежал всего в паре миль от британского сеттльмента,[560] и у меня оставалось достаточно времени для размышлений. Дорога, вдоль которой тянулись храмы и небольшие здания, вела к городу и была забита повозками, запряженными буйволами, которые поднимали тучи пыли, верблюдами, паланкинами и целой толпой путешественников, едущих верхом и бредущих на своих двоих. Большинство из них составляли крестьяне, добирающиеся на базар, но то тут, то там виднелись слоны, несущие на спинах красные с золотом паланкины, под которыми ехали знатные набобы или богатые местные леди. Попадались и купцы, трясущиеся на своих мулах в сопровождении слуг, а один раз сайс указал мне на группу, которая, по его словам, состояла из личных телохранителей рани — дюжину рослых хайберцев-пуштунов, по-военному шагавших в колонне по два, в кожаных куртках и красных шелковых шарфах, повязанных вокруг остроконечных шлемов. Возможно, у рани и не было войска, но, судя по этим парням, сил у нее хватало.

Городские укрепления также заслуживали внимания — массивные стены двадцати футов высотой, а за ними — путаница улочек, растянувшаяся приблизительно на милю до замковой горы, которая ощетинилась своими собственными бастионами и круглыми башнями. Штурмовать это укрепление было бы дьявольски трудно — а перед этим пришлось бы еще пробиваться через город. В амбразуры выглядывали пушки, а на стенах виднелась стража — в кольчугах и с копьями — так что все выглядело серьезно.

Мы с трудом заставляли наших лошадей продираться через этот переполненный ад потной, шумной и вонючей толпы смуглых туземцев, пока не достигли дворца, стоящего в стороне от форта, на берегу небольшого озера, окруженного тенистым парком. Это было красивое четырехугольное здание, наружные стены которого украшали огромные картины, изображающие охотничьи и военные сцены. Я назвал свое имя стоящему пуштуну, командовавшему стражей у ворот, который великолепно выглядел в своем панцире и пуггари с длинным концом, после чего мне пришлось ждать, обливаясь потом под жарким солнцем, пока он послал кого-то сообщить дворецкому. Пока я нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пуштун медленно шагал вокруг, меряя меня взглядом с головы до ног, а потом вдруг остановился, засунул большие пальцы рук за пояс и плюнул точно на мою тень.

К тому времени у ворот столпилось порядочно людей — обычное дело: продавцы лимонада, факир, у которого прямо на ладони росло небольшое деревце, всякие нищие и нечто вроде театра марионеток, за спектаклем которого наблюдала группа леди в паланкинах. Кстати, эти дамы сразу же обратили на себя мое внимание, так как были настоящими образчиками красоты женщин маратхи, да притом четырьмя такими маленькими озорницами, каких я еще не встречал. Одна из них была очень стройной и томной на вид милашкой в золотом сари, которая полулежала, откинувшись, на подушках паланкина, другая была настоящей пышечкой в алых шароварах и курточке, а третья, очень смуглая, но сложенная плотно, как шведка, в шапочке, украшенной жемчугами стоимостью в мое годовое жалованье, сидела на чем-то вроде раскладного стула. Даже их служанка, стоящая за паланкинами, была весьма привлекательна — с большими блестящими глазами и фигурой настоящей богини из индуистского храма, словно облитой белым сари. Я было коснулся своей каски, слегка поклонившись им, — но тут стражник закашлялся. Служанки рассмеялись, леди переглянулись, а пуштун высокомерно вздернул голову и снова сплюнул.

Конечно, обычно каждый может попытаться попробовать меня оскорбить и увидит, что из этого выйдет — особенно если мой обидчик огромен, безобразен и вооружен тулваром.[561] Но, учитывая достоинство Сиркара и необходимость сохранения моего собственного лица в присутствии женщин, мне необходимо было что-нибудь предпринять, так что я смерил пуштуна взглядом с головы до ног и очень спокойно сказал на пушту:

— Полагаю, когда ты служил в полку Проводников, то плевал поаккуратнее, хубши.[562][563]

Он широко распахнул глаза и выругался.

— Кто называет меня хубши? И кто тебе сказал, что я служил в Проводниках? Ты, феринджи,[564] ты, свинья?

— У тебя под блестящим нагрудником — старый мундир, — заметил я, — но, наверное, ты стянул его с убитого пехотинца, потому что ни один мужчина, имеющий право носить военную форму, не рискнет плевать на тень Кровавого Копья.

Это заставило его аж присесть от удивления.

— Кровавое Копье? — ошарашенно переспросил он, — так это ты? — Он подошел ближе и впился в меня взглядом. — Так это ты — тот самый Ифласс-ман, который убил четырех гильзаев?

— В Могале, — спокойно уточнил я.

В свое время это наделало много шума в стране гильзаев и принесло мне широкую известность (и экстравагантное прозвище) на Кабульской дороге. На самом деле четырех всадников убил старый Мухаммед Икбал, пока я прятался в кустах, но ни одной живой душе это не было известно.[565] Похоже, легенда продолжала действовать, поскольку пуштун вновь выругался, а затем вдруг резко вытянулся по стойке «смирно» и отдал мне барра салам,[566] который вполне подошел бы и для Конной гвардии.

— Шер-Хан, хавилдар,[567] раньше служил в роте Исмит-сагиба в Седьмом полку Проводников, как ваша честь изволили заметить, — прохрипел он. — О позор мне, что я не узнал Кровавое Копье и нанес ему оскорбление! Не думайте обо мне плохо, хузур,[568] ибо…

— Пусть скверные люди думают о плохом, — произнес я небрежно, — плевки дурвана[569] не могут задеть солдата.

Уголком глаза я следил за тем, как на всю эту сцену реагируют леди, и с удовлетворением отметил, что они потешаются над растерянностью хавилдара. — Расскажешь своим детям, гази,[570] который-был-Проводником-а-теперь-стал-привратником-Рани, что ты плюнул на тень Ифласс-мана Кровавого Копья и остался жив.

И я, наслаждаясь произведенным впечатлением, направил свою лошадь мимо него, во внутренний дворик — через час об этом станет известно всему Джханси.

Но это был всего лишь незначительный инцидент и я сразу забыл о нем, стоило мне только глянуть на дворец рани. Если снаружи царили жара, пыль и шум, то внутри был настоящий сад — тенистый и прохладный, в котором на лужайках паслись маленькие антилопы, важно вышагивали павлины, а попугаи с обезьянами кувыркались на ветвях деревьев. Вокруг игриво журчали фонтаны, всюду виднелись тенистые зеленые аркады, а тут и там можно было заметить хорошо одетых людей, очевидно — придворных, вокруг которых хлопотали слуги. Пам говорил, что это — одна из богатейших монархий Индии, и теперь я мог в это поверить. Вокруг было столько шелков и драгоценных камней, прекрасных статуй из мрамора и цветного камня, что я даже несколько растерялся — ведь даже у голубей, клюющих зерно на мраморных плитках двора, были серебряные кольца на лапках. Вы и представить себе не можете, в какой роскоши жили эти индийские принцы — и после этого в Англии находятся люди, которые говорят, что это Ост-Индская компания занимается грабежом!

Мне пришлось дожидаться здесь добрый час, пока с приветствиями не подошел мажордом, чтобы проводить меня сквозь еще одни ворота, а затем вверх по узкой винтовой лестнице — в зал торжественных приемов на втором этаже. Здесь снова все было само богатство — прекрасные шелковые драпировки на стенах, огромные подсвечники пурпурного хрусталя, свисающие с резного с позолотой потолка, роскошные ковры на полу (причем рядом с персидскими я заметил и изделия из доброго старого Эксминстера) и все виды превосходных украшений из золота и слоновой кости, серебра и черного дерева. Все это свидетельствовало бы о дурном вкусе, если бы не стоило так чертовски дорого, а дюжина или около того мужчин и женщин, сидевших и полулежавших на кушетках и подушках, были наряжены соответственно — те, которых я встретил во дворе, теперь смотрелись бы их бедными родственниками. Каждая из женщин была прекрасна, как Геба — я только успел оглядеть словно вылепленные из алебастра прелести одной из них, одетой в облегающие пестрые шаровары; играя с попугаем, она чуть приоткинула свою шелковую шаль — как вдруг где-то загудел гонг. Все встали, вошел коротышка в огромном тюрбане и объявил, что прием начался. Тут заиграла музыка и все повернулись и поклонились стене, которая, как я вдруг понял, была вовсе не стеной, а колоссальным экраном из слоновой кости, прекрасным как кружево, делившим залу на две части. По ту сторону экрана можно было лишь различить скольжение легкой тени — таким образом рани могла избегнуть жадных языческих глаз, подобных моим.

Похоже, я был самым важным гостем, поскольку мажордом подвел меня к маленькому золотому стульчику, стоящему всего в нескольких футах от экрана, и объявил мое имя, звание, награды и (это факт!) названия моих лондонских клубов. Вокруг поднялся гул голосов, затем мажордом спросил меня, чего я желаю. Я ответил на урду, что привез поздравления от королевы Виктории и подарок Ее Величества для рани, если принцесса соблаговолит принять его. (Это была чертовски плохая фотография Виктории и Альберта, с изумлением взирающего на книгу, которую с угрюмым видом держал принц Уэльский — все это в серебряной раме, завернутой в муслин.) Я протянул сверток, камергер осторожно принял его, внимательно выслушал, а затем поинтересовался, что за толстый ребенок изображен на фото. Я объяснил ему, после чего подарок отнесли рани, а камергер торжественно объявил приятную новость — что ее высочество с радостью принимает подарок своей сестры-королевы. Эффект был немного испорчен грохотом по ту сторону экрана, который свидетельствовал о том, что фотография упала (или была брошена) на пол, но я лишь невозмутимо поглаживал бакенбарды, а придворные, щебеча, толпились вокруг меня — вы же знаете эту чертову дипломатию.

Последовал дальнейший обмен любезностями через камергера и затем я попросил о личной аудиенции с рани. Толстяк ответил, что она никогда не дает их. Я объяснил, что то, что намерен ей поведать, касается взаимных, но приватных интересов Джханси и британского правительства; он сунулся за экран за указаниями и затем многообещающе произнес:

— Означает ли это, что ваши предложения касаются возвращения трона ее высочеству, признанию ее приемного сына, а равно и всей принадлежащей ей собственности — всего, что было украдено у нее Сиркаром?

Конечно же, ни о чем подобном не было и речи.

— Все что я должен сказать, предназначено только для ушей ее высочества, — торжественно произнес я.

Камергер снова заглянул за экран и долго совещался, прежде чем продолжил разговор со мной:

— Что это за предложения? — спросил он и я снова ответил, что не могу говорить об этом на открытом приеме, и тут по другую сторону экрана послышался быстрый женский голос.

Камергер поинтересовался, что я могу сообщить такого, чего раньше не мог поведать капитан Скин, но я вежливо заметил, что расскажу об этом только рани и никому больше. Они снова начали совещаться, а я все пытался разглядеть рани сквозь экран — ее лицо и фигуру, казавшуюся бесформенной из-за окутывающей ее шали, и все недоумевал, что это за постоянный странный шум слышится мне сквозь негромкие звуки оркестра — какой-то легкий ритмический шелест, доносящийся из-за экрана, словно кто-то размахивал гигантским опахалом. При этом в зале было прохладно и свежо, так что ничего подобного не требовалось.

Камергер вновь вынырнул и с упрямым видом заявил, что ее высочество не видит оснований продолжать этот разговор; если у меня нет ничего нового сообщить ей от имени Сиркара, то мне позволено удалиться. Так что я вскочил на ноги, прищелкнул каблуками, отдал честь экрану, подхватил второй принесенный с собой сверток и, поблагодарив камергера и его повелительницу за их любезность, сделал ловкий поворот кругом. Но я не прошел и ярда, как он снова остановил меня.

— Пакет, который вы несете, — поинтересовался этот толстяк, — что в нем?

На это я и рассчитывал, объяснив, что это — мои вещи.

— Но он завернут точно так же, как и подарок ее высочеству, — заметил камергер, — очевидно, это также подарок.

— Да, — медленно подтвердил я, — это был подарок.

Камергер уставился на меня, а потом вновь нырнул за экран, а выглянул оттуда с весьма озабоченным видом:

— Тогда вы могли бы его также здесь оставить.

Я помялся, взвешивая пакет в руке.

— Нет, сэр, — наконец произнес я. — Это мой личный подарок. Но в моей стране мы передаем подобные вещи из рук в руки, ибо это честь и для того, кто дарит, и для того, кто получает дар. Прощайте! — я вновь поклонился в сторону экрана и пошел к выходу.

— Подождите, подождите! — закричал он.

Я остановился. Ритмический шум, доносящийся из-за перегородки, вдруг прекратился и женский голос снова заговорил — теперь очень ясно. Камергер появился оттуда раскрасневшись и, к моем удивлению, начал выгонять из зала всех этих разодетых леди и джентльменов, словно стадо гусей. Затем он поклонился мне, указал на экран и удалился через одну из боковых дверей, оставляя меня одного, с подарком в руке. Я насторожился — вдруг снова послышался шелестящий звук.

Я приостановился, подкрутил усы, подошел к перегородке и слегка постучал по ней костяшками пальцев. Поскольку ответа не последовало, я позвал: «Ваше высочество?», но снова ничего не было слышно, кроме этого проклятого шелеста. «Ну ладно же, — подумал я, — вот для чего ты приехал в Индию, а значит должен быть вежливым и вести себя прилично — во имя старого Пама». Я заглянул за экран из слоновой кости и — замер, будто налетел на стену.

Причиной моего остолбенения был не чудесный резной золотой трон или великолепие обстановки, превышающее все, что я ожидал увидеть, и даже не переливающийся всеми красками радуги шелковый китайский ковер, по которому я ступал, и не удивительный эффект отражающихся друг в друге стен и потолка, облицованных сияющими цветными панелями. Удивительнее всего, что с потолка свисали на шелковых веревках большие качели, в которых, уютно устроившись, раскачивалась девушка, кроме которой во всем зале не было ни души. И какая девушка! Прежде всего в глаза мне бросились огромные темные влажные глаза на лице цвета кофе с молоком, длинный прямой нос, хорошо очерченные красные губы и твердый подбородок, черные как ночь волосы, перевитые драгоценностями. Она была одета в белый шелковый корсаж и сари, которые оставляли открытыми темный бархат кожи ее рук и тела от груди до живота, а на голове у нее была маленькая белая шапочка, усыпанная драгоценными камнями, с которой на лоб свисала одинокая жемчужина — чуть выше метки, обозначающей ее касту.

Пока я стоял в изумлении, она успела трижды качнуться туда-сюда, а затем опустила туфлю на ковер и приостановила качели. Она внимательно смотрела на меня, держась стройной смуглой рукой за веревку, и вдруг я узнал ее — это была одна из служанок, которая стояла за паланкином у дворцовых ворот. «Служанка рани? — тогда леди в паланкине должна быть…»

— Твоя госпожа, — начал я, — где она?

— Госпожа? У меня нет госпожи, — твердо ответила она, выпятив подбородок, — я — Лакшмибай, махарани Джханси.

IV

На мгновение я ей не поверил: за последние три месяца я так часто представлял ее себе в виде настоящей старой жабы с высохшими руками и ногами, что мог только стоять и глазеть.[571] Но чем больше я смотрел на нее, тем больше убеждался, что она говорит правду: богатство ее наряда просто кричало о ее королевском происхождении, а посадка головы, вместе с царственным взглядом темных глаз, также говорили о том, что передо мной женщина, которой никогда в жизни не приходилось просить разрешения у кого-либо. Каждая ее черточка буквально излучала силу, несмотря на женственность. Клянусь святым Георгом, я не припомню, чтобы когда-либо видел так дерзко вздернутые грудки, которые, подобно маленьким тыковкам вырисовывались под тонким муслином ее корсажа, перехваченного посредине всего лишь единственной драгоценной пряжкой, — если бы по обоим его бокам не были вышиты чуть заметные цветочки, то скрыть что-нибудь вообще было бы невозможно. Перед столь царственной красотой я мог только безмолвно стоять, лихорадочно размышляя о том, как бы распахнуть муслин, сунуть туда усы и — аах!

— Вы собирались вручить подарок, — эти слова, которые она произнесла быстрым мягким голосом, заставили меня прийти в себя.

Щелкнув шпорами, я вручил ей сверток. Она взяла его и взвесила на руке, все еще полулежа в своих качелях, и вдруг резко спросила:

— Почему вы так смотрите на меня?

— Простите меня, ваше высочество, — ответил я, — я и не рассчитывал увидеть королеву, которая выглядит так… — я хотел было сказать «молодо и соблазнительно», но быстро сменил комплимент на менее личный: —…так по-королевски.

— Как эта королева? — спросила она, указывая на фото Вики и Альберта, валяющееся на подушке.

— Каждая из ваших величеств, — дипломатично ответил я, — выглядит королевой по-своему.

Она серьезно посмотрела на меня и протянула мне сверток.

— Можете открыть его.

Я снял обертку, открыл коробочку и вынул подарок. Можете смеяться, но это был флакончик духов — как видите, Флэши не так уж глуп, как могло показаться. Возможно, ехать с духами в Индию было все равно, что везти уголь в Ньюкасл, но по моему опыту, который не назовешь незначительным, ни одна женщина не устоит перед благовониями, в каком бы возрасте она ни была. К тому же именно такой подарок как раз и мог выбрать прямолинейный, честный солдат в своей простоте душевной. Кроме того, они были прямо из Парижа и влетели в добрых пять совов одному старому козлу, который презентовал их Элспет (воспользоваться ими она так и не успела). Я протянул принцессе флакончик с легким поклоном, и она капнула немного на свое изящное запястье.

— Французские, — заметила она, — и очень дорогие. А вы, полковник, богаты?

Это застало меня врасплох. Я пробормотал что-то насчет того, что не каждый день имею честь выполнять поручение королевы.

— А почему вас послали с ним? — холодно поинтересовалась она, — что такого особенного вы можете сказать мне наедине?

Я заколебался, а рани вдруг одним быстрым движением поднялась — клянусь Юпитером, они там всколыхнулись, точь-в-точь как пудинг во время шторма.

— Пойдемте, там вы расскажете мне, — продолжила она и прошла на террасу в другой стороне комнаты легкой и изящной походкой, от которой ее сари колебалось более чем соблазнительно.

Раздался мелодичный перезвон — как и на всех богатых индийских женщинах, на принцессе было надето столько украшений, сколько она могла унести, с браслетами на запястьях и лодыжках, бриллиантовым ожерельем на груди и даже маленькой жемчужинкой, поблескивающей на одном из крыльев носа. Я последовал за ней, оценивая по пути все линии ее высокой, полной фигуры и в который раз ломая себе голову над тем, что же мне ей сказать.

Видите ли, Пам с Манглсом вообще не дали мне никаких конкретных указаний: предполагалось, что мне удастся уговорить рани стать хоть немного лояльней к Британии, но у меня не было полномочий гарантировать уступки по каким-либо ее требованиям. Дело обещало быть нелегким — с одной стороны принцесса была прекрасна, что облегчало разговор с ней, с другой же — меня здорово смущала ее прямолинейность. Это была настоящая королева — умная и опытная (она даже различила французские духи по запаху); обычная политическая болтовня, похоже, не произвела бы на нее впечатления. Так что же мне сказать? «Да дьявол все побери, — решил я, — думаю, что ничего не потеряю, если буду столь же прямолинеен, как и она».

Так что, когда принцесса расположилась на кушетке, я, с трудом заставив себя выбросить из головы полоску шелковистой кожи под корсажем и изящные смуглые лодыжки, выглядывающие из-под сари, поставил свой шлем на пол и устроился рядом.

— Ваше высочество, — начал я, — я не могу говорить так же красиво, как мистер Эрскин или даже капитан Скин. Я солдат, а не дипломат, так что не умею играть словами.

И сразу за этим я как раз и начал играть ими изо всех сил, рассказывая ей о той озабоченности, которую вызывает в Лондоне охлаждение взаимоотношений Джханси с Сиркаром и Ост-Индской компанией; как подобное положение дел тянется уже четыре года и приносит неудобства обеим сторонам; как все это беспокоит королеву, которая ощущает сестринскую любовь к правительнице Джханси, не только как к монархине, но и как к женщине, и тому подобное. Я перечислил все обиды Джханси, указал на желание Сиркара удовлетворить их как можно быстрее, намекнул, что я послан лично от лорда Палмерстона, и закончил горячим призывом к принцессе открыть свое сердце Флэши — чрезвычайному и полномочному представителю, так чтобы мы могли стать друзьями и жить долго и счастливо. Это было сплошной болтовней, но я выдал все в своем лучшем стиле, с выражением благородного сочувствия в глазах и даже растрепавшимися от пыла локонами.

Принцесса выслушала меня, причем ни один мускул не дрогнул на ее красивом лице, а затем спросила:

— У вас есть полномочия, чтобы исправить дело? Чтобы изменить сделанное раньше?

Я ответил, что все могу доложить непосредственно Паму, но она возразила, что то же самое мог сделать и Скин. Ее же собственные представители в Лондоне также обращались прямо в Совет по контролю, но безуспешно.

— Ну, — заметил я, — видите ли, ваше высочество, здесь есть небольшая разница. Его светлость будет знать, что я услышал все из ваших собственных уст, а значит, мы сможем говорить о…

— Здесь не о чем говорить, — отрезала она, — что мне еще добавить к сказанному — чего еще бы не знал Сиркар? Что можете вы…

— Могу ли я узнать, госпожа, какие действия Сиркара кроме вывода войск из Джханси и признания прав вашего приемного сына могли бы удовлетворить ваши требования — или хотя бы способствовать их удовлетворению?

Услышав это, принцесса приподнялась на локте, глядя на меня своими чудесными глазами. То, на что я намекал, — и, заметьте, без малейших полномочий на это — было уступками, которых она тщетно ожидала все четыре года.

— Ладно, — произнесла она задумчиво, — но ведь все уже давно известно. Я сообщила свои требования еще четыре года назад — и все это время их игнорировали. Чем же поможет их повторение?

— Разочарованный истец может найти нового адвоката, — сказал я с самой обезоруживающей из своих улыбок. Она посмотрела на меня долгим взглядом, а затем встала и подошла к балюстраде, глядя через нее на город. — Если ваше высочество будет говорить со мной открыто…

— Погодите, — бросила принцесса и на мгновение замерла, трепеща, прежде чем вновь обернулась ко мне.

Она не знала, что обо всем этом думать, ее терзали сомнения, она едва смела надеяться и все же была удивлена. Боже! Это была настоящая смуглая красавица — будь я на месте Сиркара, она бы получила Джханси и еще фунт чая в придачу всего лишь за полчаса, проведенных на кушетке.

— Если лорд Палмерстон, — начала она (старина Пам лично бы пожелал вернуть ей трон, если бы услышал, как мило эта красавица произнесла «Ло-од Паммер-стан»), — действительно желает загладить нанесенные мне обиды, то это вызвано лишь тем, что он надеется извлечь некую выгоду из подобных изменений — или обещаний таковые изменения произвести. Я не знаю, в чем состоит эта выгода, и вы мне об этом не скажете. Но это не просто милосердное желание восстановить справедливость по отношению к моему Джханси. — Тут принцесса гордо подняла голову: — Это абсолютно точно. Но если он хочет моей дружбы — с какой бы то ни было личной целью — то может доказать искренность своих намерений, восстановив мои доходы, которые должны были перейти ко мне после смерти моего мужа, но были конфискованы Сиркаром.

Она замолчала, вызывающе выпятив подбородок, и я спросил:

— И что потом, ваше высочество? Что дальше?

— Он сможет пойти на это? И Компания?

— Я не могу сказать, — замялся я, — но если дело будет хорошо подготовлено — когда я доложу лорду Палмерстону…

— А будете ли вы поддерживать это требование?

— Это мой долг, госпожа.

— А другие… требования… которые я могу выдвинуть? — Она вопросительно посмотрела на меня, и легкая улыбка притаилась в уголках ее губ. — Тогда я сначала изложу их вам — несомненно, вы сможете подсказать, как лучше одеть их в слова… или изменить. Вы посоветуете мне и… постараетесь сделать их убедительнее?

— Конечно, — заверил я, — я постараюсь помочь вашему высочеству чем только смогу…

К моему удивлению, принцесса звонко расхохоталась, блестя полоской зубов и грациозно откинув головку.

— Ох, уж эта британская тонкость! — воскликнула она. — Деликатны, словно слоны в болоте! Лорд Палмерстон желает, по своим тайным причинам, ублаготворить рани Джханси. И для этого предлагает ей повторить просьбы, которые постоянно отвергаются уже на протяжении четырех лет. Но разве он присылает законника или адвоката, или хотя бы официального представителя компании? Нет — простого солдата, который должен обсудить с ней новую петицию и то, как лучше представить эти просьбы его светлости. Неужели законник не даст лучшего совета? — Она потерла руки и медленно двинулась вокруг меня. — Но разве многие законники так высоки и широкоплечи и… да ладно — так симпатичны и убедительны, как Флэшмен-багатур?[572] Вне сомнения, он лучше всех убедит глупую женщину в том, что ее скромная просьба может быть услышана — и она, бедная маленькая девочка, откроет ему всю свою душу и при этом будет меньше настаивать на своих правах. Не так ли?

— Ваше высочество, вы абсолютно не правильно поняли… Заверяю вас…

— Неужели? — презрительно удивилась она, все еще смеясь. — Мне не шестнадцать лет, полковник. Я уже солидная леди двадцати девяти лет. Я могу не знать целей лорда Палмерстона, но прекрасно ориентируюсь в его методах. Ну-ну, похоже, его светлость и не предполагает, что даже бедная индийская леди так же может быть весьма сметлива. — И она взглянула на меня несколько вызывающе, уверенная в своей красоте, — чертова шалунья! — и в том действии, которое она оказывает на меня. — Похоже, лорд Палмерстон недооценил меня, а?

Что мне оставалось делать, кроме как улыбнуться ей в ответ?

— Не осуждайте его светлость, ваше высочество — он никогда не видел вас, да и многие ли могут похвастаться этим, если вы пурдах-нишин?[573]

— Надеюсь, достаточно будет рассказать ему, какая я. Как он инструктировал вас — развлеките ее, какова бы она ни была: простодушная или лгунья, молодая глупышка или старая уродина? Обворожите ее так, чтобы она поступилась своими требованиями задешево, так? Покорите ее, как это может сделать только герой, — она нахмурила брови, — да и кто сможет устоять перед воином, сразившим четырех гильзаев — где это было?

— При Могале, в Афганистане — как ваше высочество слышали у ворот. Так вы приказали, чтобы пуштун плюнул на мою тень, чтобы испытать меня?

— Его грубость не нуждалась в приказах, — отрезала она, — сейчас его секут за это. — Рани отвернулась от меня и вернулась в приемную. — Если захотите, язык, который оскорбил вас, будет отрезан, — небрежно бросила она через плечо.

Это меня встряхнуло — уж можете мне поверить. Мы так свободно болтали, что я позабыл о том, кто она — настоящая индийская принцесса, со всей своей капризной жестокостью, прикрытой нежной красотой. Несмотря на то, что она так небрежно напомнила мне об этом, я решил выдержать характер.

— В этом нет необходимости, ваше высочество, — сказал я, — я уже забыл про него.

Она кивнула и ударила в маленький серебряный гонг, висящий у нее на запястье.

— Время моей полуденной трапезы, после чего я принимаю двор. Вы можете вернуться завтра и мы обсудим, как вы представите мои требования утонченному лорду Палмерстону, — она слегка улыбнулась мне на прощание: — Благодарю вас за подарок, полковник!

Вошли ее служанки и маленький толстый камергер, так что я почтительно поклонился.

— Госпожа, — сказал я, — ваш самый преданный слуга.

Она высокомерно подняла голову и отвернулась, но, заглянув за перегородку, я заметил, что она взяла мой флакончик духов со столика и предложила понюхать своим девушкам.

Я вышел с этой аудиенции, размышляя о своих не слишком больших дипломатических успехах. Ну, во всяком случае, я продвинулся в отношениях с нею дальше, чем любой другой представитель Сиркара до сих пор, даже если мне для этого пришлось дать Джханси лживые обещания. Господь — свидетель, у меня не было ни малейших прав обещать отмену каких-либо решений по судьбе княжества, и если привезу в Лондон перечень требований, Совет, без сомнения, снова положит его под сукно. Но принцесса не может знать об этом, и если я смогу развлекать ее в течение одной-двух недель, намекая на те или иные возможные уступки, то смогу настроить ее более дружественно по отношению ко мне — в конце концов, именно этого и хочет Пам. Ее надежды оживут, а к тому времени как их окончательно похоронят, я снова буду в Англии.

Кончено, это была только официальная сторона дела; более важным оказался приятнейший сюрприз — «старая ведьма из Джханси» оказалась красавицей, вполне подходящей именно для моего способа ведения дипломатических переговоров. Она была заносчивой шлюхой, умело пользующейся своим королевским положением, но меня не сбила с толку ее болтовня — на самом деле она давала понять, чтобы я не тратил времени, ходя вокруг да около. Это был чистой воды флирт, чтобы подзадорить меня — видите ли, я знал подобных красоток, а то, что они были крестьянками или королевами, значения не имело. Когда такие начинают корчить из себя холодную гранд-даму — это верный знак того, что они ждут, когда же наконец ты решишься их оседлать. Когда принцесса оглядывала меня, я заметил, как вспыхнули ее глаза, и спокойно сказал себе: «ничего, девочка, ты еще попыхтишь у меня, не пройдет и двух недель».

Вы, наверное, сочтете меня самонадеянным, тем более что объект моих воздыханий был королевских кровей — умная, угрожающе могущественная индийская леди высшей касты, свято хранящая свою репутацию. Но все это ерунда, если женщина заинтересовалась самцом вроде меня; а кроме того, я кое-что знал об этих высокорожденных индийских девках — большинство из них были похотливы как хорьки и к тому же имели все возможности удовлетворять свои капризы. Женщина с лицом и фигурой Лакшмибай вряд ли могла позволить зря терять время в течение четырех лет вдовства (тем более после того, как ее выдали замуж за старую развалину) — причем не только с жеребцами из дворцовой гвардии, готовыми на все по одному знаку ее маленького пальчика. Ну что ж, я смогу обеспечить принцессе некоторое разнообразие — а если ее здоровые инстинкты и нуждаются в некотором стимулировании, она вскоре поймет, что приветливое отношение к послу Флэши — самый короткий и приятный путь к тому, что она хочет получить для себя и своего государства. Dulce et decorum est pro patria rogeri,[574] — так может подумать принцесса и — тут я погрузился в плен сладостных мечтаний, живо представляя себе, как будет выглядеть это страстное смуглое тело, когда я наконец сорву с него сари, и размышляя о том, какими приятными штуками можно будет с ней заняться — в интересах поддержания дипломатических отношений…

Но между тем я должен был исполнять и другие поручения Пама, так что конец дня я провел в лагере туземных пехотинцев, изучая сипаев Компании, чтобы получше понять их настроения. Прилежничал я не особо, потому как они выглядели достаточно вымуштрованными и дисциплинированными, но все же это был важный визит — ибо он привел к встрече, которая спасла мне жизнь, а заодно — заставил меня пережить одно из самых странных и ужасных приключений в моей карьере, которое, возможно, определило дальнейшую судьбу Британской Индии.

Я как раз закончил разговор с группой джаванов,[575] рассказывая им, что, по моему мнению, после принятия нового акта[576] их теперь не могут послать на службу на заморские территории, когда сидевший рядом офицер — малый по имени Тарнбулл — поинтересовался, не хотел бы я взглянуть на отряд иррегулярной кавалерии, расположившийся неподалеку. Будучи кавалеристом, я согласился. Это была неплохая картина: в основном пенджабцы и жители пограничья — огромные, перетянутые ремнями амуниции здоровяки с напомаженными усами, в рубахах, заправленных в бриджи. Они смеялись и шутили, возясь с упряжью, столь отличные от гладко выбритых пехотинцев — как индейцы шайены от готтентотов. Я с удовольствием болтал с ними, поскольку во время моих афганских приключений мне пришлось побывать (хоть и поневоле) в гостях у подобных негодяев, как вдруг подошел риссалдар[577] — и при виде меня остолбенел у дверей, как будто не веря собственным глазам. Это был огромный бородатый гази, судя по дьявольскому выражению лица — афганец, я бы сказал, гильзай или дурани — в шапке, сбитой на затылок, и старой желтой куртке полка Скиннера на плечах.[578]

— Джеханнум![579] — проговорил он, вновь вгляделся в меня, а затем упер руки в бедра и разразился смехом.

— Салам, риссалдар, — поздоровался я, — чего тебе нужно от меня?

— Взглянуть на твое левое запястье, Кровавое Копье, — ответил он, скалясь, как череп мертвеца. — Нет ли там шрама, похожего на вот этот?

И он подтянул рукав, а я с недоверием уставился на маленькую сморщенную царапину, поскольку человек, оставивший ее, должен был умереть еще пятнадцать лет назад, а вместо этого юный гильзай, чье окровавленное запястье когда-то соприкоснулось с моим, вырос в настоящего здоровяка. Эту церемонию совершил его сумасшедший отец, Шер-Афзул, унося с собой на небеса уверенность в том, что жизнь его сына теперь навечно посвящена службе Белой Королевы.

— Ильдерим? — я был поражен. — Ильдерим-Хан из Могалы? — а он заключил меня в объятия и пустился в пляс, в то время как его совары[580] ухмылялись и подталкивали друг друга.

— Флэшмен! — он похлопал меня по спине, — сколько лет прошло с тех пор, как ты привел меня на сторону Сиркара? Постой, старый дружище, дай мне на тебя наглядеться! Бисмилла,[581] ты подрос и пополнел на этой службе — настоящий барра сагиб[582] и к тому же, стал полковником! Хвала Всевышнему, что я встретил тебя!

И он начал знакомить меня со своими парнями, рассказывая, как мы встретились с ним в старые кабульские деньки, когда его отец удерживал проходы к югу от города и как я убил четырех гильзаев (странно, что одна и та же лживая легенда всплыла два раза за один день), и как он стал моим заложником, а потом мы потеряли друг друга из виду во время Великого Отступления. Обо всем этом я рассказывал в своих прошлых мемуарах и, не смотря на все ужасы, эти приключения заложили основу моей славной карьере.[583]

Словом, начался вечер разговоров: мы делились старыми воспоминаниями и похлопывали друг друга по плечам около часа или что-то вроде этого. Затем Ильдерим спросил меня, что я тут делаю, и я осторожно ответил, что направлен с поручением к рани, но вскоре снова возвращаюсь домой. Он недоверчиво взглянул на меня, но ничего не сказал, до тех пор как я собрался уезжать.

— Все это, без сомнения, паллитика, — пробормотал мой побратим, — ничего не говори мне об этом. Вместо этого послушай, что тебе скажет друг. Если будешь говорить с рани, будь осторожен — это индийская женщина, и для женщины она знает слишком много.

— А что ты знаешь о ней? — спросил я.

— Немного, — пожал он плечами, — кроме того, что она похожа на серебряную звезду, что она прекрасна, хитра и любит поддеть сагибов. Компания сделала из нее кутч-рани,[584] Флэшмен, но она до сих пор точит когти. Это, — добавил он с горечью, — стало возможным из-за слабости правительства в Калькутте, из-за этих уток и мулов,[585] которые слишком долго грелись на солнце. Так что остерегайся ее и иди с Богом, старый друг. И помни, пока ты в Джханси, Ильдерим будет твоей тенью, а если и не я сам, то эти луз-валла и джангли-адми.[586] Они тебе пригодятся, — и он ткнул пальцем в сторону своих товарищей.

Так я встретился с афганским «аппер роджером»[587] который оказался еще и моим другом, что было лучшей страховкой, какой только можно пожелать, — хотя я был настолько глуп, что новых страхов относительно пребывания в Джханси у меня пока не возникло. Что же касается сказанного им о рани — ну что ж, я все это уже знал, а к женщинам афганцы относятся еще более сурово — настоящие звери. Тем не менее я не сомневался в своих способностях приручить Лакшмибай — во всех смыслах этого слова.

Я вспомнил его слова на следующий день, когда снова прибыл в зал для приемов и увидел принцессу, восседающую на троне и принимающую просителей. Она была одета в серебристое сари, которое облегало ее как вторая кожа, с расшитой серебром шалью, обрамляющей прекрасное смуглое лицо. Стоило ей повернуться, казалось, что танцует гибкая блестящая змейка. Она была спокойна и выглядела по-королевски, а ее придворные и просители пресмыкались пред ней и готовы были сквозь землю провалиться, стоило ей поднять свою розовую ручку. Когда был выслушан последний посетитель и гонг возвестил окончание приема, она сидела, гордо вскинув голову, пока чернь, кланяясь, пятилась к выходу. Наконец остались лишь мы с ней и еще двое ее главных советников. Тут она соскользнула с трона, вскрикнув от облегчения, свистнула одной из своих обезьянок и погнала ее на террасу, хлопая в ладоши в притворном гневе, а затем вернулась, абсолютно спокойная, чтобы вновь уютно устроиться на своих качелях.

— Теперь мы можем поговорить, — сказала принцесса, — и пока мой вакиль[588] зачитает суть моего «прошения», вы, полковник, можете освежиться.

И она указала на маленький столик, уставленный флягами и чашками.

— И еще, — добавила рани, вынимая из-под сари маленький носовой платочек, — сегодня я попробовала ваши французские духи, вы заметили? Миледи Вашки полагает, что я ничем не лучше вероотступницы.

Это действительно были мои духи. Я понимающе поклонился, она рассмеялась и устроилась поудобнее, а вакиль начал читать ее прошение на официальном персидском.

Оно стоило того, чтобы его повторить, поскольку являлось ярким образчиком претензий, которые имелись к британским властям у многих индийских принцев — требования вернуть доходы ее мужа, компенсации за убитых священных коров, введение должностей придворных палачей, упраздненных Сиркаром, возвращение конфискованных средств храмов, признание ее прав регентши и тому подобное. Все это была сплошная трата времени и она, очевидно, знала это, но это была прекрасная тема для наших с ней бесед в течение следующей недели или двух, до тех пор пока я не добьюсь гораздо более важного — не уговорю ее прилечь со мной на часок.

У меня не было сомнений, что она хочет того же, что и я — она испробовала мои духи и дала мне об этом знать, и она была довольно любезна со мной во время встречи — хотя и в своей обычной холодной манере. Принцесса грациозно кивала, когда я обсуждал с ее советниками текст петиции, улыбалась, когда я шутил, предлагала соглашаться с моими доводами (что они были вынуждены делать), при случае даже спрашивала моего совета и, когда я говорил, все время томно поглядывала на меня своими большими темными глазами. Все это казалось весьма дружелюбным после нашего свободного разговора при первом свидании — но с тех пор она оценила политические преимущества своего хорошего ко мне отношения и делала все, чтобы я исполнил свою работу с удовольствием.

Но во всем этом была не только политика — я знаю, когда под ложечкой у женщины дрожит от чувства ко мне и во время наших встреч я видел, что ей доставляет удовольствие испытывать на мне свою красоту, причем делала она это так, что ей могла бы позавидовать сама Лола Монтес. Должен сказать, что я находил ее очаровательной. Конечно же, она обладала всеми преимуществами королевы, что делало ее красоту еще более притягательной, но даже мне было трудно представить себе, как я после короткого знакомства, схвачу ее одной рукой за грудь, а другой за задницу и опрокину на спину, что-то страстно шепча — хотя именно так я бы в другом случае и поступил. Но нет, с дамой королевских кровей следовало немного подождать. Не то чтобы я колебался при этих первых встречах, когда она отпускала своих советников и мы оставались одни — раз или два, под теплым взглядом ее глаз, когда она раскачивалась на качелях или лежала на кушетке, я думал, что вот бы… но все же решил торопиться медленно и сыграть свою партию, когда придет время.

Иногда казалось, что это может произойти достаточно быстро, но несмотря на то, что обычно рани достаточно легко относилась к политике, я вскоре заметил, что она становилась чертовски серьезной, если затронуты были дела Джханси или ее собственные амбиции; стоило разговору свернуть в это русло — и страсть ее чувств прорывалась наружу.

— Много ли нищих было на улицах пять лет назад? — воскликнула она как-то. — Едва десятая часть того, что мы видим сегодня. А кто виноват в этом? Кто же, как не Сиркар, так организовавший ведение государственных дел, что теперь один белый сагиб исполняет работу, которой занималась дюжина наших людей, а теперь должны умирать от голода. Кто охраняет государство? Конечно же, солдаты Компании, а значит, армию Джханси надо разогнать, чтобы воины грабили, воровали или голодали!

— Ну же, ваше высочество, — мягко говорил я, — трудно винить Сиркар в том, что он старается быть эффективным, а что касается ваших безработных солдат, то их с радостью примут на службу в Компанию.

— В иностранную армию? А будут ли им сохранены их звания, как, впрочем, и тем знатным индийцам, которым эффективность Сиркара стоила рабочего места? А купцы, чья торговля приходит в упадок под благословенной властью Раджа?[589]

— Вы должны дать нам немного времени, госпожа, — произнес я, стараясь подбодрить ее, — да и не все так плохо, как вам известно. Бандитов разогнали, бедным людям теперь не грозят дакойты-грабители и туги — да и ваш собственный трон теперь в безопасности от жадных соседей вроде Кат-Хана и девана[590] Орчи…

— Мой трон в безопасности? — вспыхнула она, прекращая раскачиваться на качелях и нахмурившись. — О да, в полной безопасности, причем все доходы достаются Сиркару, который фактически занял мое место, лишив моего сына наследства — ха! Что же касается Кат-Хана и этого шакала из Орчи, которым Компания по своей великой мудрости оставила жизнь, — если бы я правила этой страной и располагала бы моими солдатами, а Кат-Хан и его гад-приятель посмели бы двинуться против нас, то… — она выбрала фрукт из корзинки, стоящей у самого ее локтя, изящно надкусила его и твердо закончила: — эти двое уползли бы обратно корчась, без рук и ног.

— Не сомневаюсь, мадам, — поклонился я, — но факт остается фактом — когда Джханси было самостоятельным княжеством, вы не могли управиться с этими жуликами и даже утихомирить тугов…

— О, да — мы наслышаны о них, а также о том, как Компания пытается пресечь зло, которое они творят. Но почему — только ли из-за того, что они убивают путешественников, или потому что они служат индийскому богу, а значит — мешают христианской компании? — Должно быть, если бы туги исповедовали христианство, им бы позволили бродяжничать и дальше — особенно если бы они выбирали свои жертвы среди индусов.

С таким предубеждением было просто невозможно спорить, так что я скорчил дружелюбную мину и произнес:

— И, несомненно, если бы сутти, этот прекрасный старинный индийский обычай, согласно которому вдов замучивают до смерти, был бы христианским, то мы бы поддерживали его? Но в своей злости и невежестве мы запретили его — вместе с милосердными законами, которые обрекали вдов, отказавшихся от сожжения на костре, влачить жалкое существование в рабстве, с наголо обритой головой и бог знает чем еще. Ну что ж, госпожа, неужели мы не сделали ничего хорошего? — И, не подумав, я добавил: — Полагаю, ваше высочество, вы как вдова имеете некоторые основания поблагодарить Сиркар хотя бы за это.

Как только у меня вырвались эти слова, мне показалось, что пора уносить ноги. Качели резко остановились и принцесса вскочила, глядя мне прямо в глаза, с лицом, застывшим как маска.

— Я? — воскликнула она, — я? Благодарить Сиркар? — Внезапно она швырнула тарелку с фруктами в дальний угол комнаты и выпрямилась, испепеляя меня взглядом: — И ты смел предположить такое?

Конечно, я мог бы униженно просить о прощении, но я не привык пресмыкаться перед хорошенькими женщинами — разве что мне грозит опасность или чертовски не хватает денег Я лишь неразборчиво что-то пробормотал, а она произнесла ледяным голосом:

— Я ничем не обязана Компании! Даже если бы Компании и вовсе не существовало, неужели вы думаете, что я была бы приговорена к сутти или позволила бы сделать из себя рабыню? Думаешь, я настолько глупа?

— Клянусь Богом, нет, мадам! — поспешно воскликнул я, — ничего подобного, и если я чем-то случайно оскорбил вас, то прошу прощения. Я просто полагал, что этот закон распространяется на всех… э-э… леди и…

— Махарани сама творит законы, — гордо отчеканила она с видом Доброй королевы Бесс, посылающей ко всем чертям даго,[591] и я поспешно поблагодарил небеса за такую удобную возможность. Принцесса удивленно уставилась на меня:

— Почему ты думаешь не так, как Компания и твоя страна? Какое тебе до этого дело?

Конечно, я ожидал этого намека; пару секунд я колебался, а затем вдруг взглянул ей прямо в глаза — очень свободно и мужественно.

— Потому что я видел ваше высочество, — спокойно сказал я, — и… да… для меня это важно, очень важно.

Здесь я остановился, постаравшись изобразить самую милую улыбку с оттенком глубокого восхищения и через некоторое время ее взгляд смягчился и она даже улыбнулась, когда снова села и сказала:

— Так вернемся к конфискованным сокровищам храмов?

Наши отношения в эти первые дни напоминали какую-то опьяняющую игру — особенно для принцессы, которая оказалась настоящим тираном, однако как только в наших разговорах возникало какое-либо противоречие, она позволяла смягчить его с теплой загадочной улыбкой. Игра захватывала и меня, поскольку я день за днем проводил взаперти наедине с этим соблазнительным кусочком плоти и даже ни разу ее не коснулся. Но я все еще ожидал своего часа и, поскольку она находила столь очевидное и естественное удовольствие от моего общества, берег свой пыл для нужного момента — конечно же, в интересах дипломатии.

Между тем я уделял внимание и другим интересам Пама, беседуя со Скином, сборщиком налогов Каршором и убеждая себя в том, что среди сипаев все обстоит благополучно. Не было заметно ни малейших признаков агитации, мои прежние страхи насчет Игнатьева и его негодяев представлялись просто ночными кошмарами и теперь, когда я снискал расположение рани, казалось, что последняя тучка над моей головой вот-вот растает. Смешно — если вспомнить, что дело было в 1856-м — и вы можете спросить, как я, да и все остальные могли быть столь слепы, несмотря на то что жили буквально на пороге ада? Но если бы вы сами тогда находились здесь, то что бы увидели? Мирное туземное государство, управляемое очаровательной женщиной, крепко обиженной британской властью, которая проводит большую часть своего времени, принимая авансы влюбленного в нее британского полковника. Порядок при этом охраняется преданными туземными солдатами — спокойная и счастливая британская колония!

Я был близок к завершению большого дела, а все люди вокруг — столь любезны и приятны. Помню обед в бунгало Каршора, с его семьей, Скином и его маленькой хорошенькой женой, такой взволнованной и красивой в своем новом розовом платье, веселого старого доктора Макигена, с запасом ирландских историй, а также офицеров гарнизона, развалившихся на стульях, с лицами под цвет своих красных мундиров, их болтливых жен и меня самого, вызвавшего взрыв смеха своей успешной попыткой накормить одну из девиц Уилтон «сельским капитаном»[592] — благодаря обещанию, что от этого у нее со временем начнут виться волосы.

Все было так удобно и просто, что напоминало семейный обед в старой доброй Англии, если бы не смуглые лица и блестящие глаза слуг, застывших вдоль стен и огромных ночных бабочек, порхающих вокруг ламп. После этого была какая-то простенькая игра в карты, шарады «правда или ложь» и сплетни о местном скандале, и разговоры об отпуске и об охоте под чируты и портвейн на веранде. Достаточно обычные воспоминания, если не думать о том, что случилось потом — я все еще помню, как юная Уилтон шутливо дернула меня за руку и крикнула:

— О, полковник Флэшмен, папа сказал, что вы великолепно поете «Скачущий майор» — о, спойте, пожалуйста!

И снова вижу эти сияющие глаза и кудрявую головку девушки, которая тянет меня туда, где ее сестра уже ожидает за фортепиано.

Увы, мы не можем знать будущего, а жизнь была прекрасной — особенно для меня, с моими дипломатическими обязанностями, а они с каждым часом становились все приятнее. Что касается рани Лакшмибай, то она знала толк в том, как превратить дела в удовольствие. Большую часть времени мы беседовали даже не во дворце — как и говорил Скин, она оказалась отличной наездницей и не знала большего удовольствия, чем натянуть свои бриджи для верховой езды и тюрбан, заткнуть за пояс два маленьких серебряных пистолета и галопом промчаться по майдану или же поохотиться с соколом на берегу поросшей лесом речки неподалеку от города. Здесь же был очень милый маленький павильон, двухэтажный, с дюжиной комнат, укрытый среди деревьев, в котором я пару раз принимал участие в пикниках, вместе с несколькими ее приближенными и слугами. В другое время мы разговаривали в дворцовом саду, среди множества ручных животных и птиц, содержащихся здесь, а однажды она пригласила меня на что-то вроде девичника в зале приемов, во время которого она угощала чаем и пирожными самых знатных леди Джханси, а меня заставили прочесть настоящую лекцию об европейских модах — перед почти полусотней хихикающих индийских женщин, одетых в сари, звенящих браслетами и непрерывно стреляющих своими шустрыми черными глазками. Вопросы, которые они задавали о кринолинах и нижнем белье, могли бы вогнать в краску даже матроса.

Но главное удовольствие принцессы заключалось в пребывании за пределами стен дворца, на природе, где она любила играть со своим приемным сыном Дамодаром, восьмилетним мальчиком с безжизненным выражением лица, или проводила полевые учения со своей гвардией. Порой она наблюдала за состязаниями борцов и скачками, в которых принимали участие некоторые из наших гарнизонных офицеров. Я с удивлением отметил, что в этих случаях она надевала плотную накидку-пурдах и глухое бесформенное платье, хотя во дворце всегда ходила с открытым лицом и к тому же полуголой. И, несмотря на то что принцесса могла быть строго официальной — ни дать ни взять, биржевой маклер, только что купивший дворянский титул — она очень ласково относилась к простому народу. Никогда она не была столь счастлива и весела, как если ей удавалось устроить для городской детворы вечеринку в саду и разрешая малышам бегать среди птиц и обезьян. А во время раздачи милостыни она пристально следила, как ее казначей раздавал монеты толпе уродливых и вонючих нищих, осаждавших ворота дворца. Она отнюдь не всегда вела себя как принцесса, поскольку представляла собой смесь школьницы и опытной женщины — то сплошной огонь и порыв, а то — спокойствие и достоинство. Чертовски непредсказуемо и при том — привлекательно. Порой я ловил себя на мысли, что приглядываюсь к ней с интересом, в котором вожделение составляло не более четырех пятых — а это, надо сказать, совсем на меня не похоже. Это случилось как раз после раздачи милостыни, когда она выехала в свой павильон среди деревьев, а я ехал рядом, разглагольствуя о том, что Индии не хватает закона о бедняках и парочки исправительных домов для парий, она вдруг повернулась в седле и буквально взорвалась:

— Разве ты не понимаешь, что это — не наш путь, что вообще наши пути не совпадают с вашими? Вы толкуете о реформах, преимуществах британского закона и Сиркара и даже не предполагаете — то, что кажется вам идеальным, не подходит для остальных. У нас есть свои обычаи, которые вы считаете странными и бессмысленными, но ведь они существуют и они — наши собственные! Вы пришли сюда, с вашей силой и уверенностью в себе, с вашими холодными глазами и белыми лицами как… как машины, появившиеся на свет из ваших северных льдов. Вы все приводите в порядок, заставляете двигаться мерным шагом — как шагают ваши солдаты, при этом не заботясь о том, хотят ли этого те, кого вы завоевали и, по вашим словам, цивилизуете. Разве вы не понимаете, что лучше оставить людей в покое — пусть живут как хотят?

Она говорила без малейшей злости, но была столь выразительна, как никогда раньше, а ее глаза (что было самым необычным) смотрели на меня почти умоляюще. Я ответил, что думал только о том, чтобы как-то облегчить участь тысячам больных, нищих и голодных, населяющих ее город. Да и для самой правительницы будет выгоднее, если нищие смогут заработать себе на кусок хлеба, разбирая пряжу или ремонтируя дороги.

— Ты говоришь о системе! — воскликнула она, похлопывая своим хлыстом по седлу, — а мы не заботимся о системах. О, да, мы понимаем те преимущества, о которых вы нам рассказываете, но не хотим их. Нам они не нужны. Помнишь, мы говорили о том, как двенадцать индийских бабу[593] выполняли работу одного белого…

— Ну, да — это же напрасные траты, мадам, — почтительно заметил я, — это же бесспорно…

— Напрасно или нет, это не имеет значения, если люди счастливы, — нетерпеливо воскликнула она. — В чем смысл вашего знаменитого прогресса, ваших телеграфов и железных дорог, если нас вполне устраивают наши сандалии и тележки с буйволами?

Я мог заметить, что денег, вырученных от продажи ее сандалий, могло бы хватить на пропитание сотне беднейших семей Джханси и что она в жизни своей не приближалась к повозке, запряженной быками, ближе чем на десять ярдов, но решил сохранять такт.

— С этим мы ничего не можем поделать, госпожа, — сказал я, — мы вынуждены делать лучшее из возможного — так, как мы это видим. И дело не только в телеграфе и железной дороге — со временем вы убедитесь в их пользе — почему бы, спрашиваю я вас, здесь со временем не появиться университетам и школам?

— Чтобы готовить философов, которые нам не нужны, и развивать науки, в которых мы не нуждаемся. А еще — изучать чужой закон, который наши люди никогда не смогут понять.

— Ну, что ж, в этом они не слишком отличаются от среднего англичанина, — заметил я, — но это справедливый закон — и, при всем моем уважении, более справедливый, чем те, которыми пользуются суды в Индии. Помните, что случилось, когда два дня назад на улице перед вашим дворцом возник скандал? Ваши гвардейцы не нашли зачинщиков, так что они схватили первого же попавшегося им бедняка и притащили его в ваш диван.[594] Виноват он был или нет — не имело значения: его приговорили к подвешиванию за большие пальцы рук на двое суток, чтобы «подсушиться на солнышке» прямо на месте преступления. Этот малый чуть не умер — а ведь он ничего не сделал! Позвольте спросить вас, мадам, — и это правосудие?

— Он был бадмаш,[595] и притом весьма известный, — прошептала она, удивленно расширив глаза, — неужели ваш суд позволил бы ему уйти?

— В этом случае — да, поскольку он ни в чем не был виноват. Мы наказываем только преступников.

— Но если их невозможно найти? Если не на ком показать пример? Полагаю, теперь перед дворцом не возникнет скандалов, — и, заметив мой взгляд, она продолжала, — я знаю, что тебе это не нравится и в твоих глазах выглядит несправедливым, даже варварским. Мы понимаем это — и разве этого не достаточно? Ты находишь это странным — подобно нашей религии, запрещенным вещам и нашим обычаям. Но разве твой Сиркар не может понять, что они столь же драгоценны для нас, как ваши — для твоего народа? Почему для вашей Компании не достаточно ее прибылей? Почему она так жадно требует еще и человеческие жизни?

— Это действительно так, ваше высочество, — сказал я, — но ведь нельзя торговать на поле непрерывного боя, не так ли? Для начала нужно установить мир и порядок, а вы не сможете обеспечить всего этого без… скажем, сильной руки и Закона, который справедлив для всех — или хотя бы для большинства людей. — Я знал, что она не поймет, если я скажу, что закон должен быть одинаков и для принцесс, и для их подданных. — И если мы даже допускаем ошибки, то пытаемся их исправить — ведь я и прибыл сюда, чтобы проверить, что вам принесло правосудие — наше правосудие…

— Думаешь, дело только в этом? — спросила рани.

Мы остановились в саду у павильона, лошади мирно щипали траву, а ее слуги ожидали в отдалении. Она посмотрела на меня, вздрогнула и ее глаза ярко засияли.

— Думаешь, доходы, драгоценности — даже права моего сына; неужели ты думаешь, что я забочусь только об этом? Это ошибки, которые должны быть исправлены, но что делать с теми, которые исправить нельзя? Что делать с жизнью этой земли, этой страны, которую вы измените, как изменяете все, к чему только прикасаетесь? Пока она еще яркая — а вы сделаете ее серой; сегодня она еще свободна — хотя, без сомнения, по-вашему, она неправильна и дика — а вы сделаете ее спокойной, упорядоченной и бледной, так что люди забудут, кем они были раньше. Вот что вы делаете с нами — и вот почему я буду сопротивляться этому как только смогу. Скажи лорду Палмерстону… — Клянусь святым Георгом, ее голос дрожал, но хорошенький ротик оставался твердым, — скажи ему, когда вернешься в Англию — что бы ни случилось, я не отдам мой Джханси. Мера Джханси денге най. Я не отдам мой Джханси!

Я был поражен; я и раньше не сомневался, что под нежной женской оболочкой скрывалась настоящая тигрица, но я никогда не думал, что это был столь страстный и сентиментальный зверь. Знаете, на мгновение я был почти тронут. Она показалась мне такой пылкой малышкой, что хотелось успокоить ее, погладить по руке (или даже по груди) или еще что-то в этом роде — но тут она вдруг успокоилась, выпрямилась в седле, как будто пришла в себя и вновь стала выглядеть так чертовски царственно и привлекательно, что я ничего не мог с собой поделать.

— Госпожа, вы не должны были заставлять меня говорить это. Приезжайте в Лондон сами, лично повторите эти слова лорду Палмерстону — и я клянусь, что он отдаст вам не только Джханси, но и Бомбей и даже Хакни Уик.[596] — Я действительно так думал, в Лондоне она стала бы сенсацией и всех бы там приручила. — Лично повстречайтесь с королевой — почему нет?

Она на секунду задумалась и вполголоса пробормотала:

— Королева… Боже, храни королеву — что же за странные люди, эти британцы.

— За британцев не беспокойтесь, — улыбнулся я, — конечно, они будут распевать «Боже, храни королеву», но думать будут о королеве Джханси.

— Вот тут вы нарушаете присягу, полковник, — проронила принцесса и легкая улыбка вновь появилась в уголках ее глаз; она повернула лошадь и поехала шагом, а я последовал за ней.

Вы, наверное, подумали сейчас: «Да что случилось со стариной Флэшем? Неужели он размяк от этой юбки?» Знаете, наверное, дело в том, что я слегка увлекался каждой из моих девчонок — Лолой и Касси, Валей и дочерью Ко Дали, сводницей Сьюзи и Разгоняющей Облака, да и всеми остальными. Конечно же, меня привлекала в первую очередь плоть, но в то же время я испытывал подлинное чувство по отношению к ним — и тогда, и сейчас. С этим ничего не поделаешь — предаваться похоти — дело чертовски романтическое, и мне кажется, что Галахад совершил больше подвигов в постели, чем даже сам Ланселот.[597] Это так, к слову, но все же стоит запомнить, если вы хотите понять наши отношения с Лакшмибай — я специально так много говорю о ней, потому что она была такой загадочной и противоречивой женщиной, что я не могу даже надеяться объяснить ее поступки (впрочем, этого не могут и историки) — так что вам остается только судить о ней по тому, что я написал — и тому, что за этим последовало.

Поскольку на следующее утро после нашего разговора у павильона — к тому времени прошло ровно две недели после моего прибытия в Джханси — произошли серьезные события. По крайней мере, в отношении меня.

Я почувствовал это, сразу после того как прибыл в приемный зал; принцесса была весьма приветливой и даже оживленной. Она рассказывала мне об охоте, которую для нее устроили, но ее вакиль и премьер-министр избегали взгляда своей госпожи, а ее ножки в нетерпении притоптывали под золотистым подолом сари. «Ага! — подумал я. — Что-то вертится на языке у этой плутовки». Похоже, она не была расположена к делам и пару раз я заметил, как она, даже смеясь, настороженно поглядывала на меня. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, я бы сказал, что это нервное. Наконец рани прервала разговор, сказав, что на сегодня хватит, и мы стали смотреть на ее гвардейцев, которые фехтовали во дворе.

Даже сейчас, когда мы смотрели на пуштунов, которые размахивали своими саблями, — эти парни выглядели чертовски грозно, скажу я вам — ее пальчики продолжали нетерпеливо постукивать по балюстраде, но через несколько минут она взяла себя в руки, начала говорить о приемах владения клинком и отражения ударов и наконец, искоса взглянув на меня, спросила:

— Вы фехтуете так же хорошо, как ездите верхом, полковник?

Я ответил, что достаточно хорошо, и принцесса, одарив меня ленивой улыбкой, предложила:

— Тогда мы устроим поединок.

После чего приказала слугам проводить меня в зал для приемов и принести туда же две рапиры, а сама вышла, чтобы переодеться в куртку и бриджи для верховой езды. Ну, конечно же, Скин говорил, что она росла вместе с мальчишками и училась владеть оружием у лучших мастеров, однако все это было чертовски странным. Затем принцесса вернулась, велела своим слугам выйти, повязала свои волосы широкой лентой и весьма деловым тоном скомандовала мне: «Защищайтесь!»

«Дома мне не поверят», — подумал я, однако последовал ее приказу, впрочем, достаточно снисходительно и… на первой же минуте она трижды коснулась меня клинком. Я сосредоточился, напряг все свои силы и на следующей минуте она уколола меня лишь один раз, рассмеялась и предложила попробовать еще.

Клянусь Богом, это меня взбесило: теперь мне было наплевать, что мой противник королевских кровей, — и я принялся за работу. Я сильный фехтовальщик, хотя и не сторонник классической школы — так что навалился на нее изо всех сил. Ее мускулы были крепче, чем о том можно было судить по внешнему виду, к тому же она была быстра как кошка, так что мне пришлось потрудиться, чтобы заставить ее отступить, что она и сделала, задыхаясь от смеха, пока не уперлась спиной в стеклянную стену. Она сделала выпад, удерживая меня на расстоянии, но затем, когда мне показалось, что ее защита неожиданно ослабела, я прыгнул вперед, пытаясь провернуть старую кавалерийскую штучку, ударив своим эфесом по сильной части ее клинка[598] так, что рапира вылетела у нее из рук. На секунду мы сошлись грудь с грудью, мои глаза оказались всего в нескольких дюймах от ее смуглого лица и приоткрытого, смеющегося ротика — а ее огромные темные глаза были широко открыты и смотрели на меня с ожиданием. И тут мой клинок с лязгом упал на пол, а я заключил ее в объятия, впившись поцелуем в губы и ощущая сладость ее маленького язычка, а ее мягкое тело охватило меня, окутывая ароматом желания. Я почувствовал, как ее руки заскользили по моей спине к голове, наши лица замерли друг перед другом на долгое сладостное мгновение, а затем она прервала поцелуй, вздохнула, открыла глаза и спросила:

— А хорошо ли вы стреляете, полковник?

После этого принцесса вдруг выскользнула из моих рук и быстро прошла в двери, ведущие в ее личные апартаменты, а я, похрюкивая от нежности, бросился в погоню, но стоило мне только приблизиться, она подняла руку и, не останавливаясь и не поворачиваясь ко мне, твердо сказала:

— Прием закончен… на сегодня.

Двери за ней закрылись, а я остался среди разбросанных клинков, распаленный как буйвол перед случкой, и думал: «ну, мой мальчик, все прямо как дома — проклятая маленькая дразнилка». Я колебался, размышляя, не пойти ли мне на штурм будуара, но тут вошел толстый камергер, ошарашенно глядя на валяющиеся на полу рапиры, так что я раскланялся и, переполненный раздражением, поехал обратно в городок. Мне дали знать, что в конце концов скажут: «Играй!», так что пока ничего не оставалось, как следовать правилам игры.

Вот почему она так прыгала с утра, хитрая шалунья, — небось все думала, как бы получше меня расшевелить. «Хорошо ли вы стреляете?» — похоже, продолжение должно было последовать уже скоро — несомненно, мы закончим наше дело уже на завтрашнем приеме. Чтобы отметить это дело, я выпил слишком много игристого за обедом и даже захватил порядочную порцию с собой в бунгало — как оказалось, на счастье, так как около десяти ко мне, как обычно, заскочил поболтать Ильдерим — а мало найдется парней, более охочих до выпивки, чем жаждущий гильзай. Если же вы полагаете, что все мусульмане не пьют вина, то про одного могу вам точно сказать, что это не так. Так что мы хлопнули пробкой и выпили за добрые старые времена, а потом закурили и я наслаждался всякими откровенными мечтами о моей Лакшмибай и размышлял о возвращении домой, как вдруг кто-то заскребся в задние двери бунгало и вошел кхитмагар[599] который сообщил мне, что пришла биби,[600] которая настаивает на встрече со мной.

Ильдерим ухмыльнулся и покачал своей уродливой головой, а я чертыхнулся. Полагая, что какая-нибудь базарная гурия предлагает свои услуги именно тогда, когда они менее всего нужны. Но я все-таки вышел и, действительно, внизу у лестницы увидел женщину в сари, лицо которой было скрыто вуалью, а чуть подальше, у ворот, толпился ее внушительный эскорт. Женщина не была похожа на шлюху, и когда я спросил, что ей нужно, быстро поднялась по ступенькам, поздоровалась и передала маленький кожаный мешочек. Я удивленно принял его — внутри лежал носовой платок, и даже хмельные пары шампанского не могли сбить меня с толку — он был насквозь пропитан моими духами.

— Это от моей госпожи, — проговорила женщина, пока я таращился.

— Клянусь Богом, — пробормотал я, снова обнюхивая его, — кому взбрело в голову…

— Не называйте имен, господин, — попросила женщина звучным голосом на хинди. — Моя госпожа посылает его и просит, чтобы через час вы пришли к речному павильону.

Посланница попрощалась и тенью соскользнула по лестнице. Я попытался ее остановить и даже сделал несколько неуверенных шагов, но она не остановилась и, вместе с эскортом, растаяла во мраке.

«Ну, будь я проклят, — подумал я — удивление уже сменялось радостным предвкушением. — Она не может ждать, клянусь небесами… и, конечно же, павильон у реки, да еще ночью, — самое подходящее место… гораздо лучшее, чем дворец, где вьется столько народу. Уютно, безопасно и абсолютно секретно — как раз, чтобы маленькой проказнице-рани было где разгуляться».

— Сайс! — позвал я своего грума прежде чем вернуться в дом — немного покачиваясь и проклиная шампанское.

Некоторое время я изучал свой подбородок в зеркало, потом решил, что сойдет, и крикнул, чтобы мне принесли чистую рубашку.

— Снова куда-то собрался? — поинтересовался Ильдерим, сидевший на корточках на ковре. — Полагаю, не за какой-нибудь базарной девкой?

— Нет, брат, — качнул головой я, — кое-что гораздо лучше шлюхи. Если бы ты ее увидел, то навсегда отрекся бы не только от мальчиков, но даже от дынь.

Клянусь Юпитером, я прекрасно себя чувствовал. Быстренько приведя себя в порядок, сполоснул лицо, чтобы хоть немного убрать следы выпивки, и поднялся на веранду как раз к тому времени, когда сайс подвел моего пони.

— Ты с ума сошел, — рявкнул Ильдерим, — ты что, собрался ехать один? Куда?

— Я не собираюсь ею делиться, если ты это имеешь в виду. Я возьму с собой сайса, — сказал я (поскольку я не слишком хорошо знал, как доехать к павильону ночью, — а было абсолютно темно).

Должно быть, я был пьянее, чем мне казалось, так как мне удалось взобраться в седло лишь с третьей попытки, а затем, помахав на прощание Ильдериму, который с сомнением взирал на меня с веранды, я тронулся шагом, с сайсом, трусившим у меня за спиной.

Сейчас я могу признаться, что тогда был несколько не в себе, но должен сказать, что поехал бы, даже если бы был трезв как стеклышко. Уж и не помню, когда я так рыл копытом землю из-за женщины — наверное, за эти две недели ожидания я здорово распалился, так что две мили до павильона показались мне бесконечными. К счастью, мой сайс был сообразительным малым, потому что он не только удачно довел нас до цели, но и благополучно удерживал в седле. Сам я мало что помню из этого путешествия за исключением того, что оно, казалось, длилось целую вечность, а затем мы вдруг оказались среди деревьев, копыта мягко застучали по траве, сайс молча сжал мою руку и впереди показался павильон, полускрытый в листве.

Я не хотел, чтобы мой слуга подглядывал, так что я спешился и приказал ему ждать здесь, а сам двинулся вперед. Несмотря на ночную свежесть, мое опьянение как будто стало сильнее, но ориентировался я достаточно хорошо, хотя то и дело отклонялся от курса. Я внимательно осмотрел павильон: слабые огни горели на первом этаже и в одной из комнат наверху и, клянусь Георгом, до меня даже доносились едва слышные звуки музыки. Я вгляделся во тьму. Оркестр внизу, мягкий интимный свет наверху и, без сомнения, там найдется чем освежиться. Я вытер лицо и поспешил вперед, через сад ко внешней лестнице, ведущей сразу в верхние комнаты, ступая осторожно, так, чтобы не потревожить укрытых где-то поблизости музыкантов, которые сладко играли на флейтах.

Я взгромоздился на лестницу, стараясь держаться прямо, и вскоре достиг верхней площадки. Дальше был короткий коридор с дощатой дверью в конце, сквозь которою пробивался свет. Я на минуту задержался, возясь со своими просторными штанами, — по крайне мере, я не был настолько глуп, чтобы прийти в сапогах — сделал глубокий вдох, нетерпеливо надавил и почувствовал, как дверь подается под тяжестью моего тела. Воздух внутри был тяжелым от благовоний. Я сделал шаг, запутался в муслиновой занавеске, тихонько выругался, пытаясь из нее выпутаться и ухватившись за деревянный столбик, чтобы не потерять равновесия, осмотрелся в окружавшем меня полумраке.

У стены тускло горели розовые лампы, давая ровно столько света, чтобы увидеть широкое ложе, прикрытое москитной сеткой, стоящее в дальнем углу комнаты. И тут же была принцесса — ее силуэт четко выделялся на белом покрывале. Она сидела среди разбросанных подушек: одна нога вытянута вперед, а вторая согнута в колене. Послышалось тонкое позвякивание браслетов, я наклонился, все еще держась за столбик, и проскрипел:

— Лакшмибай? Лаки? — это я, дорогая… чабели…[601] я здесь!

Она повернула голову и вдруг одним движением откинула сетку и скользнула на пол, застыв у ложа подобно безмолвной бронзовой статуе. Она действительно была в браслетах, в узеньком золотом пояске на бедрах и каком-то металлическом головном уборе, с которого свисала тонкая вуаль, закрывающая ее лицо до самого подбородка — и больше ничего. Я крякнул от удивления и собирался было броситься на нее, но она остановила меня жестом, выдвинула одну ногу вперед, сложила руки над головой и медленно заскользила ко мне, покачивая своими прекрасными золотистыми формами в такт музыке, доносившейся снизу.

Я мог только остолбенело смотреть; может, это было следствием опьянения или восхищения — не знаю, но я чувствовал себя как будто парализованным — во всех частях тела, за исключением одного. Она приблизилась ко мне, извиваясь; браслеты позванивали, а темные глаза ярко сияли в приглушенном свете. Под вуалью мне не было видно ее лица, но я и не пытался разглядеть его. Она попятилась, поворачиваясь и покачивая бедрами, а затем вновь приблизилась и, наклонившись, игриво провела кончиками пальцев по моей груди. Задыхаясь, я пытался схватить ее, но она ускользнула, теперь уже быстрее, поскольку музыка ускорила темп, затем снова вернулась ко мне, шепча что-то сквозь вуаль, приподнимая руками свои прекрасные груди, и тут я все-таки изловчился ухватить ее за грудь и бедро, просто клокоча от страсти, когда она вдруг прильнула ко мне, приподняв вуаль ровно настолько, чтобы прижать свои губы к моим. Ее правая нога скользнула вверх по внешней стороне моей, выше колена на уровень бедра, а затем как бы охватила его, так что ее пятка почти касалась моей спины — одному Богу известно, как они это делают, двойные соединения или что-то в этом роде — а затем она начала прыгать вверх-вниз, как сумасшедшая обезьяна на ветке, царапая меня ногтями, целуя и слегка постанывая, до тех пор пока тысячи факелов, которые бушевали пониже моей поясницы, не слились в одну сверкающую вспышку. Тогда она вдруг обвисла у меня на руках, а я подумал: «О Боже, сколь благодарен Тебе раб Твой!» — и осторожно опустился на пол, полностью обессиленный от экстаза, под восхитительным бременем, которое трепетало, цепляясь за мою грудь.

Учителя, которые обучали подобным танцам королевских отпрысков, должны были быть необычайно здоровыми; она почти полностью измотала меня, но, очевидно, я все-таки как-то смог добраться до ложа, так как следующее, что я помню — как лежал там, а мой нос упирался прямо в чудесные розовые бутоны ее грудей. Аах! Я собирался было снова нырнуть в них, но она повернула мою голову и поднесла чашку к моим губам. Несмотря на то, что я уже достаточно принял на борт, я жадно выпил и рухнул навзничь, тяжело дыша, удивляясь, что еще живой. Но она вновь взобралась на меня, ее руки и губы гладили мое тело, лаская и возбуждая, ее бедра вновь оседлали меня, но теперь она уселась спиной ко мне и — факельное шествие разгулялось во мне с новой силой, промаршировав до самой высшей точки и сокрушительно рухнув вниз. После этого она оставила меня в покое уже на добрые полчаса, насколько я мог об этом судить в своем полуобморочном состоянии. Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что если бы я был трезв, она никогда бы не раздразнила меня до того, чтобы совершить это в третий раз — а она все-таки добилась своего, вытворяя такие штуки, что я сам с трудом верю в это, когда вспоминаю о них. Но все же я помню эти огромные глаза под вуалью и жемчужину на ее лбу, ее запах и смуглый бархат ее кожи в тусклом свете ламп…

Я проснулся в холодном поту, с трясущимися руками и ногами, пытаясь сообразить, где я нахожусь. Откуда-то из темноты дул холодный ветер. Я с трудом повернул раскалывающуюся от боли голову: розовые лампы еще горели, отбрасывая причудливые тени, но принцессы уже не было. Впрочем кое-кто кроме меня в комнате все же остался — я видел темную фигуру у дверей, но она не была обнаженной — в полумраке белела набедренная повязка, а на голове вместо золотой диадемы был туго повязан тюрбан. Мужчина? А что у него в руках — палка? Нет, на ней был какой-то резной набалдашник — а за спиной у него стоял еще один человек. Пока я пытался их рассмотреть, оба неслышно проскользнули в комнату и я заметил, что в руке у второго был кусок ткани.

Несколько секунд я неподвижно лежал, пристально вглядываясь, но тут до меня дошло, что это не сон, что они идут к кровати, и от этого повеяло ужасной, необъяснимой опасностью. Москитная сетка была откинута, и я мог хорошо рассмотреть их, с глазами, белеющими на смуглых лицах, а затем перекатился по ложу в противоположную сторону, соскользнул на пол и бросился к окну, прикрытому жалюзи. За спиной у меня раздалось негромкое рычание, что-то просвистело в воздухе, раздался глухой удар; краем глаза я заметил маленький топор, дрожавший в ставне — и бросился головой вперед прямо сквозь жалюзи, подвывая от ужаса. Хвала Господу, что я вешу четырнадцать стоунов — они с треском проломили преграду и я приземлился на маленькой веранде, выбрался из-под обломков и вскарабкался на балюстраду, окаймляющую павильон.

Мельком я разглядел темную тень, прыгнувшую ко мне через кровать; рядом с верандой росло дерево, раскинувшее свои листья на высоте добрых пяти футов, и я бросился прямо в эту листву, тщетно пытаясь ухватиться за ускользавшие ветви, и здорово ударился обо что-то бедром, да так, что мне показалось, будто я сломал ногу. На несколько секунд я словно повис в воздухе, но тут же свалился и с глухим стуком упал на спину, чуть не вышибив из себя дух. Я перекатился, пытаясь подняться, но тут две темные фигуры спрыгнули с дерева почти прямо на меня. Я бросился на одного из преследователей и ударил его кулаком в лицо — и тут что-то мелькнуло у меня перед глазами и я едва успел подставить руку, чтобы перехватить гаротту, которую второй уже накидывал мне на шею.

Я захрипел, пытаясь ослабить удавку; мое запястье было прижато к подбородку этой смертоносной петлей, но правая рука оставалась свободной, и, протянув ее назад мне удалось схватить негодяя за горло и рвануть изо всех сил. Он застонал в агонии, удавка ослабла и тело убийцы осело наземь. Однако, прежде чем я успел нырнуть за ближайшее дерево, его товарищ оказался у меня за спиной. Он действовал безошибочно — новая петля перехватила мою глотку, а коленями он придавил мне спину и я только беспомощно бился, ощущая его дыхание на своей щеке. «Пять секунд, — промелькнуло у меня в мозгу, — всего лишь пять секунд нужно опытному душителю, чтобы убить свою жертву. О, Иисусе!» — у меня потемнело в глазах, голова свесилась на грудь, горло раздирала жуткая боль и я почувствовал, что умираю, все глубже погружаясь в небытие. Затем вдруг я понял, что снова лежу на спине, жадно глотая воздух, а лица, плывущие у меня перед моими пылающими глазами, постепенно слились в одно — Ильдерим-Хан держал меня за плечи, приговаривая:

— Флэшмен! Лежи спокойно! Вот так — просто полежи немного и подыши! Иншалла![602] Пережить прикосновение душителя — это не так просто. — Его сильные пальцы массировали мне горло, а сам он улыбался, глядя на меня сверху вниз. — Видишь, что может выйти, если бегаешь за падшими женщинами? Еще минута — и нам бы пришлось с тобой распрощаться. Скажи спасибо, что у меня возникли подозрения и я со своими бадмашами поехал посмотреть, что за кунчуни[603] так искусно заманила тебя в свою постель. Ну, как себя чувствуешь, дружище? Сможешь встать на ноги?

— Что случилось? — пробормотал я, пытаясь подняться.

— Лучше спроси почему. Может, у девчонки оказался слишком ревнивый муж? Мы видели огни и слышали музыку, но до поры все было тихо, лишь несколько человек вышли и сели в паланкин — вроде того, на котором путешествуют женщины, и уехали. Но тебя не было видно, пока мы не услышали, как ты проламываешь себе дорогу, а по пятам за тобой следовали два эти пса из преисподней. — И, проследив за его кивком, я увидел парочку его головорезов, сидевших на корточках рядом с двумя темными тенями, лежащими на траве. Одна из теней была абсолютно неподвижна, другая же задыхалась и хрипела, а по тому, как эта фигура скорчилась, я понял, что она принадлежала убийце, объятий которого мне удалось избежать. Один из соратников Ильдерима тщательно протирал пучком листьев свой хайберский нож, а еще один подошел, выступив из мрака.

— Сайс сагиба лежит там, — махнул он рукой, — богиня Кали укусила его своим зубом.[604]

— Что? — переспросил Ильдерим, поднимаясь. — О, Всевышний…

Афганец быстро подошел к телу мертвого душителя, выхватил фонарь из рук одного из своих людей и пристально вгляделся в лицо мертвеца. Я услышал, как он что-то резко крикнул и затем позвал меня.

— Взгляни, — коротко бросил Ильдерим и пальцем оттянул веко у трупа; даже в неверном свете фонаря я разглядел свежую татуировку на коже.

— Туг! — процедил Ильдерим сквозь зубы. — Ну, Флэшмен, и что же это все значит?[605]

Я пытался собраться с мыслями, но голова у меня раскалывалась, а по глотке словно прошел паровой каток. Это был настоящий кошмар — только что я, накачавшись шампанским, занимался любовью с Лакшмибай — и вот уже меня пытаются убить профессиональные душители, которые к тому же оказываются тугами. Я был слишком ошарашен, чтобы думать, так что Ильдерим обернулся к стонущему пленнику.

— Вот он-то нам все и расскажет, — проворчал хан и схватил беднягу за глотку. — Слушай, ты все равно умрешь, но твоя смерть может быть быстрой — или же я отрежу все лишнее от твоей грязной туши и заставлю тебя все это съесть. Это так, для начала. Так что выбирай — кто послал тебя и почему? — Туг захрипел и плюнул, на что Ильдерим спокойно приказал: — Оттащите его под ближайшее дерево. — И когда это было выполнено, вытащил свой нож, оправил его лезвие о подошву сапога и, бросив мне: — Подожди здесь, хузур, — мрачно последовал за ними.

Я не мог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Это было так кошмарно и невероятно, что за несколько последующих минут, пока из-под деревьев доносились жуткие стоны и сдавленные крики ужаса, я пытался хоть как-то осмыслить происходящее. Лакшмибай просто оставила меня спящим — пьяным, одурманенным или и тем, и другим — в павильоне, вскоре после чего там появились туги. Но почему — почему она хотела моей смерти? Клянусь Богом, это было бессмысленно: если бы она обрекла меня на смерть, то приказала бы устроить засаду по дороге к павильону, и не стала бы удовлетворять меня, подобно безумной шлюхе. Однако у нее не было абсолютно никаких оснований убивать меня — что я такого сделал, чтобы удостоиться подобной чести? Она была так дружелюбна, весела, так добра. Я готов был поклясться, что она просто влюбилась в меня за прошедшие две недели. О, я знал коварных женщин, шлюх, которые одной рукой расстегивают вам рубашку, а другой тянутся за ножом — но она была совсем иной. Я не мог поверить в это, не мог — и все тут.

Я даже мог понять то, что она ускользнула, оставив меня одного — ведь в конце-концов это было всего лишь тайное свидание и ей нужно было заботиться о своей репутации. Что могло быть для нее лучше, чем вернуться потихоньку во дворец, предоставив партнеру самому найти дорогу домой? Я с легким раздражением подумал, что, наверное, она проделывала такие штуки множество раз, в этом самом павильоне — стоило ей только захотеть. Она явно не была новичком в подобных делах — ничего удивительного, ведь ее старый муж давно потерял к этому интерес, а потом еще и умер: впрочем, бедняге и без того пришлось бы отойти в сторону.

Но кто же натравил на меня тугов? Или они были обычными неразборчивыми убийцами — как это обычно бывает у тугов, убивающими каждого, кто попадется им на пути, просто для развлечения или во имя своей религии? Может, они случайно наткнулись на меня ночью и решили принести еще одну жертву Кали?

Но тут из темноты показался Ильдерим, вытирая свой нож, и присел на корточки рядом со мной.

— Упрямый, — проговорил он, поглаживая свою бороду, — но недостаточно упрямый. Флэшмен, плохие новости для тебя. — Он печально взглянул на меня: — Это их племя охотится на тебя. Начали на прошлой неделе. Их братство убийц, которое долгие годы до этого считалось уничтоженным или распавшимся, получило приказ выследить сагиба полковника Флэшмена в Джханси. Тот, под деревом, был одним из главарей. Шесть дней назад они собирались в Фирозабаде, где какой-то факир предложил им за это золото и, — Ильдерим сжал мое колено, — предсказывал скорый конец власти британцев и возрождение учения тугов. Они должны приготовиться к этому дню — и для начала принести тебя в жертву Кали. Так что я выяснил все, — закончил он с мрачным удовлетворением, — это все паллитика и ты идешь по опасному пути. Ну что ж, тебя вовремя предупредили. Но теперь тебе понадобятся резвый конь, чтобы добраться до побережья, и быстрый корабль, чтобы переплыть кала пани,[606] поскольку если эти ребята уже сели тебе на хвост, то на этой земле тебя ожидает смерть. Здесь ты нигде не найдешь спасения — от Декана до Хайберского перевала.

Я с трудом уселся, дрожа от ужаса; мне было страшно задавать следующий вопрос, но я хотел знать наверняка.

— Этот факир, — прохрипел я, — кто он?

— Про него никто ничего не знает, кроме того, что он приехал с севера. Это одноглазый человек со светлой кожей. Некоторые полагают, что он сагиб, но не из твоего народа. У него есть деньги и тайные последователи и он проповедует против сагиб-логов.[607]

Игнатьев! — меня словно подбросило. Значит, случилось так, как и предполагал Пам: этот ублюдок вернулся и выслеживает меня — и, дьявол побери, он знает все о моей миссии. Он и его агенты всюду сеют ядовитые семена и хотят возродить против нас дьявольский культ тугов, а я — номер первый в списке! Ильдерим прав, дело безнадежно, если мне только не удастся выбраться из Индии — но я не могу этого сделать! Именно потому я и нахожусь здесь, именно для этого в своей близорукой глупости послал меня сюда старый Пам — чтобы испортить игру Игнатьеву и избавиться от него самого. Я не могу, поскуливая от страха, вернуться в Калькутту или Бомбей с криком: «Убивают! Билет первого класса домой, и побыстрее, пожалуйста!» Неужели настал момент отрабатывать свое жалованье — сражаться против этих чертовых душителей и русских агентов? Я судорожно сглотнул, обливаясь потом — и тут у меня мелькнула еще одна мысль.

Была ли Лакшмибай частью этой игры? Бог видит, у нее не было оснований любить Сиркар — так не была ли она еще одной паучихой в этой дьявольской паутине, играя для русских роль Далилы? Но нет, нет, одно было совершенно ясно даже моему взбудораженному уму: она никогда не разделила бы ложа со мной, если бы вела двойную игру. Нет, это все Игнатьев, хитрая бестия. Я обхватил голову руками и задумался: «Иисусе, как же мне все-таки ускользнуть и на этот раз?»

Понемногу мои мысли стали проясняться: я не могу покинуть Индию или даже хоть как-то дать знать, что хотел бы бежать, но я же говорил Скину, что если начнется кризис, то я на время исчезну из вида, чтобы незаметно следовать за Игнатьевым — так вот, теперь самое время исчезнуть, что будет нетрудно устроить. Я быстро оценил обстановку, как это мне всегда удается, если пахнет паленым, и обернулся к Ильдериму.

— Знаешь, брат, — важно сказал я, — как ты правильно угадал, это большое паллитическое дело. Я не могу тебе всего рассказать и не могу покинуть Индию…

— Тогда ты умрешь, — спокойно сказал он, — рука Кали настигнет тебя при помощи ее посланцев, — и он показал на убитого туга.

— Подожди, — сказал я, потея, — они ищут полковника Флэшмена — но если полковник Флэшмен станет, скажем, хайкинским торговцем лошадьми или воином племени абизаев, который отслужил свой срок в уланах или в полку Проводников, то как они смогут его выследить? Я прикончу их раньше. Проклятие, да я говорю на пушту не хуже тебя, а на урду — даже лучше — разве я не был агентом Секундар-сагиба? Все что мне нужно — это безопасное место на некоторое время, чтобы залечь там и следить, куда подует ветер, — и для пущего эффекта я бессовестно приврал — прежде чем я возьмусь за дело и выполню свой план — уничтожу этого одноглазого факира, вместе со всей его бандой бродяг и душителей. Понимаешь?

— Иншалла! — воскликнул он, ухмыляясь во всю ширь своей злодейской рожи, — это большая игра! Лежать тихонько, присматриваясь, прислушиваясь и ожидая, ведя переговоры с другими паллитическими сагибами Сиркара, до тех пор пока пробьет час, а затем начать против этих злодеев-изменников раззиа![608] А когда это время наступит, я с моими парнями тоже смогу принять участие в забаве и сделать халлал[609] этим индусам и заморским свиньям? Ты же не забудешь тогда своего старого друга? — И он схватил меня за руку, этот кровожадный дьявол. — Ты ведь дашь знать своему брату Ильдериму, когда наступит время обнажить нож?

«Долго же тебе придется ждать, малыш, — подумал я, — дай мне только маскировку получше, да резвого пони — и ты меня не увидишь, по крайне мере, до тех пор как все не утрясется и какой-нибудь другой идиот не успокоит Игнатьева и его наемных убийц. Тут-то я и вынырну со своим донесением для Калькутты (и Пама), в котором распишу, как я крался по пятам за этим русским, но, к несчастью, мне не повезло». Тогда это будет звучать достаточно загадочно и убедительно, но сейчас мне нужна была маскировка и безопасное место — причем как можно дальше отсюда. Какой-нибудь удаленный уголок джунглей или пустыни был бы в самый раз. Я привык жить простой и грубой жизнью, так что сказал Ильдериму, что свободно сойду за жителя приграничья или афганца.

— Ты первым узнаешь о том, что настало время резать глотки русским, — заверил я гиганта, и он обнял меня, довольно ухмыляясь, и заявил, что я лучший из братьев.

Мысль о маскировке напомнила мне, что я до сих пор оставался полуголым и дрожал от холода. Я сказал Ильдериму, что хотел бы получить комплект одежды, как у его собратьев по оружию, и он поклялся, что я получу его и еще пони в придачу.

— Можешь передать от меня сагибу Скину, что время пришло, — предложил я, — и что капитан может начинать жалеть русских — он поймет. — Я не хотел возвращаться в английский поселок, а решил еще сегодня ночью выехать куда глаза глядят. — Расскажи ему про одноглазого факира, о том, что туги вновь собираются на границе и что обстановка накаляется. Можешь сказать, что у меня уже была стычка с врагами — но о том, что еще я делал сегодня ночью, ему рассказывать не обязательно. — Я подмигнул Ильдериму. — Понял меня? Да, еще — если он будет расспрашивать обо мне от имени рани Джханси, можешь сказать, что я был срочно отозван, и передать мои извинения.

— Рани? — удивленно переспросил он и глаза его вновь скользнули по павильону, — хорошо. — Он закашлялся от смеха. — Сегодня ночью я видел паланкин одной знатной дамы и множество слуг. Случаем, это была не…

— Язык гальзая — праматерь скандала, — ответил я пословицей, — знай свое чертово дело и не суйся в чужие. А сейчас будь хорошим мальчиком и дай мне одежду и пони.

Он подозвал одного из своих негодяев и поинтересовался, жив ли еще туг, которого подвергли пыткам.

— Да, но поведать ему больше нечего, — ответил тот, — потому что он ничего не сказал, когда я… — вы наверняка не хотели бы услышать, что последовало за этим. — Можно ли мне дать ему понюхать немного его же табачку? — спросил совар, закончив свой рассказ.[610]

— Да, — согласился Ильдерим, — и еще, скажи Рафику Тамвару, что мне нужна вся его одежда, его нож и лошадь. Иди!

Совар кивнул в ответ, вынул свой хайберский нож и вернулся назад, под деревья, где его товарищи стерегли пленного или же то, что от него осталось. Я слышал, как он обратился к умирающему — и даже в такое время и в таком месте последовавший диалог был настолько любопытен, что навсегда запечатлелся в моей памяти. Это была одна из самых удивительных вещей, о которых я когда-либо слышал, даже в Индии.

— Все кончено, душитель, — сказал он. — Вот нож, выбирай — в глотку или в сердце?

— В сердце, только быстро! — прохрипел туг, содрогаясь в агонии.

— Ты уверен? Ну, как хочешь.

— Нет, подожди! — задыхаясь, прошептал душитель. — Приставь острие вот здесь… за ухом. Да так. Нажми посильнее — так почти не будет крови и я умру спокойно. Давай!

Наступило молчание, а затем голос совара произнес:

— Он был прав — крови почти не было. Туги разбираются в таких вещах.

Через несколько минут ворча подошел Рафик Тамвар, в одной набедренной повязке, с ворохом своей одежды, перекинутым через руку, ведя в поводу маленького аккуратного пони. Я сказал, что Скин-сагиб возместит ему стоимость его одежды, а вдобавок он сможет получить моего пегого пони, на что добрый Тамвар ухмыльнулся в свою густую бороду и сказал, что он с удовольствием менялся бы так хоть каждый день. Я нырнул в его рубашку и кавалерийские бриджи, натянул мягкие сапоги, накинул его мохнатый поштин,[611] засунул за пояс хайберский клинок, намотал на голову пуггари и как раз подумал, что неплохо бы достать где-нибудь револьвер, когда Ильдерим задумчиво поинтересовался:

— Куда ты поедешь, Флэшмен, — есть ли у тебя на примете местечко, в котором тебя не найдет ни один враг?

Я признался, что у меня такого нет, и спросил, не подскажет ли он мне что-нибудь. Ильдерим задумался, нахмурившись, потом вдруг улыбнулся, затем разразился хохотом так, что опрокинулся на спину и лишь через несколько минут немного успокоился, встал, пристально посмотрел на меня и вдруг ухмыльнулся.

— Немного орехового масла для твоей кожи, — проговорил он, — и когда у тебя отрастет борода, ты будешь выглядеть как настоящий головорез из Пешавара — ведь заносчивости тебе не занимать, остается только почаще подкручивать усы да презрительно сплевывать…

— Я все это знаю, — нетерпеливо сказал я, — ну и что, по-твоему, мне делать со всеми этими штуками?

— Есть одно место, где любой злоумышленник никогда не станет искать британского полковника, — с хохотом сказал афганец. — Хотел бы ты пожить веселой жизнью, есть и пить вволю и даже потолстеть, пока придет время расправиться с врагами королевы? А еще тебе будут хорошо за это платить — двадцать четыре рупии в месяц, плюс батта?[612] — Он хлопнул в ладоши от восторга, видя мое недоумение. — Почему бы и нет — вступай в армию Сиркара! Что за рекрут для туземной кавалерии — не пройдет и месяца, как тебя могут сделать даффадаром![613] — Он прищелкнул языком: — А со временем, кто знает, может быть, даже и риссалдаром!

— Ты с ума сошел? — воскликнул я, — мне — записаться в совары? И какого дьявола ты полагаешь, что мне это поможет?

— А что тебе мешает? Тебе же удалось сойти за своего на кабульском базаре и на Кандагарской дороге. Покрась себе лицо, как я тебе говорю, отрасти бороду — и ты станешь лучшим приобретением Сиркара во всей Индии! Разве это не то, что тебе нужно — держаться поближе к месту развития событий, да еще в компании преданных тебе людей, готовых к действию, стоит тебе пальцем пошевелить?

Это было смешно, но чем больше я об этом думал, тем более подходящим мне это казалось. Сколько я собирался прятаться — месяц? Возможно, два или три? Все это время мне на что-то нужно было жить, но клянусь, мне и в голову не приходило более скрытое от посторонних глаз и более удобное местечко, чем полк туземной кавалерии. К тому же я обладал нужным опытом и знаниями, и если буду соблюдать осторожность… Впрочем, я всегда это делал, чем бы ни занимался. Я стоял, размышляя, а Ильдерим убеждал меня со все большим энтузиазмом.

— Слушай, двоюродный брат моей матери, Гюлам-бек, бывший малик[614] одной из деревень моего отца, сейчас вурди-майор[615] в Третьем кавалерийском полку в гарнизоне Мирута. Если ты отправишься к нему и скажешь, что тебя прислал Ильдерим, он будет только рад такому прекрасному здоровому вояке — так что ты сможешь получить оружие и паек, а он ради меня и не подумает взять с тебя ассами.[616] Так, давай подумаем… — продолжал этот полоумный прохвост, — ты будешь пуштуном из Пешаварской долины. Нет, лучше сделаем тебя хазанзаем с Черной горы — они там все странные, склонные ко всяким сумасшедшим выходкам, так что на тебя не будут обращать особого внимания. Да, это мысль. Назовем тебя Маккарам-Хан, раньше ты служил в пешаварской полиции, так что знаком с обычаями сагибов; к тому же ты бывал и в перестрелках. Не бойся, Маккарам-Хан действительно жил на свете, пока я не застрелил его, когда был в отпуске. Он крикнет тебе шабаш[617] из пекла — в свое время он был отличным наездником. Правда, слишком беззаботным — иначе бы внимательнее следил за тем, кто прячется среди скал. Итак, Маккарам, — по-волчьи оскалился он, — готов ли ты предложить свое копье Сиркару?[618]

Пока он говорил, я уже принял решение. У меня просто не было иного выхода. Если бы я только знал, к чему это приведет, я вбил бы предложение Ильдерима ему же в глотку, но в то время оно представлялось мне привлекательным.

— Подвязывай на ночь челюсть своим пуггари, не то сболтнешь чего во сне по-английски, — говорит он мне на прощание. — Будь мрачен, говори мало и служи хорошо, кровный брат, не опозорь Ильдерим-Хана.

Когда мы обменялись рукопожатием под сенью деревьев, пуштун рассмеялся и похлопал моего коня по седлу.

— Когда дорога приведет тебя назад, иди в храм Буйвола, что за Джокан-баг. Я буду посылать туда человека, чтобы ждал тебя по часу на закате и на рассвете. Салам, совар! — вскричал он, взяв под козырек, и я ударил пятками в бока моего пони, помчавшись легким галопом в предутреннем сумраке, все еще чувствуя себя как в дурном сне.

V

Вы могли бы подумать, что белому человеку невозможно сойти за туземного солдата Ост-Индской Компании, и правда — не думаю, чтобы кто-либо другой смог бы проделать это. Да, но в свое время мне пришлось побывать датским принцем, техасским работорговцем, арабским шейхом, псом-воином племени шайенов, лейтенантом американского флота — и это еще неполный перечень, — но ни одна из этих ролей ни в какое сравнение не идет с необходимостью пожизненно поддерживать образ британского офицера и джентльмена. Правда в том, что большую часть времени все мы живем под фальшивыми личинами — нужно только с уверенным лицом и с решительным видом двигаться вперед.

Я уже отмечал, что мой дар к освоению языков был моим самым важным капиталом, к тому же, как полагаю, я достаточно неплохой актер. В любом случае, мне достаточно часто приходилось играть роли азиатов-афганцев и прочих черномазых, так что не прошло и дня с начала моей поездки в Мирут, как я полностью преобразился, гнусаво распевая песенки с кабульского базара, свысока поглядывая на всех встречных и отвечая на приветствия похрюкиванием или рычанием. Первые три дня мне пришлось держать подбородок и рот прикрытыми, до тех пор пока моя борода дала вполне обнадеживающие ростки; помимо этого я не нуждался ни в какой маскировке, потому что сам был достаточно загорелым и грязным. К тому времени как я достиг Большого тракта, родная мать не узнала бы меня в огромном, волосатом разбойнике с приграничья, который скакал, небрежно покачивался в седле, вытащив ноги из стремян, с буйными черными кудрями, выбивающимися из-под пуггари; на седьмой же день, когда я с проклятьями протискивался на своем пони по запруженным толпами людей улицам Мирута, решительно, как настоящий хазанзай, расталкивая базарное отребье, я даже думал на пушту, и если бы вы предложили мне обед из семи блюд в «Кафе-Ройяль», я бы отказался от него в пользу тушеной баранины с рисом и вареными овощами.

Меня беспокоила только грядущая встреча с двоюродным братом Ильдерима, Гюлам-беком, которого мне предстояло разыскать в лагере туземной кавалерии за городом; он наверняка захочет повнимательнее присмотреться к новому рекруту и, стоит ему только заметить что-нибудь странное, мне придется здорово потрудиться, чтобы обман не раскрылся. Действительно, в последний момент мои нервы слегка разболтались и мне пришлось прогуляться пару лишних часов, прежде чем я набрался смелости предстать перед ним. Я проехал мимо лагеря пехоты и дальше — по мосту через нуллах[619] к бульвару британского городка; как раз когда я на своем пони не спеша трясся под деревьями, мимо проехала коляска с двумя английскими ребятами и их матерью, причем один из малышей взвизгнул от восторга и сказал, что я прямо как из сказки про Али-бабу и сорок разбойников. Определенным образом это меня подбодрило — в любом случае мне нужно было где-нибудь есть и спать, если уж я увильнул от своей службы. Так что в конце концов я все ж-таки объявился в штаб-квартире Третьего полка легкой туземной кавалерии и потребовал встречи с вурди-майором.

Как оказалось, мне не стоило беспокоиться. Гюлам-бек был крепким пожилым здоровяком с белоснежно-седыми бакенбардами и очками в серебряной оправе на носу, а когда я сказал, что меня рекомендовал Ильдерим-Хан из Могалы, то он просто расцвел. Так значит, я — хазанзай и раньше служил в полиции? Это хорошо, да и вид у меня бравый — безусловно, полковник-сагиб благосклонно отнесется к такому замечательному рекруту. А в армии я, случаем, не служил? Гм… Он насмешливо взглянул на меня и я постарался ссутулиться еще больше.

— Например, в полку Проводников, а? — проговорил Гюлам-бек, склонив голову набок. — Или в кутч-кавалерии? Нет? Значит тогда, несомненно, это случайное совпадение, что ты стоишь в уставных трех шагах от моего стола и держишь руки по швам большими пальцами вперед, а пони, на котором я тебя видел, оседлан и взнуздан в точности, как наши. — Он игриво хохотнул. — Прошлое человека — его личное дело, Маккарам-Хан — какая нам польза проявлять излишнее любопытство и вдруг узнать, что нашему новому «рекруту» когда-то уже пришлось покинуть службу Сиркару из-за мелочи, вроде междоусобицы или кровной мести, а? Ты пришел от Ильдерима — и этого достаточно. В полдень будь готов к встрече с полковником-сагибом.

Видите ли, он заподозрил во мне старого солдата, что было и к лучшему; поймав на маленькой лжи, ему и в голову не пришло заподозрить меня в большой. Похоже, он поделился своими умозаключениями и с полковником, потому что когда я сделал свой салам этому достойному офицеру на веранде комнаты для адъютантов, он оглядел меня с ног до головы и сказал вурди-майору по-английски:

— Неудивительно, что вы оказались правы, Гюлам-бек, он явно и раньше был на службе, это ясно. Наверное, ему просто наскучила гарнизонная рутина и одной прекрасной ночью он улизнул, прихватив с собой с полдюжины винтовок. А теперь, перерезав не ту глотку или угнав не то стадо, он снова вернулся на юг, чтобы избежать мести. — Полковник откинулся на стуле, поглаживая пальцами седые усы, закрывавшие большую часть его багрового лица. — Какой уродливый дьявол, а? Хазанзай с Черной горы, не так ли? Ха, так я и думал. Очень хорошо…

Он обернулся ко мне, нахмурился и очень медленно произнес: «Компани кавалри апка мангта?», что в переводе мерзко искаженного урду должно было означать: «хочу ли я вступить в кавалерию Компании?» На что я показал зубы в широкой улыбке и произнес: «Хан, сагиб» и подумал, что мог бы и еще сыграть в свою пользу, выдав кое-какие свои военные знания. Я кивнул головой, наклонился вперед и протянул ему рукояткой вперед свой хайберский клинок в ножнах — на что полковник расхохотался и коснулся ее, приговаривая, что Гюлам-бек, несомненно, прав и я знаю слишком много для парня, который никогда раньше не служил в армии.[620] Он приказал мне поклясться и я присягнул на обнаженном лезвии сабли, съел щепотку соли, после чего мне было сказано, что теперь я — новый стрелок Третьего полка туземной легкой кавалерии, что мой даффадар — Кудрат-Али, что мне будут платить рупию в день с ежеквартальными премиальными надбавками и что, поскольку я привел свою лошадь, меня освободят от обычного рекрутского вклада. Еще мне сказали, что если я хоть наполовину такой хороший солдат, как это подозревает полковник, и буду держать свои руки подальше от чужих глоток и собственности, то в свое время я могу ожидать продвижения по службе.

Так я получил новый пуггари, полусапожки, полотняные бриджи, новый и очень красивый шитый серебром мундир, форменную саблю, пояс, нагрудный патронташ и кучу сбруи, которая была настолько старой и заскорузлой, что могла служить еще при Ватерлоо (так оно, вероятнее всего, и было). Хавилдар, жующий бетель, предупредил меня, что если я не доведу ее до блеска к следующему утру, то буду иметь кучу неприятностей. Затем он отвел меня в арсенал, где показал (запомните это хорошенько!), новый нарезной английский мушкет Энфилда, с серийным номером 4413 — некоторые вещи солдат никогда не забывает — который, как мне было сказано, с этого момента был закреплен за мной и который был более драгоценен, чем моя вшивая солдатская туша.

Машинально я взял ружье в руки и проверил работу замка, как множество раз проделывал это в Вулвиче, что вызвало остолбенение у индуса-арсенальщика.

— Кто тебя этому научил? — спросил он. — И кто разрешал тебе трогать его, ты, свинья из джунглей?! Тебя привели посмотреть, а получать мушкет ты будешь только для парадов. — И он выдернул оружие у меня из рук.

Я подумал, что будет полезно немного проявить характер, так что, выждав, пока он отвернется, достал свой хайберский нож и метнул его с таким расчетом, чтобы клинок вошел в деревянную стену в футе или около того перед ним. Рука немного дрогнула — нож вошел в стену, но по пути он задел руку моего начальника и тот со стоном повалился на пол, зажимая окровавленный рукав.

— Принеси мне нож! — прорычал я ему, оскалившись, и, когда он с трудом поднялся на ноги и, посерев от испуга, протянул мне его, я коснулся острием его груди и произнес: — Попробуй только еще раз назвать свиньей Маккарам-Хана, ты, улла кабаджа[621] и я этим самым острием сделаю кебаб[622] из твоих глаз и яиц.

Затем я дал ему лизнуть крови с лезвия ножа, плюнул ему в лицо и после этого почтительно осведомился у хавилдара, что я должен делать дальше. Тот, будучи мусульманином, был всецело на моей стороне и сказал, улыбаясь, что из меня выйдет отличный рекрут. Он рассказал об этом инциденте моему десятнику, Кудрату-Али, после чего по нашей большой казарме поползли слухи, что Маккарам-Хан — настоящий рубака, рожденный в седле, который сначала бьет, а потом спрашивает. И пусть он несомненный нарушитель границ и возмутитель спокойствия, но все же человек, который знает, как следует наказывать индусов за дерзость, а потому — достойный уважения.

Так вот я — полковник Гарри Пэджет Флэшман, служивший ранее в Одиннадцатом гусарском, Семнадцатом уланском и при штабе, бывший адъютант главнокомандующего — стал добровольцем-соваром разведывательного эскадрона Третьего кавалерийского полка Бенгальской армии, и если вы скажете, что меня занесло сюда сумасшедшее стечение обстоятельств, я с вами, пожалуй, соглашусь. Но как только я сам оценил всю нереальность происходящего и перестал бояться, что кто-нибудь сможет узнать меня в моей новой роли, то устроился достаточно удобно.

Поначалу было жутко непривычно сидеть на моей чарпаи[623] у стены, сняв пуггари, расчесывая волосы или натирая маслом упряжь, и, оглядывая комнату, видеть повсюду полуголые смуглые фигуры, которые болтали и смеялись — о тех вещах, про которые всегда говорят солдаты: о женщинах и офицерах, про казарменные сплетни и про женщин, о пайках и рационах — и снова о женщинах. Правда, говорили они на чужом языке, на котором, впрочем, я болтал не хуже их, причем изображал даже настоящий приграничный акцент, вовсе мне не свойственный. Как я уже говорил, я старался даже думать на пушту и при этом должен был постоянно держать себя в руках и помнить, кем я должен казаться. И все же туземные солдаты избегали обращаться ко мне с излишней фамильярностью, и даже наик,[624] у которого я официально находился в подчинении, готов был вытянуться по стойке «смирно», стоило мне пристально посмотреть в его сторону. Когда парень, занимающий соседнюю койку, Пир-Али, веселый мерзавец из племени белуджи, в первый же вечер хлопнул меня по плечу, предлагая сходить на базар, я недоуменно уставился на него, еле-еле сдержавшись, чтобы не воскликнуть: «Черт бы побрал твою дерзость!» — эти слова уже вертелись у меня на языке.

Это было непросто, так же как приветствовать командиров, подчиняться правилам и самому готовить себе обед на чуле.[625] Приходилось опасаться тысячи разных мелочей — я должен был помнить о том, чтобы сидя не закидывать ногу на ногу, не сморкаться, как это делают европейцы, и даже не произносить недоуменное: «М-м?», если кто-то сказал что-либо для меня непонятное, или прочищать глотку в деликатной британской манере, а также делать что-нибудь еще чертовски странное для жителя афганского приграничья.[626]

Конечно, мне случалось ошибаться — раз-другой я проявил незнание вещей, которые должны были быть мне привычными, например, как жевать маджун,[627] когда Пир-Али как-то угостил меня (время от времени вы должны сплевывать в руку, иначе можно отравиться), или как разделать овечий хвост для карри, или даже как точить нож в привычной манере. Когда кто-нибудь замечал мою ошибку, я просто пристально смотрел на него и глухо рычал.

Но чаще всего опасность таилась в тех знаниях, которые просто не могли быть известны Маккарам-Хану. Например, когда Кудрат-Али давал нам уроки владения клинком, я как-то поймал себя на том, что порой принимаю позицию «отдыха», заимствованную от одного германского фехтовальщика (хотя вряд ли кто во всей Индии смог бы это заметить), а в другой раз, вспоминая наши тяжкие денечки в Рагби, я как-то за чисткой сапог начал напевать «Красотка из Уиддикомба» — к счастью, чуть слышно. Самую же большую ошибку я совершил, когда прогуливался неподалеку от площадки, на которой британские офицеры играли в крикет. Мяч полетел прямо на меня — не подумав, я подхватил его и уже собирался бросить сквозь калитку, но, к счастью, опомнился и швырнул его обратно, неуклюже как только мог. Один или двое играющих посмотрели на меня, и я слышал, как кто-то из них заметил, что «из этого черномазого мог бы выйти неплохой игрок». Это насторожило меня и я стал вести себя еще более осторожно.

Как я вскоре понял, наилучшим для меня было говорить и делать как можно меньше, изображая из себя сурового, сдержанного горца, который предпочитает гулять сам по себе и которого лучше всего не задевать. То, что я так кстати оказался протеже вурди-майора и к тому же хазанзаем (что оправдывало мои эксцентричные выходки), привело к тому, что ко мне стали относиться с должным почтением. Мои внушительные размеры и грозный вид довершили остальное, так что большую часть времени я проводил в одиночестве. Пару раз я прогулялся с Пир-Али, чтобы посидеть на старом рынке, поглазеть на доступных девчонок и даже поразвлечься с ними где-нибудь в подворотне, однако он нашел мою компанию довольно скучной и предоставил меня моим размышлениям.

Как вы догадываетесь, поначалу это была не слишком веселая для меня жизнь — но пока альтернативы у меня не было. Солдатская служба не была трудной, и я быстро завоевал отличную репутацию у своего наика и джемадара[628] за ловкость и сообразительность, с которыми я исполнял свои обязанности. Поначалу мне было в новинку — учиться, работать, есть и спать с тремя десятками других индийских солдат — как будто жить по ту сторону решетки в обезьяннике — но когда вы замкнуты в небольшом мирке, четырьмя углами которого стали казарма, чула, конюшни и майдан, можно сойти с ума от необходимости постоянно находиться в обществе представителей низшей и чуждой расы, с которыми у вас общего не более, чем если бы они были русскими мужиками или бродягами с болот Ирландии. Это чувство становилось в десять раз тяжелее от сознания того, что всего в одной-двух милях люди вашего круга ведут жизнь полную, домашнего комфорта, — пьют барра, порции горячительного, курят отличные сигары, флиртуют и кувыркаются с белыми женщинами, да еще едят на десерт мороженое. Видите ли — я уже не был столь очарован пловом из барашка, приготовленным на гхи,[629] как раньше. Каждую ночь я мечтал снова поговорить с кем-нибудь по-английски, вместо того чтобы слушать болтовню Пир-Али о том, как он в последнем увольнении оседлал жену вождя местной деревни, бесконечные детали судебного процесса, который вел дядюшка Сита Гопала, жалобы Рама Мангла на хавилдара или скулеж Гобинда Дала насчет того, что он с братьями, оказавшись на военной службе, утратили значительную часть своего влияния, которым ранее наслаждались в своей деревне в Ауде, теперь занятой Сиркаром.

Когда становилось совсем невмоготу, я шел на бульвар и там пялился на прогуливавшихся мэм-сагиб,[630] с их большими круглыми шляпами и зонтиками, да на галопирующих офицеров, которые лишь подстегивали лошадей, когда я щелкал каблуками своих громадных сапог, отдавая им честь или же торчал возле церкви, чтобы услышать, как по воскресеньям мои соотечественники распевают «Ледяные горы Гренландии». Черт побери, я потерял своих милых англичан, причем все было гораздо хуже, чем если бы они были за сотни миль от меня. И что странно, но думаю, больше всего меня терзала мысль, что если вдруг рани даже и увидит меня в моем теперешнем положении, то, скорее всего, даже меня не заметит. Тем не менее, все это нужно было перенести — стоило только вспомнить об Игнатьеве — так что я возвращался в казармы и лежал, сердито насупившись, слушая солдатскую болтовню. И это принесло свои плоды — уже за три недели я узнал об индийских солдатах больше, чем за всю свою службу раньше.

Однако вскоре я понял, что дела с ними обстоят не так хорошо, как могло показаться на первый взгляд. В большинстве своем это были мусульмане с севера, немного разбавленные индусами высшей касты из Ауды — формирование воинских подразделений по национальному признаку тогда еще не вошло в практику. Это были отличные солдаты — Третий полк хорошо зарекомендовал себя в последней Сикхской войне,[631] а некоторые из них успели послужить и на границе. Но они не были счастливы — ловкие и грозные на параде, по вечерам они сидели мрачнее тучи. Поначалу я думал, что причина в обычной армейской суровости, но это было не так.

Сперва я слышал лишь туманные намеки, которые не хотел конкретизировать, боясь проявить свое незнание обстановки, — солдаты говорили об одном из священников гарнизона, сагибе Рейнольдсе, и про то, что полковник Кармик-аль-Исмит (так они называли командира Третьего полка Кармайкл-Смита) должен бы убрать его; говорили и об испорченной муке, про Акт вербовки, но я не обращал на все это особого внимания, пока однажды ночью совары из Ауды не вернулся с базара в страшном волнении. Не помню, как его звали, но вот что произошло. Наш солдат собирался принять участие в состязаниях по борьбе с одним из местных силачей, однако прежде, чем после схватки он успел натянуть рубаху, какой-то англичанин из гвардейских драгун в шутку разорвал священный шнурок, который совары носил на плече, прямо на голом теле — как это было принято у индусов его касты.

— Банчутс![632] Подонок! — индус чуть не плакал от гнева. — Он оскорбил меня — теперь я нечист!

И не смотря на то, что товарищи пытались его успокоить, говоря, что он сможет достать новый шнурок, благословленный святым человеком, солдат продолжал сыпать проклятьями — знаете, индусы очень серьезно относятся к подобным вещам, вроде как евреи и мусульмане к поеданию свинины. Вам это может показаться глупым, но чтобы вы почувствовали, если бы какой-нибудь черномазый взял да и помочился прямо в церкви?

— Я пойду к сагибу-полковнику! — воскликнул он наконец, и один из индусов, Гобинда Дал, ухмыльнулся:

— Что ему до этого — разве человек, который портит нашу атту[633] станет наказывать английского солдата за такую безделицу?

— Что это за дело с мукой? — спросил я Пир-Али, и он пожал плечами.

— Индусы говорят, что сагибы подмешивают в муку для сипаев молотые коровьи кости, чтобы уничтожить их касту. Что касается меня, то пусть они уничтожат хоть все их дурацкие касты — пожалуйста.

— Но какой смысл им делать это? — спросил я.

Сита Гопал, услышав, сплюнул и сказал:

— Где ты жил все это время, хазанзай? Сиркар уничтожит касты всех людей в Индии, а потом примется и за мусульман: в атте попадаются и толченые кости свиней, если ты этого не знал. Наик Шер-Афзул из второго эскадрона говорил мне — разве он сам не видел этого на фабрике сагибов в Канпуре?

— Это отрыжка глупой обезьяны, — буркнул я. — Кой прок сагибам в том, чтобы делать вашу пищу нечистой — разве только для того, чтобы солдат злить?

К моему удивлению, с полдюжины солдат громко воскликнули, услышав это: «Слушайте, что говорит мунши[634] с Черной горы!» «Сагибы так любят своих солдат, что позволяют британским кавалеристам рвать наши священные ленты!» «Разве ты не слышал об уборщике из Дум-Дум, Маккарам-Хан?» — и так далее. Рам Мангал, самый болтливый из индусов, презрительно сплюнул:

— Все это связано с разговорами нашего падре-сагиба, и новыми правилами, по которым наших воинов хотят посылать через кала пани — так они хотят уничтожить наши касты, чтобы сделать из нас христиан! Неужели об этом ничего не слыхали в твоих краях, горец? Ведь об этом говорят во всей армии!

Я проворчал, что не обращаю внимания на сплетни в нужнике — особенно, если этот нужник — индусский, на что один из воинов постарше, Сардул, или кто-то другой, покачал головой и серьезно сказал:

— Это не сплетни из отхожего места, Маккарам-Хан, — вести пришли из арсенала Дум-Дум.

И я впервые услышал невероятную историю, в которую, как в откровение Господне, верил каждый сипай в Бенгальской армии — историю об уборщике из Дум-Дума, который как-то попросил у сипая высшей касты выпить воды из его чашки. Получив отказ, этот несчастный посоветовал сипаю не быть столь дьявольски заносчивым, так как сагибы хотят уничтожить все касты среди солдат, натирая патроны коровьим и свиным жиром.

— Так оно все и было, — уверенно закончил старый Сардул, а он был из тех старых солдат, к которым прислушивались, — тридцать лет выслуги, медаль за Аливал и чистейший послужной список, черт его побери. — Разве не поступили в арсенал новые мушкеты Энфилда? Разве не приготовлены для них патроны в смазке? Как же теперь нам придерживаться правил нашей веры?

— Говорят, джаванам[635] в Бенаресе разрешили самим смазывать патроны, — заметил Пир-Али, но на него зашикали.[636]

— Так говорят! — воскликнул Рам Мангал. — Это вроде тех историй, которые сочиняют о том, что для смазки используют только бараний жир — но если бы это так и было, то зачем бы нужно было каждому готовить свою смазку? Все это ложь, так же как и Акт о вербовке, когда нам твердят, что он касается только снабжения и никого не заставят ехать на службу за море. Спросите в Девятнадцатом полку, не говорили ли офицеры, что солдатам придется служить в Бирме, если они станут отказываться от патронов в нечистой смазке! Но только они откажутся — вот тогда и посмотрим! — Он отчаянно взмахнул рукой. — Нечистая атта — еще одно звено этой цепи, подобно проповедям, которые бормочет эта старая сова Рейнольдс-сагиб про своего Иисуса и которые Кармик-аль-Исмит разрешает ему вести нам на горе. Он хочет опозорить нас!

— Это абсолютная правда, — мрачно подтвердил Сардул, — но я все же не поверил бы в это, если бы такой сагиб, как мой старый майор Макгрегор — не он ли в Кандагаре принял на себя пулю, предназначенную мне — посмотрел мне в глаза и сказал, что это — ложь. Жаль только, что Кармик-аль-Исмит не такой, и сегодня таких сагибов уже не осталось, — добавил старый солдат с горечью, — а сама армия — лишь жалкое подобие того, чем была когда-то. Знали бы вы сегодня, какие были офицеры — если бы видели Сэйл-сагиба или Ларринш-сагиба[637] или сагиба Коттона — вот это были люди! — (Поскольку Сардул служил в Афганистане, я ждал, что он назовет и имя Ифласс-ман сагиба, но он так и не сделал этого, старый ворчливый ублюдок.) — Они бы скорее умерли, чем покрыли бесчестьем своих сипаев; они называли нас своими детьми и мы были готовы идти за ними даже в преисподнюю! Но теперь, — тут он снова покачал головой, — все это кутч-сагибы, не пукка-сагибы, да и рядовые английские солдаты ничуть не лучше. В дни моей юности английский воин называл меня братом, протягивал мне руку, предлагал мне свою флягу с водой (конечно же, не понимая, что я не могу взять ее). А теперь эти ничтожные людишки плюют на нас, называют нас обезьянами и хубши, и рвут наши священные шнурки!

Большая часть всех этих разговоров была полной ерундой и я не сомневался, что тут не обошлось без провокаторов, разжигающих недовольство всеми этими бессмыслицами насчет смазки для патронов и нечистой пищи. Я чуть не сказал об этом вслух, но подумал, что будет неразумно привлекать к себе внимание — да и к тому же, по большей части, это не была столь уж горячая тема, чтобы воспринимать ее слишком серьезно. Я знал, что все солдаты уделяют крайне серьезное внимание своей религии — в особенности индусы — и предполагал, что если инциденты вроде этого, со священным шнурком, возмутят их, все старые обиды выплывут наружу — но вскоре буду забыты. Однако должен признаться, что то, что Сардул сказал про британских офицеров и солдат, напомнило мне о предчувствиях Николсона. С момента моей вербовки на службу я редко видел британских офицеров, кроме как на парадах. Похоже, они с полным спокойствием оставляли свои войска на джемадаров и прочих унтер-офицеров — конечно же, «Мусор Эддискомба»[638] — и, несомненно, порядка в британских частях гарнизона Мирута было значительно меньше, чем, скажем, в Сорок четвертом полку, памятном мне по прежним афганским денькам или полку горцев Кэмпбелла.

Я получил явное доказательство этому день или два спустя, случайно столкнувшись на базаре с драгуном: этот грубиян пер напролом и наступил мне на ногу.

— С дороги, черномазый ублюдок! — заорал он, не видишь, что-ли, банчутс, что перед тобой сагиб?

Драгун замахнулся было на меня кулаком, но я просто положил руку на рукоять моего ножа и глянул исподлобья — и тот не решился ни на что большее. — Иисусе! — только и проговорил он и прибавил шагу.

Лишь отойдя на другой конец улицы, он отважился поднять камень и швырнуть им в меня — разбив какое-то блюдо на лотке неподалеку — и смылся.

«Я запомнил тебя, парень, — подумал я, — и настанет день, когда тебя схватят и наславу выпорют». (Что я и сделал, когда возникла возможность.) Я никогда еще не был так зол — этот негодяй, зачатый в помойной канаве Уайтчепела, посмел наступить мне на ногу! Стоит сказать, что если бы двумя месяцами раньше он сделал бы то же самое с каким-то туземным солдатом, я бы и глазом не моргнул — да и теперь, наверное, тоже: эти черномазые понимают только пинки. Но я — совсем другое дело и должен вам сказать, что чувствовал я себя после этого препаршиво, так как не мог отплатить этой свинье той же монетой. Так что старый Сардул во многом был прав. Британцы теперь не испытывали к туземным солдатам того уважения, как в мои юные годы; возможно, мы тоже раздавали черномазым затрещины и пинки (помню, я и сам это делал), но все же к сипаям относились получше, чем к остальным.

Сомневаюсь также, чтобы кто-нибудь из командующих прежних дней допустил что-либо вроде парадов с проповедями, на которые решился Кармайкл-Смит. Сначала я было не поверил казарменным сплетням, но уже в первое же воскресенье, этот англиканский факир с физиономией гробовщика, преподобный Рейнольдс, делал нам смотр на майдане и нам пришлось выслушивать в его исполнении притчу о блудном сыне — как вам это понравится? Рейнольдс читал нам ее по-английски из Библии, а риссалдар, ощетинившись бакенбардами, стоял рядом по стойке «смирно», в полном парадном мундире, и орал на весь плац свой собственный перевод:

— У заминдара[639] было два сына. Это был сумасшедший заминдар, поскольку он еще при своей жизни отдал младшему его часть наследства. Несомненно, ему пришлось занять для этого денег у ростовщика. Конечно, младший сын потратил все, кувыркаясь со шлюхами на базаре и без меры потребляя шераб.[640] А когда деньги закончились, он вернулся домой, а его отец выбежал встретить его, так как был очень рад — одному Богу известно, почему. И в глупости своей, этот сумасшедший отец убил свою единственную корову — он, очевидно, не был индусом — и они праздновали, поедая ее мясо. А старшему сыну, который был очень ответственным и оставался дома, стало завидно — не могу сказать, почему — разве что корова составляла его часть наследства? Но отец, который не любил старшего сына, отругал его. Эта история была рассказана Иисусом евреям, и если вы поверите в нее, то не попадете в рай, а вместо этого воссядете по правую руку английского лорда Бога-сагиба, который живет в Калькутте. И там вы будете играть на музыкальных инструментах по приказу Сиркара. Парад — р-разойдись!

Не знаю, когда мне еще более пришлось устыдиться моей церкви и моей страны. Я не более религиозен, нежели любой человек — то есть я соблюдаю все внешние приличия и по праздничным дням читаю вслух заповеди Господни, потому что этого ожидают от меня мои арендаторы — но я никогда не был таким дураком, чтобы путать религию с верой в Бога. Многие священнослужители вроде этого невыразимого Рейнольдса поступают неправильно — и самоуверенно остаются слепыми ко всему тому злу, которое могут нанести. Этот идиот был так упоен своими проповедями, что просто не мог понять, каким он выглядит дурно-воспитанным и агрессивным. Полагаю, он считал индусов высоких каст упрямыми детьми или пьяными уличными торговцами — грешными и недалекими, но вполне созревшими для стези спасения, если только он укажет им путь. Он стоял, со своим елейным жирным лицом и поросячьми глазками, благословляя нас с пеной у рта, в то время как мусульмане едва сдерживали смех, а индусы — просто кипели от возмущения. Лично я бы нашел все это забавным, если бы не мысль, что все эти безответственные христианские подвижники только осложняют проблемы для армии и Компании, у которых и без того хватает работы. Все это было глупо и абсолютно не нужно — ведь всех этих языческих суеверий, несмотря на их кажущуюся бессмысленность, все же было достаточно для того, чтобы держать это отребье в узде — а для чего же еще нужна религия?

Тем не менее подобные дикие попытки спасти души индийцев предпринимались не только в Мируте, но и во многих других местах, в зависимости от религиозного пыла местных командиров и, по моему мнению, стали основной причиной последовавших волнений.[641] Я не одобрял этого — но не мог ничего с этим поделать. Кроме того, были и более важные вещи, которым мне следовало уделять внимание.

Через несколько дней после парада на майдане было устроено место для состязаний — гимхана, а я должен был выступать от разведчиков в соревнованиях по незабази.[642] Помимо моих успехов в освоении языков и любовных приключениях, кавалерийское дело было моим единственным достоинством, а владеть пикой меня еще раньше здорово научил Мухаммед Икбал, так что неудивительно, что я собрал больше всего колец и собрал бы еще больше, если бы подо мной был более известный мне скакун и если бы моя пика не треснула в последнем заезде. Но и этого было достаточно, чтобы взять приз и старый Кровавый Билли Хьюитт, командир гарнизона, почтил сломанное острие моей пики перед шатром, в котором собрались сливки Мирутского общества — леди вежливо поаплодировали, сидя в своих кринолинах, а джентльмены стояли за их стульями.

— Шабаш, совар, — сказал Кровавый Билли, — где ты научился так владеть пикой?

— В пешаварской долине, хузур, — почтительно ответил я.

— В кавалерии Компании? — поинтересовался он и я сказал, что нет, в пешаварской полиции.

— Я и не знал, что у них там когда-то служили уланы, — смеясь сказал ему на ухо по-английски Кармайкл-Смит, стоявший неподалеку.

— Не более, чем сейчас, сэр. Полагаю, тут более щекотливое дело — как я заметил, эта пташка поет, что никогда раньше не служил Сиркару, но у него же на лбу написано, что он — Проводник. Я бы не удивился, если бы он оказался риссалдаром — ну или, по меньшей мере, хавилдаром. Но мы не задаем неудобных вопросов, не так ли? В любом случае — он чертовски хороший рекрут.

— А-а, — протянул Хьюитт, улыбаясь (он был жирным старым болтуном), — ну, тогда не о чем и говорить.

Я как раз отдавал ему честь, когда налетел легкий порыв ветра, который подхватил лежащие перед ним бумаги и бросил их под копыта моему пони. Как заправский подхалим, я спрыгнул с седла, собрал их и, машинально, положил на стол, придавив сверху чернильницей — обычная, заурядная вещь — но я услышал удивленный вскрик и, обернувшись, увидал Даффа Мейсона, одного из пехотных полковников, который с изумлением вытаращился на меня. Я пробормотал «Салам», отдал честь и через секунду оказался в седле. Тут за призом вызвали следующего солдата, но, поворачивая своего пони, я все еще видел Мейсона, который с озадаченной улыбкой смотрел мне вслед, говоря что-то стоящему рядом с ним офицеру.

«Ого, — насторожился я, — неужели он что-нибудь заметил?» Но я и не думал, что сделал что-либо, что могло бы выдать меня — до тех пор пока следующим утром риссалдар не вызвал меня из строя и не приказал срочно прибыть в штаб полковника Мейсона в британском лагере. Я отправился туда с упавшим сердцем, ломая голову над тем, что, ко всем чертям, я буду делать, если ему удастся раскусить мою маскировку.

— Маккарам-Хан, не так ли? — спросил Мейсон, когда я стал по стойке «смирно» на его веранде, проделав ритуал касания эфеса. Это был высокий, живой, жилистый малый, с острыми глазками, которыми он ощупывал меня. — Хазанзай, полицейский из Пешавара, всего несколько недель на военной службе?

Он хорошо говорил на урду, а значит, был смышленее остальных офицеров, так что в животе у меня тревожно заныло.

— Ну, что ж, Маккарам, — сказал он почти нежно, — я не верю тебе, да и твой полковник тоже. Ты — старый солдат, ты так ездишь верхом, у тебя особая осанка и более того — тебе приходилось командовать. Не перебивай меня! Никто не пытается заманить тебя в ловушку или выяснять, сколько глоток ты перерезал в свое время в Хайбере — мне это неинтересно. Сегодня ты здесь — обычный совар, но при этом совар, который так ловко собирает бумаги, что можно подумать — ему подавали их на подпись так же часто, как и мне. Несколько необычно для пуштуна — даже если он повидал службу, не так ли?

— В полиции, хузур, — произнес я деревянным голосом, — много китабов[643] и бумаг.

— Конечно, конечно, — закивал головой он и вдруг добавил, плавно перейдя на английский: — А что там у тебя на правой руке?

Я и глазом не повел, но моя рука непроизвольно вздрогнула и Мейсон, рассмеявшись, откинулся на стуле, очень довольный собой.

— Я сообразил, что ты понимаешь по-английски, когда командующий говорил перед тобой с вашим полковником, — наконец пояснил он. — У тебя это было видно по глазам. Ладно, не волнуйся — все это к лучшему. Однако смотри, Маккарам-Хан — что бы ты ни натворил, кем бы ты ни был, стоит ли хоронить себя заживо рядовым в туземном пултане?[644] У тебя есть знания и опыт — так почему бы не использовать их? Сколько тебе придется служить в твоем нынешнем качестве, чтобы стать субедаром[645] или даже хавилдаром? Двадцать-тридцать лет службы. Вот что я тебе скажу — ты можешь сделать кое-что получше.

Конечно, было огромным облегчением услышать, что моя маскировка по-прежнему надежна, но все же я не хотел выделяться каким бы то ни было образом. Однако я почтительно слушал, и Мейсон продолжал:

— У меня был ординарец-пуштун, Айюб-Джан. Первоклассный парень, провел со мной десять лет, но теперь он поехал на родину, чтобы вступить в права наследства. Мне нужен кто-нибудь, чтобы заменить его. Ты помоложе и выглядишь даже сообразительнее — или я ничего не понимаю в воинах. Причем твой предшественник не был обычным ординарцем — ему никогда не приходилось исполнять обязанностей лакея; я и не пытался требовать от него чего-то подобного — ведь он был из племени юсуфзаев и джентльменом — как, полагаю, и ты сам? — Он внимательно смотрел на меня, улыбаясь: — Так что я хочу иметь рядом человека дела — такого, кому я мог бы доверять как солдату, посланнику, адъютанту, проводнику, кто мог бы прикрыть мне спину, — он пожал плечами. — Когда вчера я увидел тебя, то подумал: «Вот такой человек». Ну, что скажешь?

Мне нужно было думать быстро. Если бы я мог посмотреть на себя в зеркало, то, полагаю, что увидел бы именно такого дикаря, какой мог понадобиться Даффу Мейсону. Пуштуны были лучшими ординарцами-телохранителями и просто друзьями, как я уже мог убедиться в этом на примере Мухаммеда Икбала и Ильдерима. К тому же это будет приятное разнообразие по сравнению с казармой, но и рискованное при том. Это привлечет ко мне внимание; но с другой стороны, все мои проявления знакомства с бытом англичан могут теперь объясняться моим таинственным прошлым, которое, по мнению Мейсона и Кармайкл-Смита, у меня есть. Я колебался, и полковник спокойно заметил:

— Ты думаешь, что если покинешь казармы, то тебе будет грозить большая опасность — например, быть узнанным полицией или нежелательной встречи со своим прошлым… так этого не стоит опасаться. При необходимости всегда найдется быстрая лошадь и дустук,[646] чтобы вернуться в свои Черные горы.

Забавно — он думал, что я боюсь разоблачения, как дезертир или разбойник с пограничья, в то время как единственной моей заботой было не дать себя расшифровать как британского офицера. «Ирония судьбы», — подумал я и сказал, что принимаю его предложение.

— Спасибо тебе, Маккарам-Хан, — сказал Мейсон и кивнул на столик, который стоял за его креслом у перегородки: на нем лежала обнаженная сабля, и я понял, что он от меня ожидает.

Я подошел и протянул руку к лезвию — при этом я встал так, что со своего места он не мог различить, касаюсь ли я клинка или нет. «Старая увертка», — подумал я, но вслух произнес:

— Клянусь клинком и эфесом, я — твой человек и солдат!

— Отлично, — проворчал он, и когда я повернулся, протянул мне руку. Я пожал ее и, внутренне улыбаясь, проговорил:

— Не бойтесь, хузур, вы почувствуете запах лука на своих пальцах.

Видите ли, я знал, что для того, чтобы убедиться в истинности моей клятвы, он натер лезвие луком, так что потом мог бы проверить, касался ли я острия или нет. Пуштун, который собирается нарушить свою клятву, не дотронулся бы до клинка и, следовательно, его рука не пахла бы луком.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул он и быстро обнюхал свою руку.

Затем он рассмеялся и сказал, что я настоящий пуштун по своей хитрости и перед нами славное будущее.

Должен сказать, что так оно и было — учтите, что наша совместная служба длилась недолго, но все это время я жил в свое полное удовольствие, играя роль мажордома в его хозяйстве, так как вскоре понял, что именно это от меня и требовалось. Его бунгало был обширным, аккуратным и располагался на восточной стороне бульвара, неподалеку от лагеря английской пехоты. В доме было около трех десятков слуг, а поскольку в доме не было соответствующей мэм-сагиб, а его хансамах[647] был почти старой развалиной, то порядка там вовсе не было. Так что вместо того, чтобы держать меня в своей полковой штаб-квартире, где мне нечего было делать, кроме как стоять столбом с угрюмым и свирепым видом, Дафф Мейсон решил, что я начну свою деятельность с того, что приведу его дом и прислугу в пукка-порядок (как я понимаю, Айюб-Джан в свое время сделал нечто подобное), и я занялся этим. Видите ли, Флэши оказался мастером на все руки: всего за несколько месяцев я успел побывать: джентльменом на отдыхе, штабным офицером, секретным политическим агентом, послом и сипаем — так почему бы для разнообразия не сыграть роль черномазого мажордома?

Вам это может показаться странным — и, учитывая мое прошлое, мало подходящим для меня делом, — но я щелкал новые проблемы как семечки. Мне и без того пришлось вести достаточно необыкновенное существование и я так дьявольски скучал в синайских казармах, что полагал себя готовым к любому времяпрепровождению, которое не требовало бы у меня слишком больших усилий. Работа у Даффа Мейсона оказалась настоящим счастливым билетом: я прекрасно устроился, имел лучшую еду и питье, собственную маленькую удобную койку в уютном уголке — и при этом никаких дел, за исключением обязанностей гонять слуг. Этим я и занимался с искренним удовольствием и вскоре так запугал этих дикарей, что все в доме заработало как часы. Словом, о более приятном вынужденном пребывании в Мируте не приходилось и мечтать. (Между нами, я даже подумал было, что если бы был более низкого происхождения, то из меня мог получиться чертовски ловкий дворецкий для какого-нибудь клуба или городского дома. Отличная работа — почаще говорить «Да, милорд», гонять лакеев, ставить выскочек на место, а на досуге — попивать хозяйский портвейн и покуривать сигары с лучшими из слуг.)

Я уже говорил, что подходящей мэм-сагиб в доме не было, что значит — не было жены полковника, чтобы управлять хозяйством, потому-то и понадобился я. Но фактически здесь были две белые женщины — абсолютно бесполезные для управления слугами — мисс Бланш, худая склочная незамужняя стерва, которая приходилась сестрой полковнику, и миссис Лесли, его дальняя родственница, которая также была соломенной (или настоящей) вдовой, напоминающей мне обычную матросскую шлюху. Это была пухлая женщина с бледной кожей и вьющимися рыжими волосами, вечно пялящая глаза на гарнизонных офицеров, с которыми она постоянно флиртовала и каталась верхом, если только не сидела, развалившись, на веранде, объедаясь сладостями. (Я лишь быстро окинул взглядом обоих дам, когда Дафф Мейсон впервые привел меня в дом, — мы, черномазые слуги, знаем свое место — а вместо них положил глаз на маленькую смугляночку — помощницу кухарки, с дерзким ротиком и пухлым задом).

Короче говоря, обе леди не могли мне ничем помочь в исполнении новых обязанностей, зато появилась третья — капитанша миссис Макдауэлл, которая жила рядом на бульваре и в первый же вечер заглянула к нам, якобы для того, чтобы попить чаю с мисс Бланш, а на самом деле — удостовериться, что новый ординарец Мейсона начал свою службу с нужных шагов. Это была пожилая, широкая в кости шотландка с рысьими глазками, чем-то похожая на мою тещу — тип женщины, которые больше всего на свете любят влезать в чужие дела и готовы посвятить этому всю свою жизнь. Она появилась, когда я распаковывал свои вещи. Я почтительно поздоровался, а гостья пронзительно взглянула на меня и требовательным тоном поинтересовалась, говорю ли я по-английски.

— Вот что, Маккарам-Хан, ты сделаешь в первую очередь, — важно сказала она, — в этом доме жуткий беспорядок; ты же сделаешь так, чтобы он стал лучшим в гарнизоне, после дома генерала Хьюитта, конечно. Этого можно достигнуть, если каждый из слуг всегда будет на своем месте — а если у тебя достанет ума, ты постоянно будешь это проверять. Мой отец, — продолжала она, — обычно порол слуг каждые два дня, после завтрака. Итак, имеешь ли ты хоть какое, хотя бы малейшее представление, о том, как добиться порядка? Полагаю, что нет.

Я покорно ответил, что мне приходилось бывать в домах сагибов.

— Ну, ладно, — милостиво прокудахтала эта старая клуша, — тогда слушай меня. Первой твоей задачей будет навести порядок на кухне — без этого невозможно жить в доме. Я обедала здесь как-то два дня назад и испытала отвращение. Так вот, я приготовила список, — она вытащила из сумочки пачку листов, — полагаю, ты не умеешь читать? Ну, хорошо, я расскажу тебе, что тут написано, и ты увидишь, что кухарка — кстати, совсем неплохая — не умеет правильно составить меню. Я не должна была бы всем этим заниматься, — тут она бросила убийственный взгляд на веранду, где восседали мисс Бланш с миссис Лесли (помнится, читая вслух «Корсара»).[648] — Но если не я, то кто же, позвольте вас спросить? Хм-м, бедный полковник Мейсон! — Миссис Макдауэлл взглянула на меня. — Но это тебя не касается, ты понял? — Она протерла свои очки. — Итак, завтрак… Рубленый бифштекс — перепела — жареная рыба — тушеный цыпленок, причем птица должна быть не более чем суточной свежести. Никаких слуг в комнате для завтрака — все можно сервировать в буфетной. Умеешь ли ты делать чай — я имею в виду такой, который можно пить?

Ошеломленный этим натиском, я пробормотал, что да.

— Угу, — протянула она с сомнением, — хозяйка дома должна всегда сама заваривать чай, но здесь… — Она потянула носом. — Ну, хорошо — всегда два чайничка, причем в каждый нужно класть не более трех чайных ложечек заварки и еще щепотку соды в молоко. Следите, чтобы кухарка с утра заваривала очень крепкий кофе и затем доливала кипятка в течение дня. Подчеркиваю — кипяток, а еще можно добавлять горячее молоко или холодные взбитые сливки. Так, а теперь… — и она достала очередной лист. — Ланч — также в буфетной. Баранина — острый бульон — белый холодный суп с миндалем — тушеные овощи — молоко — пудинг — фрукты. Никаких тяжелых жареных блюд, — она погрозила пальцем, строго глядя поверх очков, — они вредят здоровью. Послеполуденный чай — черный хлеб с маслом, лепешки, девонширский крем и пирожные. Есть ли у вас десертные ложки?

— Мэм-сагиб, — пробормотал я, сложив руки и скромно склонив голову, — я всего лишь бедный солдат и не знаю, что…

— Я пришлю вам две дюжины. Обед — седло барашка — вареная птица — ростбиф… ну ладно! — прервала она, — про все это я скажу кухарке сама, но ты, — она снова погрозила мне пальцем, длинным как акулий плавник, запомни все, что я сказала и следи, чтобы все мои инструкции тщательно выполнялись. Следи также, чтобы соль в солонках меняли каждый день и чтобы никто в кухне не носил суконной одежды. А если кто-нибудь порежет палец — сразу же посылайте его в мое бунгало. Каждый дюйм в доме должен быть очищен от пыли два раза в день — перед приемом посетителей с полудня до двух и перед обедом. Это ясно?

— Хан, мэм-сагиб, конечно, мэм-сагиб, — твердил я, энергично кивая (помоги мне, Господи!).

Миссис Макдауэлл одарила меня мрачным взглядом и пообещала, что будет наведываться к нам время от времени и проверять, все ли я делаю как надо. Чтобы полковника Мейсона обслуживали соответствующим образом, и если она вдруг заметит, что я недостаточно строго спрашиваю с прислуги, то… Тут она снова потянула носом воздух и обратила свой взгляд к веранде, после чего отправилась стращать кухарку, оставив меня размышлять над тем, что в обязанности ординарца входит многое, о чем я раньше и понятия не имел.[649]

Хоть все эти разговоры и не имеют непосредственного отношения к моему рассказу, я говорю об этом, чтобы вы могли лучше понять Индию того времени и сам Великий мятеж, а также людей, которые попали во всю эту историю. Такие женщины, как миссис Макдауэлл, значили в то время ничуть не меньше, чем Аутрам и Лакшмибай, старый Уилер или Тантия Топи.[650] Страшные по-своему были женщины, все эти мэм-сагиб, но без них страна была бы другой, и я даже не уверен, что Радж пережил бы 1857 год, если бы они не вмешивались в развитие событий.

Во всяком случае, благодаря руководству капитанши, громовым разносам и многословным выговорам, мне удалось выдрессировать слуг Мейсона так, что порядок в доме воцарился не хуже, чем на возвращающемся в Англию чайном клипере. Вы, конечно, воспринимаете все это как само собой разумеющееся, но я получал бесконечное удовольствие от подобной дрессировки — видите ли, больше этого меня ничто не занимало и, как говаривал благочестивый Арнольд, делай то, для чего предназначены твои руки. Я хорошенько вздул уборщиков, запугал матейев,[651] заставил горничных дважды в день выходить на уборку, как на парад — со всеми их тряпками, метелочками из перьев и бутылочками с раствором для полировки мебели, а сам мрачно расхаживал по дому, с удовольствием наблюдая за тем, как крышки столов и серебро натираются до блеска, на полах нет ни соринки, а подносы с чота хазри[652] и дарвазабанд[653] подавались точно в срок. Странно, но теперь я вспоминаю ту гордость, которую я ощутил, когда Дафф Мейсон давал обед для сливок местного гарнизона, а я стоял у буфета в своем лучшем сером мундире, новом красном поясе и пуггари, с напомаженной бородой, наблюдая с достоинством, но как сокол зорко за тем, как хансамах и его помощники суетились с блюдами вокруг стола, залитого светом свечей. Когда леди покидали стол, миссис Макдауэлл поймала мой взгляд и чуть заметно кивнула — наверное, это был в некотором роде самый большой комплимент, которым меня когда-либо одаривали.

Так что прошло еще несколько недель и я с головой погрузился в эту прекрасную и легкую жизнь, как это всегда бывает со мной, когда все спокойно. Я рассчитывал, что проведу так еще около месяца или вроде того, а затем, в одну прекрасную ночь, исчезну, чтобы появиться в Джханси, где я удивлю Скина, явившись перед ним в образе пуштуна, и расскажу ему сказочку про то, как я тайно шел по пятам за Игнатьевым, и наконец очутился здесь. Я планировал также повидать Ильдерима и разузнать, все ли еще туги охотятся за мной. Если бы оказалось, что опасность миновала, я смог бы сбрить бороду и вновь превратиться во Флэши и отправиться в Калькутту, уверяя всех, что я сделал все, что только было возможно. Кстати, по дороге я мог бы засвидетельствовать свое почтение Лакшмибай…

Пока же я оставался тем, кем был, ел и пил от щедрот Даффа Мейсона, присматривал за его домочадцами, поторапливал слуг и резвился с помощницей кухарки — она была лишь бледным подобием моей рани, — а раз-другой мне даже показалось, что глаза миссис Лесли жадно ощупывали мою ладную, совсем как у настоящего пуштуна, фигуру и бородатую физиономию, так что некоторое время я тешил себя мыслью, что удастся покувыркаться и с ней. Хотя лучше не стоит — в бунгало слишком много любопытных глаз, что весьма осложняет жизнь соломенным вдовушкам и незамужним женщинам в индийских гарнизонах: они могут решиться не более чем на безопасный флирт.

Иногда мне приходилось возвращаться в казарму. Кармайкл-Смит был не против прикомандировать меня к Даффу Мейсону, но все же мне необходимо было участвовать в наиболее важных парадах, когда все сипаи должны были становиться в строй своего полка. Во время одного из таких визитов я услышал разговоры о том, что Девятнадцатый синайский полк поднял мятеж в Бехрампуре из-за смазки для патронов, как это и предсказывал сипай Рам Мангал.

— Полк был распущен решением специального суда, — прошептал он мне, едва шевеля губами, когда мы столкнулись в арсенале, чтобы сдать наши винтовки. Рам был охвачен возбуждением: — Сагибы отослали джаванов по домам, потому что Сиркар боится доверить оружие таким храбрым парням! Вот тебе и мужество твоих британских полковников — они уже начинают испытывать страх. Ну, теперь то им не придется бояться без причины!

— Нужен более веский повод, чем скулеж этих мартышек из Девятнадцатого полка, — заметил Пир-Али. — Кому какое дело, если несколько индусов обмакнут пальцы в коровий жир?

— А это вы видели? — Мангал вытащил из-за пазухи лист бумаги и сунул ему под нос. — Вот люди из твоего народа — твои мусульмане, которые обычно столь преданно лижут задницы сагибам, — даже к ним стало возвращаться мужество! Прочти здесь о великом джихаде,[654] который ваши муллы[655] провозгласили против неверных — и не только в Индии, но также в Аравии и Туркестане. Прочти это и узнай, что афганская армия готовится к вторжению в Индию, при поддержке русских пушек и артиллеристов — что ты на это скажешь? «Тысячи гази, могучих, как слоны», — он с присвистом рассмеялся. — Они могут прийти на помощь, но кто знает — может, они и опоздают к празднику? Ведь богиня Кали может и сама уничтожить британцев — как это предсказывают мудрые люди.

Без сомнения, это была еще одна бессмысленная прокламация, но рожа этой черномазой обезьяны, злорадно ухмыляющейся при виде антиправительственной агитации, разозлил меня. Я выхватил у него бумагу и с размаху приложил к своей заднице. Пир-Али и несколько сипаев ухмыльнулись, но остальные глядели мрачно, а старый Сардул сказал, покачав головой:

— Девятнадцатый полк нарушил свою присягу, а это плохое дело, — произнес он, и Мангал перебил было его, твердя, что, мол, сагибы первыми нарушили свои обещания, пытаясь уничтожить сипайские касты.

— Сначала Бехрампур, а теперь здесь? — кричал он. — Какой пултан будет следующим? Это грядет, братья, это грядет! — Он самодовольно покивал головой и отошел, бормоча что-то своим приятелям.[656]

Тогда я не придал этому особого значения, но я вспомнил об этом пару дней спустя, когда Дафф Мейсон принимал Арчдейла Уилсона, бинки-набоба[657] а также Хьюитта, Кармайкл-Смита и еще нескольких офицеров на веранде своего бунгало и я услышал, как Джек Уотерфилд, старший офицер Третьего полка туземной кавалерии, говорил о событиях в Бехрампуре и спрашивал, будет ли разумно настаивать на доставке новых патронов.

— Конечно стоит, — коротко отрезал Кармайкл-Смит, — особенно сейчас, когда от них отказались в Бехрампуре. Только дай им волю — и чем это закончится? Это всего лишь чертова бессмыслица — какой-то агитаторишка забивает сипаям голову россказнями про говяжий и свиной жир в смазке, в то время как власти абсолютно ясно объяснили, что в новых патронах нет ничего такого, что могло бы уязвить чувства мусульман или индусов. Но все это используется провокаторами, которые так и вьются вокруг.

— К счастью, не в нашем полку, — сказал другой. — Плоуден, командовавший моей же собственной ротой.

«Клянусь Богом, — подумал я — и это все, что тебе известно!» И тут Кармайкл-Смит взревел, что хотел бы он посмотреть на сипая, который посмеет отказаться от новых патронов, черт побери, очень хотел бы.

— Этого не случится, сэр, — сказал другой майор из Третьего полка, Ричардсон, — наши парни — слишком хорошие солдаты и не дураки притом. Не могу понять, что случилось в Девятнадцатом — не удивлюсь, если слишком много офицеров полка предпочли перейти на штабную службу, а новички не смогли удержать людей в кулаке.

— Но вдруг и наши ребята откажутся? — неуверенно произнес один из молодых офицеров, — предположим…

— Все это чертово карканье! — злобно воскликнул Кармайкл-Смит. — Вы не знаете сипаев, Гауг, это абсолютно ясно. Я же отлично знаю их и не могу допустить даже предположения, что головы моих солдат могут быть забиты каким-то… бунтарским вздором. Какого черта — они знают свой долг! Но если они только заметят, что кто-нибудь из нас сомневается в этом или может проявить слабость — это худшее, что можно себе представить. Я буду признателен, если вы оставите свои непродуманные предположения при себе!

Услышав это, Гауг быстро заткнулся, а Дафф Мейсон еще больше подлил масла в огонь, добавив, что он уверен в правоте Кармайкл-Смита, а если у Гауга есть сомнения, то почему бы не изложить прямо их сейчас.

— Полагаю, ваш полковник не будет против, если мы прямо спросим об этом у одного из ваших же соваров — не волнуйтесь, Смит, это преданный человек. — И он подозвал меня с моего местечка в тени у сервировочного столика, на котором слуги наполняли бокалы. — Ну, Маккарам-Хан, — сказал он, — ты ведь знаешь об этой ерунде с патронами. Итак, сам ты — мусульманин… что об этом думаешь?

Я почтительно стоял у его стула, скользя взглядом по окружающим меня лицам — Кармайкл-Смита, красное и поблескивающее от пота, худое и проницательное — Уотерфилда, взволнованное — у юного Гауга и ухмыляющееся — у старого Хьюитта, который втихомолку срыгнул.

— Если их пули полетят прямо в цель на три тысячи ярдов, — отчеканил я, — то я возьму их, хузур.

Конечно же, они взревели от удовольствия, а Хьюитт заметил, что это ответ настоящего пуштуна.

— А твои товарищи? — поинтересовался Арчдейл Уилсон.

— Если полковник-сагиб честно скажет им, что патроны чисты, то почему бы им не взять их? — сказал я и вокруг раздался одобрительный гул.

«Ну, — подумал я, — это удачный намек, так что Кармайкл-Смит сможет заткнуть пасть этому болтуну Манглсу».

Так бы оно, наверное, и случилось, но уже на следующий день казармы загудели от новых слухов — и тогда мы впервые услышали имя, впоследствии прогремевшее по всей Индии и всему миру.

— Панди? — спросил я Пир-Али, — кто это может быть?

— Сипай Тридцать четвертого полка, из Барракпура, — ответил белуджи. — Он выстрелил в своего капитана-сагиба прямо на плацу — говорили, что он был пьян или накурился гашиша — и призвал сипаев восстать против их офицеров. Что я могу сказать? Может, это и правда, а может, и слухи. Рам Мангал из сил выбивается, убеждая этих глупых индийских овец, что это в действительности произошло.[658]

А Рам уже был тут как тут. Толпа окружила его посреди казармы и хлопала в ладоши, слушая его речь.

— Сипай Панди не был пьян — это ложь! — кричал индус, — ложь, придуманная сагибами, чтобы обесчестить героя, который до самой смерти защищал свою касту! Он не взял в руки нечистых патронов и, когда его арестовали, призвал своих братьев быть настороже, потому что британцы привозят все новые батальоны английских солдат, чтобы разрушить нашу религию и превратить нас в рабов. А капитан-сагиб в Барракпуре сам стрелял в Панди и ранил его, но они оставили нашего брата в живых, чтобы придать пыткам!

Рам Мангал кричал все это с пеной у рта, и, что меня удивило — на этот раз никто, даже мусульмане, не решались ему противоречить, а наик Кудрат-Али, отличный солдат, стоял, закусив губу, но ничего не предпринимал. Когда Мангал накричался до хрипоты, я решил вмешаться и спросил у него, почему он не пойдет к полковнику, чтобы узнать всю правду, какая бы она ни была, и получить заверение, что патроны — не осквернены.

— Только послушайте его! — презрительно воскликнул он, — узнать правду от сагиба? Ха! Такое мог предложить лишь комнатный песик полковника! Может, я и спрошу самого Кармик-аль-Исмита, но в свое время! — Он поглядел на своих приспешников с особенной мерзкой улыбкой: — Да, может быть, я спрошу… мы еще увидим!

Ну что же, одна ласточка весны не делает так же, как и один злобный агитатор не делает революции. Несомненно, то, что я сейчас рассказываю вам про споры сипаев в казармах, выглядит серьезным доказательством назревающих неприятностей, но тогда все казалось не столь уж печальным. Конечно, были разногласия и Рам Мангал умело играл на них, используя каждый слух, но вы можете заглянуть в любую казарму любой армии мира — и всегда обнаружите там ту же самую картину. Дальше недовольных разговоров дело не двигалось, парады и смотры шли своим чередом, сипаи исполняли свой долг, а британские офицеры держались достаточно уверенно — в любом случае я нечасто сам бывал в казармах, чтобы слышать все это ворчание. Когда пришла весть, что сипай Панди повешен в Барракпуре за призывы к мятежу, я подумал было, что среди наших солдат поднимется недовольство, но все оставалось спокойным.

Между тем мое внимание отвлекли другие события: эта рыжеволосая лентяйка миссис Лесли начала проявлять ко мне все более явный интерес. Все началось с якобы случайных встреч и заданий, которые заставляли меня проводить время в ее обществе, затем последовала ее просьба полковнику Мейсону, чтобы я сопровождал их с мисс Бланш во время визитов («гораздо солиднее выглядит, если нас сопровождает Маккарам-Хан, а не обыкновенный сайс»), а потом я вдруг обнаружил, что все чаще сопровождаю ее, когда она выезжает одна. Теперь оправданием служило, что миссис Лесли якобы удобнее иметь под рукой слугу, говорящего по-английски, который бы смог отвечать ей на вопросы об Индии, которой она стала вдруг живо интересоваться.

«Знаю-знаю, моя девочка, что тебя на самом деле интересует, — подумал я, — но первый ход ты должна сделать сама». Я-то был не против — в своем духе она была неплохим кусочком плоти. Забавно к тому же было видеть, как она пытается набраться смелости; видите ли, для нее я был всего лишь черномазым слугой и она разрывалась между естественным высокомерием и желанием приручить дикого волосатого пуштуна. Сначала во время наших поездок она флиртовала совсем немного и беспорядочно, но потом призадумалась; я же ограничивался корректной и сдержанной манерой поведения некоего благородного животного и только время от времени улыбался, да еще слегка тискал ее, помогая спуститься с лошади. Но все же я понял, что рыжая миссис готова сделать последний шаг, когда в один прекрасный день она сказала:

— Ведь вы, пуштуны, ненастоящие… индийцы, правда? Я имею в виду, что некоторым образом вы почти… ну, почти… белые.

— Мы совсем не индусы, мэм-сагиб, — гордо сказал я, — мы произошли от народа Ибрагима, Исхака и Якуба, которых Моисей привел из страны хедива.

— Так значит — вы иудеи? — удивилась миссис Лесли. — Ох! — С минуту она ехала молча. — Теперь понимаю. Как странно. — Она еще подумала немного. — Я… у меня есть знакомые евреи… в Англии. Весьма почтенные люди и, конечно же, совсем белые.

Ну, что ж, пуштуны ей вполне подходили и она была этому рада, так что я решил ускорить события и предложил на следующий день показать ей развалины в Алигате, милях в шести от города. Это был заброшенный храм, весь окруженный зарослями, но о чем я не сказал своей спутнице — так это о том, что внутри его стены сверху донизу были покрыты резьбой, изображающей все индийские способы совокупления. Знаете, ну, когда такие женоподобные парни запечатлены в самых невероятных позах с толстомясыми тетками. Миссис Лесли взглянула и обомлела; я стоял у нее за спиной, держал лошадей и ждал. Было видно, как ее глаза скользят с одной скульптурной группы на другую, еще более невероятную. Она судорожно сглотнула, лицо у нее пошло красными и белыми пятнами, к тому же она не знала, что ей делать — возмущаться или хихикать, так что я подошел и вполне спокойным голосом объяснил: мол, это — сорок пятая позиция, которая пользуется большим успехом. Дрожь прошла у нее по спине, а затем она обернулась и я увидел, что глаза у нее прямо бешеные, а губы дрожат. Я издал вопль дикого похитителя белых женщин, схватил ее в объятия повалил на заросший мхом пол. Она издала слабый испуганный стон, еще шире раскрыла глаза и прошептала:

— Ты уверен, что ты иудей, а не… не индус?

— Хан, мэм-сагиб, — твердо сказал я, почтительно отстраняясь, но тут она всхлипнула с облегчением и вцепилась в меня, как борец.

С тех пор мы ездили в Алигат довольно часто, попутно изучая индийские обычаи, и если до сорок пятой позиции мы так и не дошли, то не из-за отсутствия желания. У этой миссис Лесли была просто какая-то страсть к новым знаниям, и даже теперь я с удовольствием вспоминаю прохладу внутреннего двора храма, тусклый свет, запах плесени, белое пухлое тело, распростертое среди папоротников, и то, как она задумчиво прикусывала нижнюю губку, выбирая среди барельефов урок на день. Жаль, что миссис Лесли так вторично и не вышла замуж — какой-нибудь парень много потерял, впрочем, как и она сама.

Апрель к тому времени сменился маем, все изнемогало от зноя, а горячий ветер, насквозь продувавший плац и казармы Мирута, не давал надежды на изменение погоды. Напряжение буквально витало в воздухе, как электрический заряд. Сипаи Третьего кавалерийского полка несли службу с угрюмым автоматизмом, туземные офицеры избегали смотреть в глаза своим подчиненным, а британские офицеры стали или тихими и осторожными, или же, напротив, раздражительными и вспыльчивыми, так что количество провинившихся, отправляемых на рапорт,[659] выросло до неимоверных пределов. Всюду кружили ужасные слухи и мрачные предзнаменования: Тридцать четвертый полк сипайской пехоты — в котором служил казненный Панди, — был распущен в Барракпуре, загадочный факир, сидящий на слоне, вдруг появился на базаре Мирута, предрекая, что гнев богини Кали вот-вот обрушится на головы британцев. Поговаривали, что в некоторых казармах вновь начали переходить из рук в руки чапатти, и снова стали шептаться о легенде годовщины битвы при Плесси. В результате из всех обид и недоверия, которое разжигали люди, подобные Раму Мангалу, в несколько недель выросла волна недовольства — и еще одна новость вдруг разнеслась по всему гарнизону Мирута: стало абсолютно ясно, что, когда начнут выдавать патроны в новой смазке, Третий кавалерийский откажется их получать.

Теперь, зная, что за этим последовало, вы можете сказать, мол, что-то надо было делать. И я со всей почтительностью спрошу вас: и что же? Ведь хотя каждый чувствовал, что напряжение нарастает с каждым часом, никто и на мгновение не мог себе представить, что из этого выйдет. Это было невообразимо. Британские офицеры и подумать не могли, что их любимые сипаи изменят своей присяге — да, черт возьми, и сами сипаи не предполагали этого. Если в чем я и мог быть уверен, так это в том, что ни одна живая душа — даже мерзавцы вроде Рама Мангала — не могла предположить, что недовольство может вызвать взрыв жестокости. Даже если бы солдаты и отказались от патронов — худшее, что могло последовать за этим, было бы расформирование полка, но даже это казалось маловероятным. Я и представить себе не мог, что нас ждет впереди — несмотря на все предостережения последних месяцев.

И я оставался на месте — я, который чувствует ужас перед надвигающейся опасностью раньше всех. Так что, когда я узнал, что Кармайкл-Смит приказал провести учения с боевой стрельбой, на которой разведчики (к которым я принадлежал) продемонстрируют действие новых патронов, я только подумал: «ну, что ж, все устроится — или солдаты примут патроны и весь этот мыльный пузырь лопнет, или они откажутся — и тогда Калькутте придется придумать что-нибудь еще».

Уотерфилд попытался сгладить ситуацию, по одиночке разговаривая со старыми разведчиками и уверяя их, что боеприпасы не подвергались «нечистой» смазке, но они не хотели его и слушать, более того — умоляли полковника не приказывать им получать эти патроны. Полагаю, Уотерфилд пытался убедить Кармайкл-Смита — но все же было объявлено, что учение со стрельбой будет проведено в соответствии с приказом.

После неудачи Уотерфилда это действительно напоминало вызов; если бы я был на месте Кармайкл-Смита, то вряд ли пошел бы на это, поскольку меня учили, что офицер не должен отдавать приказ, если не уверен, что тот будет выполнен. А если бы в то утро вы были среди разведчиков и видели, с какими угрюмыми минами они надевали свои ремни с патронташами и получали «энфилды» из арсенала, то и одного к сотне не поставили бы на то, что они примут эти чертовы патроны. Но этот осел Кармайкл-Смит был настроен решительно, так что мы стояли развернутым строем между другими эскадронами полка, развернутыми внутрь строя. Туземные офицеры заняли места перед своими подразделениями, а риссалдар подал нам команду «смирно» для встречи Кармайкл-Смита, который подъехал мрачнее тучи и отсалютовал.

Мы ожидали, держа «энфилды» на караул, пока он проезжал вдоль вытянувшихся шеренг, оглядывая нас. Не было слышно ни звука; мы замерли, а солнце нещадно жарило наши спины. Тут и там на плацу порывы горячего ветра поднимали фонтанчики пыли. Лошадь Плоудена испуганно шарахнулась и он выругался, пытаясь ее успокоить. Я смотрел на тени шеренг, люди в которых изо всех сил старались держаться навытяжку, и ручьи пота стекали у меня по груди. Наик Кудрат-Али, справа от меня, был прям как копье; с другой стороны слышалось хриплое дыхание старого Сардула. Кармайкл-Смит закончил свой неспешный объезд войск и остановился почти прямо передо мной; его красное лицо под форменной фуражкой было тяжелым и неподвижным, как у статуи. Затем он коротко бросил приказ; старший хавилдар вышел вперед, отдал честь и встал рядом с Кармайклом-Смитом, обернувшись лицом к нам. Джек Уотерфилд, сидя на лошади чуть позади полковника, начал подавать команды взводу на выполнение упражнений с оружием.

— Готовься заряжать! — крикнул он, добавив тише: — Клади-винтовку-на-левую-руку.

Старший хавилдар одновременно показывал прием на своей винтовке.

— Заряжай! — скомандовал Джек и вновь добавил вполголоса: — Возьми-патрон-в-левую-руку-правый-локоть-поднять-надорвать-патрон-пальцами-правый локоть-опустить…

И вот настал этот момент; заметно было, как дрожь прошла по шеренге, когда старший хавилдар с решимостью, написанной на его бородатом лице, взял маленький блестящий цилиндр, разорвал его поперек и засыпал порох в дуло. Сто восемьдесят глаз внимательно следили, как он сделал это; как будто вздох прокатился по рядам, пока хавилдар утрамбовывал заряд шомполом, затем все снова замерли по стойке «смирно». Уотерфилд подал команды: «Целься» и «Огонь!», после чего над плацем прогрохотал одиночный показательный выстрел. С обеих сторон остальные эскадроны полка ожидали, поглядывая на нас.

— Итак, — прокаркал Кармайкл-Смит, и хотя он даже не повысил голоса, его слова четко разнеслись над плацем, — вы видели учебное заряжание. Вы видели, как старший хавилдар, воин высокой касты, взял патрон. Хавилдар знает, что жир, которым он смазан, — чистый. Я вновь заверяю вас — ничего, что могло бы оскорбить индусов или мусульман, вам не будет предложено — я не позволю этого. Продолжайте, старший хавилдар!

Хавилдар двинулся вдоль рядов, с двумя наиками, которые тащили большие сумки с патронами, из которых он предлагал по три каждому из стрелков. Я смотрел прямо перед собой, отчаянно потея и мечтая только об одном — чтобы моя нога перестала чесаться. Я не видел, что происходило в строю, но слышал все повторяющийся ропот, по мере того как старший хавилдар приближался — «Нахин,[660] хавилдар-майор сагиб; нахин, хавилдар-майор сагиб». Кармайкл-Смит напряженно повернул голову, прислушиваясь, — я заметил, что его рука, сжимающая поводья, побелела от напряжения.

Хавилдар остановился напротив Кудрата-Али и протянул ему три патрона. Я почувствовал, как Кудрат оцепенел — а он был огромным, здоровенным мусульманином из Пенджаба, ветераном Аливала и службы на границе; он дьявольски гордился своими нашивками и сам собой — один из тех ослов, который считает полковника своим отцом и даже вздохнуть не смеет в его присутствии. Я покосился на него; его губы дрожали под густыми усами, когда он пробормотал:

— Нахин, хавилдар-майор сагиб.

Неожиданно наступившую тишину нарушил сам Кармайкл-Смит — очевидно, его гнев все больше закипал с каждым отказом.

— Что, дьявол побери, это значит? — его голос охрип от волнения — вы что, не слышали приказа? Вы понимаете, что означает неповиновение?

Кудрат дернулся было, но все же взял себя в руки. Он сглотнул с шумом, который можно было расслышать на другом краю плаца и твердо сказал:

— Полковник-сагиб, я не могу опозорить свое имя!

— Опозорить имя! — заорал Смит, — да знаете ли вы имя худшее, чем бунтовщик?

Он сердито уставился на индуса, и Кудрат вздрогнул; затем рука старшего хавилдара протянулась ко мне, и его карие, налитые кровью глаза взглянули на меня. Я посмотрел на три маленьких цилиндрика, зная, что Уотерфилд пристально наблюдает за мной, а рядом тяжело, как морж, пыхтел старый Сардул.

Я взял патроны — шквал восклицаний пронесся по шеренге, но я сунул два из них в патронташ, а третий зажал в руке. Когда я взглянул на него, то сразу понял, что бумага не была пропитана жиром — она была просто провощена. Дрожащими руками я разорвал его, высыпал порох в дуло, смял оболочку патрона и бросил на землю. Затем я снова стал навытяжку, ожидая.[661]

Старый Сардул расплакался. Когда ему дали патроны, он протянул трясущуюся руку, но не взял их. Он сделал слабый, неловкий жест и вдруг вскрикнул, срываясь на визг:

— Полковник-сагиб, это невозможно! Никогда, никогда я не проявлял неповиновения — никогда не нарушал присяги! Сагиб, не просите меня об этом — возьмите что угодно, даже саму мою жизнь! Но не мою честь! — Он бросил свой «энфилд», заламывая руки: — Сагиб, я…

— Дурак! — загрохотал Кармайкл-Смит. — Ты полагаешь, что я прикажу тебе уронить свою честь? Неужели кто-либо думает, что я способен на это? Говорю тебе, патроны чисты! Посмотри на старшего хавилдара — посмотри на Маккарам-Хана! Неужели они бесчестные люди? Нет — но они и не мятежные псы!

Это был не лучший способ разговора со старым сипаем — Сардул завопил как безумный, но так и не коснулся патронов. Раздача продолжалась; когда разносчики патронов дошли до конца шеренг, оказалось, что только четверо солдат из девяноста взяли новые заряды — четверо и еще незыблемый столп преданности Флэши Маккарам-Хан (он помнил свой долг, как, впрочем, и про свою выгоду).

Кармайкл-Смит едва мог говорить от душившей его ярости, но вел он себя достаточно примитивно, обещая нам ужасное возмездие, и наконец вынужден был распустить строй. Солдаты разошлись в полном молчании — одни с окаменевшими лицами, другие — с озабоченными, некоторые (вроде старого Сардула) открыто плакали, но большинство были просто угрюмыми. Кстати, никто не бросил ни слова упрека тем из нас, кто взял патроны, — так много было среди сипаев последователей нашего терпеливого малыша Тома Брауна.

Конечно, всего этого Кармайкл-Смит понять не мог. Он думал, что отказ от патронов вызван откровенной тупостью сипаев, взбудораженных несколькими недовольными. Так оно, в общем, и было, но прежде всего за этим стояли искренние религиозные чувства и недоверие к Сиркару. Если бы у генерала оставалась хоть капля соображения, он бы на время оставил эту возню с патронами и добился, чтобы эти умники из Калькутты прислали новые, которые сипаи могли бы смазывать сами (что, как мне кажется, было сделано в других гарнизонах). Кармайкл-Смит мог бы для примера наказать одного-двоих ослушников из числа старых солдат, но ему этого было недостаточно. Его посмели ослушаться его собственные солдаты и он не намерен был оставлять это дело безнаказанным. Так что все восемьдесят пять человек были отданы под трибунал и суд, составленный исключительно из туземных офицеров, приговорил солдат к десяти годам каторжных работ.

Не могу сказать, что испытывал особую симпатию к осужденным, — любой, кто готов провести десяток лет в каменоломнях из-за своих суеверий, по-моему, не заслуживает сочувствия. Но должен сказать, что после того как судебное решение было вынесено, выполнить его решили наихудшим образом — вместо того чтобы по-тихому отправить восемьдесят пять осужденных в тюрьму, этот шут Хьюитт решил, чтобы весь мир — а в особенности все остальные сипаи — увидели как поступают с мятежниками, так что публичная церемония наказания была назначена на следующую субботу.

Само по себе мне это понравилось, поскольку я также должен был при этом присутствовать и, таким образом, был избавлен от очередной экскурсии в Алигат с миссис Лесли — аппетиты этой женщины к все новым экспериментам постоянно росли и я бы с удовольствием отдохнул от нее с недельку. Но с официальной точки зрения, эта церемония была глупым, опасным фарсом и в результате едва не стоила нам целой Индии.

Восход в то утро был багровым и угрюмым, небо нависало тяжелыми облаками и резкие порывы горячего ветра гнали пыль по майдану. Дышать было практически нечем, так как на плацу собрался весь гарнизон — гвардейские драгуны с обнаженными саблями; бенгальская артиллерия с британскими канонирами и их туземными помощниками в кожаных штанах, стоящими у пушек. Ряд за рядом туземная пехота в красных мундирах, заполнила почти все свободное место, а в центре Хьюитт и его штаб, а также Кармайкл-Смит и командиры полков, все верхом. Затем вывели и построили в две шеренги восемьдесят пять осужденных. Они были в полной форме, за одним исключением — все босиком.

Не помню, видел ли я когда-нибудь более безрадостную картину, чем вид этих двух серых шеренг, выставленных на позор, пока кто-то зачитывал решение суда, а затем медленно забили барабаны и церемония началась.

На своем веку мне довелось присутствовать на стольких экзекуциях, что всех я уже и не упомню и в большинстве своем они мне нравились. Есть что-то захватывающее в казни через повешение или порядочной порке, а когда я впервые увидал, как человека разорвало выстрелом из пушки — это было в Кабуле — то, помню, не мог отвести глаз от этого зрелища. Я замечал также, что большинство благочестивых и гуманных людей, всегда стремятся при этом занять самые удобные места и, даже делая вид, будто они огорчены и шокированы увиденным, стараются все же не пропустить ни одной интересной подробности. Но то, что произошло тогда в Мируте, превосходило все увиденное ранее — и весьма отлично от всех экзекуций, которые я помню. Обычно эти мероприятия вызывают возбуждение, страх или даже экзальтацию, но здесь была только мрачная депрессия, которая словно окутывала весь обширный плац.

Под медленную барабанную дробь хавилдар с двумя наиками шли вдоль шеренг осужденных, обрывая с мундиров форменные пуговицы; они были подрезаны заранее, чтобы облегчить процесс обрывания, и вскоре перед длинными серыми шеренгами появились кучки пуговиц, тускло блестящих в рассветных лучах душного утра; серые куртки обвисли бесформенными мешками, над каждым из которых темнело мрачное смуглое лицо.

Затем началась заковка в кандалы. Группы оружейников, каждую из которых возглавлял английский сержант, переходили от одного осужденного к другому, надевая на их лодыжки тяжелые цепи; быстрый перестук молотков и барабанный бой сливались в жуткую мелодию: клинк-клан-бум! Клинк-клан-бум! — к которой присоединилось тонкое подвывание откуда-то из-за рядов туземной пехоты.

«Заставьте этих проклятых нытиков замолчать!» — крикнул кто-то из офицеров, другой пролаял приказ, раздалось несколько слабых вскриков и вой стих. Но тут его подхватили сами осужденные; некоторые из них стояли, другие, плача, присели на корточки в своих цепях. Я видел, как старый Сардул, стоя на коленях посыпал свою голову прахом и бил кулаком по земле; Кудрат-Али стоял по стойке «смирно», глядя прямо перед собой; мой сосед по койке, Пир-Али, который, к моему удивлению, также отказался взять патроны, — что-то злобно бормотал стоящему рядом солдату; Рам Мангла потрясал кулаком и что-то кричал. Шум, доносящийся из серых шеренг, все усиливался и старший хавилдар, выйдя из строя, прорычал: «Чуббарао! Молчать!» — а молотки все стучали, а барабаны все били — никогда не слышал столь адской музыки. Старый Сардул, должно быть, обращался к Кармайкл-Смиту, протягивая руки; Рам Мангал начал выкрикивать проклятья еще громче, а стоящий неподалеку от меня сержант-англичанин из бомбейской артиллерии выбил свою трубку о колесо пушки, сплюнул и произнес:

— Клянусь Иисусом, вот черномазый ублюдок, которого я с удовольствием примотал бы к жерлу своей пушки! Далеко бы разлетелись его потроха, а, Пэдди?

— Ага, — ухмыльнулся его приятель, переминаясь с ноги на ногу, — ты прав Майк, паршивое это дело. Чертовы черномазые! Плохо дело!

— Когда секут до крови, видок похуже, — заметил Майк, — изнеженные сволочи, послушай только как они скулят! Когда б их пороли в этой их черномазой армии, они бы еще не так хныкали — зато если бы они время от времени полировали друг другу задницы, им бы и в голову не пришла вся эта глупость с патронами. А вместо этого их только припугнули да заковали в кандалы. Что меня бесит — когда секут меня, англичанина, эти свиньи могут себе стоять и ухмыляться, а стоит только оборвать с них пуговицы — так тут же распускают слюни, как сопливые дети![662]

— Да уж, — протянул другой, — отвратительно. Печально, печально.

Полагаю, для жалостливого человека это так бы и было — трагический вид этих созданий в своих бесформенных лохмотьях, с кандалами на ногах; кто-то плачет, кто-то молит, некоторые стояли с безразличным видом, но большинство были просто раздавлены стыдом — а перед фронтом Хьюитт, Кармайкл-Смит и остальные офицеры верхом, не моргая смотрят на все это. Я отнюдь не мягкосердечен, но именно тогда я испытал сложное чувство. «Ты, Хьюитт, делаешь ошибку, — подумал я, — все это принесет больше вреда, чем пользы». Похоже, он не понимал этого, но он задел их гордость (может, у меня самого ее и немного, но я могу различить это качество в других, а играть с ней небезопасно). Но даже сейчас можно было заметить угрозу в мрачных взглядах туземной пехоты; они также чувствовали стыд — за эти кандалы, за плачущих и стенающих осужденных, за старого Сардула, который с трудом разыскал в пыли одну из сорванных с его мундира пуговиц и прижимал ее к груди, а слезы текли по его морщинистому лицу…

Он был единственным, к кому я испытывал некоторую жалость, когда заковка в кандалы была завершена, оркестр заиграл «Марш негодяев»[663] и осужденные толпой двинулись с плаца в Новую тюрьму, что за Большим трактом. Он все еще оборачивался и кричал что-то Кармайкл-Смиту, напоминая мне, как плакал мой старый папаша-сатрап, когда я в последний раз провожал его в ту богадельню в деревне, где он и умер от белой горячки. Все это чертовски угнетало — когда я шагом ехал с плаца вместе с четырьмя другими лояльными стрелками и бросил взгляд на их самодовольные смуглые лица, то подумал: «ну и чертовы же вы подхалимы!» Но, в конце концов, они были индусами, а я — нет.

Так или иначе, вскоре мне представился случай сорвать свое раздражение в бунгало Даффа Мейсона, закатив оплеуху одному из слуг, который потерял свою воронку для керосиновой лампы. А затем я должен был присутствовать на торжественном обеде в честь Кармайкл-Смита, который давался в тот вечер (несомненно, чтобы отпраздновать децимацию[664] его полка), а миссис Лесли, разодетая по этому поводу, шепнула, многозначительно посмотрев на меня, что намеревается на следующий день предпринять длительную поездку по округе, так что я должен распорядиться насчет пикника. А еще были слуги, которых нужно было подгонять, кухарка и поварята, которым необходимо было дать нагоняй, и маленькая мисс Лэнгли, дочь инструктора верховой езды, от которой нужно было вежливо избавиться, — видите ли, это была прелестная крошка семи лет от роду, любимица мисс Бланш, умудрявшаяся доставлять чертовски много хлопот, когда по вечерам приходила поиграть к нам на веранду, отвлекая от дела слуг и выпрашивая сахарные пирожные.

Среди всего этого я вскоре забыл про экзекуцию, пока после обеда Дафф Мейсон, Кармайкл-Смит и Арчдейл Уилсон с бокалами и сигарами не устроились на веранде и я услышал, как Смит вдруг что-то громко сказал. Я остановил лакея, несущего поднос, и сам подал его офицерам, так что подошел в самое время, как Смит говорил:

— … из всей проклятой ерунды, какую мне только приходилось слышать! Кто этот хавилдар?

— Имтияз Ахмед — и он отличный солдат, сэр, — это был молодой Гауг, с покрасневшим лицом и одетый в повседневный мундир, хотя все остальные собрались на обед в парадных.

— Вы имеете в виду — отличный сплетник! — со злостью бросил Смит. — И вы стоите здесь и рассказываете мне всякие выдумки о том, что в кавалерии зреет заговор, чтобы двинуться на тюрьму и освободить заключенных? Полная ерунда — а вы достаточно глупы, чтобы все это слушать…

— Прошу прощения, сэр, — заметил Гауг, — но я заезжал в тюрьму — и обстановка там угрожающая. А потом я побывал в казармах: люди замышляют что-то нехорошее и…

— Ладно-ладно, — махнул рукой Уилсон, — спокойнее, молодой человек. Возможно, вы еще не успели узнать их так же хорошо, как мы. Конечно, они в дурном настроении — ведь они видели своих товарищей, бредущих в кандалах, и огорчены этим. Некоторые из них могут даже разрыдаться из-за этого… Хорошо, Маккарам-Хан, — прервал он свою тираду, заметив меня за буфетом, — вы можете идти.

Вот и все, что я услышал, но поскольку этой ночью так ничего и не произошло, я не придал этому особого значения.[665]

На следующее утро миссис Лесли решила выехать пораньше, так что я подкрепил свои силы перед этим днем, который обещал быть хлопотливым, полудюжиной сырых яиц сбитых с пинтой крепкого пива, и мы снова поехали в Алигат. Она, чтобы ее черт побрал, была в прекраснейшем настроении и вскарабкалась на меня сразу же, как только мы достигли храма, так что к концу дня я даже удивился, как много индийской культуры могу я еще выдержать — при всем ее великолепии. К тому времени как мы тронулись в обратный путь, я был всего лишь выжатым как лимон и жестоко утомленным туземным ординарцем и с удовольствием подремывал, раскачиваясь в седле. Когда мы проезжали сквозь маленькую деревушку, лежащую в миле или около того от британского городка, — я даже расслышал звон колокола, зовущий к вечерне — миссис Лесли вдруг вскрикнула и натянула поводья своего пони.

— Что это? — испуганно воскликнула она, и когда я подъехал поближе, шикнула и прислушалась. Точно — теперь послышался еще один звук, похожий на отдаленный неясный ропот, как будто где-то вдалеке шумело море. Я не мог понять, откуда он исходит, так что мы быстро проскакали вперед, туда, где заканчивались деревья, и оглядели равнину. Прямо впереди были бунгало, стоящие на краю бульвара, — там все было спокойно; далеко влево виднелись очертания тюрьмы и за ней — темная масса города Мирута — там вроде тоже все было в порядке. Но когда я всмотрелся в покрасневший горизонт, то за зданием тюрьмы, там, где находились лагеря туземной пехоты и кавалерии, я заметил черные клубы дыма, поднимающиеся на фоне оранжевого неба и проблески огня, пробивающиеся сквозь мглу. Строения пылали, а отдаленный шум теперь понемногу превращался в тысячи голосов, которые кричали все громче и громче. Я остановился, всматриваясь и ужасные предчувствия все нарастали в моем мозгу — я даже не замечал, как миссис Лесли настойчиво дергала меня за рукав, пытаясь выяснить, что же происходит. Я не мог ей ничего сказать, потому что и сам этого не знал; да и никто в то время не мог предположить, что этим теплым мирным майским вечером начался Великий индийский мятеж.

VI

Если бы у меня хватило ума на большее, чем просто гадать, что же случилось, то я развернул бы наших лошадей к северу и скоро оказался бы в безопасности в лагере английской пехоты, до которого было не более мили. Но первой моей мыслью было: «Гауг был прав: какие-то сумасшедшие ублюдки восстали и попытались освободить заключенных — и, конечно же, потерпели неудачу, потому что под рукой у Хьюитта есть британские части, которые сразу же двинут в дело, а может они уже там и режут черномазых». Как вы увидите, в чем-то я оказался прав, а в чем-то — ошибался, но прежде всего, после того как тревоги несколько улеглись, мной овладело любопытство. Так что в моем предложении миссис Лесли не было ни капли рыцарского духа:

— Езжайте прямо к бунгало, мэм-сагиб! Держитесь, ну — вперед! — и втянул ее кобылу плетью поперек крупа.

Эта рыжая шлюшка взвизгнула, когда лошадь рванулась, и продолжала звать меня, но я уже скакал по направлению к виднеющейся вдалеке тюрьме — я должен был любой ценой увидеть происходящую там забаву, и при том подо мной был отличный скакун, так что при первых же признаках опасности я мог благополучно смыться. Крики миссис Лесли еще слышались у меня за спиной, но я пустил своего пони в галоп и мчался к отдаленным строениям туземного базара, расположенного южнее, так чтобы миновать тюрьму на некотором расстоянии и посмотреть, что там творится.

На первый взгляд казалось, что ничего особенного не происходит; этот конец базара оказался неожиданно безлюдным, но в густеющей темноте я скорее ощутил, чем увидел, что между тюрьмой и большой дорогой идет какая-то странная возня — крики, топот бегущих ног и треск ломающегося дерева. Я свернул на базарную площадь, следуя в направлении шума, раздававшегося впереди. Теперь все небо за базаром стало оранжевым — непонятно только, из-за зарева пожара или от заката, но над городом поднимались столбы дыма. «Похоже, дьявольски хороший пожар», — подумал я и поскакал по базару, между лотков, вокруг которых суетились какие-то темные фигуры, очевидно, пытающиеся спасти свои товары или таились в тени, перемежая свою болтовню воплями. Я заорал на толстого торговца, который глазел по сторонам, стоя посреди улицы, но он молниеносно нырнул в свой магазин, захлопнув двери и опустив жалюзи — попробуйте добиться толку у испуганного индуса! Тут я резко натянул поводья, потому что чико[666] выскочил чуть ли не из-под копыт моего жеребца, а за ним, с плачем и стонами, бросилась его мать и прежде чем я успел опомниться, вся улица вдруг наполнилась людьми, которые бежали, крича и едва не обезумев от паники. Иногда они наталкивались на моего пони, а я сыпал проклятьями и стегал их наотмашь плетью. Тревожные звуки стали ближе — хриплые стоны и завывания, потом вдруг неожиданный грохот выстрелов — одного и другого.

«Время удалиться на безопасное расстояние», — подумал я, и направил своего пони сквозь толпу в боковую улочку. Несколько человек проскочили под брюхом моей лошади, толкаясь как овцы — и вдруг прямо передо мной появился человек в распахнутом мундире гвардейского драгуна, который ни с чем невозможно было спутать. Он бежал из последних сил, с непокрытой головой и бешеными глазами, а следом за ним, как гончие на охоте, с гиканьем мчалась толпа черномазых.

Драгун заметил меня и вскрикнул от отчаяния — конечно же, он увидел перед собой волосатого негодяя-туземца, преградившего ему путь. Он рванулся к ближайшей подворотне, на секунду замешкался и — толпа настигла его, набросившись подобно стае диких животных. Солдата буквально рвали на куски, выкрикивая ругань и непристойности. На минуту ему удалось было вырваться — кровь лилась у него из раны на шее — и буквально проползти под брюхом моего пони. Толпа тут же окружила нас, стремясь отрезать ему путь и хватая руками, а я изо всех сил старался удержаться в седле — не было и речи о том, чтобы хоть как-то помочь этому несчастному, даже если бы я и был настолько глуп, чтобы попытаться сделать это. Драгуна подхватили и повалили на стол перед пивной лавкой — одни держали его за руки и за ноги, а другие разбивали бутылки и вонзали осколки в тело жертвы.

Это был настоящий кошмар. Мне оставалось только покрепче натянуть поводья и смотреть на эту страшную, стонущую фигуру, наполовину покрытую пивной пеной, над которой то вздымались, то опадали эти ужасные стеклянные клинки. В несколько секунд драгун превратился в сплошную зияющую рану, а потом кто-то обвязал его веревкой и они вздернули его на перекладине, так что жизнь медленно уходила из этого изувеченного тела.[667]

В панике я вонзил шпоры в бока моего пони, скорчился в седле и пустился вскачь очертя голову. Неожиданность всего случившегося просто шокировала меня — видеть, как белый человек был растерзан на клочки туземцами. Вы и представить себе не можете, что это значило для Индии: нечто такое, во что невозможно поверить, даже если увидишь собственными глазами. Несколько минут я скакал не разбирая пути, потому что следующее, что помню, как натянул поводья на краю Большого тракта, там, где он на выезде из Мирута поворачивал к северу, остолбенело глядя на огромную толпу, которая двигалась к британскому кварталу. К моему удивлению, большую ее часть составляли сипаи, некоторые — в одних куртках, другие — в полной форме вплоть до портупей, потрясающие мушкетами с примкнутыми штыками и ревущие в один голос: Мат каро! Мат каро![668] Сипай джай! — и тому подобное — лозунги смерти и восстания. Один мерзавец стоял в тележке, размахивая над головой кандалами, а тяжело волнующаяся масса сипаев и базарных нищих влекла его за собой, опьяненная дикими воплями.

За дорогой пылали казармы туземной кавалерии; на моих глазах крыша одного из зданий с треском рухнула, разбрасывая искры во все стороны. За спиной у меня горели какие-то постройки на базаре, и когда я обернулся, то заметил кучку негодяев, швыряющих керосиновые лампы в окна лавки, в то время как их приятели копошились вокруг распластанного тела ее владельца; наконец они подхватили его и бросили прямо в пламя, дико крича и приплясывая при виде того, как он безуспешно пытался оттуда выбраться. Несчастный превратился в живой факел — его рот открывался и закрывался в неслышных стонах, а затем он рухнул в пылающие развалины.

Не помню, сколько я сидел, смотря на все эти невероятные вещи, — помню только, что уже стемнело, пламя бушевало со всех сторон, а жуткая вонь отравляла воздух — когда я наконец пришел в себя настолько, чтобы понять — чем скорее я смоюсь отсюда, тем будет лучше. Конечно же, я был в достаточной безопасности, так как с виду выглядел вылитым туземцем — к тому же таким огромным и безобразным — но дольше испытывать судьбу не имело смысла. В любой момент на дороге могли раздаться звуки горнов, возвещающие про подход британских отрядов, а я не хотел бы попасть им в руки в таком виде. Так что я развернул моего пони мордой к северу и поехал вдоль обочины дороги, а обезумевший людской поток катился в том же направлении почти рядом со мной.

Даже к тому времени я все еще не представлял себе ясно, что происходит, но все мои сомнения разрешились, стоило мне поравняться со зданием тюрьмы. Здесь собралась огромная толпа, вопящая и приплясывающая вокруг костра, все как на подбор, в своих тюремных дхоти,[669] но уже без кандалов. Среди бывших заключенных я узнал Гобинду и еще пару других; незнакомый мне сипай стоял на тележке, что-то выкрикивая в толпу, хотя сквозь дикий шум его было едва слышно:

— Дело сделано!.. Смерть гора-логам!..[670] Сагибы уже повсюду бегут… видите, кандалы разбиты!.. О, братья, убивайте! Убивайте! Идем в квартал белых!

Вся толпа вскрикнула в один голос, и поток освободившихся заключенных, вопящих и размахивающих руками, выплеснулся на Большой тракт и хлынул к бульвару — Боже, там уже появились огни пожаров, особенно на его восточном конце. Должно быть, это горели бунгало по этой стороне бульвара, за нуллахом.

Мне оставался только один путь. Позади были Мирут и базар, в которых, судя по всему, продолжались отчаянная резня и грабеж; слева находились пылающие туземные казармы; впереди, между мной и британским кварталом, дорога была запружена тысячами безумных фанатиков, опьяненных жаждой крови и разрушения. Я выждал, пока напор толпы немного спал и свернул направо, направляясь к нуллаху, к северу от тюрьмы, собираясь проехать по восточному мосту, и, обогнув бульвар по длинной дуге к северу, прорваться к лагерю британских войск.

Выполнить первую часть плана было достаточно просто: я проскакал сквозь нуллах и обогнул восточную оконечность британского квартала, осторожно пробираясь в полумраке, так как луна еще не взошла. Здесь, под сенью деревьев, пока все было спокойно. Шум раздавался в отдалении, слева от меня, но тут и там мне попадались маленькие группки туземных слуг — очевидно, женщин, которые прятались в кустах. Единственным свидетельством того, что убийцы побывали и здесь, было тело старого човкидара, который валялся с проломленным черепом рядом со своим таким же древним мушкетом. Неужели они убивают всех подряд — даже своих собственных соплеменников? Ну конечно же, всем туземцам, подозреваемым в сочувствии к британцам, пощады не будет — в том числе и «любимому комнатному песику гора-полковника», как меня очаровательно назвал Рам Мангал. Я встрепенулся — уже неподалеку слышны были вопли и огонь факелов мелькал между деревьями. Так значит, чем скорее я…

— На помощь! На помощь! Ради бога — помогите нам!

Крик доносился справа от меня, из маленького бунгало за белыми воротами. Пока я стоял в нерешительности, другой голос крикнул:

— Заткнись, Томми! Один Бог знает, кто это может быть… смотри — вон огни!

— Но ведь Мэри умерла! — воскликнул первый голос так, что волосы у меня на голове встали дыбом. — Говорю тебе, она умерла — они…

В любом случае это были англичане и, не раздумывая, я спрыгнул с седла, распахнул ворота и закричал:

— Это друг! Кто вы?

— О, благодарение Господу! — воскликнул первый голос. — Быстрее — они убили Мэри… Мэри!

Я обернулся — факелы все еще виделись в двух сотнях ярдах позади, среди деревьев. Если я смогу заставить обитателей бунгало двигаться быстро, то они еще могут спастись. Я поднялся по ступенькам веранды и, заглянув через опрокинутую перегородку в разгромленную комнату, тускло освещенную керосиновой лампой, увидел белого мужчину, лежащего у стены. Его левая нога сочилась кровью, рука сжимала саблю, а глаза лихорадочно смотрели на меня.

— Неужели ты… — начал он и вскрикнул. — Иисусе — это мятежник! Третий кавалерийский! Джим!

Я не успел и рта раскрыть, как кто-то прыгнул на меня из темноты — я заметил лишь белое лицо, рыжие усы, горящие глаза и обнаженную саблю — а затем мы сцепились и рухнули на пол, и я завопил:

— Ты, чертов идиот! Я — англичанин, дьявол тебя побери!

Но мой противник, похоже, обезумел; даже когда я вырвал саблю у него из рук и отпрыгнул в сторону, он крикнул товарищу и тот протянул ему свой клинок. В следующее мгновение он налетел на меня, пластая воздух ударами и выкрикивая проклятья — я защищался и пытался образумить его. Я споткнулся обо что-то мягкое, оперся рукой и вдруг понял, что это была белая женщина в вечернем платье — или скорее ее тело, поскольку оно плавало в луже крови. Я резко вскинул саблю, чтобы отразить очередной удар этого маньяка, но было поздно: дикая боль обожгла мне голову как раз над левым ухом, и парень, лежащий у стены, простонал:

— Дай ему, Джим! Прикончи его, прикончи…

Грохот мушкетного выстрела заполнил комнату. Малый, стоящий надо мной с поднятой саблей, вдруг гротескно дернулся, выпустил клинок и рухнул мне на ноги; смуглые лица улыбались в окне сквозь пороховой дым. А затем мои спасители забрались в комнату, с триумфальными криками подняли на штыки тело несчастного Томми и принялись громить мебель. Наконец один из них наклонился помочь мне, воскликнув:

— Мы пришли вовремя, брат! Благодари Одиннадцатый пехотный, совар! Айи! Трое этих свиней! Хвала небесам — но где тут их добро?

Моя голова кружилась от боли, так что пока они громили бунгало, ревя подобно диким животным, я потихоньку выкарабкался через веранду и спрятался в кустах. Там я и лежал, чувствуя, как кровь стекает у меня по щеке. Рана не была тяжелой — не опаснее той, которую нанес мне несколько лет назад клинок де Готе. Но я не вылез из своего укрытия, даже когда черномазые ушли, забрав с собой моего пони, — я был слишком потрясен и испуган — этот идиот Джим чуть не прикончил меня. Боже мой, да это был Джим Льюис, ветеринар. Я кланялся ему на прощанье в бунгало Мейсона всего лишь пару ночей назад, а теперь он мертв, вместе со своей женой Мэри — а я все еще жив и уцелел благодаря двум бунтовщикам, которые их убили.

Я лежал, все еще в полубреду, стараясь понять, что же происходит. Это мятеж — сомнений нет — и притом большой. Конечно же, Третий кавалерийский принял в нем участие, и я видел на дороге вооруженных солдат из Двадцатого пехотного. Сипаи, которые случайно спасли меня, были из Одиннадцатого пехотного — значит, поднялся весь гарнизон Мирута. Но где же, дьявол побери, два британских полка? Их лагерь был не более чем в полумиле от места, где я лежал, за бульваром, но несмотря на то что с момента начала мятежа прошло уже два или даже три часа, признаков действий их командования так и не было видно. Я лежал, прислушиваясь к треску выстрелов, отдаленному шуму голосов и гулу разгоравшегося пожара — ни сигналов горна, ни звука команд, ни грохота залпов, ни грома тяжелых орудий. Хьюитт просто не может сидеть сложа руки — и тут меня поразила ужасная мысль: «Неужели их разгромили?» Но нет, даже мятежной толпе не справиться с двумя тысячами дисциплинированных солдат — но почему же, черт побери, все по-прежнему тихо?[671]

Следуя маршруту, который я запланировал для бегства, я должен был подняться к бульвару и, перейдя через него, проехать к лагерю британской пехоты. Этот путь пролегал мимо бунгало Даффа Мейсона и Макдауэллов, так что я смогу узнать, что там произошло, хотя, несомненно, все белые уже должны были уйти оттуда под защиту британских войск. Поднявшись, я увидел, что горят несколько бунгало к югу от бульвара, а адские крики и выстрелы доносятся из британского квартала дальше к западу — так что уж лучше держаться подальше от этих мест.

Осторожно пробираясь среди деревьев, я наткнулся на узенькую аллейку, ведущую к восточной оконечности бульвара. В сотне ярдов впереди ярко пылали бунгало, а с полдюжины сипаев стояли возле их оград, рассыпая проклятья и время от времени стреляя в бушующий огонь. По другую сторону дороги, под деревом, притаилась кучка слуг и, когда я украдкой подобрался к ним в тени, то услышал, как они плачут и причитают. Это было бунгало хирурга Доусона; когда я поравнялся с ним, то вспомнил, что Доусон как раз заболел оспой, так что он сам, его жена и дети вынуждены были сидеть дома — крыша которого с грохотом и искрами рухнула на остатки обгорелых стен на моих глазах. При мысли об этом у меня закружилась голова и я чуть не потерял сознание — а затем поспешил дальше, прочь от этой дьявольской картины; аллея впереди была пустынна до тех самых пор, пока ее не озарил свет восходящей Луны.

Наше бунгало не горело — но прежде чем я достиг его, мой взгляд упал на веранду дома Кортни, по другую сторону дороги. Там что-то шевелилось — человеческая фигура, пытающаяся подняться. Я настороженно поколебался, а затем все же проскользнул в ворота и вверх по лестнице. Темная фигура на веранде жутко захрипела и вдруг опрокинулась на спину — и я увидел, что это был слуга-туземец, в груди у которого торчал штык. Я замер, но тут его голова приподнялась и он заметил меня. Умирающий попытался приподнять руку, показывая на дом, но вновь обессиленно рухнул, застонав.

Клянусь жизнью, я даже не знаю, что заставило меня войти в дом — и лучше бы я этого не делал. Миссис Кортни лежала мертвой в своем кресле, с головой уткнувшейся в подушку — ее застрелили и добили штыками, а когда я огляделся, то меня вырвало — трое ее детей лежали тут же. Зрелище было душераздирающим: все вокруг напоминало бойню и буквально пропахло кровью. Я повернулся и выбежал, захлебываясь рвотой и бежал без оглядки, пока вдруг не заметил, что стою на веранде Даффа Мейсона.

Кругом все будто вымерло, но я должен был войти, так как мне было известно, что на дне конторки Дафф Мейсон всегда держал кольт с комплектом патронов — и то, и другое мне сейчас нужно было как воздух. Я взглянул на пылающий дом Доусона, однако приближения мятежников не было видно, так что я через раздвижные двери осторожно прошел в холл. И тут я чуть не умер прямо на месте — такой ужас мне пришлось испытать не более двух раз в своей жизни.

Причины этого были очевидны: голова миссис Лесли лежала на столе в холле. Ее тело, почти обнаженное — то самое пухлое, белое тело, которым я наслаждался всего лишь несколько часов назад, — лежало в нескольких футах от стола, обезображенное до неузнаваемости. А у входа в столовую миссис Макдауэлл неестественно изогнулась у косяка, буквально пришпиленная к стене тулваром. В мертвой руке она судорожно сжимала небольшую вазу, цветы из которой рассыпались по полу — я понял, что она пыталась использовать ее в качестве оружия.

Я не знаю, как я нашел револьвер Мейсона, но помню, что позже стоял посреди холла, стараясь не смотреть на весь окружающий меня ужас, и набивал его патронами, ругаясь и подвывая попеременно. Почему — почему, черт побери, они сделали это? — Я поймал себя на том, что бормочу это вслух. Я видел смерть и ужас чаще, чем большинство людей, но это было еще страшнее — это было уже за пределами зверства. Гобинда? Пир-Али? Старый Сардул? Даже Рам Мангал? Они не могли сделать этого — они никогда не поступали так даже со вдовами злейших своих врагов. Но дело было сделано — даже если не ими, то подобными им людьми. Это было дико, бессмысленно, невероятно — но это было, и если я рассказываю вам об этом сейчас, то не для того, чтобы испугать, а чтобы дать вам понять, что происходило в Индии в 1857 году и это было нечто, не виданное ни кем из нас раньше. И никто из нас, даже я, больше никогда не встречался ни с чем подобным.

Вы знаете, что я — чертов трус и негодяй, которого ничем не проймешь — но в этом доме я сделал одну странную вещь. Я не мог себя заставить коснуться миссис Лесли или даже посмотреть на эту ужасную отрубленную голову с кудрявыми рыжими волосами и широко раскрытыми глазами, но прежде чем покинуть бунгало, я подошел к миссис Макдауэлл и, с трудом освободив из ее пальцев вазочку, собрал в нее все цветы. Сперва я хотел поставить их на пол рядом с ней, но вспомнил ее ворчливый шотландский говорок и то, как она презрительно шмыгала носом — и поставил цветы на стол, подложив под вазочку салфетку. Я еще раз оглянулся по сторонам, посмотрев на руины места, которое мои подчиненные сделали лучшим домом в поселке: полированное дерево разбито и исцарапано, лепнина сорвана, скомканный ковер на полу пропитался кровью, прелестный подсвечник, который был гордостью мисс Бланш, небрежно заброшен в угол. Я вышел из этого дома с такой ненавистью, переполнявшей мое сердце, какой я никогда ни до, ни после этого не испытывал. Нужно было что-то делать — и быстро; шансы для этого появились у меня уже через пять минут после того, как я достиг конца аллеи и посмотрел на запад, вдоль бульвара.

В британском квартале все еще гремели выстрелы — интересно, уцелел ли там хоть кто-нибудь из наших? Сколько еще бунгало — сожженных или пока целых — таят в себе ужасы, подобные тем, которые я уже видел? Я не собирался это проверять — и не смел ступить и шагу далее. Горящие дома, воющие толпы, смерть и разрушение — все это было там, передо мной; когда я посмотрел на север, то увидел свет факелов и услышал крики как раз между мной и британским лагерем. Что бы ни собирались далее предпринять Хьюитт, Кармайкл-Смит и прочие — если, конечно, они еще были живы — я решил, что они могут делать это без меня. Все, что мне сейчас хотелось, это выбраться из Мирута и убраться подальше от этого ада как можно быстрее и найти где-нибудь мирное и безопасное местечко, чтобы преклонить мою раненую голову. Но прежде мне нужно было сделать то, чего я хотел больше всего на свете — и случай к этому представился — на бульваре показался силуэт кавалериста, пошатывающегося в седле и заплетающимся языком распевающего пьяные песни. Позади него на фоне отдаленного зарева по бульвару бродили кучки сипаев, к востоку же дорога была абсолютно пуста.

Когда совар подъехал, я вышел на бульвар; в руке у него был окровавленный клинок, на роже — дурацкий звериный оскал, а на плечах — серая куртка Третьего кавалерийского полка. Увидя на мне тот же мундир, он вскрикнул от удивления и натянул поводья.

— Рам-рам,[672] приятель, — произнес я и заставил себя улыбнуться ему. — Удалось ли тебе убить этих свиней больше, чем мне? А чья это кровь? — поинтересовался я, указывая на его тулвар.

— Хи-хи-хи, — затрясся он, пьяно раскачиваясь в седле, — какая кровь? Эта? Чья? — может быть, Кармик-аль-Исмита? — Он помахал лезвием, пьяно гогоча: — Или Хьюитт-сагиба? Най-най-най![673]

— Чья же тогда? — спросил я как можно более сердечно, кладя руку на круп его лошади.

— Сейчас-сейчас, — протянул он, задумчиво осматривая острие, — инструктора верховой езды Лэнгли-сагиба, а? Этого сына вонючей чесоточной собаки, поедающей свинину? Най-най-най! — Он небрежно свесился с седла. — Не Лэнгли. Хи-хи-хи! Он не дождется внуков от своей дочери! Хи-хи-хи!

И я вспомнил, как эта девочка играла в прятки на веранде еще прошлой ночью. Мне пришлось ухватиться за уздечку его лошади, чтобы не упасть, и изо всех сил сжать губы, чтобы с них не сорвалось ужасное проклятие. Я снова быстро окинул взглядом бульвар; ближайшие сипаи все еще находились на порядочном расстоянии от нас.

— Шабаш! — сказал я. — Это был удар настоящего храбреца.

И пока сипай расплывался в улыбке, я поднял свой кольт, тщательно прицелился ему прямо в пах и выстрелил.

Он опрокинулся навзничь, а я вцепился в поводья, чтобы удержать лошадь, пока ее бывший владелец не сполз с седла; на это понадобились считанные секунды. Затем я занял его место, а он растянулся на земле, хрипя в агонии — если повезет, то он будет умирать несколько дней. Я объехал его, рыча от ярости, бросил взгляд на бульвар, на отдаленные темные фигуры, снующие, как демоны, из Дантова «Ада» на фоне пылающего дьявольского пламени, и поскакал на восток, мимо крайних бунгало. Картины и звуки ужаса скоро растаяли у меня за спиной.[674]

* * *

Одному Богу известно, сколько я проехал в ту ночь — возможно, не так уж и много. Не думаю, что у меня тогда было все в порядке с головой — частью от ужасов, которые довелось увидеть, но гораздо больше из-за мучений, доставляемых мне моей раной, которая чертовски разболелась. Мне казалось, что в моем левом виске зияет широкая дыра и белый жар вливается через нее прямо в мозг; я с трудом мог разглядеть что-либо левым глазом и мучился от страха, что из-за этого удара останусь слепым. Однако я все же соображал, куда мне нужно ехать, — сперва на юго-восток, чтобы обогнуть Мирут, а затем — к юго-западу, пока я на безопасном расстоянии не достигну дороги, ведущей на Дели. Дели означало для меня безопасность, потому что там находился сильный британский гарнизон (по крайней мере, я так думал), а поскольку между Дели и Мирутом был проложен телеграф, я надеялся, что оттуда последует помощь. Тогда я не знал, что этот дурак Хьюитт даже не послал сообщение о бунте в Мируте.

Таким курсом я и следовал, полуослепший от боли, то и дело сбиваясь с пути даже при ярком свете луны, так что время от времени мне приходилось останавливаться, а потом короткими бросками преодолевать открытые пространства. Я медленно продвигался вперед и когда наконец достиг Делийской дороги, то что же я увидел на ней? Две роты сипаев, бодро маршировавших при лунном свете в сомкнутом строю и распевавших на ходу, а хавилдары даже отсчитывали шаг. На секунду мне показалось, что это — помощь из Дели, но тут же до меня дошло, что они идут в другом направлении. Но я был слишком измучен, чтобы думать об этом, и остановил своего пони на обочине. Когда сипаи заметили меня, то с полдюжины из них выбежали из строя, крича, что вот он, солдат из славного Третьего кавалерийского, и засыпали меня приветствиями, пока не заметили кровь на моем лице и мундире. Тогда сипаи помогли мне спуститься с лошади, отерли кровь с головы, дали мне выпить, а затем хавилдар сказал: «Ты уже ни за что не догонишь свой пултан сегодня, бхаи.[675] Сейчас они, наверное, уже на полпути к Дели», — на что остальные разразились приветственными выкриками, подбрасывая в воздух свои шапки.

— Неужели? — спросил я, теряясь в догадках, какого черта все это значит.

— Да, они, как всегда, первые в каждой стычке, — воскликнул другой сипай, — конечно, у них преимущество — быстрые ноги их лошадей, но и мы тоже будем там!

И они снова начали кричать и смеяться, смуглые лица ухмылялись, глядя на меня, а белые зубы блестели. Даже в моем состоянии я понял, что все это могло означать лишь одно.

— Так значит, Дели тоже пал? — спросил я, и хавилдар ответил, что пока нет, но три полка в городе точно восстали и с помощью всего гарнизона Мирута, который спешит им на подмогу, всех сагибов перережут еще до конца дня.

— И это только начало! — приговаривал он, перевязывая мою рану. — Уже скоро — Дели, затем — Агра, Канпур, Джайпур — да и сама Калькутта! Мадрасская армия также поднялась и вдоль всего Большого тракта сагибы загнаны в свои укрепления, как мыши в норы. Весь Север восстал — лежи спокойнее, приятель — еще хватит сагибов для твоего ножа, когда твоя рана затянется. Если можешь ехать, лучше двигай с нами: пойдем одной веселой солдатской компанией, разве что сагибы решатся выслать кавалерию, чтобы пощипать нас.

— Нет-нет, — отказался я, с трудом поднимаясь на ноги, — я поеду дальше, чтобы присоединиться к моему пултану, — несмотря на их возражения я вновь вскарабкался на своего пони.

— Он жаждет крови белых! — завопили сипаи. — Шабаш, со-вар! Но оставь немного, чтобы напиться и нам!

Я прокричал что-то бессвязное, вроде того, что хочу первым нести смерть, и, пока они подбадривали меня криками, с мрачной миной пустил пони рысью вдоль по дороге. Помнится, у некоторых сипаев из других рот, мимо которых я проезжал, на шеях красовались цветочные гирлянды. Я скакал, пока не отдалился от них на достаточное расстояние; голова у меня раскалывалась от боли и раздулась как воздушный шар. Затем я смутно помню, как свернул в лес и рыскал между деревьев, пока не свалился с седла в полном изнеможении.

Когда я пришел в себя — если это можно так назвать — то почувствовал себя очень плохо. Словно в тумане, помню, что было дальше: периоды смутного бреда перемежались мгновениями абсолютно четкого восприятия окружающего, но было чертовски трудно отличить одно от другого. Помнится, однажды я лежал ничком в канаве и пил затхлую воду, а рядом стояла маленькая девочка со своей козой и смотрела на меня — я даже помню, что вокруг рожек козочки была намотана красная нитка. В другой раз я увидел доктора Арнольда, который ехал среди деревьев в огромном тюрбане, крича: «Флэшмен, вы прелюбодействовали с Лакшмибай на первом уроке! Сколько можно повторять вам, сэр, что нельзя заниматься этим после утренней молитвы!» Или Джон Черити Спринг вдруг являлся мне, стоя на четвереньках и крича прямо в ухо: «Amo, amas, amat![676] Втолкуйте ему, доктор! У этого упрямого ублюдка одни только „amo“ на уме! Hae nugae in seria ducent mala![677] О, Боже!» А потом на смену ему возникли морщинистая туземка и костлявый индус с седыми усами. Она держала в руках чатти[678] и подносила ее к моему рту — сначала пить было трудно и жидкость казалась холодной, но потом край чашки стал мягким и теплым, а чатти вдруг превратилась в губы миссис Лесли, а в рот мне лилась уже не вода, а кровь и я беззвучно стонал, а вокруг меня кружились в хороводе ухмыляющиеся лица, но вдруг весь мир разлетелся на куски и прогремел голос: «Патрон берется в левую руку, а правый локоть поднимается»… а затем вновь появились старые мужчина и женщина, которые внимательно смотрели на меня, пока я снова не проваливался в темное забытье.

В их хижине я наконец-то и пришел в себя, а рана на моем виске наполовину затянулась. К тому времени я потерял бог знает сколько крови и сил, страшно похудел, обовшивел, ужасно вонял и ослаб, как котенок — но все же голова у меня была достаточно ясная, чтобы помнить, что со мной произошло. К сожалению, как выяснилось, мои мысли насчет того, что делать дальше, не были столь же ясными. Я прикинул, что в горячечном бреду пролежал в этой хижине около трех недель, а возможно, и дольше. Старики ничего не знали о том, что происходит вокруг, и были слишком напуганы — только когда я пришел в себя, мне удалось упросить их узнать новости у кого-нибудь в деревне. Наконец они нашли какого-то дряхлого старика, который, увидев меня, страшно перепугался. Еще бы — мой кавалерийский мундир, снаряжение и грязный вид могли кого угодно убедить в том, что я настоящий бунтовщик. Однако прежде чем старикашка успел выскользнуть за двери, я дрожащей рукой ткнул ему под нос свой револьвер и он обреченно присел рядом со мной, живо что-то бормоча, словно корреспондент Рейтерс,[679] а остальное население деревни, трепеща от страха, наблюдало за нами сквозь щели в стенах.

Дели пал — старик был в городе и там была страшная резня сагибов и их родственников. Был провозглашен король Дели, который сейчас правит всей Индией. Везде было одно и то же — Мирут, Барейли, Алигарх, Этавах, Майнпури (все это в округе сотни миль или около того), храбрецы-сипаи всюду торжествовали победу и скоро каждый крестьянин получит рупию и цыпленка. (Сенсация!) Сагибы попытались предательски напасть на туземных солдат в Агре, Канпуре и Лакноу, но, несомненно, во всех этих местах будет наведен порядок — два полка повстанцев с пушками прошли через эту самую деревню прошлой ночью, чтобы помочь своим братьям в Агре. Повсюду валяются мертвые сагибы, так что скоро их вообще не останется. Бомбей восстал, афганские воины потоком вливаются с севера, провозглашен великий мусульманский джихад. Форты проклятых гора-логов берут один за другим, после чего следует грандиозная резня. Несомненно, я внес в эту борьбу и свой вклад? — великолепно, тогда меня обязательно вознаградят троном наваба,[680] сокровищами и целой охапкой любвеобильных женщин. Меньшего я не заслуживаю, ведь я воин Третьего кавалерийского! Отличные бойцы — сам он тридцать один год прослужил в полку бомбейских саперов, правда, лишь жалкие нашивки наика украшают его пиншун — да-а-а, но теперь настали другие времена — коварный и продажный Сиркар изгнан навсегда…

Часть его новостей, конечно же, была полной ерундой, но я не мог судить, насколько большой была эта часть, и не сомневался в его информации о местных мятежниках. Возможно, я слишком охотно поверил его россказням о вторжении афганцев и пожарах в Бомбее — но вспомните, что я уже видел не менее невероятные вещи в Мируте — так что теперь все казалось возможным. В конце концов, в Индии на полсотни сипаев приходился лишь один британский солдат, не говоря уже о бандитах, разбойниках из пограничья, базарных грабителях и прочих. Господь милосердный, если уж пожар разгорелся, то почему бы ему было не проглотить все британские гарнизоны, городки и поселки от Хайбера до Коромандельского побережья? И мятеж будет расширяться — остолбенело сидя на своей чарпаи, я не сомневался в этом.

Можете считать, что это были мысли труса, но, благодарение небесам, по другому мыслить я не умел — по крайней мере, так всегда можно подготовить себя к худшему. А что могло быть хуже моего теперешнего положения, торчать прямо в центре бури? Проклятие, почему изо всех мест, чтобы спрятаться, меня угораздило выбрать именно Мирут?! Как теперь выбраться отсюда? Моя туземная маскировка оказалась достаточно надежной, но не могу же я всю оставшуюся жизнь скитаться по Индии в образе черномазого? Мне нужно найти британский гарнизон — крупный и безопасный. Канпур? Но, похоже, огонь мятежа охватил уже всю долину Ганга. На севере также ничего хорошего, Дели пал и Агра теперь на краю гибели. Юг? Гвалиор? Джханси? Индор? Я поймал себя на том, что бормочу эти названия вслух и все чаще произношу — Джханси, Джханси!

Учтите, что к тому времени я уже был в своем обычном состоянии исключительного малодушия, да к тому же еще плохо соображал — результаты ранения и шока, которые я пережил. Иначе я бы никогда даже и не мечтал о Джханси, до которого было добрых двести пятьдесят миль. Но в Джханси был Ильдерим, и если в этом ужасном мире можно было чему-нибудь верить — так это его обещанию, ждать меня у храма Буйвола. В Джханси должно быть безопасно — черт побери, я же провел несколько недель с их правительницей в цивилизованных беседах и любовных намеках; она прелестная, восхитительная девушка и твердо держит свое княжество в руках, не так ли? Да, выбор Джханси был сумасшествием — и теперь я знаю это, но тогда в моем болезненно-лихорадочном состоянии он казался единственно возможным.

Так что я двинулся на юг, по большей части разговаривая сам с собой и заезжая только в самые глухие деревеньки по пути, чтобы запастись провиантом. Я не разводил особых церемоний, а просто вытягивал мой кольт, пинками разгонял жалких обитателей хижин и брал все, что мне было нужно, — никогда я еще не был столь благодарен публичной английской школе за то, что она воспитала меня таким. Может, мне и не повезло, но пока я ехал все дальше на юг, мимо Кхурджа, Хатраса и Фирозабада, перебирался через реку и скакал мимо Гохада к границе Джханси, все, что я видел, лишь подтверждало мои худшие предположения. Несколько раз мне приходилось скрываться в зарослях, чтобы не попасть на глаза бандам сипаев — но все же это тоже оказались бунтовщики, судя по их неряшливому виду и по тому, как они болтали на марше. Теперь я знал, что по дороге оставались еще городки и станции, которые удерживали британцы, и даже кое-где в округе рыскали отряды нашей кавалерии, но я старался не попадаться у них на пути. Все что я видел — это были следы Смерти — сожженные бунгало, разоренные деревни, раздувшиеся от жары тела мертвецов, полуобъеденные стервятниками и шакалами. Помню один маленький садик за хорошеньким домиком и три скелета в траве — полагаю, дочиста обглоданные муравьями. Два были большие, а один, по-видимому, принадлежал ребенку. Тут и там на горизонте или над деревьями появлялись дымки и толпы жителей текли по дорогам, волоча на себе свои жалкие пожитки. Тогда мне все это казалось концом света, и, если вы знаете Индию, то должны были бы ощутить то же самое — представьте что-либо подобное в Кенте или Хэмпшире — и вы поймете мои чувства.

К счастью, благодаря моему тогдашнему состоянию воспоминания об этом путешествии не слишком ясны; они не были такими до того самого утра, когда я спустился с низких холмов, окружавших Джханси и увидел в отдалении скалу, увенчанную фортом, которая нависала над городом. Тут у меня в мозгу настало некоторое просветление — сидя на пони, я вдруг вспомнил все, что я сделал и почему я здесь. И тут мне показалось, что я, в конце концов, все сделал правильно. Вокруг все выглядело достаточно мирно, хотя с этого конца города я еще не мог рассмотреть британский квартал. Я решил прилечь где-нибудь до вечера, а затем проскользнуть в храм Буйвола, который располагался рядом с Джокан-багом — садом, окруженным целым выводком храмов, неподалеку от города. Если посланца Ильдерима не будет здесь к заходу солнца, я разведаю, как обстоят дела в британском квартале, и если там все благополучно, то поеду туда и представлюсь Скину.

Солнце скатывалось все ниже, а тени становились длиннее, когда я объехал лес, в котором притаился павильон Лакшмибай. «Кто знает, — подумал я, — может мы скоро снова станцуем там с ней, но уже под другую музыку», — и спустился к храму Буйвола уже в сумраке. Подходя, я не заметил ни единой живой души, но уже издалека меня поприветствовал сигнал горна. Несколько воспрянув духом, я двинулся вперед, к развалинам храма, но тут кто-то в тени громко прищелкнул языком и я резко натянул поводья.

— Кто здесь? — спросил я, нащупывая кольт.

Навстречу мне вышел человек, подняв руки, чтобы показать, что в них нет оружия. Это был пуштун в шапке со значком черепа, легкой куртке и прочем; когда он поравнялся с головой пони, я узнал совара, который отдал мне свою одежду и лошадь, когда я покидал Джханси — Рафика Тамвара.

— Флэшмен-хузур, — прошептал он тихо. — Ильдерим сказал, что вы придете.

И, не говоря ни слова более, ткнул большим пальцем в направлении храма, прижал руки ко рту и негромко ухнул по-совиному. Со стороны развалин донеслось ответное уханье и Тамвар кивнул мне, что можно идти дальше. «Ильдерим там», — сказал он и прежде, чем я успел спросить его, какого дьявола все это значит, растворился во тьме, а я продолжал с трудом продвигаться вперед, продираясь сквозь заросли и спотыкаясь о развалины, которые остались на месте старого храмового сада. В дверном проеме разрушенного здания показался отблеск огня и силуэт мужчины, замершего в ожидании, — даже на таком удалении я понял, что это был Ильдерим-Хан, а мгновением позже я уже был в его объятиях — его заросшая бородой физиономия ухмылялась, одной рукой он пожимал мне руку (я принял это с огромным облегчением), а потом, полуобняв, похлопал по спине — вторая его рука висела на перевязи. Затем пуштун издал горловой смешок и заметил, что я, наверное, заключил сделку с самим шайтаном, так как остался жив и смог прийти на эту встречу.

— Потому что мы слышали о Мируте, — заметил он, подводя меня поближе к костру, где с полдюжины его головорезов потеснились, чтобы освободить нам место. — И про Дели, Алигарх и остальное…

— Но какого черта ты делаешь здесь? — поинтересовался я. — С каких пор иррегулярная кавалерия разбивает бивуаки в развалинах, если у нее есть собственные квартиры?

Он уставился на меня, на минуту прекратив подбрасывать поленья в костер, и что-то в его взгляде заставило мою кровь заледенеть в жилах. Они все уставились на меня; несколько мгновений я переводил взгляд с одной ухмыляющейся рожи на другую и потом спросил вдруг охрипшим голосом:

— Что это значит? Ваш офицер — Генри-сагиб? Случилось что…

Ильдерим бросил полено в огонь и присел на корточки рядом со мной.

— Генри-сагиб умер, брат, — спокойно произнес он, — и Скин-сагиб, и сагиб — сборщик налогов, а также их жены и дети. Все они умерли.

VII

Я и сейчас вспоминаю все это так же ясно, как видел тогда — темные силуэты по-ястребиному хищных лиц на фоне стены храма, в красноватых отблесках пламени и яркую полоску слезы, скатившейся по его щеке. Нечасто можно увидеть плачущего пуштуна, но Ильдерим-Хан плакал, когда рассказывал мне о том, что произошло в Джханси.

— Когда пришли сообщения из Мирута, эта черномазая шлюха, именующая себя махарани, заявила Скин-сагибу, что ей необходимо увеличить количество телохранителей, чтобы обеспечить безопасность собственной персоны и сокровищ, собранных во дворце. Время было неспокойным, а она говорила так сладко, что Скин, будучи молодым и глупым, дал ей все, что она захотела, — он даже сказал, что наша свободная кавалерия должна служить ей, и Кала-Хан (чтоб ему жариться в аду!) принял ее соль[681] и ее деньги, а с ним и еще двое других начальников. Но большая часть ее новых телохранителей были базарным отребьем — бадмаши, клифти-валла[682] и прочие уличные убийцы, привыкшие нападать вдесятером на одного, по которым плакала не одна тюрьма.

— Затем, две недели назад, начались волнения среди сипаев Двенадцатого пехотного полка; там из рук в руки передавали чапатти и цветки лотоса, и некоторые из них ночью подожгли бунгало. Но полковник-сагиб поговорил с ними и все, казалось, успокоилось. Потом прошли еще один день и одна ночь и Фаиз-Али вместе с этой лживой свиньей — Кала-Ханом, во главе толпы сипаев и этих новых героев из гвардии рани, напали на Звездный форт и завладели пушками и порохом и двинулись на британский квартал, чтобы предать его огню, но Скин-сагиб получил предупреждение от верных сипаев, так что хоть несколько сагибов попали в руки этих паразитов и были перерезаны, большинству не только удалось запереться в маленьком городском форте вместе со своими мэм-сагиб и малышами, но и дать мятежникам порядочный отпор. Они держались пять дней — мне ли не знать этого? Я тоже был там, вместе с Рафиком Тамваром, Шадман-Ханом и Мухаммед-дином, которых ты видишь здесь. Там я получил это, — он коснулся своей раненой руки, — бунтовщики семь раз пытались ворваться на стены.

— Они лезли, как саранча, — проворчал один из соваров, сидящих у огня. — И мы их давили, как саранчу.

— Затем кончилась провизия и вода, не осталось и пороха для бундуков,[683] — мрачно продолжал Ильдерим. — И Скин-сагиб — видал ли ты, брат, когда-нибудь, чтобы молодой человек так постарел всего за неделю? — сказал, что держаться больше невозможно, так как дети могут умереть. Он послал трех человек под белым флагом к рани, прося ее о помощи. А она — она ответила им, что ей нет дела до английских свиней.

— Не могу в это поверить, — обронил я.

— Слушай, брат, — и верь мне, потому что одним из этих троих был я, а вторым — сидящий здесь Мухаммед-дин и мы пришли к дворцовым воротам вместе с Мюреем-сагибом. Ему одному разрешили войти, а нас двоих бросили в вонючую яму, но нам рассказали, что произошло вслед за этим — что она отказала Мюррей-сагибу, а потом он был растерзан на куски в ее темнице. — Ильдерим повернулся и посмотрел на меня горящими глазами. — Я не знаю, как было на самом деле — но вот, что мне сказали; выслушай, что было дальше, а потом суди сам.

Он уставился на пламя, сжимая и разжимая кулак, а затем продолжил:

— Когда Скин-сагиб не получил ответа и увидел, что население города перешло на сторону мятежников, а дети продолжали страдать от голода и жажды, он приказал сдаться. И Кала-Хан согласился, так что сагибы открыли ворота и сдались на милость бунтовщиков.

Я вновь заметил слезу, скользнувшую по его бороде; он не смотрел на меня, продолжая вглядываться в пламя и говорить очень ровным голосом:

— Они привели всех белых — мужчин, женщин и детей — к Джокан-багу и сказали, что все пленные должны умереть. Женщины рыдали и бросались на колени, умоляя сохранить жизнь их детям. Мэм-сагиб, брат мой, леди, которых ты знал — лежали у ног этой базарной сволочи. Я сам видел это! — неожиданно вскрикнул он. — И эти неприкасаемые ублюдки — эти черви из высших каст, которые смеют называть себя мужчинами, а сами в ужасе убегают прочь, стоит только тени настоящего воина упасть на их чатти — эти мерзкие создания хохотали, издеваясь над мэм-сагиб и гнали их прочь пинками.

— И я видел это — я, Мухаммед-дин, так как эти сволочи привели нас в Джокан-баг, говоря: «Поглядите на своих могущественных сагибов, поглядите на гордых мэм-сагиб, которые раньше смотрели на нас, как на грязь — смотрите, как они пресмыкаются перед нами, ожидая смерти!»

— За это в аду их ждет трижды раскаленная печь, — произнес один из соваров, — помни об этом, риссалдар-сагиб.

— Даже если они будут гореть вечно — это недостаточная кара, — проворчал Ильдерим, — первыми они убили сагибов — сборщика налогов, Эндрюс-сагиба, Гордона, Берджесса, Тэйлора, Тарнбулла — всех. Они построили их в ряд и зарубили топорами. Скин-сагиба они убили последним; он просил пощадить его жену, но они хохотали ему в лицо и били его и, прежде чем зарезать, хотели поставить его на колени. «Я умру стоя, — сказал он, — сожалея лишь о том, что меня коснулись руки такой бесчестной сволочи. Бей, трус — ведь мои руки связаны!» И Бакшиш-Али, эта тюремная гнида, перерезал ему глотку. И на все это они заставили смотреть женщин и детей, крича: «Смотри, это кровь твоего мужа! Гляди, малыш, это — голова твоего папочки, попроси его поцеловать тебя!» А потом они поубивали всех мэм-сагиб, а жители города смотрели на это с приветственными криками и осыпали палачей цветами. И Скин мэм-сагиб сказала Фаизу-Али: «Если это доставит тебе удовольствие, сожги меня живьем или сделай со мной что хочешь, но только пощади детей!» Но они швыряли грязью ей в лицо и поклялись, что дети тоже умрут…

Один из соваров добавил:

— На небесах ей на руку повяжут красную нить, как у гази.

— А я, — продолжал Ильдерим, — рвался как тигр и с пеной у рта осыпал их проклятьями. Я крикнул: «Шабаш, мэм-сагиб!» и «Гип-гип-гип-ура!», — как это делают сагибы, чтобы подбодрить ее. И эти мерзавцы ее зарезали. — Ильдерим рыдал, не стыдясь своих слез, продолжая свой рассказ: — А затем они принялись за детей — их было два десятка, — совсем малышей, которые плакали и кричали, зовя на помощь своих уже мертвых родителей. Их всех покрошили на кусочки ножами и топорами. А потом они бросили мертвых в Джокан-баге без погребения.[684]

Слышать что-либо подобное все же не так ужасно, как непосредственно видеть; разум может это понять, но сознание, к частью, не сможет представить во всей полноте. Несмотря на то, что я был потрясен рассказом, все же не мог представить себе ужасную сцену, описываемую Ильдеримом, — все, о чем я мог думать, было красное веселое лицо Макигена, когда рассказывал свои забавные истории и маленькая миссис Скин, столь озабоченная тем, к лицу ли ей это новое платье на обеде у сборщика налогов, и Эндрюс, рассуждающий о поэзии Китса и Скин, утверждающий, что ему не сравниться с Бернсом, и маленькая забавная девчушка Уилтон, напевающая «боббити-бобити-боб» вместе со мной и хохотавшая до упаду. Казалось невозможным, что все они умерли — заколотые, как скоты на бойне, но полагаю, больше всего меня поразил вид великого воина гильзаев, которого, казалось, можно было зажарить живьем и не услышать при этом ничего, кроме насмешек и проклятий, который всхлипывал, как дитя. Мне нечего было сказать; через некоторое время я поинтересовался, как ему удалось остаться в живых.

— Они бросили нас с Мухаммед-дином в темницу и обещали замучить до смерти, но ребята из нашего отряда ночью прорвались в замок, так что нам удалось спастись. До вчерашнего дня мы скрывались в лесу, но потом бунтовщики ушли — бог знает куда — и мы вернулись сюда. Шадман и двое с ним отправились за лошадьми; мы ожидали их — и тебя, брат. — Ильдерим вытер лицо, с усилием улыбнулся и обнял меня за плечо.

— А что же рани?

— Бог ниспошлет ей справедливое наказание и она вечно будет лежать на раскаленной докрасна кровати, — сказал он и сплюнул. — Она здесь, в своей цитадели, а Кала-Хан дрессирует ее гвардию на майдане — возможно, ты слышал его рев? Рани рассылает сборщиков за налогами, чтобы увеличить свою армию. Для чего? — послушай и тебе станет смешно. Часть мятежников выбрали своим вожаком Садашео Рао из Парола. Он занял форт Карера и провозгласил себя раджой Джханси — вместо нее. — Ильдерим хрипло рассмеялся. — Говорят, что рани поклялась его распять на штыках его же сторонников — Бог даст, у нее получится. Затем она двинет силы против Кат-Хана или против девана Орчи, чтобы бросить их к своим хорошеньким ножкам. О, эта рани — предприимчивая леди и знает, как извлечь выгоду даже из того, что мир вокруг летит кувырком. И в то же время говорят, что она рассылает британцам письма, в которых клянется в своей преданности Сиркару — сгнить бы заживо этой твари, за всю ее ложь и предательство!

— Может быть, она и останется, — заметил я, — имею в виду, лояльной. Понимаешь, я не сомневаюсь в том, что тебе говорили — но видишь ли, Ильдерим, я кое-что о ней знаю — и поскольку довольно хорошо ее изучил, то не верю, что она приказала убивать детей — это не в ее духе. Тебе известны факты, что она присоединилась к мятежникам или поддерживала их, или могла противостоять им?

На самом деле я просто не мог представить, что рани — враг.

Ильдерим пристально посмотрел на меня и презрительно прищелкнул пальцами.

— Кровавое копье, — сказал он, — возможно ты самый храбрый наездник во всей Британской армии и Господь — свидетель, что ты не дурак, но когда дело касается женщин, ты глуп как дитя. Должно быть, ты пришпорил эту индийскую шлюху, а?

— Черт бы побрал твою грубость…

— Думаю, что да. Скажи-ка мне, мой кровный брат, сколько женщин ты покрыл в своей жизни? — и он подмигнул своим приятелям.

— Какого черта ты имеешь в виду? — вспыхнул я.

— Так сколько? Скажи мне как старому другу.

— Сколько? Проклятье, да что тебе до этого? Ну, ладно… во-первых, жена и… э-э… некоторые…

— Да ладно — ты ходил налево чаще, чем мне приходилось перебираться через ручьи, — заметил этот вежливый малый, — и неужели ты верил им только потому, что они позволили тебе получить удовольствие? Только из-за того, что они были красивы и доступны — но делало ли их это честными? Так вот, если эта рани просто очаровала тебя — ну что ж, иди прямо сейчас к воротам ее дворца и крикни: «О, любимая, впусти меня!» А я встану под стеной, чтобы потом собрать то, что от тебя останется.

Что мне было на это сказать? Конечно, смешно. Оставалась ли она лояльной британцам или нет — а я с трудом мог поверить, что нет — время было не слишком подходящее для того, чтобы это проверить, так как вся провинция просто кишела бунтовщиками. Боже милостивый, где же можно теперь найти тихое местечко в этой проклятой стране? Дели, Мирут, Джханси — сколько же гарнизонов еще осталось? Я расспрашивал Ильдерима и рассказывал ему то, что мне довелось видеть и слышать на моем пути к югу.

— Никому это не известно, — мрачно ответил он. — Но будь уверен, сипаи не разгромили всех, как они пытаются убедить в этом весь мир. Пока им удалось безнаказанно превратить в кровавое пепелище все земли между Гангом и Джамной — но даже здесь уже поговаривают о том, что британцы двинулись на Дели и отряды сагибов, которым удалось уцелеть при падении гарнизонов, рыщут в окрестностях, причем во все возрастающем количестве. Это не только военные, но и штатские сагибы. У Сиркара еще остались зубы — и гарнизоны, которые сохранили силы. Например, Канпур — всего лишь четыре дня езды отсюда. Говорят, что старый генерал Уилер стоит там с большими силами и уже потрепал армию сипаев и бадмашей. Когда Шадман приведет наших лошадей, мы двинемся туда.

— Канпур? — я почти испуганно пропищал это слово, так как оно означало путешествие еще дальше в глубь страны, охваченной жаждой мести. Однажды выбравшись оттуда, я не горел желанием снова возвращаться обратно.

— А что же еще? — спросил Ильдерим. — Более безопасного пути бегства из Джханси не существует. Дальше к югу я двигаться не решусь — там всего лишь несколько мест, где живут сагибы и нет больших гарнизонов. То же самое и на западе. Под Джамной округа тоже может пылать мятежом, но именно там живет твой народ — а теперь это и наш народ — мой и моих парней.

Я посмотрел на угрюмые лица сидящих вокруг костра людей — покрытых шрамами ветеранов множества приграничных стычек, в их грязных старых поштинах, с огромными хайберскими ножами за поясом — клянусь святым Георгом, мне действительно было бы безопаснее снова вернуться на север в их компании, чем попытаться скрыться где-нибудь в одиночку.

То, что говорил Ильдерим, также похоже, было правдой — Канпур и другие укрепления неподалеку от крупных рек, очевидно, и будут теми точками, в которых наши генералы постараются сконцентрировать свои силы — а значит, я снова смогу принять свое собственное обличье, соскоблить эту чертову бороду, сбросить сипайские тряпки и вновь почувствовать себя цивилизованным человеком. Почему бы не придумать пока какую-нибудь бессмыслицу насчет того, что мне пришлось исчезнуть из Джханси — например, преследуя Игнатьева или что-нибудь подобное? Мой бог, да я смогу совершенно забыть и о нем, и о тугах. Моя миссия в Джханси — Пам, эти лепешки и предупреждения — все это сейчас лишь сухая листва, развеянная ветром, обо всем этом можно забыть из-за урагана, который потряс Индию. Теперь никому не будет дела до того, куда я спрячусь или что буду делать. Мой дух рос с каждой минутой — когда я думал о моем первом бегстве из Джханси, то мог сказать, что ужасный опыт, полученный в Мируте, того стоил.

Вот вам другая сторона моего трусливого характера — если вас легко испугать, то вы так же быстро можете воспрянуть духом, стоит опасности миновать. Ну, конечно, она пока не совсем миновала меня, но зато я снова был среди друзей и к тому же как сказал Ильдерим, мятеж не был таким уж непреодолимым бедствием, как мне казалось. Конечно, как только британцы переведут дух, этим проклятым мятежникам останется только бежать без оглядки, а Флэши будет во всю глотку кричать: «Ату их!» — с безопасной дистанции. А ведь и меня могли зарезать вместе с остальными в Джокан-баге — я вздрогнул от ужаса, при воспоминании о страшном рассказе Ильдерима — или сжечь живьем в Мируте вместе с Доусонами. Клянусь Юпитером, в конце концов дела обстоят не так уж плохо.

— Хорошо, — важно сказал я, — Канпур подойдет.

Разве я сознавал тогда, что этими словами практически вынес себе приговор?

Между тем я наконец-то хорошенько выспался — ощущая себя в полной безопасности в окружении негодяев Ильдерима, и весь следующий день мы провели в развалинах храма, послав одного совара на поиски Шадман-Хана, добывавшего для нас лошадей. Весь этот день до нас доносились звуки горнов и барабанов из долины, где армия рани готовилась к ведению собственных маленьких войн с соседями. Вечером Ильдерим рассказал, что владычице Джханси удалось собрать несколько сотен пеших воинов и несколько отрядов конных маратхи, да еще с полдюжины пушек — неплохо для начала. К тому же в то тревожное время, благодаря сокровищнице Джханси, она могла обещать регулярную плату своим солдатам, а заодно обещать им отдать на разграбление Орчу — после того как она разделается с ее деваном.

На следующее утро объявился-таки Шадман, восторженно кудахтая от гордости за собственные успехи. Он с приятелями уже наложил лапы на шестерых лошадей, которых укрыл в чаще, в нескольких милях от города, а теперь у него созрел прекрасный план, как разжиться еще полудюжиной скакунов.

— Этой индийской шлюхе нужны кавалеристы, — ухмылялся он, — так что я просто пришел на майдан в ее лагере и предложил свои услуги. «Я могу подыскать шесть своих старых приятелей по службе Компании, которые способны проскакать до Джеханнума и обратно всего лишь за рупию в день и за долю в военной добыче, — сказал я этому безносому борову, который там у них командует кавалерией, — если вы дадите мне шесть добрых коней для них». «У нас хватает лошадей с избытком, — ответил он, — приводи своих приятелей и каждый получит пять рупий в день, карабин и расшитый чепрак в придачу». Я ударил с ним по рукам на десяти рупиях на нос — так что дайте только завтра шестерым из нас присоединиться к их кавалерии, и уже к ночи мы смоемся оттуда и встретимся с тобой, риссалдар, приведя лошадей на всех. Отважный план, не правда ли — да к тому же он обойдется этой шлюхе-рани в шестьдесят рупий, дюжину лошадей и кучу амуниции!

Никто не выглядит столь радостным, как пуштун, замышляющий какую-то пакость, — его приятели одобрительно похлопали Шадмана по колену и пятеро уехали с ним в тот же вечер. Ильдерим, я и оставшиеся трое подождали до вечера и пешком двинулись в район леса, где была назначена встреча. Здесь мы нашли шесть лошадей и охранявшего их совара, а около полуночи подъехал и Шадман с остальными, чуть не лопаясь от смеха. Им не только удалось увести еще шестерых лошадей, но и подрезать поджилки дюжине других, заколоть уснувшего начальника конницы и поджечь склад с фуражом — просто для того, чтобы доставить удовольствие кавалерии рани.

— Отлично, — прорычал Ильдерим, призывая их к молчанию. — Мы вернемся к этому делу, когда снова приедем в Джханси. Нам еще надо расплатиться за Джокан-баг, не так ли, мой кровный брат?

На мгновение он сжал мое плечо, когда мы уже сидели верхом в тени деревьев, а остальные выстраивались за нами в колону по двое. В отдалении, абсолютно черные на пурпурном фоне ночного неба, вырисовывались контуры цитадели Джханси и города, простершегося у ее подножия. Ильдерим вглядывался в них блестящими глазами — я так четко помню этот момент: теплый мрак, запах индийской земли и лошадиного пота, скрип кожи и мягкий топот копыт. Я вновь подумал об ужасах Джокан-бага — и о рани, этой прекрасной девушке, там, на своих качелях, в увешанном зеркалами дворце, с мягкими коврами и драгоценной мебелью — пытаясь убедить себя в том, что все это принадлежит одному миру.

— Одного мертвого мятежника и нескольких лошадей недостаточно, чтобы расплатиться за Скин-сагиба и остальных, — проворчал Ильдерим. — Нужно больше, намного больше. Ну что — в Канпур? Рысью — марш!

Он говорил, что это займет не более четырех дней, но за это время мы едва успели добраться до Джамны за Хаминпуром, поскольку, по моему совету, держались в стороне от больших дорог и старались двигаться лишь мимо небольших деревушек и бедных ферм. Но даже здесь были видны следы разорения, охватившего эту землю. Мы проезжали поселки, еще дымящиеся после пожара, почерневшие руины с разбитыми стенами, трупы людей и животных, валяющихся там, где они были застрелены или разорваны на части. Несколько раз нам попадались отряды мятежников, все, как и мы, направляющиеся к северу. Это заставило меня подумать, правильный ли путь мы избрали, но я успокаивал себя, что в более многочисленной компании ехать безопаснее — пока утром четвертого дня Ильдерим не разбудил меня, кипя от ярости сообщением, что восемь человек из нашего отряда ускользнули ночью, оставив нас только с Мухаммед-дином и Рафиком Тамваром.

— Это все продажный вор, ублюдочный сын кабульской шлюхи Шадман-Хан подговорил их! — Ильдерим весь кипел от гнева. — Он и этот навозный жук Асаф-Якуб, который нес караул на рассвете — они бросили нас, украв весь провиант и фураж!

— Ты полагаешь, что они собираются присоединиться к мятежникам? — воскликнул я.

— Нет! Если бы это было их целью, мы бы с тобой не дожили до рассвета. Нет — они решили заняться своим делом — то есть грабежами и мародерством! Я должен был об этом догадаться! Разве я не видал, как Шадман-Хан жадно облизывал свои разбойничьи губы, когда вчера вечером мы проезжали мимо покинутых бунгало? Он и остальные видят в этом разоренном краю больше возможностей набить свои карманы, нежели для честной службы, согласно присяге. Они снова станут бандитами — такими же, как и были, когда Сиркар в недобрый час призвал их на службу. А награбившись вдоволь, они вновь уйдут за северную границу — у них даже не хватит духу стать честными мятежниками!

И он презрительно сплюнул.

— Никогда не верь человеку из племени африди, — философски сказал Тамвар. — Я знал, что Шадман — бадмаш с того самого дня, как он пришел к нам в отряд. По крайне мере, они оставили нам наших лошадей.

Все это было для меня слабым утешением — в окружении одиннадцати отличных всадников я чувствовал себя почти в полной безопасности, но теперь их число сократилось до трех — и только одному можно было доверять — так что я снова почти дрожал от ужаса.

Однако теперь, когда мы забрались так далеко, нам ничего не оставалось, как двигаться дальше. До Канпура оставалось не более дня езды, а в лагере Уилера мы могли бы чувствовать себя в полной безопасности. Больше всего меня беспокоило то, что чем ближе мы подъезжали, тем выше была вероятность встретить значительные силы мятежников. Это подтвердилось, когда через несколько часов после подъема солнца мы услышали очень отдаленный гул канонады. Чтобы напоить лошадей, нам пришлось остановиться у колодца; дорога здесь по обоим краям густо поросла лесом. Ильдерим при этих звуках насторожился.

— Канпур! — пробормотал он, — что же может означать эта стрельба? Неужели Уилер-сагиб в осаде? Наверняка…

Прежде чем я успел ему ответить, раздался стук копыт и не далее чем в двухстах ярдах впереди нас показались три всадника; я едва узнал в них туземных кавалеристов, а значит, скорее всего — мятежников, когда вдруг разглядел их преследователей — и издал вскрик облегчения, так как впереди их мчался белый офицер с поднятой саблей и что-то кричал. За его спиной виднелся целый кавалерийский отряд, но у меня не было времени разглядывать их — я присел у обочины, выхватил свой кольт и навел его на ближайшего из беглецов. Затем я выстрелил — его конь сделал гигантский скачок и рухнул в пыль; двое его товарищей хотели было свернуть и скрыться среди деревьев, но одна из лошадей споткнулась и сбросила своего седока, так что только одному удалось пробиться к лесу, а группа преследователей уже ломилась сквозь кусты вслед за ним.

Остальные окружили оставшихся двоих, а я бросился к ним, крича:

— Ур-ра! Браво, ребята! Это я — Флэшмен! Не стреляйте!

Теперь я видел, что большую часть из этих кавалеристов составляли сикхи,[685] хотя среди них виднелось, по крайней мере, с полдюжины белых лиц, уставившихся на меня, по мере того как я подбегал; вдруг один из них выхватил свой револьвер.

— Ни с места! — прорычал он, — брось свой пистолет — и поживее!

— Нет, нет! — кричал я, — вы не поняли! Я — британский офицер! Полковник Флэшмен!

— Дьявол — вот ты кто! — британец переводил взгляд с меня на Ильдерима и обратно. — Выглядишь очень похоже. А это кто — герцог Кембриджский?

— Это — риссалдар иррегулярной кавалерии. А что касается меня, старина, то веришь ты или нет, но под этой бородой и местными тряпками скрывается полковник Гарри Пэджет Флэшмен — о котором, смею предположить, ты кое-что слыхал? — я едва мог говорить от слабости, вызванной волной облегчения, все протягивая ему руку.

— Ты похож на чертового панди,[686] — заметил он, — держись-ка от меня подальше!

— Да ладно, ты и сам не похож на конногвардейца, — сказал я, смеясь. Впрочем, таким был не он один — в отличие от сикхов, которые выглядели по-настоящему угрожающе, их белые спутники представляли собой самую странную толпу, какую только можно себе вообразить, одетую в обрывки мундиров дюжины полков, а сбруя — сплошное старье. Некоторые из них носили пуггари, другие — тропические шлемы, а на голове одного белобородого толстяка в едва сходящемся фраке, торчала соломенная шляпа. Все они были грязными и небритыми после нескольких недель, проведенных в седле, и единственное, чего у них было вдосталь — так это оружия: пистолеты, карабины, сабли, ножи за поясом, а у одного-двух были даже копья для охоты на диких свиней.

— Могу ли узнать, к кому имею честь обращаться? — поинтересовался я, пока они толпились вокруг, — и если у вас есть старший офицер, возможно, вы могли бы передать ему мои приветствия?

Это произвело на него впечатление, но он все еще смотрел на меня подозрительно.

— Лейтенант Чизмен из полка головорезов Роуботема, — ответил он, — но если вы один из наших, то какого черта одеты как черномазый?

— Вы говорите, что вы Флэшмен? — спросил другой — в пробковом шлеме, очках и чем-то, напоминающем старый фланелевый костюм для игры в крикет, брюки которого он заправил в высокие сапоги. — Ну, что ж, если это так — а хочу заметить, что вы ничуть на него не похожи — то вы должны знать меня, потому что Гарри Флэшмен был крестным отцом моего ребенка в Лахоре в 1842 году. Так как меня зовут, а?

Мне пришлось прикрыть глаза и задуматься — это случилась во время моего триумфального путешествия к югу после заварухи в Джелалабаде. Какое-то ирландское имя — да, клянусь Богом, его просто невозможно было забыть.

— О'Тул! — воскликнул я, — вы оказали мне честь, окрестив своего младшенького Флэшменом О'Тулом — надеюсь, он здоров?

— Клянусь Богом, так оно и было! — воскликнул очкастый, вглядываясь в мое лицо. — Это, должно быть, он, Чизмен! Эй, а где полковник Роуботем?

Сознаюсь, мне тоже было интересно — вид головорезов Роуботема был для меня новинкой и если их командир похож на своих солдат, то он должен быть необычным человеком. На дороге, позади группы всадников, окруживших меня, поднялся сильный гул и я увидел одного из беглецов, которого тащили два сикха. Они швырнули его в пыль перед одним из всадников, который наклонился с седла, вглядываясь в лицо человека, чью лошадь я подстрелил.

— Проклятье, и этот мертв! — воскликнул он со злостью. — Чертово невезение! Давайте-ка сюда этого второго негодяя! Сюда, Чизмен, кого вы там поймали — еще один из этих мерзавцев?

Он заставил лошадь переступить через мертвое тело и взглянул на меня так, что я подумал: «Никогда раньше не видал такого агрессивного человека». Все в нем просто дышало яростью — его круглое красное лицо, его мохнатые, торчащие пучками брови, его взъерошенные песчаного цвета бакенбарды, даже то, как он погонял свою лошадь, а когда он говорил, его хриплый писклявый голос, казалось, захлебывался от гнева. Он был невысок и коренаст, а на пони сидел, словно кабан на заборе; его пробковый шлем был обмотан пуггари, а на плечи был наброшен полинялый просторный плащ, напоминающий американское пончо, перетянутый ремнем с пряжкой в виде змеиной головы. Все вместе это представляло забавное зрелище, но отнюдь ничего забавного не было в его светлых, пристальных глазах и ли же в том, как подергивались его губы, пока он оглядывал меня.

— Кто это? — пролаял психованный, и когда Чизмен сказал ему, а О'Тул, который к тому времени уже рассмотрел меня и с уверенностью заявил, что я — Флэшмен, всадник что-то подозрительно проворчал и осведомился, какого черта я шляюсь здесь, одетый как туземец, и откуда я взялся.

Я коротко рассказал ему, что я — специальный политический агент, прибыл из Джханси, где мне вместе с тремя спутниками удалось избежать резни.

— Что вы такое говорите? — воскликнул писклявый. — Резня в Джханси?!

Остальные также столпились вокруг на своих лошадях, пялясь на меня и что-то восклицая, пока я рассказывал, что случилось со Скином и остальными — и лишь закончив рассказ, я был неприятно поражен, заметив, как странно они на него реагировали: это была достаточно шокирующая история, однако она вызвала среди них необычное возбуждение — изможденные лица пылали огнем, глаза лихорадочно блестели и я не мог понять, чем это вызвано. Обычно, когда англичане выслушивают страшные истории, то делают это молча, в большинстве своем — с гримасами омерзения и недоверия — но эта толпа нетерпеливо ерзала в седлах, что-то восклицая и бормоча, а когда я закончил, человечек разразился слезами, скрежеща зубами и размахивая руками.

— Отец небесный! — воскликнул он. — Неужели это никогда не кончится? Столько невинных — вы сказали, два десятка детей? И все женщины? Боже мой!

Он выпрямился в седле, вытер слезы, а его товарищи продолжали стенать, потрясая кулаками. Это была удивительная картина — дюжина огородных пугал, которые, судя по виду, провоевали в своих лохмотьях долгую кампанию, сыпала проклятьями и обращалась к небесам. Мне даже показалось, что у них не все в порядке с головой. Но тут коротышка взял себя в руки и повернулся ко мне.

— Прошу прощения, полковник, — сказал он и хоть теперь его голос звучал более твердо, он все еще вздрагивал от переполнявших его эмоций. — Эти страшные новости — этот шокирующий рассказ — заставили меня забыться. Я — Роуботем, Джеймс Кейн Роуботем, к вашим услугам, а это — мои головорезы, отряд конных добровольцев, собранных мною после падения Дели, а сам я произведен в офицерский чин губернатором Колвином в Агре.

— Произведены… штатским? — это звучало весьма необычно и чертовски странно, но и он, и вся его банда также выглядели весьма необычно. — Я полагаю, сэр, что вы не… не принадлежите к армии?

Он взвился при этих словах:

— Мы солдаты, сэр, так же как и вы! Всего месяц назад я был врачом, в Дели… — Его губы снова задрожали, а язык словно не слушался: — Моя… моя жена и сын, сэр… пропали во время восстания… убиты. Эти джентльмены… добровольцы, сэр, из Агры и Дели… купцы, юристы, служащие — представители всех классов. Пока мы действуем как летучий отряд, так как гарнизоны не могут выделить для этого регулярную кавалерию; мы стараемся удержать дорогу между Агрой и Канпуром, но поскольку сейчас силы мятежников под Канпуром нарастают, мы ведем разведку сельской местности, чтобы разузнать все об их передвижениях и нападаем на них, когда представляется возможность. Твари! — он прошипел это слово, задыхаясь от гнева и озираясь по сторонам, пока его взгляд не упал на пленного, лежащего в пыли, шею которого прижимал ногой сикх. — Да! — воскликнул Роуботем, — возможно, в ваших глазах, сэр, мы и не солдаты, но мы сделали кое-что для того, чтобы приструнить эту нечисть! О, да! Вы увидите это — своими собственными глазами! Чизмен! Сколько бунтовщиков мы захватили?

— Семерых, сэр, считая этого, — Чизмен кивнул на лежащего пленного. — Сейчас подойдет Филдс вместе с остальными.

Отряд, который показался мне остатками этого необычного полка Роуботема как раз приближался к нам по дороге бодрой рысью: с дюжину сикхов и двое англичан, в таких же лохмотьях, как и остальные. Между ними, привязанные за руки к стременам сикхов, бежали или волочились по земле с полдюжины индусов на последней стадии истощения; трое или четверо из них, судя по обрывкам мундиров и бриджей, явно были из числа туземных пехотинцев.

— Тащите их сюда! — дико закричал Роуботем, и когда пленников отвязали и построили перед ним в неровную шеренгу, указал на деревья у них за спиной. — Это отлично подойдет — готовьте веревки, Чизмен! Развяжите им руки и вздерните их в тенечке.

Он едва не подпрыгивал в седле от возбуждения и брызги слюны виднелись на его небритом подбородке.

— Посмотрите, сэр, — сказал он, обращаясь ко мне. — Вы увидите, как мы поступаем с этими грязными убийцами женщин и детей! Обычно мы вешаем их группами по тринадцать человек — но принесенные вами новости о Джханси — эти новые ужасы — делают необходимым… делают необходимым… — Он бессвязно забормотал, сжимая в руке поводья. — Мы должны немедленно дать им урок, сэр! Эта раковая опухоль мятежа… что? Пусть это послужит жертвой, принесенной в честь тех невинных, которые погибли в Джханси столь жестокой смертью!

Я понял, что Роуботем не был сумасшедшим — это был просто обычный маленький человечек, случайно оказавшийся на войне — я много раз видал подобное. По-своему, он был прав; я, переживший столько в Мируте и Джханси, был бы последним, кто осмелился это отрицать. Его соратники были такими же: пока сикхи перебрасывали веревки через ветви деревьев, они сидели и с ненавистью смотрели на своих пленников. Я огляделся по сторонам и заметил горящие глаза, сжатые зубы, языки, облизывающие вдруг пересохшие губы и про себя подумал: «Здорово же вы, ребята, наловчились убивать черномазых. Ну, что ж, удачи вам в этом; панди испытают много неприятностей, прежде чем их прикончат».

Представьте себе, обреченные не выглядели слишком огорченными в это время, а лишь тупо наблюдали, как сикхи накидывают им петли на шеи — за исключением одного — жирного мерзавца в дхоти, который стонал, бился и даже на секунду вырвался было из рук сикхов и бросился на землю перед Роуботемом, но солдаты тотчас оттащили его прочь. Он извивался в пыли, молотя по дороге руками и ногами, в то время как другие стояли молча.

— Посадим их на лошадей, сэр — ускорим это дело? — предложил Чизмен.

— Нет! — рявкнул Роуботем. — Сколько можно вам повторять — я не хочу быстрой смерти этим… этим мерзавцам! Они будут повешены в наказание, мистер Чизмен, и я не намереваюсь облегчать его! Пусть мучаются — и чем дольше, тем лучше! Неужели это слишком много за все те зверства, которые они сотворили? Нет и нет — даже, если бы с них живьем содрали кожу! Слышите вы, негодяи? — Полковник погрозил пленным кулаком. — Вы знаете, чем расплачиваются за мятеж и предательство — сейчас вы заплатите справедливую цену и благодарите любых ложных богов, которым вы молитесь, за то что вас ждет милосердная смерть — вас, которым совесть позволяла мучить и убивать невинных!

Теперь он почти бредил, потрясая руками в воздухе, а затем, заметив мертвое тело, лежащее на дороге, крикнул сикхам вздернуть и его, так чтобы все были повешены вместе, как того требует правосудие. Пока они тащили тело, полковник медленно проехал вдоль шеренги пленных, внимательно осматривая каждый узел на петлях, а после, сняв шляпу, начал молиться вслух, призывая Господа милосердного, как он его называл, в свидетели, что это лишь возмездие, которое они творят именем его, добавив по адресу обреченных, что им нисколько не помешает провести несколько тысяч лет в аду.

Затем он торжественно скомандовал сикхам тянуть, те дернули за веревки и панди повисли в воздухе, а толстяк при этом ужасно захрипел. Я был уверен, что он не был мятежником, но, очевидно, было бы не слишком тактично обсуждать это в такой момент. Остальные пленники корчились, задыхаясь, и бились в своих удавках — пока постепенно все не успокоились, и, посинев, не обвисли, слегка раскачиваясь под лучами яркого солнца. Зрители же завороженно следили за тремя счастливчиками, которым удалось ухватиться за веревки; теперь они пытались подтянуться, чтобы хоть немного ослабить петли на глотках. Они били ногами и судорожно стонали, дико раскачиваясь в разные стороны, и видно было, как их мускулы напрягаются в невероятных усилиях.

— Пять к одному на раджпута,[687] — предложил О'Тул, роясь в карманах.

— Ерунда, — ответил кто-то. — У него нет шансов; ставлю на вон того, маленького — видите ли, ему приходится поддерживать меньший вес.

— И все равно никто из них не пропляшет в петле столько, сколько тот артиллерийский хавилдар, которого мы поймали у Бартаны, — добавил третий. — Помнишь, которого старый Джей Кей нашел спрятавшимся под женской накидкой? Я уж думал, тот черномазый будет барахтаться до скончания века — сколько он выдержал, Чиз?

— Шесть с половиной минут, — ответил Чизмен. Он устроился в седле, подогнув ногу, и достал записную книжку. — Кстати, вместе с сегодняшними их набралось уже восемьдесят шесть, — он кивнул в сторону дергающихся фигур. — Считая троих, которых мы застрелили прошлой ночью, но без тех, которых удалось убить из засады на Майнпурской дороге. Если повезет, к завтрашней ночи мы округлим это число до сотни.

— Я бы сказал, что это неплохо — эй, О'Тул, вот и спекся твой раджпут! Не повезло тебе, сынок — пять монет, а? Говорил же я тебе, что мой маленький петушок — отличная лошадка, не так ли?

— Смотри-ка — да он того и гляди выберется из петли! Видал!

О'Тул ткнул пальцем в маленького сипая, которому удалось почти освободиться от удавки, просунув в нее локоть и оттягивая петлю другой рукой. Один из сикхов подскочил было, чтобы дернуть его за лодыжки, но Роуботем рявкнул на него, а потом вытащил револьвер и, тщательно прицелившись, выстрелил сипаю в живот. Пленник конвульсивно дернулся, затем тело его опало, голова свесилась набок и веревка натянулась; кто-то рассмеялся и крикнул: «Позор!», но другие загудели и через мгновение все повыхватывали пистолеты и начали палить по болтающимся в петлях фигурам, которые подергивались и раскачивались под ударами пуль.

«Получай, ублюдок!» «А вот это — за маленькую Джейн! А вот — еще и еще!» «Как тебе это нравится сейчас, ты, жирная черная свинья? Хотел бы я, чтобы у тебя было пятьдесят жизней — я выбил бы их все до одной!» «Умирай, проклятый — а потом жарься в аду!» «Это — за Джонсона, а это — за миссис Фокс — вот, вот и вот — это за Прайса!» Стрелки кружились на своих лошадях вокруг мертвых тел, которые сочились кровью из многочисленных ран.

— Они еще слишком легко отделались! — кричал белобородый вояка в соломенной шляпе, лихорадочно перезаряжая револьвер. — Полковник прав — после всего, что они натворили, с них надо было живьем содрать кожу! Получай, дьявол! Или сжечь этих негодяев. Говорю тебе, Джей Кей, почему бы нам их не изжарить?

Они палили до тех пор, пока Роуботем не приказал прекратить, и их пыл поугас. Дымящиеся пистолеты были убраны, толпа распалась и только рои мух громко жужжали над восемью лужами крови, образовавшимися под мертвыми телами. Я не удивился тому, что всадники вдруг притихли. Их возбуждение ушло, они обмякли в седлах, тяжело дыша, пока Чизмен проверял строй. Так обычно и бывает со штатскими, неожиданно попавшими на войну и получившими возможность убивать. Впервые после долгих лет, проведенных за заточкой карандашей или пересчитываем пенни, они вдруг ощущают освобождение от всего — от жен, семей, ответственности и могут наконец удовлетворить свои животные инстинкты. Через некоторое время они становятся немного сумасшедшими, и если вам удастся убедить их в том, что они стоят за правое дело, то им все это даже начинает нравиться. Ничто не разжигает жесткость в обычном богобоязненном человеке больше чем сознание справедливого возмездия, — я, который таковым не являюсь и не нуждаюсь ни в каких надуманных оправданиях своим самым диким выходкам, говорю вам это. Сейчас же, выпустив пар, они словно насытились и даже ощущали себя несколько потрясенными — как будто первый раз в жизни сходили по девкам (о чем, впрочем, эти благочестивые маленькие христиане никогда и не мечтали). Если вы спросите меня, что я думаю об увиденной картине — ну что ж, лично я поставил на предложенного О'Тулом раджпута и потерял свои деньги.

Так или иначе, теперь, когда кровавое правосудие свершилось, а Роуботем и его благочестивые спутники были готовы продолжить свой путь, я снова мог заняться решением вопроса — как благополучно добраться до Канпура.

К счастью, они сами туда направлялись, так как две недели охоты за панди в округе исчерпали запасы их фуража и патронов (чему я не удивился, помня, с каким пылом они расстреливали мертвецов). Но когда по дороге я расспросил Роуботема о том, что творится в округе и что это за канонада слышна к северу, то был весьма неприятно удивлен его ответами — худшие новости трудно было себе представить.

Канпур действительно был в осаде, причем уже две недели. Это означало, что Уилер, в отличие от других командиров, смог предвидеть надвигающиеся неприятности. Он и на чертов дюйм не доверял собственным сипаям и как только узнал о восстании в Мируте, тут же подготовил большие новые укрепления вокруг казарм на восточной оконечности Канпура, с траншеями и пушками, так что даже если бы четыре его туземных полка также взбунтовались, он смог бы запереться там с верными войсками, забрав с собой всех штатских британцев. Генерал понимал, что сам город, далеко растянувшийся вдоль Ганга, оборонять было невозможно и что он не мог надеяться спасти значительное количество белых, в том числе — женщин и детей — иным путем, кроме как эвакуировав их в новое укрепление, которое располагалось за площадкой для скачек и имело хорошие возможности для кругового обстрела.

Так что, когда панди начали мятеж, Уилер был к этому готов и в ту же ночь хорошенько им всыпал, несмотря на то что повстанцев поддержал местный туземный принц, Нана Донду Пант-сагиб, который предал его в последнюю минуту. У Роуботема не было никаких сомнений в том, что укрепление удастся удержать; ходили слухи, что помощь уже идет из Лакноу, расположенного в сорока милях к северу, а также из Аллахабада, который лежал немного дальше к востоку вдоль долины Ганга.

Все это было очень хорошо, но, как я заметил, мы намеревались с боем прорваться в осажденный город; разве не было бы более разумным обогнуть его и направиться в Лакноу, в котором, судя по всему, мятежников все еще не было? Однако Роуботем не согласился с этим — его отряд отчаянно нуждался в боеприпасах и в связи с неопределенной обстановкой в стране он должен был направиться к ближайшему британскому гарнизону. Кроме того, он не видел никаких особых сложностей с проникновением в Канпур: его сикхи уже давно следили за мятежниками, у которых, несмотря на значительную численность, практически не было порядка, так что всегда было много местечек, через которые можно было незаметно проскользнуть в город. Роуботему даже удалось переслать Уилеру донесение, в котором он сообщал время нашего прибытия и условный сигнал, так что мы сможем войти в укрепление, не опасаясь, что нас ошибочно примут за врагов.

Надо сказать, что для бывшего хирурга он стал неплохим маленьким бандитом, но после его слов меня бросило в дрожь. Получалось, я прыгнул с раскаленной сковородки Джханси прямо в пылающий огонь Канпура, но что же, дьявол побери, я могу с этим поделать? Из того, что рассказал Роуботем, следовало, что от Агры до Аллахабада не осталось ни единой безопасной щелки; никому не известно, сколько гарнизонов еще держится, да и те вряд ли могут быть безопаснее Канпура. Я не рискну даже попытаться бежать дальше в Лакноу вдвоем с Ильдеримом (одному Богу известно, что нас ждет, когда мы доберемся туда). Проведя лихорадочные подсчеты, я убедился, что у меня нет лучшего выбора, нежели оставаться с этим маленьким сумасшедшим и молить Бога в надежде на то, что полковник знает что делает. В конце концов, Уилер — опытный вояка — я помнил его по Сикхской войне — и Роуботем был уверен, что он удержит свои позиции и скоро получит помощь.

— И тогда этому проклятому восстанию придет конец, — уверенно заявил он, когда той же ночью мы разбили лагерь милях в десяти от Канпура, а небо на севере озарялось вспышками орудийного огня, который велся почти непрерывно. — Мы знаем, что наши войска уже подступают к Дели, так что вскоре должны проломить оборону бунтовщиков и сбросить нечистое создание, именующее себя королем Индии, прочь с его предательского трона — это посеет неуверенность в сердцах мерзавцев. А затем, когда с юга от Лакноу двинется Лоуренс, а другие наши силы продвинутся вверх по реке, это гнездо мятежников под Канпуром окажется в ловушке — уничтожить их, и дело сделано. Потом останется только восстановить порядок и назначить этим негодяям достойное наказание; им нужно будет преподнести незабываемый урок — даже если придется уничтожать этих выродков десятками тысяч. — Роуботем вновь погрузился в сладостные мечты, которые напомнили мне о повешенных в этот день, а его вояки, сидящие у костра, возбужденно загалдели. — …Даже сотнями тысяч. Это — минимум, который потребуется, чтобы раз и навсегда выбить из них даже саму мысль о мятеже. Милосердие было бы настоящим сумасшествием — его бы приняли за нашу слабость.

Эта проповедь вызвала небольшую, но весьма оживленную дискуссию, что делать с побежденными мятежниками — разорвать выстрелом из пушек, повесить или расстрелять. Некоторые предпочитали сжечь их живьем, кое-кто — засечь до смерти, а малый в соломенной шляпе настаивал на том, чтобы всех распять, но кто-то из присутствующих заметил, что это будет напоминать богохульство. Мои спутники всерьез и со знанием дела занялись обсуждением этого вопроса, и прежде чем вздымать руки в благочестивом ужасе, вспомните, что семьи многих из них были вырезаны в обстоятельствах, подобных тем, которые я наблюдал в Мируте, и они жаждали отплатить панди той же монетой, что, в общем-то, было вполне нормально. Кроме того, они были убеждены, что если не зададут бунтовщикам хороший урок, мятежи будут продолжаться, так что кара за убийство любого белого человека в Индии должна быть так ужасна, чтобы память о ней делала невозможным повторение этого преступления.

Должен признаться, мне все это было безразлично — я был слишком озабочен тем, как безопасно добраться до Канпура, чтобы печалиться о том, как они собираются расправиться с бунтовщиками; мне же все эти планы представлялись несколько преждевременными. Мои же новые спутники действительно оказались весьма странными — стоило им только закончить обсуждение деталей казней, как они ударились в спор о том, следует ли разрешить в футболе толчки и перенос мяча и поскольку я был настоящим воспитанником Рагби, то сразу же присоединился к поборникам толчков. Наверное, это странно выглядело со стороны — я, в своем образе заросшего волосами пуштуна, в поштине и пуггари — рассуждающий о том, что стоит только запретить толчки на поле — и с самой мужественной из всех игр будет покончено (несмотря на то что сам я ни за какие деньги не стал бы принимать в этом участие), а рядом седобородый оборванец, на куртке которого еще не высохла кровь сипаев, утверждающий, что подобное ведение игры — сущее варварство. Большинство других также присоединилось к спору, с одной или другой стороны, но были и такие, что, нахохлившись, сидели в сторонке, читали свои библии, чистили оружие или просто что-то бормотали себе под нос; это была не слишком душевная компания и даже сегодня меня пробирает дрожь, когда я думаю о них.

И тем не менее они умели воевать; меня поражало, как Роуботему удалось так сбить отряд менее, чем за месяц (и откуда у него взялись к этому способности), но когда на следующий день они планировали дальнейший марш, то делали это на удивление искусно: с разъездами на флангах и разведчиками, двадцатифунтовыми мешками с фуражом на седле у каждого, а оружие и все металлические части амуниции были обмотаны тряпьем, так чтобы ни одна железка не звякнула и даже кожаные башмаки для того, чтобы ночью приглушить стук лошадиных копыт, были заботливо приторочены сзади. Даже казаки Пенчерьевского и охотники за скальпами Кастера не могли бы выглядеть более браво, чем этот сборный отряд из клерков и прочего сброда, которых Роуботем вел в Канпур.

Мы подходили к городу с востока и, поскольку армия панди сконцентрировалась вокруг укрепления Уилера и в жилых кварталах, мы приблизились к Канпуру на расстояние двух-трех миль, а затем Роуботем приказал залечь в лесу и ожидать, пока стемнеет. Кстати, перед этим мы наткнулись в рощице на пикет мятежников, убив двух из них, а еще троих взяли в плен — только для того, чтобы повесить. Еще двух бродяг поймали несколько позже и, поскольку рядом не было подходящих деревьев, достойный Роуботем и риссалдар просто отсекли им головы. Сикх разделался со своей жертвой одним ударом; а Роуботему понадобилось три — он не слишком-то ловко владел саблей. Так что общее число жертв, по данным Чизмена, достигло пока девяноста трех.

Мы пролежали в духоте леса до конца дня, изнемогая от зноя и прислушиваясь к непрерывному гулу канонады; единственным утешением нам служили слаженные артиллерийские залпы, указывающие на то, что канониры Уилера отлично справляются со своим делом и пока не ощущают недостатка в порохе и снарядах. Выстрелы продолжались и после захода солнца, а один из сикхов, подобравшийся к траншеям менее чем на четверть мили, доложил, что слышал, как британские караульные четко, как часы, выкрикивают свое: «Все спокойно!»

Около двух часов утра Роуботем собрал нас и отдал свои приказы.

— Путь на Аллахабадскую дорогу свободен, — сказал он, — но прежде чем мы достигнем ее, должно принять немного вправо, чтобы выйти на нее за позициями пушек мятежников, не далее чем в полумиле от британских траншей. Ровно в четыре я выпущу ракету, по которой мы выскакиваем из укрытия и изо всех сил скачем к укреплению; часовые, увидев ракету, пропустят нас. Пароль — «Британия». А теперь запомните, ради собственной жизни, что наша цель находится слева от церкви, так что во время движения держитесь так, чтобы ее шпиль был чуть впереди и справа от вас. Наш путь будет проходить мимо беговой дорожки через поле для крикета…

— О! — воскликнул кто-то, — тогда нужно остерегаться крикетных калиток.

— …а затем нам придется заставить наших лошадей преодолеть траншейный бруствер, высота которого составляет около четырех футов. Ну, а теперь — Боже, благослови нас и дай нам встретиться снова — в английском лагере или на небесах!

Должен отметить, что подобные благочестивые напоминания о том, что все мы смертны, мне особенно нравятся. Пока они обнимались и пожимали друг другу руки в темноте, я прошептал Ильдериму, что он любой ценой должен держаться рядом со мной. От испуга я впал в свое обычное полуобморочное состояние и мне отнюдь не прибавилось бодрости, когда мы выехали на опушку леса и кто-то рядом прошептал:

— Эй, Джинкс, который час?

— Десять минут четвертого, — ответил Джинкс, — доброго солнечного утра двадцать второго июня — и будем надеяться на Бога, что нам удастся дожить до двадцать третьего.

Двадцать третьего июня; я вспомнил эту дату — как будто вдруг перенесся в просторную, обшитую панелями комнату Балморала, и как тогда сказал Пам «…империя падет через сто лет после битвы у Плесси… двадцать третьего июня следующего года». Клянусь святым Георгом — да это же знамение! Все вокруг было погружено во мрак, слышался только глухой перестук копыт; я стиснул поводья в потных ладонях, изо всех сил впиваясь взглядом в зыбкий темный силуэт всадника, скачущего впереди. Когда мы остановились, раздался тихий гул голосов, а затем мы долго ожидали сигнала в редеющей мгле, между двумя рядами полуразрушенных домов — пять минут, десять, пятнадцать, и наконец голос впереди выкрикнул: «Все готовы!» Чиркнула спичка, кто-то сдавленно выругался, затем огонек разгорелся поярче и вдруг брызнул снопом искр — и оранжевая ракета взлетела в пурпурное утреннее небо, таща за собой яркий хвост, как маленькая комета. Ее взрыв утонул в реве и воплях, где-то далеко Роуботем крикнул «Вперед!» — и мы вонзили шпоры в бока скакунов, буквально выстрелив в направлении траншеи всей нашей сплоченной конной массой.

Впереди было открытое пространство, а дальше — небольшая рощица, за которой виднелась какая-то насыпь и мечущиеся по ней тени. Когда мы двинулись, я понял, что это были мятежники — панди; мы обошли их позиции с тыла, и было уже достаточно светло, чтобы разглядеть пушки, установленные через правильные интервалы. Раздались крики тревоги, треск выстрелов, и через мгновение мы пронеслись мимо, огибая орудийные окопы; впереди меня и по бокам виднелись наши всадники, а у самого моего локтя скакал Ильдерим, низко склонившись в седле. Он что-то завопил, указывая вправо, и, оглянувшись, я увидел какую-то темную бесформенную массу, очевидно — церковь. Слева от нее, прямо перед нами на некотором расстоянии вспыхивали огоньки — защитники укрепления открыли огонь, прикрывая наш прорыв.

Кто-то заорал: «Браво, ребята!» — и тут же прямо за нами словно разверзся ад; раздался сокрушительный пушечный залп, земля впереди вздыбилась фонтанами пыли и ядра засвистели над нашими головами. Заржала лошадь и меня пронесло буквально в волоске от клубка, в который смешались конь и всадник — так близко, что его рука скользнула мне по колену. Голоса ревели во тьме и я расслышал неистовый вопль Роуботема: «Держитесь плотнее! Вперед!» Выбитый из седла кавалерист рухнул прямо передо мной и мой конь отбросил его в сторону. За спиной я услышал чей-то предсмертный стон, лошадь без седока догнала меня, а потом вдруг резко шарахнулась влево. Еще один грохочущий пушечный залп в тылу и снова адский вихрь пронесся сквозь наши ряды — словно я опять оказался под Балаклавой, только теперь все происходило в темноте. Неожиданно мой пони приостановился, и по тому, как он двинулся дальше, я понял, что его ранило; прямо в лицо меня хлестнуло ошметками земли, вперемешку с мелкими камнями, ядро пронеслось над головой и я увидел, что Ильдерим мчится уже далеко впереди.

— Стой! — взревел я, — моя лошадь ранена! Стой, черт тебя побери, помоги мне!

Я видел его спину и круп его лошади; затем он повернул и подскакал ко мне, так что когда мой пони вдруг пал прямо подо мной, рука Ильдерима вырвала меня из седла — клянусь Богом, ну и силач же он был! Мои ноги коснулись земли, но мне удалось уцепиться за узду и несколько ярдов его конь буквально волочил меня, а Ильдерим пытался подхватить и втянуть на седло. Когда, напрягая все свои силы, я уже взбирался на круп его лошади, что-то вдруг врезалось в нас: сильный толчок — и Ильдерим перекатился через меня, вылетев из седла.

Когда мне удалось утвердиться в седле, все вокруг вдруг залило ярким светом — какая-то свинья зажгла фальшфейер[688] и его дрожащее пламя осветило адскую картину, словно нарисованную сумасшедшим художником. Казалось, люди и лошади смешались в сплошную массу, которая со всех сторон обтекала меня, озаряемая вспышками новых залпов и отбрасывая вокруг причудливые тени. Я видел, как всего в нескольких ярдах корчился на земле Роуботем, придавленный упавшей лошадью; Чизмен, с лицом, похожим на кровавую маску, лежал рядом с ним навзничь, раскинув руки; Ильдерим, левая рука которого бессильно повисла, приподнялся на колено, цепляясь за мое стремя. В каких-нибудь ста ярдах перед нами можно было уже отлично рассмотреть укрепление — видны были головы его защитников, а какой-то осел даже взобрался на бруствер и размахивал оттуда шляпой. Огненные вспышки канонады позади нас вдруг исчезли и, к моему ужасу, в свете, отбрасываемом фальшфейером, я разглядел неровную линию всадников — сипайская кавалерия с саблями наголо шла в атаку под уклон и находилась уже не далее чем в фарлонге[689] от нас. Ильдерим все цеплялся за мое стремя, стоная:

— Вперед, вперед! Скачи, брат!

Я не колебался. Он повернул, чтобы помочь мне и его благородная жертва не пропадет даром, если я все-таки спасусь. Сзади к нам подбиралась безусловная смерть; я вонзил каблуки в бока лошади, скакун рванулся вперед и Ильдерима почти сбило с ног. Шагов пять он еще продержался — а вопли и стук копыт позади нас все нарастали — а потом вдруг споткнулся и упал. Я изо всех сил пытался стряхнуть его, но в этот момент чертова уздечка лопнула, я вылетел из седла и грохнулся на землю с такой силой, что задребезжали все кости. Резкая боль пронзила мою левую лодыжку — Боже, она же застряла в стремени, а лошадь все мчалась вперед, волоча меня по земле в путанице сбруи, которая еще каким-то чудом держалась на ее спине.

Если вам, молодые люди, когда-нибудь придется оказаться в подобных же обстоятельствах — когда вас тащит волоком по изрытой, твердой как камень земле, а за вами с воплями гонится целая толпа черномазых дьяволов — вспомните мой совет. Постарайтесь приподнять голову (стоны и крики помогут вам в этом) и обязательно попытайтесь перевернуться на спину — это будет стоить вам ободранной задницы, но все же лучше так, чем если ваши кишки размотает по кустам. Постарайтесь также, чтобы несколько ловких парней открыли по вашим преследователям беглый огонь, и позаботьтесь о верном друге-гильзае, который успеет освободить вашу ногу из стремени до того как ваш позвоночник треснет пополам. Я был почти без сознания и практически до основания стесал себе задницу, когда Ильдерим — одному Богу известно, откуда при его ране у него взялись на это силы — подтянул меня к самой траншее и втащил мое почти бесчувственное тело на бруствер. Я приподнялся в полном замешательстве, из последних сил крича: «Британия! Британия! Во имя Господа! Я свой!», а затем вдруг какой-то малый подхватил меня и, осторожно опустив мой несчастный скелет на землю, спросил:

— Хотите ли орешков или сигару, сэр?

Затем у меня в руках оказался мушкет и я с удивлением обнаружил себя уже в укреплении, а вокруг меня в дыму и облаках пыли сновали фигуры в красных мундирах. Ильдерим был рядом со мной и в руках у него был мой револьвер, из которого он всаживал пулю за пулей в наступающую толпу черномазых. Вокруг раздавался грохот залпов и громкий басовитый голос гремел: «Оддс, огонь! Заряжай! Эванс, огонь! Заряжай!» Боль из лодыжки растекалась все выше по ноге, отчего голова шла кругом и я чувствовал себя абсолютно разбитым. Я закашлялся от накрывшего меня облака порохового дыма, затем раздалось пение горна, гром приветственных возгласов — и следующее, что запомнилось было: я лежу под неяркими лучами восходящего солнца, опираясь головой на стену из мешков с песком, уставившись на толстую, изрытую пулями стену казармы, а высокий лысый старик с трубкой в зубах, снимает мой сапог и прикладывает влажную тряпку к моей распухшей лодыжке.

На все это взирает пара парней с мушкетами, а еще один малый — в кени и очках — бинтует руку Ильдериму. Вокруг снуют другие, перенося раненых в казармы, а вдоль бруствера видны изможденные лица солдат — белых и сипаев, с ружьями наготове. Страшный смрад поднимается вокруг, все покрыто толстым слоем пыли, перемешанной с кровью и потом, причем кажется, что люди движутся крайне медленно. Я еще чувствовал удивление, но полагал, что все это сон, так как третий слева от меня парень, стоящий у парапета, с головой, повязанной носовым платком, был не кто иной, как Гарри Ист. Второго такого курносого носа было не найти во всем мире и хотя в последний раз я видел его, когда сам лежал, придавленный санями в снегах южной России, а он в это время молнией летел навстречу свободе, казалось невероятным встретить его здесь.

VIII

Теперь должен рассказать вам кое-что любопытное о боли — и Канпуре. В моей лодыжке, которую я считал сломанной, оказалось лишь сильное растяжение связок, что в любом другом месте заставило бы меня несколько дней проваляться на спине, жалобно постанывая. В Канпуре же я поднялся на ноги уже через пару часов, испытывая страшную боль, но не имея другого выбора, кроме как терпеть ее. Такое уж это было место — на легкую работу там можно было рассчитывать, только если бы вам оторвало обе ноги.

Представьте себе огромное полевое укрепление, с каменно-земляным парапетом пяти футов высоты, вплотную примыкающее к двум одноэтажным казармам, одна из которых представляла собой лишь выгоревший дотла остов, а у второй оставалась только половина крыши. Вокруг была полностью открытая площадка, простирающаяся на сотни ярдов до самых позиций окруживших нас панди, которые разбили свой лагерь среди деревьев и полуразрушенных зданий. В миле или менее к северо-западу, вдоль берега реки раскинулась огромная бесформенная масса самого города Канпур — но если кто-нибудь из моего поколения говорит о Канпуре, то имеет в виду именно эти два полуразрушенных барака с окружающей их земляной стеной.

Это и была та твердыня, которую Уилер и его малочисленный гарнизон удерживали против целой армии уже две с половиной недели. Когда началась осада, в укреплении было девятьсот человек, причем около половины из них составляли женщины и дети; еще там было порядка четырех сотен британцев — военных и штатских и сотня лояльных туземцев. У них был один колодец и три пушки; им приходилось существовать на двух горстях муки в день, отбиваясь от трех тысяч осаждавших их бунтовщиков. Которые непрерывно обстреливали их из пятнадцати орудий, засыпали пулями из мушкетов и пытались штурмовать траншеи. В первые же две недели от пушечного огня, жары и болезней защитники укрепления потеряли более двухсот человек — мужчин, женщин и детей. Госпитальный барак сгорел дочиста вместе с теми, кто был внутри, и из трехсот человек, которые еще могли сражаться, более половины были либо раненые либо больные. Они стреляли из пушек и обороняли стены, вооружившись мушкетами, штыками и всем, что попадалось под руку.

Это, как я понял, к своем ужасу, и было то место, куда я бежал в поисках безопасного укрытия, неприступная крепость, которую, как болтал Роуботем, можно будет с легкостью удержать! Пока она держалась — благодаря усилиям голодных призраков, половина из которых никогда до этого не держала в руках мушкета и их жен и детей, до последнего дыхания помогающих перезаряжать ружья. Было ясно, что если помощь не придет достаточно быстро, эти полуразрушенные бараки и траншеи рано или поздно станут их братской могилой.

Роуботем не дожил до того, чтобы оценить глубину своей ошибки: вместе с половиной своего отряда он остался лежать в долине — его последним просчетом стало то, что время нашего прорыва совпало с моментом начала штурма мятежников.

Я был старшим офицером среди тех, кому удалось благополучно (?) добраться до укрепления, и когда стало известно кто я, а моя распухшая лодыжка была заботливо перевязана, мне помогли доковылять до отгороженного угла в одном из оставшихся бараков, где Уилер организовал свой кабинет. Мы недоверчиво смотрели друг на друга — он, потому что я больше напоминал какого-нибудь Абдула из Бульбула, а я — потому что вместо рослого, всегда оживленного офицера, каким я знал его десять лет назад, передо мной сидел изможденный, усталый старик. Его угрюмое лицо было покрыто морщинами, а в своем измятом и запачканном мундире и рваных бриджах он был похож на мертвого садовника.

— Боже милостивый, да это никак молодой Гарри Флэшмен! — так он приветствовал меня. — Ну и вид у тебя! Откуда, дьявол побери, ты такой взялся?

Я рассказал ему — и в несколько слов объяснил, что случилось в Мируте и Джханси, несмотря на то что дом успел за это время трижды содрогнуться от ударов ядер и со стен посыпалась штукатурка. Уилер лишь невозмутимо смахнул ее крошево со стола и произнес:

— Ну что ж — спасибо Господу за двадцать человек подкрепления — правда, даже не знаю, чем мы будем вас кормить. Впрочем, что значит потерпеть еще несколько месяцев? — видите ли, мы просто обязаны… Вы ничего не слыхали о том… о том, что наши выступили на выручку из Аллахабада или Лакноу?

Я ответил, что ничего не знаю об этом и он, с едва заметным жестом отчаяния, обвел взглядом своих старших офицеров, Вайберта и Мура.

— Полагаю, на это не стоит больше надеяться, — сказал он, — значит, мы можем только исполнять наш долг как можно дольше? Если бы только не дети, думаю, что мы могли бы держаться до бесконечности. До сих пор никакого нытья, представляете? — Он устало усмехнулся. — Не поймите неправильно, если я скажу, что рад вас видеть здесь, Флэшмен, и не против, чтобы вы приняли участие в нашем совете. Между тем лучшее, что вы можете сделать сейчас, — это занять свое место среди защитников вала. Мур покажет вам — и да благослови вас Бог! — сказал он, пожимая мне руку.

Именно от Мура, высокого светловолосого капитана, с рукой, висящей на заляпанной кровью перевязи, я и узнал о событиях последних двух недель и о том, насколько действительно отчаянным было наше положение.

Одно дело — читать об этом, но картина происходящего была просто ужасна. Мур, хромая, провел меня по укреплению, и мне то и дело приходилось приседать, поскольку ружейные пули, выпущенные из лагеря сипаев, постоянно свистели у нас над головой, расплющиваясь о стены казармы или находя себе цель за пределами здания. Это было ужасно — и тем не менее казалось, что никто не обращает на это особого внимания. Люди у бруствера то и дело приподнимались, чтобы взглянуть на противника, и лишь слегка пригибали головы, не делая даже шага в сторону, когда мимо пролетала пуля. Я продолжал нервно приседать, так что Мур улыбнулся и сказал:

— Скоро вы к этому привыкнете — стрелки панди никогда не попадают туда, куда целятся. Редко какие их выстрелы вредят нам — проклятие! — Облако пыли, выбитое пулей из бруствера, окутало нас. — Санитары, сюда! Живее!

Неподалеку от места, в которое попала пуля, корчилось чье-то тело. На крик Мура двое малых выскочили из казармы, чтобы помочь раненому. После краткого осмотра один из них покачал головой, они подняли тело и потащили его в сторону, где виднелось нечто, напоминающее колодец; они сбросили убитого туда и Мур заметил:

— Это наше кладбище. Я подсчитал, что мы относим туда кого-нибудь почти каждые два часа. А здесь — действующий колодец, из которого мы берем воду. Не стоит подходить слишком близко — самые меткие стрелки панди обстреливают его из вон той рощицы. Весь день он им виден как на ладони, так что приходится запасаться водой по ночам. Джок Маккиллоп занимался этим целую неделю, прежде чем им удалось в него попасть. Одному небу известно, скольких водоносов мы потеряли с тех пор.

Что мне казалось особенно нереальным, так это то, каким спокойным, обычным тоном капитан обо всем этом говорил. Таков был этот гарнизон, голодающих защитников которого мятежники отстреливали одного за другим, а Мур спокойно шел, чертовски хладнокровно рассказывая обо всем этом, а шальные пули продолжали свистеть вокруг нас. Я терпел все это сколько мог, но потом у меня вырвалось:

— Но во имя Господа — ведь это же безнадежно! Неужели Уилер не пытался вести переговоры?

Он только рассмеялся в ответ на это.

— Переговоры? С кем? С Нана-сагибом? Ведь вы же были в Мируте, а? Соблюдают ли эти мерзавцы договоры? Дорогой мой, они просто хотят всех нас перерезать. Они поубивали всех белых в этом городе и одному Богу известно, сколько своих собственных соплеменников вдобавок. Они до смерти замучили туземных ювелиров, чтобы завладеть их сокровищами; Нана сам из пушек расстреливал индийцев, проявлявших симпатии к англичанам, — одного за другим, их еле успевали привязывать к дулам! Нет, — покачал головой Мур, — переговоров не будет.

— Но какого дьявола — я имею в виду, что…

— Что вообще из этого может выйти? Думаю, мне не нужно рассказывать про всех людей — или не позже трех дней британская колонна прорвется к нам на помощь из Аллахабада или мы в конце концов настолько ослабеем от голода и расстреляем все патроны, так что панди смогут штурмом захватить стену. А тогда… — он пожал плечами. — Но конечно же, мы не будем говорить об этом нашим — по крайней мере, не при леди, хотя многие из них могут об этом догадаться и сами. Будем улыбаться и уверять всех, что со дня на день Лоуренс будет здесь с подкреплением и продовольствием, не так ли?

Полагаю, что нет смысла описывать, насколько сильно я пал духом, особенно учитывая, что деваться было некуда — да и я просто не мог бежать из-за моей распухшей лодыжки. Все выглядело абсолютно безнадежным, и что хуже всего — поскольку я был старшим офицером, то должен был, подобно Уилеру, Муру, Вайберту и остальным, делать вид, что готов сражаться до конца и погибнуть со славой. Даже я не мог вести себя по-другому — по крайней мере, не с теми, кто все еще держался бодро и уверенно — настолько, что мог бы не верно меня понять. Я унесу с собой в могилу картину этой пропитанной кровью земли, тучи мух, роящихся вокруг и изможденные фигуры на парапете за бруствером. Стены казарм были буквально источены пулями, которые вонзались в них каждые несколько секунд; то и дело раздавался вскрик, когда выстрелы мятежников все же находили свою цель; то и дело мимо пробегали санитары — и Мур с окровавленной рукой, хладнокровно шагающий сквозь этот ад, усмехался и сыпал остротами направо и налево; Уилер, в нахлобученной шляпе, с пистолетом, заткнутым за пояс, угрюмо вглядывался в ряды панди и топорща усы шептал что-то адъютанту, царапающему карандашом в записной книжке; сержант-кокни[690] спорил с рядовым о высоте столбов на станции Юстон-сквер, в то время как они вместе срезали куски мяса с мертвой лошади, швыряя их в закопченный медный котел, стоящий за изрытой пулями казарменной стеной.

— Сегодня будет жаркое, — заметил Мур, поворачиваясь ко мне, — это благодаря вашим прорвавшимся парням. Обычно же, когда нам хочется мяса, мы поджидаем, когда кавалерист-панди подъедет поближе, а затем стреляем в лошадь, а не во всадника.

— В лошадке же побольше мяса, чем в бунтовщике, а, Джаспер? — подмигнул сержант, и рядовой ответил, что так оно и есть, хотя некоторые из его знакомых унтер-офицеров (не будем называть имен) и без того — законченные людоеды.

Многие подобные вещи навсегда засели в моей памяти, но ярче всего я помню внутреннюю часть казармы, забитую ранеными, которые длинным стонущим рядом лежали вдоль стены, и буквально в нескольких ярдах от них, за наскоро сколоченными перегородками из досок и циновок — четыре сотни женщин и детей, которые провели в этой проклятой, провонявшей кровью и потом адской печи более двух недель. Первое, что поражало при входе, был смрад от крови, пота и больных, а затем уже звуки — голоса детей, крик новорожденного, ворчание стариков, порой даже смех, когда ядра падали далеко от входа; глухой гул женских голосов; неожиданный вскрик боли кого-то из раненых и резкие голоса из отгороженного занавесями угла, где Уилер разместил свой штаб. Потом уже взгляд падал на истощенные лица — озабоченных женщин, одни из которых были одеты в помятые фартуки поверх домашних платьев, а другие — так и остались в вечерних туалетах. Теперь они нянчили детей или ухаживали за ранеными. Тут же вдоль стен сидели прислонившись, сипаи, оставшиеся верными присяге, держа на коленях свои мушкеты. Какой-то штатский британец, что-то пишущий, прерываясь время от времени, задумчиво поглядывающий по сторонам, и вновь возвращающийся к своим записям. Рядом с ним — древний старик в дхоти и очках в стальной оправе, бормочущий себе под нос слова, вычитанные им тут же с обрывка газеты; изможденная девушка, зашивающая рубашку маленькому мальчугану, который ожидает, яростно отмахиваясь от мух, жужжащих у него над головой; двое офицеров в когда-то блестящих, а теперь — порванных и испачканных мундирах, мирно беседующих о разведении свиней — помню, простреленная рука одного из них была замотана разорванной рубашкой, а мундир был надет прямо на голое тело. Помню айю,[691] которая со смехом строила что-то из кубиков для маленькой девочки; здоровенного капрала, чистящего свою трубку; женщину, шепотом читающую что-то из Библии бледному человеку, лежащему на одеяле с обмотанной окровавленными бинтами головой, и старую, плотную седоволосую мэм-сагиб, раскачивающую колыбель.

Всех их ожидала смерть и некоторые знали об этом, но никто не жаловался на судьбу, и я не услышал ни единого слова отчаяния. Это казалось нереальным — то, с каким спокойствием они себя вели. Помню, как Мур сказал:

— Меня поражает, когда я вспоминаю, как наши женщины могли спорить и ругаться, сидя на верандах своих бунгало, а сейчас вдруг стали добрыми, как монахини. Помяните мое слово — если нам только повезет вырваться отсюда, они уже никогда не будут похожи на своих подруг.

— Вы не поверите, — говорил другой офицер, по имени Делафосс, — но они ведут себя спокойно только потому, что у них нет темы для сплетен. Не пройдет и недели после того, как все закончится — и они снова, как обычно, будут перебирать косточки леди Уилер, стоит им столкнуться с ней где-то на улице.

Все это лишь туманные воспоминания — в то время я не придавал им особого значения; не могу сказать, когда мы столкнулись нос к носу с Гарри Истом, но это было неподалеку от загороженного занавесками уголка Уилера, где я беседовал с двумя офицерами — Уайтингом и Томпсоном, а довольно симпатичная девушка по имени Белла Блэр сидела неподалеку и читала детям какие-то стихи. Похоже, я почти пришел в себя от испуга — настолько, чтобы встретить Иста с подобающим ехидством.

— Привет, Флэшмен, — кивнул он.

— Здорово, юный Скороход Ист, — спокойно ответил я. — Слыхал, ты таки дошел до Раглана.

— Да, — сказал он, заливаясь краской, — дошел.

— Тебе повезло, — заметил я, — хотел бы и я тогда пойти с тобой — но, как ты помнишь, я не мог.

Конечно, для всех остальных эти намеки были абсолютно непонятны, так что этот молодой осел вынужден был обо всем рассказать — как мы вместе спасались от погони в России и как он бросил меня, раненого (что, между нами говоря, было абсолютно правильным, так как нужно было доставить Раглану в Севастополь важные новости) и как казаки захватили меня в плен. Конечно же, ему не хватило воображения рассказать всю историю так, чтобы она звучала правдоподобно и я заметил, что Уайтинг вопросительно приподнял бровь и хмыкнул. Ист от этого запнулся, покраснел еще больше и в конце концов произнес:

— Я так рад, что тебе все-таки удалось выбраться, Флэшмен, и я… мне чертовски жаль, что тогда пришлось покинуть тебя, старина.

— Да уж, — заметил я, — полагаю, казаки были того же мнения.

— Я… Я надеюсь, то есть я имею в виду, что они… не обошлись с тобой слишком плохо, что они… — К моему живейшему удовольствию, по его лицу проскользнула гримаса откровенного ужаса: — Знаешь, это навсегда останется на моей совести… то, что случилось.

Уайтинг при этом обратил глаза к потолку, Томпсон нахмурился, а хорошенькая Белла прервала чтение, прислушиваясь.

— Да ладно, — сказал я, помолчав с минуту, — теперь-то, знаешь ли, уже все равно. — Я искоса взглянул на него. — Не бери этого в голову, юный Скороход. Зато если дело дойдет до худшего здесь, я тебя не брошу.

Ист вздрогнул, как от удара; он побелел, как мел, судорожно сглотнул, затем повернулся на каблуках и почти выбежал прочь. Уайтинг воскликнул: «Боже правый!», а Томпсон недоверчиво спросил: «Я не ошибся? Так он действительно смылся, бросил вас — спасая свою шкуру?»

— Что? Что вы такое говорите? — проворчал я, нахмурившись. — Да ладно, это слишком сильно сказано. Никакой пользы не было бы в том, если бы нас обоих схватили, отправили в каземат и… — я замолчал, прикусив губу. — Это просто бы означало, что казаки схватили бы двоих вместо одного, чтобы… поиграть с нами, не так ли? Но это лишь удвоило бы шансы на то, что один из нас сломается и выдаст все, что они хотели узнать. Вот почему я был не против, чтобы он спасся… Видите ли, я знал, что себе-то могу доверять. Но Боже, о чем это я болтаю? Все это в прошлом, — и я браво улыбнулся им. — Этот молодой Ист — хороший парень; знаете, мы с ним вместе учились в школе.

Я похромал прочь, предоставив им обсуждать все произошедшее, если на то будет охота, но позже этим же вечером Томпсон навестил меня на моем месте на валу и, не говоря ни слова, пожал мне руку, а затем, покусывая губку, появилась Белла Блэр, быстро поцеловала меня в щеку и исчезла. Любопытно, насколько можно поднять свою репутацию и уронить чужую, стоит только вовремя сказать несколько осторожных слов — и это было меньшее, чем я мог отплатить этому благочестивому ублюдку Исту. Хорошенькую же ночку предстояло ему провести, терзаясь между мной и угрызениями совести, взращенной благочестивым Арнольдом.

Сам я тоже спал не слишком хорошо. Миска жаркого из конины с пригоршней муки вряд ли сможет удовлетворить ваш аппетит, особенно если вас терзают все ужасы создавшегося положения. Некоторое время я даже поигрался было с идеей вновь напялить лохмотья пуштуна (с которыми я расстался, облачившись в рубаху и армейские бриджи) — и несмотря на свою хромоту скользнуть через бруствер и попробовать спастись. Однако мысль о том, что меня могут схватить панди, заставила меня отказаться от этого намерения. Так что я лежал, весь дрожа, слушая отдаленный треск выстрелов снайперов-бунтовщиков и удары пуль, которые время от времени падали неподалеку, мучаясь жаждой и голодными спазмами. Должно быть, мне все же удалось задремать, так как я был разбужен дикой суетой вокруг, в то время как громкий голос ревел: «Готовься! Готовься! Подносчики патронов, сюда!» Запел горн и вдоль вала разнеслись слова команд — парень рядом со мной лихорадочно забивал заряд, и когда я поинтересовался, какого черта тут происходит, он только ткнул пальцем за насыпь и предложил мне посмотреть самому.

В предрассветном сумраке по открытой площадке майдана, раскинувшегося перед артиллерийскими позициями мятежников, двигались массы людей — сотни воинов. Я заметил длинные ряды кавалеристов в белых накидках, видневшиеся сквозь дымку, а за эскадронами мелькали красные мундиры и белые бриджи туземной пехоты. Как раз, когда я выглянул через бруствер, мелькнула вспышка пушечного выстрела и раздался звук разрыва, за которым последовал треск выстрелов и грохот нескольких взрывов из казарм у нас за спиной. Туча пыли и битого камня поднялись от стен казармы, сопровождаемые воем, проклятьями и хором детских голосов. Забил большой барабан, прибежали подносчики патронов — это были в основном британцы-штатские, среди которых было даже несколько женщин и бхисти,[692] затем появился и Уилер собственной персоной, вместе с Муром, раздавая приказы, а за спиной у них на крыше казармы величаво поднялся и заплескался на влажном, горячем ветру потрепанный и простреленный «Юнион Джек».

— Они походят, вжарь по ним! — крикнул человек, стоящий рядом со мной. — Гляди-ка, вон Пятьдесят шестой полк — мадрасские фузилеры. И бенгальская кавалерия также — мне ли не знать их! Это же мои собственные парни, проклятые мерзавцы — и где! Ну что ж, ребята, ваш ротмистр ждет вас! — и он поднял свою винтовку. — Я задам вам побольше перцу, чем раньше в конюшнях.

Пушки панди теперь гремели во всю мочь, а пули свистали над головой. Я возился с револьвером, набивая барабан патронами; по ту сторону бруствера раздалась серия сильных ударов и Уилер прокричал:

— Смотрите, чтобы каждый ствол был заряжен! Подносчикам быть наготове со свежими зарядами! По три винтовки на каждого человека! Отлично, Делафосс! Мур, отзовите половину людей с южной стороны — ну же, быстрей! Пусть пожарные расчеты приготовятся! Сержант Грейди, я хочу, чтобы санитары с бинтами стояли на парапете через каждые десять ярдов!

Его едва можно было расслышать сквозь гул вражеских выстрелов, стук пуль и грохот падающих ядер. Все пространство между стеной и казармами бурлило облачками пыли, поднимаемыми выстрелами, а мы, вжимая головы в землю, лежали у самого бруствера. Кто-то, скорчившись, быстро протиснулся ко мне и положил на землю рядом два заряженных мушкета — к моему удивлению, я узнал Беллу Блэр. Толстый бабу,[693] которого я видел прошлой ночью, так же подал мушкет ротмистру, а заряжающим у парня по другую сторону от меня был очень хрупкий, на вид пожилой штатский, в пыльнике и шапочке для крикета. Они устроились позади нас. Белла была бледна как смерть, но все же улыбалась мне, то и дело откидывая волосы с глаз; помнится, на ней было желтое коленкоровое платье, а на лбу повязана лента.

«Всем приготовиться!» — орал Уилер. Он единственный остался стоять; изможденный, с обнаженной головой и разметавшимися по щекам седыми волосами. В одной руке у него был револьвер, а в другой — сабля, конец которой он упер в землю. «Мастерс — я хочу, чтобы выдали по порции муки и чашке воды каждому…»

Ужасающий залп унес остатки его фразы; казалось, все укрепление содрогнулось, когда ядра ударили в него, выбивая столбы едкой пыли из стен бараков. Дальше на валу кто-то тонко застонал от боли, потом позвали санитаров, облако пыли покрыло нас, а затем и шум начал куда-то отступать, даже крики сменились едва слышным хныканьем и тут же наступила странная, жуткая тишина.

«Всем приготовиться!» — это опять произнес Уилер, уже спокойнее: «Стрелки — на парапет! Не стрелять без моей команды! Спокойнее!»

Я взглянул поверх бруствера. На майдане повисла тишина, которую неожиданно пронзил резкий звук трубы. Враг стоял перед нами — ряды пехоты в красных мундирах в открытом строю, впереди разрушенных строений, а перед ними — эскадроны конницы, с полдюжины из которых значительно выдвинулись вперед. Где-то на валу треснул мушкетный выстрел и Уилер крикнул:

— Проклятье, прекратить огонь! Слышите?

Мы выжидали, наблюдая, как эскадроны строились для атаки, и старый ротмистр ругался вполголоса.

— Ублюдки, — сказал он, — и подумать только, ведь я сам их всему научил. Ну, конечно, третий взвод не держит строя! Это все их хавилдар Рам Хайдер! Только поглядите — чертов Поль Джонс,[694] да и только! Неужели нельзя выровняться по правому флангу? А остальные в целом выглядят недурно, а? Ну, вот, подравнялись — теперь получше, не правда ли?

Человек, стоящий за ним, что-то сказал и старый ротмистр рассмеялся.

— Если им придется нас атаковать, то я бы хотел, чтобы они сделали это как нужно — ради того, чтобы не разочароваться в своей работе — и все тут.

Я с трудом отвел глаза от наползающей массы людей и огляделся вокруг. Бабу, лежа на земле, повернул голову и заботливо протирал очки; лица Беллы Блэр не было видно, но я заметил, как она сжала кулаки. Уилер вновь нахлобучил шляпу и что-то говорил Муру; один из бхисти на четвереньках полз вдоль вала, таща за собой бурдюк с водой, чтобы напоить жаждущих.

Неожиданно в отдалении вновь запела труба, через майдан донесся рев голосов и крики приказов, а потом кавалерия двинулась — сперва шагом, потом рысью; над ее рядами яркими вспышками сверкнули вытащенные из ножен клинки.

«О, Иисусе, — подумал я, — это конец». Там их, наверное, целые орды, друг за другом надвигаются из предрассветного тумана, поднимая клубы пыли. Стрелки мятежников опять оживились и пули снова засвистели над головой.

— Спокойнее, все! — снова выкрикнул Уилер. — Помните — ждать приказа!

Я положил рядом револьвер и опер мушкет на бруствер. Во рту у меня до того пересохло, что я не мог даже сглотнуть — я вспомнил массы русской кавалерии, запрудившие высоты под Балаклавой, и как регулярный огонь остановил их на всем скаку — но там стреляли горцы Кэмпбелла, а у нас на валах была лишь жалкая шеренга истощенных развалин и штатских. Мятежники прокатятся по нам, как волна, прорвавшись сквозь наши жидкие залпы.

— Целься! — рявкнул Уилер, — чтобы каждый выстрел попал в цель, и ждите моей команды!

Теперь сипаи приближались галопом и были едва ли не в трехстах ярдах от нас, все еще держа сабли на плече. Они чертовски хорошо держали строй и я услышал, как ротмистр пробормотал:

— Смотрите, как они подходят, а! Разве не прекрасная картина? — и как они держат равнение! Держи их так, риссалдар, помни о равнении!..

Гром копыт накатывался на нас, как прибой; раздался одинокий крик и все острия медленно склонились, а за ними показались темные пятна лиц — всадники склонились вперед, и вдруг вся первая линия рванулась в атаку. Они быстро неслись прямо на укрепление; я конвульсивно схватил мушкет и тут Уилер проревел:

— Огонь!

Залп прогремел, окутав нас облаком дыма — но это их не остановило. Лошади и люди падали, а мы схватили вторые ружья и выстрелили опять, а потом дали залп в третий раз — но всадники все еще надвигались на нас, сквозь сущий ад из дыма и пламени, завывая как бешеные. Рядом со мной оказалась Белла Блэр, сунула мне в руки мушкет и бросилась лихорадочно перезаряжать остальные. Я снова выстрелил, и когда дым рассеялся, стал виден сплошной клубок бьющихся в агонии людей и лошадей, но добрая половина из них все еще была на ногах и все катилась вперед, воя и размахивая саблями. Я схватил револьвер и начал стрелять. Сразу трое кавалеристов бросились к тому месту, где я стоял, и мне удалось вышибить одного из седла; второй кубарем покатился с подстреленной лошади, а третий уже почти подскакал к валу, когда мой сосед справа выстрелил в него.

За передовыми стеной ломились остальные — белые куртки, темные лица; они ревели как звери и пытались заставить своих лошадей вскарабкаться на бруствер. Я бессвязно вопил всякие непристойности, едва успевая хватать мушкеты, как только их перезаряжали, и палил в эту кучу; вдоль всего укрепления завязалась рукопашная — штыки и шпаги против сабель, а среди всего этого по-прежнему грохотали выстрелы. Я услышал, как Белла застонала, и вдруг спешившийся сипай вскарабкался на бруствер прямо напротив меня. Передо мной мелькнули горящие глаза на смуглом лице и сабля, поднятая для удара, а затем он вдруг с хрипом повалился назад, исчезнув в клубах дыма. У меня за спиной снова что-то заревел Уилер, я схватил новый мушкет, и тут мятежники вдруг отхлынули обратно — благодарение Господу, они с визгом скакали назад, пропадая в дыму, и вот уже бхисти появился у меня под боком, поднося флягу с водой прямо к моим губам.

— Готовьсь! — прокричал Уилер, — они идут снова!

Мятежники перестраивались всего в нескольких сотнях ярдов от нас, а вся площадка между ними и укреплением была усыпана убитыми и умиравшими лошадьми и людьми. Я едва успел глотнуть теплой, грязноватой воды и снова поднять мушкет, как они бросились на нас, причем на этот раз между кавалеристами бежала и пехота панди.

— Еще один залп! — надрывался Уилер, — пока не стрелять! Цельте в лошадей! Мы не сдадимся! Готовься, целься — огонь!

Весь вал полыхнул огнем и линия атакующих приостановилась и заколебалась на мгновение, прежде чем снова двинуться вперед; полудюжине мятежников удалось вскарабкаться по валу и спрыгнуть внутрь укрепления — сабли сверкали у них над головами и мне пришлось откатиться в сторону, чтобы не попасть под копыта, так как еще один всадник заставил лошадь прыгнуть прямо на полуразрушенный бруствер. Едва я с трудом поднялся на ноги, как какой-то смуглый дьявол в красном мундире бросился на меня с парапета; я наотмашь двинул его прикладом мушкета и сбросил вниз, но другой уже с визгом замахнулся на меня саблей. Я взвыл от ужаса, когда клинок пронесся у меня над головой, но тут мы сошлись вплотную и я вцепился ему ногтями в лицо, сбив с ног тяжестью своего веса. Его сабля упала, я наклонился за ней, но еще один панди уже набегал сбоку, нацеливаясь надетым на мушкет штыком, но я уже нащупал эфес упавшей сабли и ударил вслепую. Тут я почувствовал болезненный толчок в голову и упал, мертвое тело рухнуло на меня и следующее, что я помню, — как стоял на четвереньках, земля кружилась у меня перед глазами, а Уилер орал; «Прекратить огонь! Прекратить огонь! Санитары, сюда!» Потом вопли и треск выстрелов понемногу стихли, а над призрачными очертаниями вала растаял последний дымок.

Казалось, что повсюду валяются убитые. По крайней мере, дюжина панди скорчились в радиусе десяти ярдов от того места, где я стоял на коленях; земля здесь просто слиплась от крови. Уилер также стоял на одном колене, поддерживая толстого бабу, который причитал, ухватившись за размозженную ногу. Хрупкий штатский лежал навзничь, крикетная шапочка скатилась с его головы, которая теперь представляла собой сплошную кровавую массу. Один из панди зашевелился и с трудом приподнялся на колено; Уилер, одной рукой все еще поддерживающий старика, поднял револьвер и выстрелил — панди снова рухнул в пыль. Подбегали санитары; я взглянул через бруствер на майдан, усеянный фигурами людей — корчащихся и уже неподвижных; здесь же со ржанием бились лошади, пытаясь подняться, а другие мертвыми лежали рядом со своими всадниками. В двухстах ярдах далее виднелась толпа убегавших людей — благодарение Господу, они бежали в противоположную сторону; дальше вдоль вала кто-то издал радостный крик и, подхваченный сотнями голосов, он страшным хриплым воплем прокатился вдоль всего укрепления. В глотке у меня пересохло и я слишком ослабел, чтобы кричать — но все же я был жив.

А Белла Блэр умерла. Она лежала на боку, вцепившись руками в ствол мушкета, штык которого вонзился ей в живот. Позади я услышал стон — это был старый ротмистр, распростертый у самого парапета. Его рубашка вся пропиталась кровью, а сам он из последних сил тянулся к фляге с водой. Я проковылял к нему и приложил флягу к его губам; ротмистр глотнул, тяжело застонал и в следующее мгновение его голова откинулась.

— Задали мы им, а? — с трудом произнес он.

Я мог только кивнуть; глотнув из фляги, я предложил ему еще воды, но он лишь бессильно склонил голову набок. Старику уже нечем было помочь — жизнь уходила из его тела.

— Мы побили их, — снова пробормотал он, — чертовски здорово… хотя на минуту мне показалось… что они просто проедут через нас. — Он закашлялся кровью и его голос перешел в едва слышный шепот: — Они держались хорошо… не правда ли?.. держались хорошо… Мои бенгальцы… — Он прикрыл глаза. — Думаю, они держались… необычайно хорошо…

Я оглядел укрепление. Полагаю, около половины его защитников оставалась на ногах и стояли на валу, а между ними лежали молчаливые фигуры остальных, раненые стонали и корчились в ожидании носильщиков и перевязки. И тут пушки мятежников вновь начали канонаду, снова и снова осыпая ядрами полумертвые остатки гарнизона Канпура, потрепанный флаг которого все еще развивался на мачте. «Ну что же, — подумал я, — теперь панди в любой момент могут войти сюда просто прогулочным шагом. Ничто уже не может остановить их».

Но этого не случилось. Последний генеральный штурм двадцать третьего июня, когда мы находились почти на грани гибели, истощил силы панди. Весь майдан был усыпан их трупами и хотя они еще в течение двух последующих ужасных дней громили нас из пушек, у них не хватило духу на новый приступ. Если бы они только знали, что половина наших людей, оставшихся на валах, были так измучены голодом и усталостью, что не могли поднять мушкет, казармы были забиты более чем тремя сотнями раненых и умирающих, а колодец был вычерпан до вонючей жижи, а оставшаяся мука по большей части состояла из пыли. Мы и двух минут не смогли бы сопротивляться решительному штурму — да и стоило ли им на него идти, ведь голод, жара и постоянно растущие потери от артиллерийского огня и без того бы скоро прикончили нас.

Помнится, в течение этих сорока восьми часов три человека сошли с ума — удивляюсь только, что эта участь не постигла нас всех. В душегубке казарм женщины и дети были настолько измучены голодом, что даже не могли плакать; похоже, и молодыми офицерами овладела какая-то летаргия от приближения неминуемой смерти. Теперь даже Уилер вынужден был признать, что это — единственное, что нам оставалось.

— Я направил Лоуренсу письмо, — сказан он нам, старшим офицерам, на следующую ночь. — Я написал ему, что нам больше не на что надеяться, кроме как на британский дух, но что это не может продолжаться вечно. Мы здесь, как крысы в клетке. Лучшее, на что мы можем рассчитывать — если мятежники снова пойдут в атаку и даруют нам быструю смерть. Это лучше, чем видеть, как женщины и дети медленно умирают день за днем.[695]

Я будто снова вижу эти изможденные лица за столом, в мерцающем отблеске свечей. Кто-то тихо вздохнул, кто-то вполголоса выругался и через пару минут Вайберт спросил, нет ли надежды на то, что Лоуренс все же успеет прийти нам на помощь.

Уилер покачал головой.

— Он бы уже пришел, если бы мог, но даже если он выйдет сегодня, то не доберется до нас ранее чем за два дня. А к этому времени… ну, да вы знаете меня, джентльмены. Я не впадал в отчаяние ни разу за все пятьдесят лет своей солдатской службы, не буду делать этого и сейчас, если скажу, что на такое чудо почти нет надежды. Мы в руках Господа, так что пусть каждый приготовится соответственно.

Тут я с ним был полностью согласен, только вот мои приготовления не имели ничего общего с делами духовными. У меня до сих пор сохранился мой комплект одежды пуштуна и я чувствовал, что подходит время и несмотря на свою лодыжку Флэши пора будет попытать счастье по ту сторону вала. Выбор был невелик — рискнуть или умирать в этой вонючей дыре, так что я оставил их молиться, а сам пошел на свое место на парапете, чтобы хорошенько все обдумать; я дрожал от страха при одной мысли, что придется покинуть британский лагерь, но чем дольше ждать — тем труднее это будет сделать. Я все еще боролся со своими тревогами, когда кто-то вынырнул из тьмы у меня за спиной и этот «кто-то» был Ист собственной персоной.

— Флэшмен, — спросил он, — можно с тобой переговорить?

— Ну-у, если это необходимо, — протянул я, — но буду признателен, если ты будешь краток.

— Конечно-конечно, — пробормотал он, — я понимаю. Как сказал сэр Хью, наступило время, когда каждый из нас должен подумать о своей душе; обещаю что не оторву тебя от твоих медитаций ни на секунду более, чем это будет необходимо. Все дело… в моей совести. Мне нужна твоя помощь, старина.

— Что? — я уставился на него, стараясь рассмотреть лицо в сумраке. — Какого дьявола?

— Пожалуйста… побудь со мной. Я знаю, что ты злишься, потому что думаешь, что я бросил тебя там, в России… что покинул тебя умирать, а сам спасся. О, я знаю, что это был мой долг — доставить донесение Раглану… но правда в том, — он замолчал и с трудом сглотнул, — правда в том, что я был рад это сделать. Ох, наконец-то я признался в этом — о, если бы ты знал, как тяжко и мучительно мне было все эти последние два дня! Это тяжким грузом лежало на моей душе — что я бросил тебя, охваченный яростью и греховным чувством мести. Нет… дай мне закончить! Я ненавидел тебя тогда… из-за того, как ты вел себя с Валей… когда ты выбросил ее из саней прямо в снег! Я чуть не убил тебя за это!

Он действительно был в странном состоянии; чертовски занятное представление — совесть выпускника Рагби, выпущенная на свободу! Но он не сказал мне ничего нового — уж я-то знаю этих благочестивых ублюдков лучше, чем они сами себя.

— Понимаешь, я любил ее, — продолжал Ист, бормоча, как старик, страдающий грыжей, — она была для меня всем… а ты украл ее так… так грубо. Пожалуйста, пожалуйста, выслушай меня! Ты же видишь — я исповедуюсь. И… и прошу у тебя прощения. Понимаю, что поздно — но, похоже, у нас остается не слишком много времени? Так вот… я хотел сказать тебе… и пожать твою руку, мой старый школьный товарищ, а еще услышать от тебя, что мой… мой грех мне отпущен. Прошу тебя — если ты сможешь найти для этого силы в своем сердце. — И он задушевно произнес:

— Я… я полагаю, ты сможешь.

В свое время мне приходилось слышать немало странных заявлений, но этот бред был самым необычным. Конечно, все шло от христианского воспитания и от холодных ванн — и то, и другое способствовало закреплению во впечатлительных умах мысли, что раскаяние уменьшает вину. В любое другое время я испытывал бы от его речей злорадное удовольствие; но даже в моем теперешнем состоянии мне показалось достаточно уместным поинтересоваться:

— Ты имеешь в виду, что если бы я не дал тебе повода ненавидеть меня, то ты бы тогда остался со мной и донесение Раглану пропало бы?

— Что? — воскликнул он, — я… я не понимаю, о чем ты говоришь. Я… я… пожалуйста, пожалуйста, Флэшмен, ты же видишь — моя душа терзается… Я пытаюсь… объяснить тебе. Пожалуйста — скажи мне, даже сейчас — что я могу для этого сделать?

— Ну, — задумчиво сказал я, — можешь пойти и пукнуть в бутылку, а после запечатать ее.

— Что? — ошеломленно спросил он, — что ты сказал?

— Я пытаюсь дать тебе понять, чтобы ты убирался отсюда, — проворчал я, — ты всего лишь маленький эгоистичный поросенок, Ист. Ты признаешь, что в отношении меня вел себя как мерзавец, да еще осмеливаешься тратить мое время — которое нужно мне для молитвы. Так отправляйся в ад — понял?

— Боже мой, Флэшмен… ты не можешь так думать! Ты не можешь быть таким черствым. Мне нужно одно только слово! Признаю, что принес тебе вред… возможно даже, не сознавая этого. Иногда… знаешь, я думаю, не любил ли ты сам Ваяю… но если да, и поставил на первое место долг… — Он снова сглотнул и уставился на меня. — Ты любил ее, Флэшмен?

— Четыре-пять раз в неделю, — ответил я, — но тебе не стоит так ревновать — в постели она далеко не так хороша, как ее тетушка Сара. Тебе бы стоило попариться с ней в баньке.

Ист снова бросил на меня изумленный взгляд и мне показалось, что я услышал, как стучат его зубы. Затем раздалось:

— Боже, Флэшмен! О… о, ты невыразим! Ты просто подлец! Да поможет тебе Господь!

— Может быть, я и подлец, — спокойно заметил я, — зато не лицемер вроде тебя — ведь последнее, чего бы ты хотел, так это чтоб Бог помог мне. Тебе, кстати, не нужно и мое прощение; ты просто хочешь заиметь повод простить самого себя. Ну, что ж, беги и сделай это, трусишка и скажи мне спасибо за то, что я облегчил тебе задачу. После того, что ты услышал сегодня ночью, твоя совесть никогда не будет беспокоить тебя за то, что ты бросил старину Флэши на произвол судьбы, не правда ли?

Услышав это, он поковылял прочь, а я остался размышлять над своей проблемой — стоит ли мне сбежать или пока остаться. В конце концов мои нервы не выдержали и я свернулся калачиком под парапетом, чтобы немного поспать. И, слава богу, это мне удалось, поскольку на следующее утро Уилер заполучил свое чудо.

IX

Она была самым странным посланцем Милосердия, которого вам когда-либо доводилось видеть, — старая полоумная чи-чи[696] торговка, звенящая серьгами и зонтиком, которую на тележке рикши-гхари везли два панди; еще парочка изображала почетный эскорт, а хавилдар, шедший впереди, размахивал белым флагом. Уилер велел стоять наготове, когда эта странная маленькая процессия показалась у восточного угла укрепления, и лично вышел встретить ее вместе с Муром. Спустя несколько минут послали за мной и Вайбертом, который находился на моем конце вала.

Уилер и другие старшие офицеры собрались с внутренней стороны бруствера, в то время как старуха, обмахиваясь большим листом и прихлебывая чатти, сидела по другую сторону вала, в окружении своего эскорта. В руках у Уилера был лист бумаги, и он недоуменно переводил глаза с него на старуху и обратно; когда мы подошли, кто-то сказал: «Я не верю этому и на ломаный грош! С чего вдруг они собрались вести переговоры именно в это время дня — объясните вы мне?», но Уилер покачал головой и передал бумагу Вайберту.

— Прочтите, — сказал он, — если верить тому, что там написано, Нана хочет вести переговоры.

Сначала ничего не было понятно; пока Вайберт вполголоса читал послание, я изучал текст, глядя через его плечо. Это было короткое, ясное письмо, написанное по-английски, уверенным почерком и адресованное Уилеру. Насколько помнится, в нем говорилось:

«Подданным Ее Всемилостивого Величества, королевы Виктории — каждый, кто не связан с преступными действиями лорда Дальхаузи и готов сложить оружие, получит право свободного прохода в Аллахабад».

Письмо было написано от имени Нана-сагиба и подписано именем, которое я не смог разобрать, пока Вайберт не пробормотал его: «Азимула-Хан». Он взглянул на Уилера, а затем на старуху. Уилер же махнул рукой и произнес:

— Это — миссис Джекобс из… ах — Канпура. Она получила эту записку лично от Азимулы-Хана в присутствии Нана.

— Добрый день, джентльмены, — проскрипела миссис Джекобс, поклонившись под аккомпанемент отчаянно заскрипевшего сиденья ее гхари. — Какая хорошая погода, не правда ли?

— Мне все это не нравится, — тихо проворчал Уилер, отвернувшись, так чтобы она не могла его слышать. — Как верно заметил Уайтинг, с чего бы это предлагать нам переговоры, когда мы и без того в его власти? Все что ему надо — только немного подождать.

— Возможно, сэр, — заметил Вайберт, — ему неизвестно, насколько нас стало меньше. — Он глубоко вздохнул. — И мы должны подумать о наших женах и детях…

В ответ послышался яростный гул приглушенных голосов: «Это западня!» «Нет-нет!» «Мы и без того столько держались против этих ублюдков…», «Предательство — я чую плутни черномазых за целую милю!» «Почему это должно быть западней — Бог мой, да что мы теряем? Если уж на то пошло, то нам конец…»

Несмотря на то, что я пытался сохранить на лице суровую мину, сладостная надежда начала проникать мне в сердце — мы спасены! Потому что в этот самый момент мне стало ясно, что несмотря на все разговоры и все чувства Уилера он собирается принять любые условия, которые панди решат предложить нам. Он просто не мог отказаться, обрекая тем самым женщин и детей на верную смерть в этих вонючих бараках, несмотря на все свои опасения о предательстве. Мы могли всего лишь рассчитывать на шанс выжить взамен неизбежной смерти — он будет вынужден принять его.

Я не сказал ни слова, пока они шепотом спорили у парапета. Глаза всех остальных защитников укрепления взволнованно смотрели на нас, так что эта старая карга, развалившаяся под навесом на своей гхари все кивала и важно кланялась, стоило кому-нибудь взглянуть в ее сторону. И, будьте уверены, наконец Уилер сам спросил:

— А каково будет ваше мнение, полковник Флэшмен?

Меня так и подмывало заорать: «Соглашайся же, чертов старый дурак — и отправляйся в Аллахабад хоть ползком!», но я пересилил себя и выглядел вполне хладнокровным.

— Ну что же, сэр, — важно произнес я, — это всего лишь предложение, не больше. Мы не можем ничего решить, пока не узнаем обо всем подробнее.

Это их всех просто заткнуло.

— Действительно, — кивнул Уилер, — но как…

— Кто-то должен поговорить с Нана-сагибом, — объяснил я, — возможно, он не слишком уверенно себя чувствует, а может быть, думает, что вся эта игра с осадой и штурмами не стоит свеч. А может быть, его драгоценным панди все это уже надоело.

— Верно, клянусь Богом! — вмешался было Делафосс, но я очень спокойно продолжал:

— Но мы не можем ни принять, ни отвергнуть это предложение до тех пор, пока мы не узнаем более того, что тут написано, — и я похлопал по листу бумаги в руке Вайберта. — Можно быть уверенным, что Нана-сагиб делает свое предложение отнюдь не из чистого милосердия, а значит, это — либо предательство, либо слабость. Давайте посмотрим ему в глаза.

Наверное, это звучало отлично — бесхитростный Флэши говорит абсолютно спокойно, в то время как все остальные аж порозовели от возбуждения. Они же не знали, чего мне стоило взять себя в руки, пока я читал письмо. Теперь же вся штука была в том, чтобы Уилер сделал свой ход — причем правильный. Потому что он был полон недоверия к Нана и уже почти готов был прислушаться к предложениям горячих голов, призывавших его швырнуть это письмо прямо в рожи бунтовщиков — большей бессмыслицы я в жизни не слышал. Вот нам, приговоренным к неизбежной смерти, предлагали спасение на самом пороге гибели и более половины идиотов на этом импровизированном совете собираются с ходу все отвергнуть. У меня так и похолодело внутри и я подумал, что тут нужно действовать осторожно.

Тем не менее Уилер увидел смысл в моем предложении и решил, что я вместе с Муром должны будем отправиться на встречу с Нана-сагибом и лично послушать, что он нам скажет. Слава богу, что он выбрал меня — как правило, я без особой охоты сую голову в пасть льву — даже под белым флагом перемирия — но именно в этих переговорах я намеревался участвовать лично. Я не хотел, чтобы что-либо помешало нашей сдаче — ибо если я хоть что-то понимал в этом деле, то все шло именно к ней. И тем не менее репутация моя должна была остаться на высоте.

В полдень Мура и меня под эскортом провели через позиции мятежников, причем миссис Джекобс в своем гхари тряслась рядом и тарахтела без умолку. О, да — это был настоящий стыд, хорошо хоть неопределенность ситуации предотвратила ее дальнейшее путешествие с нами по жаре — до самых холмов. Кстати, я так и не понял, кем она была; судя по виду — типичная сводня-полукровка, которую использовали в качестве посредницы, потому что выглядела она чертовски нейтрально и безобидно. Хотя, возможно, я и ошибался в этой леди.

Печально известный Нана-сагиб ожидал нас перед большим шатром, разбитым под сенью рощи, с кучей слуг и прихлебателей, толпящихся вокруг, и несколькими гвардейцами-маратхи, в нагрудниках и шлемах, стоящих по обоим краям большого афганского ковра, раскинутого перед его креслом. При виде этого ковра меня передернуло — он до боли напомнил мне тот, на котором Макнотена в Кабуле схватили и изрубили в куски при весьма сходных обстоятельствах. Так или иначе, мы с Муром расправили плечи и гордо вскинули головы, как и подобало британцам в присутствии мятежных черномазых, которые могут вот-вот наброситься даже на послов.

Сам Нана был расплывшимся толстомордым мерзавцем с вьющимися усами и бородкой, держался он очень надменно — таких называют тунг адми.[697] Шелков и драгоценностей на нем было больше, чем на французской шлюхе. Он то и дело переводил взгляд с Мура на меня и, прикрывшись рукой, что-то шептал женщине, стоящей позади него. Ее вид, между прочим, вполне мог вызвать парочку похотливых мыслишек — это была одна из здешних высоких красоток, с чуть обвислыми прелестями и капризно оттопыренной нижней губкой. Ее звали Султанша Адала и мне до сих пор жаль, что не удалось подобраться к ней ближе чем на двадцать футов. Во время последовавшего разговора мы парочку раз обменялись с ней взглядами, что позволило разгореться нашему воображению; еще бы десяток минут тет-а-тет — и дело сделано. Рядом с Нана-сагибом сидел какой-то мутноватый, отвратного вида шельмец. Я быстро смекнул, что это и есть его подручный, Тантия Топи.

Начал же разговор сам Азимула-Хан, высокий, светлокожий красавчик, одетый в затканный золотом халат и тюрбан с драгоценным аграфом. Он, улыбаясь, ступил вперед по ковру, протягивая руку. Мур тотчас же заложил руки за спину, а я сунул большие пальцы за пояс. Заметив это, Азимула-Хан улыбнулся еще шире и грациозным жестом убрал руку — сам Руди Штарнберг не смог бы сделать это лучше. Я назвал наши имена и он широко распахнул глаза от удивления.

— Полковник Флэшмен! Настоящая честь для нас! Я всегда сожалел о том, что нам не удалось встретиться в Крыму, — сказал он, блестя зубами, — а как поживает мой старый друг, мистер Уильям Говард Рассел?[698]

Настал мой черед недоуменно вытаращиться; я и не знал, что этому Азимуле довелось попутешествовать; он не хуже меня владел английским и французским, исполнял дипломатическую миссию в Лондоне — и в то же время успел пробежаться по глупым женщинам нашего высшего света, словно дикий жеребец. Обаятельный умный политик, цивилизованный облик которого удачно маскировал его змеиную сущность; он же, кстати, служил переводчиком для Нана, который не говорил по-английски.[699]

Я очень холодно сказал Азимуле, что мы прибыли, выслушать предложение его хозяина. На что он кивнул, разводя руками.

— Конечно, джентльмены, это весьма печальное дело и никто не огорчен этим более, чем его высочество, что и послужило причиной отправки им письма генералу Уилеру, в надежде, что нам удастся положить конец кровопролитию…

Мур перебил его, заметив, что весьма печально также, что принц не прислал свое письмо ранее или, тем более, не сохранил верность британцам в начале восстания. Азимула-Хан лишь усмехнулся.

— Но мы ведь не говорим о политике, не правда ли, капитан Мур? Мы рассматриваем военные реалии — которые состоят в том, что ваше доблестное сопротивление, так или иначе, подходит к концу. Его высочеству претит сама мысль о бессмысленном кровопролитии; он желает, если вы согласны оставить в покое Канпур, разрешить вашему гарнизону покинуть укрепление с воинскими почестями; вы получите необходимое продовольствие и соответствующие условия для ваших женщин и детей (о которых его высочество проявляет особую заботу) и возможность уйти в Аллахабад. По-моему, это достаточно щедрое предложение.

Нана, который, очевидно, понимал о чем идет речь, при этих словах слегка наклонился вперед, расплылся в масляной улыбке и что-то пробормотал на наречии маратхи. Азимула-Хан кивнул и продолжил:

— Его высочество говорит, что уже идет сбор вьючных животных, чтобы довезти ваших раненых до реки, где вас ожидают лодки, чтобы доставить в Аллахабад.

Я задал вопрос, который так волновал Уилера:

— Какие гарантии личной безопасности будут нам предложены?

Азимула удивленно вскинул брови:

— Но разве они так уж необходимы? Если бы мы хотели вас уничтожить, то должны были бы атаковать или просто немного выждать. Видите ли, мы знаем, в каком положении вы находитесь. Поверьте мне, джентльмены, его высочеством движут исключительно человеколюбие и чувство милосердия…

Не знаю, было ли это спланировано нарочно, но его последняя фраза была прервана диким криком агонии — ужасным воем, донесшимся из-за деревьев. Крик повторился еще раз, а затем потонул в отчаянном вопле боли — так что я почувствовал, как волосы на загривке у меня встали дыбом, а Мур едва не выпрыгнул из своих сапог.

— Что это, во имя Господа? — воскликнул он.

— Полагаю, дипломатия махараджи, — ответил я с каменным лицом, хотя внутри у меня все тряслось. — Очевидно, с кого-то живьем сдирают кожу в нашу честь — чтобы мы могли это слышать и запомнить.

— … но если слова его высочества недостаточно, — спокойно продолжал Азимула, — он не будет возражать против того, чтобы вы забрали с собой личное оружие и… скажем, по двадцать патронов на человека? Согласитесь, что на открытом пространстве у вас будет не намного меньше преимуществ, чем за этими призрачными укреплениями. Но повторяю, джентльмены, его высочество ничего не выиграет, пойдя на обман, — даже напротив. Это просто невозможно для него, так как ударит по его политической репутации.

Я ни на грош не верил этому проклятому ублюдку, но лично сам чувствовал склонность с ним согласиться. Избавиться от британского гарнизона было важным делом, но он мог добиться этого в любом случае, даже не соблазняя возможностью свободного выхода. С другой стороны, заставив британцев спустить флаг, Нана добавил бы себе очков — хотя Азимула как мог избегал даже намекать на это, зная, что ничто более не заставило бы Уилера только усилить сопротивление.

Нана что-то быстро заговорил на маратхи, а я пока пытался забыть об ужасном крике, обменявшись откровенным взглядом с Султаншей Адалой, — такое никогда не повредит. Азимула-Хан дослушал Нану и снова повернулся к нам.

— Его высочество просит вас убедить генерала Уилера и добавляет, что на время, пока вы рассматриваете его щедрое предложение, он повелел своим войскам соблюдать армистицию.[700] Я лично прибуду завтра за ответом генерала Уилера.

Вот так оно и было. Мы с Муром тронулись в обратный путь через лагерь панди — и если бы мне нужны были доказательства необходимости сдачи укрепления, то я бы нашел их в сердитых взглядах этих нахмуренных смуглых лиц, на биваках и артиллерийских позициях. Возможно, они выглядели не так бодро, как в то время, когда верно служили Компании, но, клянусь Богом, их было много и нигде не было и признаков слабости или дезертирства.

Прошло довольно много времени, прежде чем мы вернулись в укрепление и доложили Уилеру о предложениях Нана-сагиба. Генерал созвал на совет всех офицеров и мы, кто сидя, кто стоя, набились в отгороженный угол казармы, служивший ему штабом. За занавеской по-прежнему раздавались стоны раненых и крики детей, пока мы в сотый раз перебирали аргументы «за» и «против», которые уже шепотом высказывались этим утром. Можете мне поверить, как сильно я перепугался, когда понял, что Уилер продолжает вынюхивать обман, а наши юные горячие головы просто криком кричали, ратуя против сдачи.

— Мы же продержались до сих пор, — разорялся Делафосс, — а теперь бунтовщики ослабели. Говорю вам — пошлите их ко всем чертям и — десять против одного — они снимут осаду.

Послышались одобрительные выкрики, однако Вайберт заметил:

— Но если они не снимут ее, что тогда? Через три дня в этом дьявольском месте у нас не останется в живых ни одной женщины или ребенка. Вы готовы согласиться с этим?

— А вы готовы поверить слову мятежника? — парировал Делафосс. — Пока мы удерживаем это укрепление, мы, по крайней мере, хоть как-то сдерживаем его — так что он может все-таки снять осаду или нам на помощь подойдет Лоуренс. Но стоит нам лишь поверить слову Нана-сагиба и выйти из-за вала, как мы окажемся в его власти.

— И нам придется спустить наш флаг перед кучкой бунтовщиков, — с горечью произнес Томпсон. — Как же мы вернемся домой, в Англию, и расскажем об этом?

Кто-то крикнул «Браво!» и стал убеждать Уилера ответить Нана отказом, но старый Эварт, который настолько ослабел, что на совет его доставили на носилках, поинтересовался, что скажет Англия, если мы обречем сотни женщин и детей на смерть, продолжая бесполезную оборону пары разрушенных грязных бараков. Пожилые офицеры согласно закивали, но молодежь закричала, чтобы он замолчал и Делафосс, покраснев от раздражения, повторил свои аргументы о том, что силы Нана-сагиба должны были ослабеть — иначе бы он не сделал своего предложения.

Уилер, который, пока они спорили, сидел, то и дело подергивая усы, посмотрел на меня и Мура.

— Вы видели их лагерь, джентльмены; каково ваше мнение о нем? Ведет ли он переговоры из-за слабости или из-за того, что его войска пали духом?

Я решил выждать и предоставил первым отвечать Муру. Он честно сказал, что не заметил никаких признаков падения боевого духа. Уилер угрюмо покачал головой.

— Не думаю, что Нана-сагибу стоит доверять, — проворчал он. — Но все же… это жестокий выбор. Все мое естество, все инстинкты говорят за то, чтобы защищать нашу позицию до конца. Умереть — это мой долг, как солдата, за которого отомстит страна. Но выполнить этот долг ценой жизни наших любимых… да еще столь многих…

Он замолчал и повисла тяжелая тишина; все знали, что сын Уилера умер накануне. Наконец генерал провел ладонью по лицу и огляделся вокруг.

— Если бы мы были одни, то на все предложения врага был бы лишь один ответ. Но поскольку дело обстоит иначе, признаюсь, что я склоняюсь к тому, чтобы принять условия этого убийцы во имя спасения наших любимых и детей, хотя предчувствие говорит мне, что он попытается обмануть нас. Я…

— Простите, сэр, — спокойно сказал Мур, — но если он сделает это, мы ничего не потеряем. Потому что, если мы не поверим ему, то все равно умрем — все мы. Мы знаем это и…

— По крайней мере, мы можем умереть с честью! — воскликнул какой-то дурак и все эти молодые идиоты разразились приветственными криками.

Тут Уилер поднял голову и я заметил, как он упрямо выпятил губу, и подумал: давай, Флэши, пробил твой час! — иначе этот старый ублюдок погубит всех нас во имя Чести и Долга. Так что я осторожно кашлянул и звякнул шпорой — это вовремя привлекло внимание генерала и он взглянул на меня.

— Вы так ничего и не сказали, Флэшмен, — заметил он, — каково ваше мнение?

Я почувствовал, что все глаза повернулись ко мне, а я все тянул время, так как видел, что Уилер на грани того, чтобы решить драться до конца, и собирался заморочить голову ему, да и остальным, чтобы уговорить на сдачу. Однако здесь нужно было сыграть тонко.

— Ну что ж, сэр, — начал я, — как и вы, я верю Нана-сагибу не более, чем продавцу сладостей. — (Кое-кто рассмеялся; ах, этот веселый старина Флэши со своими школьными метафорами.) — Но, как верно заметил Мур — это не имеет значения. Что касается возможной — или, как мне кажется, неизбежной — судьбы наших леди, — (тут я постарался благородно покраснеть), — и… малышей, то если мы примем предложение бунтовщиков, то они, по крайней мере, получат шанс выбраться отсюда.

— Вы — за сдачу? — напряженным голосом спросил Уилер.

— Лично я? — воскликнул я, глядя в пол. — У меня никогда не было привычки… идти против совести. Это дело чести — как кто-то сказал сейчас. И, полагаю, что честь требует, чтобы мы сражались до последнего…

— Шабаш! — выкрикнул Делафосс. — Отлично сказано, Флэши!

— …но, знаете ли, сэр, — продолжал я, — день, когда в жертву моей чести придется принести жизнь сынишки Вайберта, матери Танстелла или дочери миссис Ньюнхем, то… — тут я поднял голову и обвел окружающие меня лица взглядом сильного, но простоватого человека, потрясенного до глубины души. От наступившей тишины едва не звенело в ушах. — Не знаю — я могу ошибаться… но я не думаю, что моя честь может стоить так дорого, а?

Это было красиво и при этом от начала и до конца — самой отъявленной ложью, которую мне когда-либо приходилось произносить, зато для всех остальных — честных и храбрых душ, какими были эти офицеры, все звучало как чистая правда. Забавно было, что свою трусость и эгоизм я облек в такие высокопарные выражения, что мне удалось пробиться сквозь их бессмысленное упрямое преклонение перед Долгом. Никакими доводами нельзя было бы убедить их в этом, но предположить, что сохранение чести требует сдачи во имя спасения жизней женщин и детей — означало обмануть их здравый смысл.

Старый Эварт бросил последний довод:

— И заметьте, джентльмены, — он поглядел на Делафосса почти с вызовом, — что это говорит вам человек, который удерживал форт Пайпер и возглавил атаку Легкой бригады под Балаклавой.

Уилер формально вынес вопрос на голосование, но теперь его результаты были предопределены. Когда Мур и Уайтинг проголосовали за сдачу, даже самые упрямые из молодых людей вынуждены были сдаться и в течение получаса письмо с ответом Уилера, содержащее согласие на почетную капитуляцию, было уже на пути к лагерю Нана-сагиба.[701] При этом генерал добавил условие, что мы не только сохраним свое оружие, но и возьмем с собой по шестьдесят зарядов на человека, вместо предложенных нам ранее двадцати — «так что если они решат нас обмануть, то не особенно на этом выиграют», — сказал он нам, почти в точности повторяя мысль, выраженную накануне Азимулой: «Мы с тем же успехом можем драться в открытом поле, как и в этой смертельной ловушке». Как в воду глядел.

Как видите, Уилер по-прежнему опасался предательства, а я — нет. Скажете, я обманывал себя, но дело в том, что я действительно не видел, что Нана может выиграть, если попытается обмануть нас. Я и сейчас это говорю абсолютно честно, и если так подробно рассказываю о сдаче Канпура, так лишь потому, что это было памятное событие не только в истории мятежа, но и всей Индии. Я высказался в пользу сдачи — и, как полагаю, мой голос стал решающим — потому что я видел в этом единственный способ спасти свою шкуру. Но и помимо столь жизненно важных соображений, я по-прежнему считаю, что сдача была оправдана по всем солдатским канонам и здравому смыслу. Можете назвать меня дураком и качать головой в свете дальнейшего развития событий — ничего не могло быть хуже продолжения обороны этого проклятого укрепления.

Какие бы сомнения ни продолжал испытывать Уилер, мало кто решился бы разделить их с ним после того, как стало известно о принятом нами решении, и Азимула вместе с Джвала Першадом прибыли к укреплению, чтобы сообщить и засвидетельствовать все начинания Нана: вьючные животные должны были прибыть на рассвете, чтобы облегчить нам путь к реке, почти в милю длиной, где нас будут ожидать лодки. Так что всю ночь в гарнизоне царила суета сборов, которые перемежались вознесением благодарения Всевышнему за счастливое избавление. Казалось, тяжелый груз спал с наших плеч; впервые за многие недели огни для приготовления пищи были разложены за пределами казарм, раненых вынесли из вонючих каморок, чтобы они могли подышать свежим воздухом и даже дети играли на валу, где мы только пару дней назад насмерть резались с сипаями. Усталые, истощенные лица озарялись улыбками, никто не обращал больше внимания на грязь с вонью и даже не думал о толпе мятежников с пушками и ружьями, стоявших лагерем всего в нескольких сотнях ярдов. Стрельба прекратилась, страх смерти ушел, мы готовились двинуться навстречу безопасности и всю ночь сквозь шум приготовлений к ночному небу поднимались звуки благодарственных молитв.

Одним из тех, кто был настроен по-прежнему мрачно, был Ильдерим. Уилер сказал, чтобы сипаи, оставшиеся верными своей присяге и сражавшиеся на стороне британцев, под покровом темноты ускользнули из укрепления через южные ворота, так как боялся, как бы утром бунтовщики не расправились с ними, но Ильдерим не последовал этому совету. Ночью он подошел ко мне на северную сторону вала, где я покуривал сигару и радовался умиротворению своих мыслей.

— Пристало ли мне бежать, как трусу, в которого кто-то швырнул камнем? — ворчал он. — Нет — я пойду завтра, с Уилер-сагибом и другими вашими людьми. А чтобы любая собака из числа мятежников могла узнать меня, а специально для этого случая надену киллут,[702] — и когда пуштун подошел поближе, я увидел, что он одет в полную парадную форму офицера туземной кавалерии — белая куртка, перчатки с крагами, пуггари с длинным концом и прочее. — Это всего лишь мундир сипайского полка, который я снял с одного из тех, кого мы убили позавчера, но и этого достаточно, чтобы показать, что я солдат, — он ухмыльнулся, оскалив зубы. — И я возьму с собой все шестьдесят патронов — сделай и ты так же, мой кровный брат!

— Похоже, они нам не понадобятся, — заметил я, пожав плечами.

— Кто знает… Если тигр уже наложил свою лапу на спину козла и вдруг дружески улыбается ему… Уилер-сагиб не доверяет Нана. А ты?

— Но ведь выбора нет, не так ли? — спросил я. — И, в конце концов, этот Нана подписался под своими обещаниями…

— Но если он нарушит их, мертвые уже не пожалуются, — сплюнул Ильдерим. — Так что говорю тебе, Флэшмен-сагиб — возьми с собой эти шестьдесят патронов.

Я не обратил на его слова особого внимания, так как пуштуны известны своей подозрительностью, есть к тому основания или нет, а когда рассвело, было слишком много дел, чтобы терять время на размышления. Мятежники подошли при первых проблесках рассвета, ведя за собой буйволов, слонов и тележки для того, чтобы перевезти нас к реке, а перед нами стояла геркулесова задача — собрать всех в конвой. Нам нужно было перетащить две сотни раненых, а также женщин с детьми, некоторые из которых были совсем младенцами, да еще стариков, которые почти не держались на ногах после трех недель, проведенных на голодном пайке. Теперь, когда первая волна воодушевления схлынула, все чувствовали себя усталыми и павшими духом. И когда взошло солнце, оно осветило странный, кошмарный вид того, что до сих пор живет в моих воспоминаниях как серия отдельных картин — эвакуация гарнизона Канпура началась.

Я вижу эту процессию: повозки, запряженные буйволами, на которые санитары грузят окровавленные тела раненых, изможденных и исхудавших; оборванные белые женщины, сидящие в повозках или терпеливо стоящие рядом с ними, а дети, напоминающие беспризорников с Уайтчепела, цепляются за их юбки; солдаты, усталые и истощенные, в обнимку со своими мушкетами, занимающие места вдоль конвоя; красные мундиры и мрачные лица мятежников, сопровождающих нас через майдан и дальше к берегу реки, где за деревьями нас ждут лодки. Рассветный воздух казался тяжелым и густым — от тумана, подозрения и ненависти, когда Уилер, с Муром, который не отходил от него ни на шаг, стоял на валу, провожая взглядом потрепанные остатки своего войска, вытянувшиеся из укрепления и вяло ожидающие команд двигаться дальше. Все вокруг гудело шумом голосов, слышались приказы, торопливо сновали офицеры, трубили слоны, скрипели повозки, плакали дети и коршуны начинали кружить над пустеющими казармами.

Отдельные эпизоды и их участники запомнились очень живо — вот двое штатских спускают потрепанный флаг с крыши барака, бережно сворачивают его и подносят Уилеру, который принимает его с отсутствующим видом и тут же кричит: «Сержант Грейди! Все ли ушли с южной стороны вала, сержант Грейди?» Маленький мальчик с кудрявой головкой смеется и кричит: «Плоп-плоп!», при виде того, как обделался один из слонов; его мать, озабоченная молодая женщина в измятом бальном платье (помнится, на нем были вышиты розовые бутоны), со спящим младенцем у груди, ловит мальчишку свободной рукой, а затем поправляет волосы. Группка бунтовщиков, бродящих вокруг казарм, которые пинками гонят нашего повара-туземца, сгибающегося под грузом кастрюль. Британский рядовой в невообразимо грязном мундире, поддерживающий повисшую на нем старую мэм-сагиб, которую он подсаживал на повозку. «Спасибо, ты хороший парень, большое тебе спасибо», — проговорила она наконец усевшись, и начала рыться в ридикюле в поисках мелочи. Четверо мятежников, сновавших взад и вперед вдоль уродливо растянувшегося конвоя, перекликаясь и что-то ища, пока не заметили Вайберта с его семьей. Тут они подбежали к нему, крича: «О, полковник-сагиб! Мэм-сагиб!», и подхватили его багаж; один из них, расплывшись в улыбке и что-то лопоча, посадил младшего сына Вайберта себе на плечи, в то время как другие нашли в фургоне место для миссис Вайберт. Вайберт был ошеломлен, а двое из мятежников просто рыдали, когда пожимали ему руку и помогали тащить его вещи. Я видел и другое — старый, огромный, как медведь, хавилдар Пятьдесят шестого полка, стоял на валу, глядя на руины казарм и слезы струились у него из глаз, стекая по белой бороде; он горестно покачал головой и, не в силах более смотреть, развернулся и пошел по майдану, продолжая рыдать.

Конечно же, большинство мятежников не были столь сентиментальны. Один хотел вырвать из рук Уайтинга мушкет, и капитан отшвырнул его с криком.

— Хочешь заполучить ружье, а? Я скорее всажу в тебя заряд, проклятая собака, если ты не поостережешься!

Панди отступили, рыча и размахивая кулаками, а другая их стая остановилась, насмешливо наблюдая, как старого полковника Эварта на носилках несут к его месту в колонне.

— Отличный парад, полковник-сагиб, не правда ли? — загоготали они. — Хорошая выправка, а? — и мерзавцы, хохоча, сделали вид, что берут винтовки «на караул».

Мне ничуть не нравились подобные сцены, равно как и толпы панди, которые с угрожающим видом запрудили майдан. Обещания обещаниями, но мне хотелось бы быть подальше от этой толпы, так что я с облегчением вздохнул, когда Мур, спешащий куда-то в голову колонны, выкрикнул приказ, дунул в свисток и процессия начала движение, понемногу удаляясь от укрепления и выдвигаясь в долину. Я был неподалеку от тыловой части колонны, где Вайберт принял командование над фургонами с продовольствием; панди у нас за спиной все еще копались в опустевших казармах — клянусь Богом, не много же удалось им там найти!

До реки, где нас ожидали лодки, было около мили, но мы были настолько измучены, а конвой так неуклюж и растянут, что почти целый час ушел только на то, чтобы пересечь майдан. Это был адский путь, так как бунтовщики пытались задирать нас, осыпая насмешками и оскорблениями, а наши парни отругивались в ответ. Неуклюжие фургоны то и дело останавливались, погонщики хлестали животных, а один или двое из солдат гарнизона упали в обморок, и их пришлось погрузить на повозки. Толпы туземцев все надвигались со стороны Канпура, чтоб поглазеть и поиздеваться над нами; некоторые из них, вместе с наиболее агрессивно настроенными панди, протискивались поближе, чтобы выкрикнуть насмешку нам в лицо, ударить или даже стянуть кое-что из вещей. «Что-то вот-вот должно случиться», — подумал я, и действительно, как раз когда мы пытались перекатить один из фургонов с припасами через маленький белый мостик на дальней стороне майдана, где уже начинались заросли деревьев, раздался грохот выстрела, затем вскрик и снова грянули залпы.

Ездовой на моем фургоне в панике настегивал буйволов, одно колесо застряло на мосту и мы вместе с двумя штатскими пытались подтолкнуть фургон, когда подбежал Уайтинг, с мушкетом наперевес, спрашивая, что случилось. В этот самый момент один из наших капралов пулей вылетел из кустов, выкатившись прямо под колеса фургона, и вскочил на ноги с криком:

— Быстрее, сэр — идемте быстрее! Эти дьяволы убивают полковника Эварта! Они напали на него вон за теми деревьями и…

Уайтинг с проклятием прыгнул вперед, но один из мятежников, которые следили за нами на мосту, молнией метнулся ему наперерез и обхватил руками. На мгновение у меня мелькнула мысль: «О, Боже, сейчас они нас прикончат» и, похоже, капрал подумал то же самое, потому что он выхватил свой штык, но бунтовщик, схвативший Уайтинга, всего лишь хотел удержать его на месте, крича:

— Нахин, сагиб, хабадар![703] Если ты пойдешь туда, они тебя убьют! Не надо, сагиб! Иди вперед — к реке!

Уайтинг сыпал ругательствами, пытаясь освободиться, но мятежник — огромный, чернобородый хавилдар с медалью за битву при Чилианвалле — швырнул его наземь и вырвал из рук мушкет. Уайтинг в ярости вскочил на ноги, но капрал уже все понял и ухватил его за руку.

— Он прав, сэр! Эти эти свиньи попросту сарф карот[704] вас… как они уже и поступили с полковником! Лучше пробираться к реке, как он говорит! Иначе они могут всех поубивать — и женщин с детьми тоже, сэр!

Конечно же, он был прав — и я подумал о подобном отступлении в Афганистане, когда приходилось закрывать глаза на случайные жертвы и продвигаться вперед, иначе могла разгореться битва. Думаю, Уайтинг также понял это, поскольку он повернулся к хавилдару и уже спокойнее сказал:

— Я должен посмотреть. Ты пойдешь со мной?

Этот малый ответил:

— Да, сагиб, — и они скрылись среди деревьев.

Представлялось наиболее разумным, не тратя ни минуты, спешить к реке, поэтому я сказал капралу, что должен доложить о случившемся генералу Уилеру, приказал ему проследить, чтобы фургон благополучно перекатили через мост, и бросился вперед, мимо еле тащущихся повозок, пассажиры которых озабоченно спрашивали, что же произошло. Я, спеша, пробрался среди деревьев и скоро уже смог увидеть Сутти-Чоура-Гат,[705] а за ней — широкий спокойный простор Ганга.

Склон у реки кишел людьми. Передние фургоны достигли пристани и наши люди как раз выбирались из них, спускаясь к урезу воды, где на мелководье качалась длинная линия неуклюжих тростниковых барок. Фургоны, находящиеся поблизости от меня, отделились от конвоя, чтобы подъехать поближе к воде, и пока все еще не знали, что делать — некоторые вышли из повозок, другие оставались сидеть на месте. Все пространство вокруг было загромождено брошенными вещами и носилками с ранеными. Группки женщин и детей ожидали, не зная куда идти дальше, а их мужья, раскрасневшись, кричали, требуя приказов на погрузку в лодки. Кто-то орал: «Все леди и маленькие дети садятся в барки с двенадцатой по шестнадцатую!», однако никто не знал, где какая находится и даже собственного голоса нельзя было расслышать среди трубных криков слонов и гула толпы.

Везде на склонах стояли кучки панди, с ружьями и примкнутыми штыками, но они не делали ничего, чтобы помочь, а на небольшом холмике, чуть в стороне, я обнаружил группу пышно разодетых туземцев — там был Азимула-Хан, что-то говоривший Уилеру, который жестами указывал куда-то в сторону барок, так что я двинулся к ним, сквозь молчаливые ряды стрелков-панди. Когда я подошел поближе, Азимула как раз вещал:

— … но я уверяю вас, генерал, что мука уже в лодках — идите и убедитесь в этом сами. А-а, полковник Флэшмен, доброе утро, сэр! Полагаю, что вижу вас в добром здравии. Кстати, генерал, может, попросить полковника Флэшмена проверить лодки и удостовериться в том, что все так, как я вам говорю?

Так что меня отправили вниз, на берег, и мне пришлось вброд перебираться к баркам по мелководью; это были большие посудины, с тяжелым запахом плесени, однако довольно чистые, на каждой из которых было с полдюжины полуголых смуглых гребцов и действительно, на большинстве из них находились мешки с зерном, как и говорил Азимула-Хан. Я все соответственно доложил и затем мы начали погрузку, что попросту означало рассовывание людей по разным баркам и лодкам, перетаскивание через мелководье женщин, детей и раненых, чьи носилки при этом приходилось поднимать над головой, спотыкаясь и скользя в иле и прибрежной тине. Я сам дважды погружался с головой, но, спасибо Господу, не наглотался этой дряни — видите ли, Ганг — не та река, воду из которой можно пить. Это была дьявольская работа под адски жаркими лучами поднимающегося солнца; труднее всего было правильно разместить женщин, детей и раненых уже на барках — помнится, я с улыбкой подумал, как на руку мне сейчас мой опыт погрузки негров в трюм работорговца «Бэллиол Колледж», который я приобрел несколько лет назад. Вот как оно бывает — любые, даже необычные, знания рано или поздно могут вам пригодиться.

Клянусь Богом, грузить негров было легче. Думаю, я переправил на барки десятка два женщин (к моему счастью, ни одна из них не стоила и того, чтобы ее хоть немного потискали), вытащил из воды ребенка, который, плача, барахтался у берега и звал маму, врезал кулаком по роже одному панди, пристававшему к миссис Ньюнхем, пытаясь вырвать у нее зонтик, рявкнул на дряхлую старуху, которая отказывалась от погрузки до тех пор, пока точно не удостоверится, что предлагаемая ей барка действительно имеет 12-й номер, («Мистер Тернер сказал, что я должна сесть именно в номер 12; в другую я не сяду!» — как будто это был пароход «Грейт Истерн»),[706] а затем мне пришлось крутиться по шею в воде, помогая заменить гнилую веревку для руля. Странно, но когда вы работаете подобным образом, потея и выбиваясь из сил, чтобы навести хоть какой-то порядок в этом хаосе, то и думать забываете про смерть, опасность и возможность предательства — все ваши мысли крутятся вокруг того, где бы найти кусок веревки, чтобы привязать ее к перу руля или как найти саквояж, который горничная миссис Бартеншоу забыла в повозке.

Я вусмерть умаялся, когда наконец выкарабкался на берег и огляделся по сторонам. Почти всех к тому времени удалось погрузить, высокие барки лениво покачивались на маслянистой поверхности воды, и, скользя между ними, остатки утреннего тумана уплывали через широкую поверхность реки к противоположному берегу, находившемуся на расстоянии около мили, а жаркое солнце понемногу превращало воду в огромное пурпурное зеркало.

Всего лишь около пятидесяти наших людей, по большей части — из числа арьергарда, возглавляемого Вайбертом, еще оставались на истоптанном, усыпанном обломками и обрывками вещей склоне. Уилер, Мур и Вайберт стояли рядом, и когда я подошел к ним, то услышал голос Уайтинга, дрожащий от злости:

— …и он был застрелен прямо в своем паланкине, говорю вам — по крайней мере, полдюжины пуль! Ох, уж эти проклятые свиньи! — тут он ткнул сжатым кулаком в направлении храма на холме, возле которого Азимула сидел с Тантией Топи и маленькой группкой офицеров Нана-сагиба.

Конечно же, самого Нана не было видно.

— С этим ничего не поделаешь, капитан Уайтинг! — голос Уилера был хриплым, а его измученное лицо побагровело и покрылось потом. Казалось, он был на грани обморока. — Я знаю, знаю, сэр, что это — самое отъявленное вероломство, но этого уже не изменить! Давайте возблагодарим Господа за то, что нам удалось добраться сюда — нет, нет, сэр — мы не в том положении, чтобы протестовать или пытаться наказать виновных — нам нужно торопиться вниз по реке, прежде чем случится нечто более страшное!

Уайтинг топнул ногой и выругался, но Вайберт, успокаивая, отвел его в сторону. Панди, окружавшие склон, теперь двинулись вниз, сквозь ряды брошенных фургонов, приближаясь к месту погрузки.

— Алло, Флэш, — устало проговорил Мур; как и я, он был густо покрыт грязью, а его раненая рука выскользнула из повязки. — Знаешь, они убили еще и Масси. Они вместе с Эвартом протестовали, когда панди схватили четырех наших сипаев — и расстреляли их всех…

— Как собак, прямо на обочине! — закричал Уайтинг. — Клянусь Богом, если бы у нас только была пушка! — он смахнул пот со лба, всматриваясь в панди, на склоне. — Тут он заметил меня. — Флэшмен — один из этих сипаев был пуштун — твой адъютант, тот здоровый парень в мундире хавилдара — они пристрелили его в канаве!

С минуту я ничего не мог понять и, лишь остолбенев, уставился в его красное злое лицо. «В канаве, как собаку!» — снова воскликнул он и тут меня словно ударило: он говорит мне о смерти Ильдерима. Не могу описать, что я ощутил — это не были печаль, ужас — скорее недоверие. Ильдерим не мог умереть — он казался неуязвимым, даже когда много лет назад я встретил его в Могале еще мальчишкой, одним из тех людей, которые просто брызжут жизнью. Я вспомнил его ухмыляющееся, обросшее бородой ястребиное лицо — прошло ведь всего несколько часов — «Чтобы ни одна проклятая собака не смогла бы меня с кем-то спутать!» Он был прав — и вот он умер, но не той смертью, которой этот отважный идиот всегда хотел умереть, а просто предательски убит на обочине. «Эх ты глупый гильзайский ублюдок, — подумал я — почему же ты не сбежал из укрепления, когда это еще было возможно…»

— Идем! — Мур толкнул меня в плечо. — Мы поднимемся на борт последними. Мы… алло, а это что за черт?

Из-за деревьев на вершине склона запел горн и чистые звуки донеслись до нас. Я посмотрел на холм и увидел, что там происходит что-то необычное. Должно быть, я был до сих пор настолько поражен смертью Ильдерима, что мне это зрелище показалось скорее странным, нежели ужасным. Панди на склоне — а там их было не менее пары сотен — присели для стрельбы с колена, вскинули мушкеты и направили их на нас.

— Господи Иисусе… — послышался крик и тут же склон холма будто взорвался громом мушкетных выстрелов, просвистели пули и я услышал, как кто-то рядом со мной застонал, а потом рука Мура дернула меня вниз и я, разбрызгивая жидкую грязь, шлепнулся прямо в воду. Я погрузился с головой и отчаянно замолотил руками и ногами, придя в себя только после того, как врезался головой в борт одной из барок. Надо мной кричали женщины, затем раздался отдаленный выстрел из пушки и я увидел, что узкий участок воды между мною и берегом, весь покрылся рябью от ударившей в него картечи. Я приподнялся, уцепился за планшир и с трудом подтянулся, а затем всю барку словно качнула какая-то гигантская рука, и я снова плюхнулся в воду.

Когда, задыхаясь, я поднялся на ноги, панди уже спускались по холму, держа сабли и мушкеты со штыками наготове, надвигаясь на остатки нашей береговой партии, которые пытались перебраться через мелководье. Другие мятежники, стоя на гребне склона, стреляли по лодкам, а в тени под тремя деревьями я заметил отблески залпов трехорудийной батареи, раз за разом посылающие порции картечи и ядер в беспомощно сгрудившиеся у берега барки. Люди барахтались в воде всего лишь в нескольких ярдах от меня — я видел, как одного британского солдата зарубили саблей, другой опрокинулся на спину, когда сипай выстрелил в него почти в упор, а третий, пронзенный штыком, медленно тонул у самого берега. Уилер, побледнев, кричал: «Предательство! Отходите от берега — быстро! Предательство!» Спотыкаясь и скользя по илистому дну, он выхватил саблю, замахнулся на наседающего сипая, потерял равновесие и погрузился с головой, но руки, показавшиеся из-за планширя ближайшей барки, ухватили и потащили его на борт; с генерала текла вода и он судорожно кашлял. Рядом в воде стоял Мур, а Вайберт пытался доплыть до нас, волоча свою раненую руку. Когда Мур рванулся ему на помощь, я снова ушел под воду, ударившись о дно лодки, а когда вынырнул, то абсолютно ясно понял — ну что ж, Флэши, мой мальчик, вот ты и ошибся еще раз — все же Нана-сагибу нельзя было доверять.

Я перебрался к другому борту и первое, что увидел, было тело, падающее в воду с лодки. Наверху горела солома, и большой пылающий пучок, зашипев, упал в воду, Я отпихнул его подальше и огляделся: на следующих двух барках солома также пылала, а люди кричали и прыгали в воду — я видел, как одна женщина бросилась за борт, сжимая в руках младенца — похоже, это была та самая, старший сын которой так смеялся при виде обделавшегося слона. За баркой мне не было видно берега, но треск огня значительно усилился, а крики и стоны просто оглушали. Люди торопились покинуть барки; я видел, как ниже по течению двое бились среди горящей соломы, а третий, слегка покачиваясь на волнах, похоже, плыл к противоположному берегу. «Нужно и мне последовать за этим парнем», — подумал я, но тут тростниковый борт барки лопнул прямо у меня над головой, с грохотом рассыпая вокруг потоки искр, из под которых доносились стоны и проклятия.

Несмотря на ужас, царящий вокруг, мне стало абсолютно ясно, что произошло. Очевидно, Нана с самого начала задуман обман — он только и ждал, чтобы мы собрались на лодках, чтобы открыть огонь из мушкетов и засыпать нас картечью из всех своих пушек. С места, где я находился, мне было видно, что одна барка уже тонет, а люди барахтаются вокруг в воде; по крайней мере еще четыре были в огне, а две беспомощно дрейфовали по течению. Панди зашли в воду, окружив оставшиеся три лодки, в которых в основном были женщины и дети, но затем густая пелена дыма затянула от меня картину происходящего, и в ту же секунду я услышал треск выстрелов с противоположного берега — эти вероломные ублюдки зажали нас с обеих сторон! Я опустил голову и поплыл к следующей барке, которой, по крайней мере, кто-то управлял. Когда я был уже невдалеке от ее кормы, то рядом в воде разглядел Мура, который изо всех сил толкал руль, пытаясь отвести барку подальше от берега. За ним я увидел Уилера, Вайберта и пару других офицеров, которых также удалось втянуть на борт, а наши солдаты стреляли в панди, столпившихся на берегу.

Мур что-то крикнул мне, но я не расслышал. Когда я вцепился в руль рядом с ним, его лицо оказалось всего в футе от меня — и вдруг оно взорвалось фонтаном крови, так что я был буквально забрызган его мозгами. Я, визжа, выпустил руль из рук и когда мне удалось очистить глаза от жуткого месива, барка уже медленно плыла по реке, так как наши люди смогли разобрать весла и мне в последний момент удалось ухватиться за планшир, в смертельном ужасе волочась за ней и крича, чтобы меня втянули на борт.

Должно быть, мы проплыли пару сотен ярдов, прежде чем я вскарабкался на палубу и немного пришел в себя. Первым, кого я увидел, был Уилер, мертвый или умиравший; на шее у него зияла широкая рана, кровь из которой заливала рубашку. Рядом на досках растянулся раненый солдат; тлеющая солома наполняла все вокруг едким дымом, а люди с обоих бортов палили по берегу. Я выглянул через планшир, посмотрев за корму — теперь мы уже плыли почти в полумиле от Сутти-Гат вниз по течению, а большинство барок все еще колыхались на местах своей стоянки, окутанные столбами дыма; река вокруг них была забита людьми, гребущими к берегу. Стрельба вроде бы ослабела, но вспышки мушкетных выстрелов по-прежнему были видны, а время от времени над вершиной дальнего холма появлялась яркая вспышка выстрела тяжелой пушки, и глухой гул разносился над водой. Еще двум баркам за нами, похоже, удалось выбраться на чистую воду, но наша была единственной, которой удалось продолжить движение, так как с полдюжины парней гребли веслами с каждого борта.

Я быстро обдумал создавшееся положение. Итак, мы выбрались, выстрелы мятежников не достигают нас. Уилер — мертвым лежит на палубе, а рядом с ним у планшира лежит Вайберт — глаза закрыты, а обе руки сочатся кровью. Кто-то бредит в агонии и я увидел, что это Тернер, одна нога которого была согнута под невообразимым углом, а вторая плавала в луже крови.

Уайтинг окровавленным привидением цеплялся одной рукой за оттяжку тента, а второй ковырялся в замке карабина. Похоже, командовать на барке было некому. Я заметил за одним из весел Делафосса, за другим — Томпсона, а сержант Грейди, с перевязанной головой, как раз выстрелил по берегу. А затем вдруг, с легким удивлением я обнаружил, что одним из раненых, лежащих на палубе, был Ист — и он умирал.

Не знаю, почему, но я бросился к нему и почувствовал, что пульс еще бьется. Он открыл глаза и посмотрел на меня, а кто-то, стоящий рядом со мной — я так и не понял, кто это был — прохрипел:

— Панди ранили его на берегу… штыком в спину бедолагу.

Ист узнал меня и попытался что-то сказать, но так и не смог; было видно, как жизнь покидает его глаза. Губы раненого зашевелились и я с трудом расслышал, что он произнес:

— Флэшмен… скажи доктору… я…

Это был конец — он лишь крепко сжал мою руку, а стоящий рядом человек заметил, что на борту вообще нет врача.

— Он не это имел в виду, — сказал я, — он имел в виду другого доктора — директора нашей школы, но тот давно умер.

На губах Иста показалась призрачная улыбка, его ладонь напряглась, а затем вдруг бессильно обмякла в моей — и я неожиданно поймал себя на том, что рыдаю от слез и вспоминаю Рагби, печеный картофель в магазинчике Салли и маленького хромоножку, так трогательно ковыляющего за игроками в Биг-сайд — ведь сам он играть не мог из-за своей хромоты. Я ненавидел этого ублюдка, мальчишкой и взрослым, за его мужество и самодовольную порядочность — но не каждый же день у вас на глазах умирает человек, которого вы знали еще ребенком. Наверное, потому я и плакал, а может — от шока и ужаса после всего, что случилось — не знаю. Но что бы это ни было, я чувствовал это сильнее, сознавая, что сам-то я жив и даже все кости у меня пока целы.[707]

Память — странная вещь. Стоит вам пройти через нечто дьявольское — например, осаду и сдачу Канпура, Балаклаву и Кабул, Жирные Травы и Исандлвану — как она стремится побыстрее забыть об этом, до тех пор пока не случается новый ужас. К счастью, путешествие в барке почти изгладилось из моей памяти — знаю только, что наше судно было единственным вырвавшимся из Канпура, остальные были разнесены на куски ядрами или сгорели вместе со своими пассажирами — за исключением тех, на которых были женщины и дети. Панди захватили их и перевезли всех женщин и малышей обратно на берег — весь мир знает, что случилось после этого. Хорошо помню лишь несколько деталей нашего путешествия вниз по реке — если вам интересно, Томпсон подробно описал их. Помню, как умер Уайтинг — точнее, помню его уже мертвым — он лежал на носу лодки, очень маленький и бледный. Помню, как резко дернулся руль, плеск воды и треск, когда мы в темноте сели на мель. Помню, как на берегу били барабаны, как Вайберт закусил от боли свой кожаный ремень, когда перевязывали его сломанную руку, помню глухие всплески воды, когда мы опускали за борт мертвые тела и запах плесени от залежалой муки, составлявшей всю нашу еду. После смерти Иста моя память стала ясной и последовательной именно с того момента, как из темноты прилетела огненная стрела и, трепеща, вонзилась в палубу. Мы начали стрелять по смутным фигурам на ближнем берегу и новые пылающие стрелы адским дождем обрушились на барку, пока мы упирались веслами, пытаясь вывести ее на течение, за пределы дальности выстрела. Мы гребли как черти, до тех пор пока вспышки света на берегу не остались у нас далеко за спиной, а вопли и барабанный бой черномазых не замерли вдали. Тогда мы в измождении повалились на палубу и течение понесло нас, выбросив на другую отмель как раз перед рассветом.

На этот раз выбраться на чистую воду не удалось — мы прочно увязли в иле неподалеку от пустынного, поросшего джунглями берега, где не было слышно ничего, кроме криков обезьян и пения птиц в густых зарослях. На противоположном берегу виднелась все та же масса зелени, а коричневая, маслянистая река медленно катила свои воды. По крайней мере, это была мирная картина, что представляло приятное разнообразие.

Вайберт считал, что мы все еще находимся в сотне миль от Аллахабада, и если поведение туземцев, осыпавших нас огненными стрелами, было обычным для этих мест, то большую часть пути нам придется проделать по враждебной территории. На барке нас было около двух дюжин, но едва половина могла стоять на ногах. У нас было мало пороху и пуль и отчаянно не хватало даже муки, не было абсолютно никаких медикаментов, так что вполне вероятно, что если мы не доберемся до безопасных мест достаточно быстро, у половины из раненых начнется гангрена. «Не слишком приятные перспективы», — подумал я, оглядывая наше потрепанное суденышко, с дюжиной раненых, стонущих или безразлично ко всему валяющихся на палубе. Все вокруг было пропитано запахом крови и смерти, так что даже здоровые выглядели изнуренными и пали духом. Я был в лучшем состоянии, чем многие, — мне ведь не пришлось сидеть впроголодь всю осаду — и это снова навело меня на мысль, что неплохо бы мне смыться и попытать счастья добраться до Аллахабада на своих двоих; в конце концов, я опять мог прикинуться туземцем.

Так что, когда мы собрали наш маленький совет, я приготовил себе пути к отступлению — как обычно, тонко. Остальные, конечно же, спорили о том, как бы нам снова вывести барку на течение и двинуться дальше в Аллахабад — и тут я огорошил всех заявлением, что сам вовсе не тороплюсь попасть туда.

— Я согласен, что мы должны снять нашу барку с мели, чтобы вывести на ней раненых, — сказал я, — но остальные из нас, по крайней мере, я сам, должны как можно скорее вернуться в Канпур.

Тут все с недоверием уставились на меня.

— Да ты с ума сошел! — воскликнул Делафосс.

— Так велит мне мой долг! — твердо заявил я. — Когда нам приходилось думать о женщинах и детях, они были нашей основной заботой. Только поэтому мы сдались — не так ли? Ну, а теперь, когда они… погибли или стали пленниками этих мерзавцев — мне больше незачем бежать, — и я обвел всех самым воинственным взглядом, каким только смог. — За эти несколько часов не было достаточно времени, чтобы все обдумать — но теперь, полагаю, я твердо знаю, где хочу находиться, и это место — Канпур.

— Но… но… — пробормотал Томпсон, — мы не можем вернуться туда! Это — неизбежная смерть!

— Возможно, — сказал я с весьма деловым видом. — Но я уже видел однажды, как спускается флаг моей страны — чего никогда не ожидал увидеть — видел, как мы были вероломно преданы, а наших… наши любимых оторвали от нас… — тут я постарался выдавить скупую мужскую слезу. — Мне все это нисколько не нравится! Так что я — возвращаюсь и собираюсь загнать пулю в сердце этого черномазого ублюдка — все равно каким образом. И это — все!

— Клянусь Богом! — воскликнул Делафосс, загораясь, — клянусь Богом, я уже подумываю о том, чтобы пойти с тобой!

— Вы этого не сделаете! — вмешался Вайберт; он был смертельно бледен, обе руки бессильно повисли, но он все еще пытался командовать. — Наш долг — достичь Аллахабада — полковник Флэшмен, я запрещаю вам! Я не хочу, чтобы вы зря жертвовали жизнью в этом… абсолютно сумасшедшем предприятии! Вы будете исполнять приказы генерала Уиллера…

— Послушайте, старина, — примирительно сказал я, — ведь я никогда не состоял под командой генерала Уилера, помните? Я и не прошу никого идти со мной — но тут у меня остался мертвый друг — товарищ еще со старых афганских времен — верный парень с гор. Ну что ж, может быть, и я в большей степени просто честный солдат, чем гвардеец, привыкший лишь к парадам — и тем не менее я знаю, что должен делать. — Я улыбнулся ему с легкой насмешкой и слегка похлопал по ноге: — В любом случае, Вайберт, не забывай, что я старше тебя выслугой.

Тут они затараторили все наперебой, умоляя меня не быть дураком, а Вайберт добавил, что я не могу бросить наших раненых. Он собирался выслать отряд на берег, чтобы попытаться найти дружественно настроенных деревенских жителей, которые могли бы помочь стянуть нас с мели, и я более всего подходил, чтобы возглавить его, — заметил Вайберт, добавив, что мой главный долг — исполнить предсмертные пожелания Уилера и двигаться дальше вниз по реке. Я сделал вид, будто колеблюсь и наконец согласился возглавить береговой отряд.

— Но в конце концов, вы двинетесь в Аллахабад без меня, — твердо заявил я. — Все что мне понадобится — это винтовка, нож и рукопожатие каждого из вас.

Вот так, дюжина из нас сошла на берег, чтобы попытаться найти дружественную деревню. Если нам удастся ее обнаружить и перспективы добраться до Аллахабада станут более реальными, я, поломавшись, дам себя убедить и поплыву с остальными, а если нет — то я просто потихоньку исчезну, а они могут сколько угодно думать, что я вернулся в Канпур, терзаемый жаждой мести. (Вот, что значит иметь безупречную репутацию — вам верят, что бы вы ни сказали, да еще качают головами, восхищаясь вашей дьявольской отвагой.)

Мы и пяти минут не прошли, пробираясь среди джунглей, как я уже молил Бога о том, чтобы мне можно было вместо этого остаться в лодке. Пока мы не особо удалились от реки, заросли были не слишком густыми, но жутковатыми и до странности тихими, с огромными высокими деревьями, бросающими густую тень на нижний ярус леса, состоящий из вьющихся лиан и болотных растений — словно огромный собор, тишину в котором нарушал лишь редкий шорох, какого-нибудь обитателя этих деревьев. Мы нашли небольшую тропинку и следовали по ней, до тех пор пока не наткнулись на маленький храм — небольшое строение, стены которого были покрыты штукатуркой, выглядевшее так, словно его никто не посещал уже много лет. Делафосс и сержант Грейди осмотрели его и доложили, что храм пуст и я как раз скомандовал остальным заходить в него, когда мы услышали в лесу очень отдаленные и глухие звуки: медленный бу-ум-бум барабанов.

Ни один звук с тех пор так не вгоняет меня в дрожь. Я слышал его в Дагомее, когда за нами гнались амазонки, на южноамериканских болотах и ночью на реке Папар на острове Борнео, в ночь, когда ибанские охотники за головами вышли на тропу войны — глухой голос судьбы, звук которого вызывает видение призраков с лицами в боевой раскраске, ползущих к вам сквозь тьму. Причем обычно это чертовски реальные призраки, как случилось и на этот раз. Едва я успел отдать приказ, как послышался свист, затем глухой стук и Грейди, стоявший на краю поляны, рухнул со стрелой во лбу, а на нас прямо с деревьев, с леденящими кровь в жилах воплями обрушились темные полуголые фигуры, призывая к кровавому убийству. Я успел выстрелить лишь один раз — бог знает, куда ушла пуля — и тут же бросился бежать к храму. Мне удалось заскочить в него за долю секунды до того, как две стрелы, подрагивая, вонзились в дверной косяк — и вот все мы оказались внутри, а Делафосс с Томпсоном остались у дверей, стреляя по зарослям так часто, как только могли.

Дикари кинулись на штурм целой толпой, и в следующие пять минут у дверей разгорелась такая отчаянная кровавая свалка, в каких мне до тех пор не приходилось бывать. Мы были так стиснуты внутри храма — площадь свободного пространства там не превышала восьми квадратных футов — что только двое из нас могли одновременно стрелять через двери. Кем бы ни были атакующие — скорее всего на нас наткнулись какие-то полудикие обитатели джунглей, очевидно, зараженные общим безумием мятежа — у них, похоже, не было огнестрельного оружия, так что большинство атакующих можно было подстрелить, прежде чем им удалось подобраться настолько, чтобы пустить в дело свои копья и длинные клинки. Но их стрелы зудели вокруг подобно шершням, и двое наших парней были ранены, прежде чем атака захлебнулась. Мы как раз приходили в себя и я помогал Томпсону вытянуть стрелу, которая вонзилась в мышцу руки рядового Мэрфи — причем мы все время слышали, как осаждающие, яростно сопя, украдкой крутятся под самыми стенами храма — когда Делафосс вдруг крикнул:

— Огонь! Огонь! Они хотят поджечь нас!

И действительно, струйка дыма потянулась из-под дверей, внутрь влетела горящая стрела, вонзившись в бок рядового Райана, а черномазые победно завопили. Я почти задыхался в вонючем дыму, когда Томпсон сжал мне руку, воскликнув:

— Мы должны прорваться… два залпа прямо по ним и… бросаемся в атаку…

Все это было делом какой-то доли секунды; на то, чтобы думать или спорить, просто не было времени. Томпсон с Делафоссом и двумя рядовыми проковыляли к двери, Томпсон крикнул: «Огонь!» — и они разом выстрелили, а затем мы, наклонившись, выскочили из храма, который у нас за спиной пламя уже лизало изнутри, и бросились через поляну под спасительное прикрытие джунглей. При виде нас черномазые снова завопили. Я заметил, как человек, бегущий впереди меня, вдруг рухнул с копьем, торчащим из спины; я выстрелил в темную фигуру, выскочившую передо мной и дикарь упал, а затем мы пустились бежать среди деревьев и я потерял свой мушкет, не думая уже ни о чем, кроме как побыстрее смыться.

Делафосс был впереди меня; я бежал следом, по прокладываемому им пути, а стрелы свистели у нас над головами; за спиной у меня тяжело стучали сапоги, и Томпсон прокричал:

— Вперед, вперед — мы можем оторваться от них — вперед, Мэрфи, Салливан — к лодке!

Бог знает, как нам удалось прорваться — очевидно, дикарей застала врасплох неожиданность, с которой мы бросились на них из храма, — но мы все еще слышали их вопли, разносившиеся по джунглям у нас за спиной, и, конечно же, они продолжали охоту за нами. Мои легкие уже разрывались, когда мы из последних сил продирались сквозь густые заросли у самой реки, оставляя на сучьях клочья одежды, раздирая в кровь лица и хрипя от изнеможения. И вот мы выбрались на берег; Делафосс, поскользнувшись в грязи, едва удержался на ногах и вдруг воскликнул:

— Они ушли! Вайберт! Боже мой, лодка уплыла!

Илистый берег был пуст — на месте, где застряла барка была видна большая вмятина в глинистом склоне, но бурая полоса воды была спокойной до самой зеленой стены джунглей на дальнем берегу; от барки же не было и следа.

— Наверное, их унесло, — Делафосс чуть не плакал, и я подумал: «Ну, ладно, мой мальчик, хватит ломать голову над тем, как это могло случиться — тем более что вот-вот появятся черномазые».

Я даже не сбавил шага, а просто сиганул в реку самым отчаянным прыжком, на какой только был способен. Послышались крики и всплески — это остальные бросились в воду следом за мной. Я греб наугад, чувствуя, что течение тянет меня вниз по реке — мне это было безразлично, главное — поскорее убраться куда-нибудь подальше от этих черномазых дьяволов, орущих в лесу у нас за спиной. До противоположного берега было слишком далеко, но ниже по течению, где река разветвлялась на рукава, было множество островков и песчаных отмелей и нас несло к ним куда быстрее, чем наши преследователи могли надеяться туда добежать. Я плыл по течению, пока вопли дикарей не замерли в отдалении, а затем огляделся по сторонам, чтобы узнать, как там остальные. Из воды торчало лишь четыре головы — Делафосс, Томпсон, Мэрфи и Салливан; все они плыли следом за мной. Я как раз размышлял, не подплыть ли мне к ближайшей из песчаных отмелей или разрешить течению нести меня дальше, когда Делафосс высунулся из воды, что-то завопил и ткнул рукой куда-то впереди меня. Сперва я не понял его, но затем до меня донеслось хриплое: «Крокодилы!» — и когда я взглянул туда, куда он указывал, мне показалось, что парящие теплом воды Ганга вдруг превратились в лед.

На илистом берегу в сотне ярдов впереди и немного правее от меня шевелились тени — длинные, бурые, отвратительные чешуйчатые чудовища с ужасающей быстротой сползали к воде, плюхались на мелководье и настойчиво двигались нам наперерез; их наполовину погруженные в воду уродливые рыла рассекали темную поверхность реки. На мгновение меня будто парализовало — а затем я бешено заколотил по воде, охваченный страхом, борясь с вялым течением и пытаясь выбраться на стрежень. Я знал, что это бесполезно; чудовища должны были перехватить нас задолго до того, как мы достигнем островов, но я барахтался вслепую, пробиваясь через толщу воды, слишком испуганный для того, чтобы оглядываться по сторонам и в любую минуту ожидая, как смертоносные челюсти крокодила сомкнутся на моей ноге. Я почти выбился из сил от измождения и паники, но тут рядом оказался Салливан, который дернул меня за плечо и показал куда-то вперед — и я увидел, что плавное течение реки вдруг сменяется длинной чередой бурных водоворотов — там, где вода проносилась в узости между двумя низкими выступами глинистых берегов. Был всего лишь ничтожный шанс на то, что нам удастся достигнуть этого бурного потока и стремительное течение унесет нас прочь — крокодилы обычно не любят быстрой воды — и я ухватился за этот шанс со всей энергией отчаяния.

Я бросил быстрый взгляд направо — боже мой, одно из этих отвратительных созданий было уже в десяти ярдах, все приближаясь ко мне! Кошмарным видением передо мной мелькала его морда, рассекающая воду, а огромная мощная пасть вдруг ощетинилась зубами — с прискорбием должен отметить, что я так и не понял, выступает четвертый зуб на нижней челюсти или нет. Один парень-зоолог, которому я описал этот случай пару лет назад, рассказал мне, если бы я обратил на это внимание, то теперь знал бы, нападали на меня обычные крокодилы или гавиалы, а может, и еще какие-нибудь другие твари, что, несомненно, представляло для меня в тот момент огромный интерес.[708] Могу только заметить, что чудовище напоминало настоящую Железную деву,[709] плывущую ко мне по воде, и я уже испустил было последний вопль отчаяния, но тут Салливан потянул меня за волосы, течение коснулось наших ног и увлекло нас в бурный поток между двумя островками; мы изо всех сил пытались удержаться на плаву, то погружаясь с головой в бурую жижу, то выныривая на поверхность — а потом вода вдруг сменилась полосой черной липкой грязи и Салливан закричал:

— Вверх, сэр, во имя спасения Христова! — и почти волоком протащил меня по жидкому илу к спасительному клубку кустарника на вершине глинистого берега.

Делафосс барахтался позади нас, Томпсон стоял по колено в воде и отмахивался куском корня, целя в голову крокодилу, который несколько раз бросался на него, щелкая зубами, прежде чем наконец повернул прочь, подняв целую тучу брызг ударом своего громадного хвоста. Мэрфи, с руки которого капала кровь, добрался уже почти до вершины берега, а теперь спускался, чтобы помочь нам. Я с трудом подтянулся к нему, дрожа как в лихорадке, и, помнится, подумал: теперь это, наконец, должно закончиться, больше уже ничего не может случиться, потому что если вдруг что-то еще произойдет, то я просто умру на месте, потому что уже ничего не смогу сделать. Салливан привстал на колено рядом со мной, и, помню, я сказал ему:

— Господь благословит тебя, Салливан. Ты — самый благородный из живущих ныне людей, — или что-то столь же замечательное — клянусь Богом, я так и думал — а он ответил:

— Полагаю, что вы правы, сэр; но вам стоит сказать об этом и моей жене — черт меня побери, если она думает так же.

А затем, похоже, я потерял сознание, так как последнее, что помню, были слова Делафосса: «Полагаю, что это друзья — смотри, Томпсон, они машут нам — они не собираются причинять нам вреда», а сам подумал: «Если это нам машут крокодилы, ни за что не верьте этим ублюдкам — они только прикидываются дружелюбными…»[710]

X

Случай, как мне часто приходилась наблюдать, подобен проказнику-эльфу, который с равным проворством скачет во все стороны. Вы скажете, что злой рок занес меня в Мирут как раз накануне начала мятежа — но я спасся оттуда, и только для того, как выяснилось, чтобы попасть в ад Канпура, откуда я также выбрался в числе пятерых уцелевших после резни на берегу Ганга. Было худшей из неудач нарваться на этих дикарей в джунглях, а после — на крокодилов, но если бы они не преследовали нас, мы никогда не попали бы на илистый склон под стенами городка одного из тех маленьких индийских княжеств, правитель которого остался верен Сиркару. Потому что именно так и случилось — новые черномазые, которые, как заметил Делафосс, махали и кричали нам с берега, оказались подданными Дирибиджа Сингха, сурового старого махараджи, который правил из затерянного в джунглях форта и был одним из самых верных друзей Британии. Так что, как видите, весь секрет случая состоит в том, что удача обязательно улыбается вам напоследок.

Как вы понимаете, сама игра была еще не закончена; когда я вспоминаю о мятеже, то могу сказать, что худшее было еще впереди. Но все же, стоя на этом илистом берегу, я почувствовал, что что-то изменилось; во всяком случае, после долгого кошмара для меня настал период относительного спокойствия, во время которого мне можно было несколько укрепить расшатанные нервы и начать планировать, как бы мне выбраться из этой индийской заварухи и вернуться в Англию, к покою и безопасности.

Пока же оставалось только благодарить Бога и преданных дикарей, которые спасли нас с этого мелководья, кишащего крокодилами. Туземцы вытащили нас на берег и привели в дворец махараджи, а тот оказался молодцом — крепкий старик с белоснежными бакенбардами и брюхом с добрую пивную бочку, который сыпал проклятиями по адресу всех мятежников и обещал переправить нас к нашим соплеменникам, как только мы оправимся и можно будет безопасно продвигаться дальше. Однако это стало возможно не ранее чем через несколько недель, а между тем наша пятерка отдыхала, набираясь сил и как только можно проявляя свое нетерпение — Делафосс и Томпсон горели желанием побыстрее вернуться в самую гущу событий; Мэрфи и Салливан, два рядовых, держались в сторонке и жрали, как лошади, в то время как я, проявляя еще больше нетерпения, чем мои собратья-офицеры, был в глубине души вполне доволен отдыхом, покоем и возможностью поваляться на солнышке, лакомясь манго, которые пришлись мне весьма по вкусу.

Между тем, как стало нам известно позже, в окружающем нас мире произошло много разных событий. Новости о падении Канпура придали Мятежу страшный толчок; восстание распространилось вдоль всей долины Ганга и по Центральной Индии, восстали гарнизоны в Мхоу, Агре и еще в дюжине других мест, а примечательнее всего, что Генри Лоуренс был разбит, ввязавшись в чертовски глупое сражение при Чинхате, после чего ему пришлось укрыться в Лукнау, который был осажден. С другой стороны, мой лучший друг — Первый Могильщик (которого вы знаете под именем генерала Хэйвлока) наконец-то приподнял свою пуританскую задницу и двинул через Аллахабад на Канпур; он пробился туда после девятидневного марша и отбил город спустя неполные три недели после того, как нас вышвырнули оттуда — полагаю, всему миру известно, что он нашел, проникнув за его стены.

Вы помните, что когда мы спаслись от резни у Сутти-Гат, барки с женщинами и детьми были захвачены панди. Ну так Нана-сагиб вытащил их на берег, все две сотни человек и запер в месте под названием Бибигар, в такой грязи и духоте, что тридцать пленников умерло уже в первую же неделю. Он заставил наших женщин молоть кукурузу, а когда разнеслась весть, что Хэйвлок прорывается с боем, уничтожая всех на своем пути, Нана приказал зарезать всех женщин и детей. Говорят, что даже сами панди не хотели этого делать, так что он послал на дело худшее отребье, которое только смогли собрать на базаре Канпура; они поубивали всех белых, даже младенцев, и бросили их, мертвых и еще живых, в колодец. Люди Хэйвлока нашли Бибигар, залитый по щиколотку кровью, в которой еще плавали детские игрушки, шляпки и пучки волос, — британцы опоздали всего на два дня.

Не думаю, чтобы какое-нибудь страшное событие моих дней — ни Балаклава, ни Шайло, ни Роркс-Дрифт — ничто другое, приходящее на память, — имело бы столь ошеломляющее воздействие на сознание людей, как это избиение невинных в Канпуре. Конечно, я не видел всего этого ужаса, как солдаты Хэйвлока, но я побывал там несколькими неделями спустя и, бродя по Бибигару, видел окровавленные стены и полы, а возле колодца нашел объеденную до костей детскую ручку, белевшую в пыли подобно маленькому крабику. Как вам известно, я достаточно хладнокровен, но это просто лишило меня дара речи и если вы спросите, что я думаю о мести, которую придумал генерал Нейл, заставляя захваченных бунтовщиков отмывать кровь со стен в Бибигаре, и, под страхом порки принуждая их языками вылизывать эту кровь — прежде чем все они были повешены — так вот, я и тогда и сейчас считаю, что он был прав. Возможно, это потому, что я знал тех, чьи тела были сброшены в этот колодец, — я видел этих детей играющими в укреплении Канпура, и слышал, как они пытались учить уроки в этих ужасных бараках и слышал, как они смеялись над обделавшимся слоном. И быть может, детская ручка, которую я нашел в пыли у колодца, принадлежит младенцу, которого прижимала к груди женщина в измятом бальном платье. В любом случае, стоя среди развалин Бибигара, я был готов уничтожить все живое в Индии — и если вас это шокирует, так что ж — возможно, я лишь немного более похож на Нана-сагиба, чем вы.

В любом случае, мои мысли не имеют особого значения — гораздо важнее эффект, произведенный событиями в Канпуре на наших людей. Знаю, что это довело армию почти до безумия; теперь солдаты были готовы убивать любого при малейшем подозрении в мятеже. Не то чтобы раньше они были слишком снисходительны; Хэйвлок и Нейл вешали туземцев направо и налево — от Аллахабада и далее к северу, причем осмелюсь предположить, что невинных жертв тоже хватало — но ведь также поступали панди в Мируте и Дели.[711]

Что меня поражает, так то, как близко принимают люди это к сердцу — а чего другого можно ожидать на войне? Ведь ее ведут не миссионеры или эти малые из либеральных клубов — самодовольные и всем обеспеченные. И что больше всего удивляет — как меняются взгляды на эти вещи в угоду моде. Ведь долгие годы после Канпура любые враждебные действия против индусов — мятежников или нет — считались лишь справедливой местью, и ничто не могло быть для них слишком суровой карой. Сегодня же все переменилось, и даже знаменитые писатели кричат: «Позор!» и считают, что ничто не оправдывало столь ужасного возмездия, какое принес Нейл, и что мы гораздо более виноваты, чем эти черномазые. Почему? Потому что мы — христиане и с нас больше спрос? Потому что в Англии всегда найдется огромная толпа шумных всезнаек, готовых оправдывать поведение наших врагов и рвать на себе волосы в благоговейном ужасе, сокрушаясь о нашем собственном поведении. Не могу понять, почему наши грехи всегда должны быть более тяжкими — а что касается Канпура, то мне не кажется более жестоким, если один, подобно Нейлу, убивает из мести, а другой — из жестокости, как Нана; по крайней мере первое более понятно.

Правда, конечно же, состояла в том, что обе стороны боялись. Взбунтовавшиеся панди боялись наказания и дали волю своей природной кровожадности — в глубине души все они жестокие ублюдки. А наши люди испытывали всепоглощающий страх и ужасы Канпура также выпустили на свободу их кровожадные инстинкты — дайте только им несколько хорошо подобранных текстов про месть и гнев Господень и они с охотой примутся за дело — как я уже отмечал на примере головорезов Роуботема, нет более жестокого создания, чем христианин, уверенный в своей правоте. За исключением, возможно, черномазого, выпущенного на волю.

Так что видите, какое милое лето было в тот год в долине Ганга — я с моими четырьмя товарищами поняли это, когда Дирибиджа Сингх наконец под охраной переправил нас из своего форта обратно в Канпур, который к тому времени вновь отбил генерал Хэйвлок. Я не видал старого Живодера с тех пор, как он вздыхая стоял у моей постели в Аллахабаде пятнадцать лет назад. Надо сказать, время не изменило его к лучшему: со своими унылыми бакенбардами и безумными глазами бладхаунда он по-прежнему выглядел как загинающийся от диареи Эйб Линкольн. Когда я рассказывал Хэйвлоку свою историю, он выслушал все в молчании, а затем схватил меня за запястье своей большой костлявой ручищей и, поставив меня на колени, сам стал рядом и возблагодарил Создателя за то, что он в своей безграничной милости вновь соизволил вытащить Флэша из очередной мясорубки.

— Щит правды Его защитил вас, Флэшмен! — воскликнул старый святоша. — Не та ли длань, что ранее спасла вас из когтей медведя в Кабуле и из пасти льва в Балаклаве, избавила ныне от рук филистимян в Канпуре?

— От всей души аминь — торжественно произнес я.

Однако стоило мне рассказать Хэйвлок о своем секретном задании — про Палмерстона и для чего именно я прибыл в Индию, предположив, не будет ли теперь разумным сразу отправиться домой, — он лишь покачал своей огромной головой, похожей на крышку гроба.

— Это невозможно, — твердо сказал он. — Пусть эта ваша миссия и закончена, но нам сейчас нужны любые свободные руки за плугом. Судьба всей этой страны висит на волоске и я не могу отказаться от помощи такого опытного солдата, как вы. Перед нами большая работа по очистке этой земли и умов от плевел мятежа, — продолжал Хэйвлок, и видно было, как священный огонь разгорается в его глазах, так что он едва справляется с переполняющей его страстью. — Я беру вас в свой штаб, Флэшмен — нет сэр, можете меня не благодарить; я на этом выиграю больше, чем вы.

Тут я готов был с ним согласиться, тем более что знал, что спорить с такими, как Хэйвлок, бесполезно — а пока я раздумывал, что же ответить, он успел подписать еще несколько приказов о повешении очередных бунтовщиков, одновременно диктуя резкое письмо Нейлу и рыча что-то своему адъютанту; будьте уверены — этот старый любитель Евангелия в те дни был занят под завязку.

Так что вот куда я попал, хотя могло быть и хуже. Я практически не имел надежды на то, что меня отправят домой — ни один из высших командиров, находящихся в здравом уме, не станет разбрасываться такими людьми, как знаменитый Гарри Флэшмен, тем более, когда на носу серьезная кампания, а уж если я обречен оставаться здесь, то лучше провести это время под крылышком Хэйвлока, нежели кого-то еще. Видите ли, он был отличным солдатом и в своем роде таким же хитрым, как и Кэмпбелл; там где командовал Гробокопатель, «Юнион Джеку» не грозила новая резня.

Итак, я устроился адъютантом Хэйвлока по разведке — настоящий счастливый билет, чтобы обеспечить себе безопасность, но если вас интересуют подробности наших с ним путешествий, то вам придется обратиться к моей официальной истории, «Дни и странствия солдата» (в трех очень мило отделанных марроканской кожей томах, по две гинеи штука или пять гиней за весь комплект. При этом у вас могут возникнуть проблемы с третьим томом, поскольку большая часть его тиража была изъята, а позже сожжена по приговору суда, после того как этот уайт-чепельский хорек Д'Израэли по совету одного из своих подхалимов подал на меня в суд за разглашение криминальной информации. Акции Суэцкого канала, слыхали? Но я еще полью имя этого ублюдка грязью, попомните мои слова. Правда всегда выходит наружу.).

Так или иначе, дело в том, что мой теперешний рассказ не вполне совпадает с общепринятой историей Великого мятежа — хотя поневоле пришлось в нем основательно отметиться — особенно касательно этой сумасшедшей миссии в Джханси и очаровательной Лакшмибай. Тем более что мои дела с принцессой были не закончены — что бы по этому поводу ни думал Хэйвлок и как бы мало я ни догадывался об этом сам — ибо все дальнейшее развитие мятежа было лишь дорогой, которая вела меня обратно к рани, а заодно — к ужасному финалу всех этих приключений в Джханси и пушкам Гвалиора, о чем я теперь и собираюсь поведать.

Между тем я коротко расскажу вам, что случилось в течение нескольких последующих месяцев после того, как я присоединился к Хэйвлоку в Канпуре. Сперва отовсюду поступали лишь чертовски дурные вести: восстание продолжало расширяться, Нана-сагибу удалось бежать после падения Канпура и он продолжил разжигать мятеж в глубине страны, панди все еще удерживали Дели, а наши войска пытались его взять, а у Хэйвлока в Каунрупе не хватало сил и средств, чтобы деблокировать Лукнау, который находился всего лишь в сорока милях, и где был заперт гарнизон Лоуренса. Он пытался это сделать несколько раз, однако обнаружилось, что, несмотря на неумение повстанцев грамотно использовать свое численное преимущество, в обороне они сражались весьма стойко, чего никто не мог предположить. Так что прежде чем пройти первые десять миль, Хэйвлок уже получил несколько чувствительных ударов и вынужден был откатиться. Еще больше осложнило обстановку то, что авангард Ллойда был отрезан при Арахе и ни одна живая душа в Калькутте понятия не имела об общей стратегии. Говорили, что этот клоун Каннинг мог лишь пускать ветры со страха и ни одного разумного приказа от него было не дождаться.

Впрочем, меня это особо не огорчало. Во-первых, я хорошо устроился в штаб-квартире Канпура, занимаясь бурным бандо-бастом[712] сбора информации от наших шпионов и передачей ее выжимок Хэйвлоку (работа в разведке — что семечки для меня, если только при этом мне не приходится отрываться от постели, бутылки, сытного завтрака и рисковать своей шкурой в сомнительных предприятиях). А во-вторых, я чувствовал, что обстановка меняется в нашу пользу; после того как бурный поток первых успехов панди исчерпался, конец мог быть только один, к тому же старина Кэмпбелл, который лучше всех генералов подходил для этого дела, прибыл, чтобы занять пост главнокомандующего.

В сентябре мы двинулись на Лукнау с новыми силами, подкрепленные свежими войсками под командой Аутрама — неопрятного на вид коротышки верхом на выносливой валлийской лошадке, который был больше похож на Храброго Портняжку, чем на генерала. Мне говорили, что это был просто дьявольский марш; все время дождь шел как из ведра и пришлось выдержать жестокие баталии при Мангалваре и Алум-баге, на самых подступах к Лакноу — я помню об этом, так как получил соответствующее донесение в моем разведывательном гхари, в котором следовал в тылу колонны, где я мог спокойно заниматься составлением рапортов, допросами пленных и получением новостей от дружелюбно настроенных туземцев — по крайней мере, они становились дружелюбными после того, как с ними предварительно беседовал мой ординарец-раджпут. Время от времени я высовывал голову под дождь и приветствовал подходящие подкрепления бодрыми криками или же отсылал гонцов к Хэйвлоку — помню, один из них как раз сообщил мне, что Дели все-таки пал, а старина Джонни Николсон, бедняга, получил пулю. Я выпил солидную порцию бренди за упокой его души, под шум дождя и гул далекой канонады, думая о том, чтобы Бог помог бедным солдатам в эту тяжелую ночь.

Однако взяв Лакноу, Хэйвлок с Аутрамом не знали, какого черта делать с ним дальше, потому что панди по-прежнему густо вились вокруг как мухи, и вскоре стало ясно, что в место того чтобы снять осаду, нашим войскам удалось лишь пополнить его гарнизон. Так что следующие семь недель мы все снова провели в осаде, и, доложу я вам, это, наверное, было нелегкое дело, так как пришлось сидеть на урезанном пайке, а панди все время пытались вести подкопы под стены, так что нашим парням приходилось драться с ними в минных галереях, словно в кроличьих норах. Я говорю «наверное», поскольку сам ничего об этом не знал — в ту ночь, когда мы вошли в Лакноу, мои кишки вдруг начали завязываться узлами и к утру я свалился пластом с холерой — во второй раз в жизни.

С одной стороны, это было даже хорошо, так как избавило меня от впечатлений осады, словно я снова оказался в Канпуре, если не хуже. Полагаю, большую часть времени я бредил и знаю лишь, что несколько недель я провел, лежа в маленькой комнатке, ослабевший как мышь и с помутненным рассудком. В себя я начал приходить лишь недели за две перед снятием осады, и к тому времени весь гарнизон был обрадован известием, что Кэмпбелл двинулся в поход. Я изображал самоотверженного героя, пытаясь сохранять благородно-изможденный вид и спрашивая: «Наше знамя еще развевается над городом?» и «Могу ли я что-нибудь сделать, сэр? — Я чувствую себя гораздо лучше, чем выгляжу, уверяю вас». Так оно, между нами, и было, но я старался посильнее хромать, опираясь на трость, и почаще присаживаться, тяжело дыша. Фактически делать было нечего, кроме как ждать и прислушиваться к стрельбе панди — они не слишком-то часто попадали в цель.

В последнюю неделю, когда нам было уже точно известно, что Кэмпбелл находится лишь в паре дней пути, вместе со своими горцами-гайлендерами, морскими пушками и прочим, я стал неосторожен настолько, чтобы снова выглядеть абсолютно здоровым. Теперь это уже представлялось совершенно безопасным — в Лукнау, в отличие от Канпура, нам приходилось оборонять более значительную площадь, так что если кто-то мог на законных основаниях избежать службы на стенах (как, например, выздоравливающие вроде меня), он мог в полной безопасности прогуливаться в саду резиденции губернатора. Здесь было много больших домов, теперь полуразрушенных, но вполне пригодных для жилья, которые мы и занимали или разбивали лагерь на свежем воздухе. Когда я окончательно встал со своего больничного ложа, меня направили было в бунгало, в котором квартировал Хэйвлок со своим штабом. Однако он послал меня в штаб-квартиру Аутрама в надежде, что я там для чего-нибудь пригожусь. Хэйвлок к тому времени прекрасно устроился и почти не принимал участия в командовании. Большую часть времени он проводил в саду Габбинса, читая какую-то чушь, написанную Маколеем,[713] и был очень заинтригован, услышав, что я встречал этого лорда-всезнайку и даже обсуждал его «Песни» с самой королевой; мне пришлось со всеми подробностями рассказать об этом Хэйвлоку.

Что касается остального, то я много болтал с Винсентом Эйри, который в свое время вместе со мной отступал из Кабула, а сейчас был одним из многочисленных раненых гарнизона, а также любезничал с дамами в старых садах резиденции, развлекая их рассказами о модах, — после шестимесячной осады все они были одеты кто во что горазд, а для ремонта и переделки платьев пришлось использовать даже занавески и полотенца. Кончено же, мне все были рады — божественный Флэш, герой, идущий на поправку — и наперебой расспрашивали о моих приключениях от Мирута до Канпура. Если слушательницы попадались достаточно хорошенькие, я, не моргнув глазом, рассказывал им самую скромную историю, изображая при этом повадки Маккарам-Хана, что привлекало внимание и вызывало смех. Как вы увидите дальше, вести себя так было сплошным идиотизмом — кое-кому в результате дали Крест Виктории, а мне чуть не перерезали глотку.

Вот что случилось. Однажды утром, где-то 9 или 10 ноября, в южной части крепости поднялось страшное волнение, так как кто-то в форте Андерсона заявил, что слышит в отдалении волынки Кэмпбелла. Все засуетились: мужчины, женщины, черномазые, даже дети носились среди руин, смеясь и издавая приветственные крики. Затем все смолкло, мы прислушались, и действительно, сквозь треск стрельбы откуда-то издалека донеслось повизгивание волынки и кто-то напел: «Кэмпбеллы идут — ура! Ура!» Тут все начали обниматься, пожимать друг другу руки, подпрыгивать, смеясь и плача одновременно, а некоторые бросились на колени в жаркой молитве — так как теперь конец осады точно был близок. Так что ликование в гарнизоне продолжалось, а Ауграм пошмыгал носом, похрюкал, пожевал свою сигару и созвал свой штаб на совет.

При помощи туземных шпионов нам удавалось пересылать сообщения в течение всей осады, а теперь генерал хотел направить Кэмпбеллу точные рекомендации относительно того, каким путем лучше всего проложить дорогу через улицы и сады Лакноу к губернаторской резиденции. Обстановка была сложной, и наши ребята двумя месяцами ранее потеряли много людей, вырезанных в путанице узких улочек. Аутрам хотел быть уверенным, что Кэмпбелл не будет иметь тех же сложностей, поскольку у него было всего около 5000 солдат против 60 000 панди, так что стоило только сбиться с дороги, и им пришел бы конец, а нам, соответственно, тоже.

Я не принимал особого участия во всех этих обсуждениях, помимо того, что помог Аутраму составить черновик его сообщения при помощи секретного заумного шифра, который он использовал и в котором безнадежно запутался. Один из саперов как раз начал рассказывать о наиболее удобном пути выхода из цитадели, а я, на правах выздоравливающего, спасаясь от полуденного зноя, вернулся в свою комнату, выходящую на большую веранду. Я снял сапоги и растянулся на койке; должно быть я задремал, так как, когда очнулся, было уже далеко за полдень, гул голосов за перегородкой затих и теперь разговаривали только двое. Аутрам произнес:

— … это, безусловно, безумный риск — белый человек предлагает, переодевшись в туземца, пробраться через город, набитый мятежниками! А если его поймают и донесение попадет к ним в лапы — что тогда, Нэпир?

— Абсолютно справедливо, сэр, — заметил Нэпир, — но направить Кэмпбеллу проводника, который сможет точно указать ему путь — лучше, чем послать ему тысячу писем с указанием маршрута. А Каваноу знает все улицы не хуже базар-валла.[714]

— Не сомневаюсь в этом, — проворчал Аутрам, — но он напоминает туземца не более, чем попугай моей тетушки. Что там говорить — он более шести футов ростом, огненно-рыжий с голубыми глазами, а говорит на ломанном хинди с акцентом уроженца Донегала! Кананджи, возможно, и не сумеет провести Кэмпбелла, зато мы, по крайне мере, можем быть уверены, что он передаст ему послание.

— Кананджи клянется, что не пойдет, если мы пошлем с ним Каваноу. Он готов идти один, но утверждает, что Каваноу сразу привлечет к себе внимание.

— Так-так-так! — слышно было, как Аутрам, бормоча, раскуривает свежую сигару. — Проклятье. Нэпир, он — отважный человек… и я уверен, что если ему удастся добраться до Кэмпбелла, его знания подходов к Лакноу будут неоценимы — но его сложнее замаскировать, чем… любого другого человека в гарнизоне.

Я слушал все это с некоторым интересом. Я знал Каваноу, огромного веснушчатого ирландского увальня — штатского, который провел все время осады играя в жмурки с панди в туннелях под нашими позициями. Он всегда казался мне несколько безумным, а сейчас он явно сошел с ума, так как, исходя из того, что я слышал, предлагал пробраться сквозь вражеский лагерь к Кэмпбеллу. Я понял, в чем состоит проблема Аутрама — Каваноу был единственным человеком, который смог бы провести войска Кэмпбелла, если только ему удастся до него добраться. Однако можно было поставить всю лотерею Таттерсолл[715] против пустой жестянки, что панди сразу же схватят его, под пытками вырвут из него донесение и будут наготове, чтобы встретить надвигающегося Кэмпбелла. Ну что ж, слава богу, что не мне все это решать…

— … если он сможет замаскироваться так, что проведет даже меня, то пусть идет, — в конце концов сказал Аутрам. — Но я, во имя всего святого, хотел бы, чтобы Кананджи шел вместе с ним — учтите, я не упрекаю его за то, что он отказывается, но… если бы нашелся кто-нибудь еще, готовый идти в одиночку — какой-нибудь хладнокровный человек, который бы сумел без вопросов пробраться через лагерь туземцев и даже смог ответить, если бы панди пришло бы в голову о чем-нибудь его спросить — потому что если в ответ на это Каваноу распахнет свою ирландскую пасть… стоп! Ну конечно же, Нэпир, это тот самый нужный нам человек! Как нам не пришло в голову…

Я сорвался с койки и был уже на полпути к выходу, прежде чем Аутрам закончил последнюю фразу. Я прекрасно понял, чье имя вот-вот всплывет в его памяти в качестве кандидата на этот последний безумный подвиг. Я задержался лишь для того, чтобы схватить сапоги и на цыпочках быстро подбежал к ограде у веранды. Теперь один рывок в сад — и потом меня могут искать хоть до рассвета… но, проклятье — не успел я спуститься и на пять ступеней, как двери распахнулись и показался Аутрам, указывающий своей сигарой прямо на меня и с видом Сэма Гранта, пропустившего пару стаканчиков, воскликнул:

— Флэшмен! Смотрите, Нэпир — вот наш человек! Могли бы вы выбрать лучшего?

Конечно же, Нэпир не мог — да и кто бы мог, если под рукой оказался сам знаменитый Флэши, вполне созревший для того, чтобы его сорвали и бросили прямо в очередную кровавую кашу? Черт побери — вот это способ выбирать человека, а все благодаря моей раздутой репутации отчаянного храбреца и сорви-головы. И, как всегда, я ничего не мог с этим поделать, кроме как стоять, невинно хлопая глазами, в одних чулках, пока Аутрам повторял все, слышанное мною раньше, подчеркивая, что именно я — тот самый человек, который может счастливо пройти через всю эту мерзкую эскападу, чтобы протянуть руку помощи отважному ирландцу. Я слушал его со все возрастающим ужасом, который скрывал за сосредоточенным и задумчивым выражением лица, а затем ответил, что, конечно же, они могут всецело располагать мной, но разумно ли все это, джентльмены? Не то чтобы я имел в виду сам риск (Боже, что мне только приходилось говорить!), но я действительно сомневаюсь, чтобы Каваноу удалось пройти. Конечно, слегка смущает то, что я еще не вполне оправился от болезни… правда, было бы обидно, если бы все дело провалилось из-за простой нехватки сил… особенно если туземец абсолютно точно сможет пробраться…

— В этом гарнизоне нет преданного сипая, который мог бы сравниться с вами по ловкости и хитрости, — отрывисто бросил Аутрам, — или который мог бы хоть как-то гарантировать, что Каваноу доберется до цели живым и невредимым. Не вы ли недавно изображали перед леди старого пуштуна? Что же касается вашей болезни, то я заметил: что бы ни случилось, ваши физические силы всегда соответствуют силе вашего духа. Все что вам нужно Флэшмен, это хорошее еда и выпивка — тогда вы готовы снова ввязаться в любое опасное дело, не так ли?

— Мне кажется, — улыбаясь заметил Нэпир, — что он больше заботится о Каваноу, чем о себе самом — не правда ли, Флэшмен?

— Ну, сэр, поскольку вы сами сказали об этом…

— Я знаю это, — проворчал Аутрам, затягиваясь своей чертовой сигарой, — у Каваноу — жена и дети, но, видите ли, он вызвался добровольцем и именно такой человек сейчас может пригодиться Кэмпбеллу — в этом также нет сомнения. Остается только доставить туда нашего ирландца. — И этот грубоватый простак окинул меня тяжелым взглядом и пожал мне руку, словно все уже было решено.

В общем-то, так оно и было. Что же я мог поделать, чтобы не потерять свою репутацию? Поскольку к тому времени моя слава храбреца была такова, что даже если бы я хлопнулся на пол, визжа от страха, они скорее всего не приняли бы этого всерьез, а подумали бы, что это одна из моих глупых шуток. Как собаку назовете — клянусь Богом, так она и проживет свою жизнь, причем хорошее имя вовсе не означает, что жить она будет дольше.

Так что вечер я провел, натираясь сажей и гхи, содрогаясь от ужаса и проклиная свою глупость и печальную судьбу. Ну вот, одиннадцать часов! Я подумал было сделать еще одну попытку замолвить словечко Нэпиру, ссылаясь на свою болезнь, но не рискнул; он обладал острым взглядом на такие вещи, а Аутрам будет еще более жесток, если только заподозрит, что я пытаюсь уклониться. Я чуть не разрыдался, когда увидел Каваноу; он был похож на Синдбада-морехода, со взглядом сказочного менестреля, в гаремных шлепанцах, с огромным мечом и щитом. Я замер в дверях, прошептав Нэпиру:

— Боже мой, да ведь этим не обманешь и ребенка! Все эти чертовы панди бросятся за нами с криками: «Пенни для Гарри Фокса!»[716]

Но он успокаивающе заметил, что будет достаточно темно, а Аутрам и другие офицеры согласились, что Каваноу вполне сойдет. Все они с восхищением отнеслись к моему перевоплощению — я выглядел как обыкновенный базарный нищий — а Каваноу подошел ко мне, не скрывая слез, и торжественно сказал, что я самый лучший парень на свете, который мог бы отправиться с ним на это дело. Остальные засыпали нас пожеланиями счастливого возвращения из этой вылазки, а потом Аутрам вручил Каваноу послание для Кэмпбелла, прикусил свою сигару и тяжело посмотрел на нас.

— Думаю, не стоит повторять вам, — буркнул он, — что письмо не должно попасть в руки врагов. Это означало бы катастрофу для всех нас.

Очевидно, просто для того, чтобы что-то спросить, Аутрам поинтересовался, есть ли у нас оружие (наверное, чтобы в случае чего мы могли пустить себе пулю в лоб), а затем рассказал нам, как мы должны идти. Нам предстояло переплыть реку за северной стеной крепости, вновь пересечь ее уже по мосту к западу от резиденции губернатора, а дальше свернуть прямо на юг, сквозь Лакноу, в надежде добраться до пикетов Кэмпбелла с другой его окраины. Каваноу, который знает город, будет выбирать дорогу, а я буду вести и при необходимости говорить с туземцами.

Затем Аутрам посмотрел каждому из нас в глаза и благословил нас, а все остальные с важным и благородным видом пожали нам руки, и когда я уже думал, что пора выдвигаться, этот таинственный Каваноу, дрожа от возбуждения вдруг прочистил глотку и прохрипел:

— Мы знаем, что должны сделать, сэр, — и мы с радостью отдадим наши жизни в попытке сделать это. Мы знаем, как это рискованно, старина, — ну разве не ага? — добавил он, оборачиваясь ко мне.

— О да, конечно, — откликнулся я, — на этом базаре полно всякой заразы — мы и за неделю потом не избавимся от вшей. — Поскольку деваться было некуда, нужно было подбросить им на память еще одно bon mot[717] от Флэши.

Это тронуло их — так, как только может тронуть комический героизм. Хардинг, адъютант Аутрама, выпучил глаза и важно заявил, что Англия нас никогда не забудет, и каждый из присутствующих счел своим долгом ободряюще похлопать нас по плечам и подтолкнуть в направлении стены, через которую мы должны были покинуть крепость. Я слышал тяжелое дыхание Каваноу — это животное, похоже, даже сопело по-ирландски — и прошептал ему на ухо, чтобы он и не думал заговорить со мной.

— Ага-ага, Флэши, я не буду, — прогундосил он, ковыляя рядом и поминутно спотыкаясь о свой опереточный меч.

С самого начала все оказалось сплошным фарсом. К тому времени, когда мы должны были выскользнуть из укрепления и пробираться дальше сквозь темноту к берегу реки Гумти, я уже понял, что оказался в компании безответственного сумасшедшего, который и понятия не имеет о том, что делает. Даже когда мы раздевались, перед тем как войти в воду, он вдруг резко дернул головой при звуке странного всплеска, донесшегося с воды.

— Будто кто-то ловит форель на блесну, — заметил он, когда вдруг раздался другой, еще более громкий, всплеск. — А это вроде как выдра бросилась за блесной, — сказал он с удовольствием. — Ты как, не рыбак? — И прежде чем я смог прервать его болтовню, он вдруг схватил меня за руку — а сам он в это время стоял полностью раздетым, с тюком своей одежды на голове — и пылко произнес: — Слушай, а мы ведь собираемся совершить подвиг, который спасет империю — во мы какие! И знаешь, я не стесняюсь сказать тебе то, чего не говорил еще никому — в первый раз в моей жизни я немного испуган!

— В первый раз! — простонал я, но дубина-ирландец уже бросился в реку с таким громким всплеском, словно на воду спустили «Грейт Истерн», отдуваясь и громко молотя руками и ногами в темноте, оставив меня ужасаться сознанием того, что впервые в жизни я нахожусь в компании с человеком, который боится не меньше меня.

Положение становилось отчаянным — имею в виду, что во время прошлых моих приключений я всегда мог было положиться на какого-нибудь храброго идиота, способного сохранить трезвую голову, а сейчас я оказался один на один с этим шутом, который не только был сумасшедшим ирландцем, но к тому же еще и опьяненным идеей сыграть роль Бесстрашного Дика и Спасителя Отечества, а сам в то же время дрожал так, что чуть не выпрыгивал из сапог. Более того, он мог мечтать о блеснах и выдрах в самый неподходящий момент и имел не больше понятия о том, как бесшумно передвигаться в темноте, чем медведь с колокольчиком на цепи. Но теперь уже с этим ничего не поделаешь. Я скользнул в ледяную воду и проплыл с полфарлонга к противоположному берегу, где Каваноу уже стоял в грязи на одной ноге, натягивая штаны и чертыхаясь по этому поводу.

— Ты здесь, Флэш? — спросил он хриплым шепотом, который, наверное, можно было расслышать даже в Дели. — Нам нужно вести себя чертовски тихо, ты ж знаешь. Думаю, что панди уже тут, на берегу!

Поскольку мы ясно видели их пикеты неподалеку от бивачных огней, не далее чем в пятидесяти футах, это было весьма меткое замечание. Не успели мы отойти и на двадцать ярдов от берега, как нас кто-то окликнул. Я отозвался, и мой собеседник заметил, что сегодня достаточно холодно, и тут этот дурачок Каваноу заставил меня просто окаменеть от ужаса, проревев в ответ: «Хан, бхаи, бахут тундер!»[718] с произношением первоклассника, отвечающего урок по хинди. Я дернул его в сторону, стиснул за шею и прошипел:

— Да захлопнешь ты наконец свой поганый рот, ирландская ты картофелина?!

Он нервно зашептал слова извинения и забормотал что-то про королеву и нашу державу, а его глаза лихорадочно заблестели.

— Понял-понял, я буду более осторожным, Флэш, — сказал он и мы двинулись дальше.

Мне пришлось ответить на оклики еще несколько раз, прежде чем мы достигли моста, пересекли его и благополучно пробрались в город Лакноу.

Наступил решающий момент, поскольку улицы были освещены, попадались прохожие, так что в Каваноу легко могли разглядеть ряженого. Купание в реке не прибавило смуглости его коже, так что вместе со своей европейской походкой и непохожим на туземцев телосложением, ирландец теперь был просто ходячей опасностью. «Ну что ж, — подумал я, — если его обнаружат, то для Флэши вокруг достаточно темно, так что старине О'Хулигану[719] придется самому о себе позаботиться».

Хуже всего было то, что он, похоже, просто не мог молчать, то и дело бормоча: «Мечеть, ага, правильно — а теперь тут должен быть маленький каменный мостик — где он, ко всем чертям? Видишь его, Флэши? — он должен быть где-то здесь…» Я предложил ему, чтобы, если уж это необходимо, он бормотал на хинди и этот осел тут же, не задумываясь, ответил: «Ой, да, я буду, буду, не беспокойся. Ох, хотел бы я, чтобы у нас был компас». Похоже, он думал, что гуляет по Феникс-парку.[720]

Вначале все шло не так уж плохо, потому что мы крались через сады, где было мало народа, но затем мы вышли на большой Чаук-базар. Благодарение Господу, он был плохо освещен, зато повсюду шатались группы панди, какие-то люди копошились возле конюшен, на каждом шагу торчали всякие бездельники и даже несколько факелов горели в узких проходах. Я принял самый бодрый вид и, стараясь идти так, чтобы Каваноу все время находился между мной и стеной, важно двинулся вперед, то и дело сплевывая. Никто не обращал на меня особого внимания, но, на наше дьявольское несчастье, мы прошли близко от группы панди, на буксире у которых была парочка шлюх, одна из которых ухватилась за рукав Каваноу, делая ему недвусмысленное предложение. Ее кавалер-сипай уставился на нас и обиженно заворчал. Тут сердце у меня ушло в пятки и я потянул Каваноу за собой, крича через плечо, что мой друг как раз вчера женился, так что сейчас уже совсем истощил свои силы — на что эти негодяи рассмеялись и отстали от нас. По крайней мере, это заставило моего спутника хоть на время заткнуться, но не успели мы пересечь базарную площадь, как он уже снова с облегчением забормотал и остановился, чтобы подхватить с овощного лотка пару морковок, заметив почти в полный голос, что это: «самые сладкие конфетки», которые ему удалось попробовать за многие месяцы.

А потом он заблудился.

— Это чертовски напоминает Кайзер-баг, — сказал мой поводырь и провалился в сточную канаву.

Я вытащил его, он побрел было куда-то в темноте и вдруг, к моему ужасу, остановил какого-то старика, интересуясь у него, где мы находимся. Тот ответил: «Джангли Гандж», — и заторопился прочь, подозрительно оглядываясь на нас. Каваноу остановился, почесал затылок и сказал, что этого не может быть.

— Если это Джангли Гандж, — пробормотал он, — тогда где же, к дьяволу, Мирза Кера, скажите на милость? Вот что я скажу тебе, Флэшмен, просто этот старый клоун абсолютно не знает, где находится — не знает и все.

После этого мы снова двинулись в темноту — два дерзких и отчаявшихся человека, выполняющих жизненно важную и секретную миссию, как вдруг Каваноу громко расхохотался и сказал, что все в порядке, что он наконец знает, где мы находимся: это должно быть сады Мулви Дженаб, так что сейчас нам следует принять влево.

Мы так и сделали, уткнувшись вскоре в Хайдар-канал — по крайней мере, Каваноу сказал, что это место так называется — а он хорошо это знает, так как побывал здесь уже дважды — и тут он свалился в воду, проклиная все на свете. Когда он наконец выбрался, то буквально кипел и пенился, ругая инженеров за то, что они всучили ему негодную карту Лакноу, но что мы все равно должны были перебраться через канал, а после забирать влево, пока не упремся в дорогу на Канпур. «Эта чертова дорога должна быть где-то здесь!» — кричал он и выглядел таким уверенным в этом, что я немного подавил в себе зародившуюся было тревогу, и мы пошли дальше. Каваноу то и дело спотыкался и через каждые два шага останавливался, чтобы уставиться во тьму, вопрошая: «Как думаешь, этот сад может быть Чар-багом? Нет, нет и нет! И все же может быть. А? Как думаешь, Флэши?»

Полагаю, вы догадываетесь, что было дальше; нам пришлось так бродить несколько часов и в конце концов стало ясно — мы снова оказались перед губернаторской резиденцией. Каваноу то и дело терял свои шлепанцы, и всякий раз мы должны были останавливаться и обшаривать каждый дюйм, пока он не находил их. Его ноги были разбиты и он давно бросил свой щит, но все же был непоколебимо уверен в том, что все наши блуждания — из-за ошибки старика, у которого он спрашивал дорогу. Потом ирландец подумал, что нам нужно повернуть направо, мы так и сделали и вскоре обнаружили, что блуждаем по Дилкуша-парку, набитому артиллерией панди. Тут даже я догадался, что мы сбились с пути и Каваноу наконец был вынужден признаться, что он таки допустил ошибку, но подобные недоразумения случаются достаточно часто. Нам нужно было двигаться на юг, что мы и попытались сделать, и я спросил крестьянина, сидящего у своих грядок, не проводит ли он нас к Алам-багу. Он ответил, что слишком стар и слаб для этого, на что Каваноу уже не выдержал и заорал на него. Старик-крестьянин, испуганно вскрикнув, бросился бежать, залаяли собаки и нам тоже пришлось спешно ретироваться. При этом Каваноу умудрился со всего маху влететь в терновый куст. (Это так же, как он отметил, было одним из «Деяний, спасших империю» — так написано во всех книгах.)

Этот парень просто без конца притягивал к себе неприятности. Выбирая путь, он избрал именно тот, что привел нас прямым ходом в лапы патруля панди, и мне пришлось объясняться, сказав, что мы бедные люди и идем к нашему другу Умруле, сказать, что британцы убили его брата. Когда мы вошли в деревню, то стоило мне только отвернуться, как он забрел в хижину и, нащупывая путь в темноте, схватил за бедро спящую женщину. К счастью, она была слишком испугана, чтобы кричать, и нам удалось убраться. А потом он вдруг завопил:

— Это Джафирабад, я уверен в этом. А это Салехнагар, да это он. — Затем последовала пауза и: — Ну, я так думаю.

А кульминацией всего действа стало то, что мы увязли в болоте и около часа барахтались в грязи, причем Каваноу опять было прекрасно слышно. Мы снова и снова погружались в жидкое месиво, прежде чем нам удалось выбраться на твердую землю. Тут я заметил неподалеку дом, в верхнем окне которого горел огонек, и настоял на том, чтобы Каваноу отдохнул, пока я попытаюсь разобраться, где мы находимся. Он согласился, сыпля богохульствами, поскольку остатки своего благочестия, по-видимому, окончательно растерял в болоте.

Я подошел к дому и кто же сидел у окна? Милейшая смуглая девушка, которая сказала, что мы находимся неподалеку от Алам-бага, но что сюда идут британцы, так что все люди убежали. Я поблагодарил ее, скрывая радость и она лукаво глянула на меня поверх подоконника:

— Ты очень промок, Большой человек. Почему бы тебе не пройти в дом, не обсохнуть и отдохнуть, пока я высушу твою одежду? Всего пять рупий.

«Клянусь святым Георгом, — подумал я, — а почему бы и нет?» Я устал, чувствовал себя разбитым и так долго мучился — сперва из-за осады и холеры, а теперь — с этим проклятым ирландцем, заставившим меня искупаться в болоте. Именно это мне сейчас и было нужно, так что я вошел в дом, и тут спустилась она — вся такая круглолицая, смуглая, сияющая, хихикая в свой чарпой и колыхая грудью перед самым моим носом. Я схватил девчонку в объятия, почти крича от обрушившегося на меня урагана желания, и в мгновение ока проволочил ее по комнате, в стиле конной артиллерии, а она в это время визжала и приговаривала, что за пять рупий я не должен быть таким нетерпеливым. Но я был именно таким и успел закончить это приятное дело как раз, когда продрогнувший Каваноу появился под окном, пытаясь на своем ужасном урду узнать, где я и чем вызвана такая задержка?

Я высунулся наружу и взял у него пять рупий, объяснив, что это плата больному старику, у которого я расспрашивал дорогу. Он проглотил это, так что я вернулся в комнату, натянул свои мокрые лохмотья, поцеловал на прощание мою хихикающую Далилу[721] и, пожелав ей доброй ночи, вышел из дома, снова готовым к любым испытаниям.

Дальнейшая дорога заняла у нас еще около двух часов, так как Каваноу устал до полусмерти, и к тому же нам приходилось то и дело прятаться в тени деревьев, избегая попадаться на глаза крестьянам, которые двигались к Лакноу. Я уже начал беспокоиться. Так как взошла луна и было ясно, что до рассвета уже недалеко; если придется двигаться дальше при дневном свете, с бледным, как призрак Каваноу, то нам конец. Я проклинал себя за то, что потратил столько времени, кувыркаясь с девчонкой, когда нам нужно было двигаться дальше, — о чем я только тогда думал? И знаете, я вдруг понял, что во время моих похождений с Каваноу, пока мы блуждали в поисках нужной дороги, пока его то и дело приходилось выуживать из луж, каналов и болот, — за всем этим я и забыл о серьезности всего предприятия. Очевидно это случилось от того, что я еще не вполне пришел в себя после болезни, но мне даже удалось забыть о своих страхах. Зато теперь они вернулись с новой силой; я был изможден почти так же, как мой спутник, в голове у меня все плыло, а последнюю милю я, должно быть, проковылял, словно в полусне, поскольку следующее, что я помню, были бородатые лица, преградившие нам путь и солдаты в голубых мундирах и белых пуггари. «Девятый уланский…» — подумал я.

Затем какой-то офицер схватил меня за плечи и, к моему удивлению, это оказался Гауг. Которому я в свое время подносил бренди и сигары на веранде в Мируте. Он не узнал меня, но сразу вцепился в нас и доставил в лагерь, где пели горны, разъезжали кавалерийские пикеты, перед штабом поднимали флаг, и все это выглядело так живо, упорядоченно и безопасно, что хотелось просто плакать от облегчения. Однако весь этот замечательный вид сразу померк в моих глазах на фоне костистой фигуры, стоящей перед штабной палаткой и сурового морщинистого лица под помятым шлемом. До этого я не видел Кэмпбелла вблизи со времен Балаклавы. Это был уродливый старый дьявол, обладающий чертовски острым языком и чувством юмора могильщика, но я никогда еще не видал человека, чье присутствие заставляло бы почувствовать себя в большей безопасности.

Он, должно быть, вызвал у Каваноу редкое по своей силе разочарование. При виде генерала мой дурачок Пэдди[722] сразу же позабыл о своей усталости, с величайшей торжественностью объявил кто он, и, выудив из-за пазухи послание, вручил его как последний оставшийся в живых гонец, доставивший Великую Весть с поля брани. Вам трудно будет представить мину более уязвленного благородства, чем та, которая возникла на роже Каваноу, когда в ответ на его цветистый рассказ о нашем прорыве из Лакноу, Кэмпбелл лишь подергал свой темный ус и проронил лишь: «М-да», добавив через мгновение: «Это удивительно». Каваноу, который, очевидно, ожидал встретить бурное восхищение, выглядел несколько разочарованным, и когда Кэмпбелл посоветовал ему: «А теперь идите и прилягте где-нибудь», — повиновался, почти не скрывая злости.

Конечно же, я знал Кэмпбелла, так что я был несколько удивлен тем, как он меня приветствовал, когда понял кто я.

— Неужели это снова ты? — спросил он, как пьянчужка, недоверчиво присматривающийся к содержимому стакана. — Бог мой — ты выглядишь ничуть не лучше, чем тогда, когда я видел тебя в последний раз. А я-то думал, Флэшмен, что ты стал более предусмотрительным. — Он вздохнул и покачал головой и, уже поворачиваясь к палатке, оглянулся на меня и сказал: — Представляешь, я рад тебя видеть.

Полагаю, что найдутся такие, что скажут, мол нет большей чести, чем услышать подобное от старины Тише-едешь; если это так, то я вынужден буду поверить, так как это и была вся благодарность за то, что я провел Каваноу из Лакноу. Не то чтобы я жаловался на судьбу, поскольку, видит Бог, я получил свою часть признания, однако факт состоит в том, что, когда история вышла наружу, все сливки достались Каваноу. Уверен, что лишь жажда славы заставила его взяться за это дело, потому что когда после разговора с Кэмпбеллом я присоединился к нему в палатке для отдыха, этот увалень-ирландец сразу вскочил с колен, на которые он бухнулся было для благодарственной молитвы, повернул ко мне свое веснушчатое лицо обычной деревенщины и озабоченно спросил:

— Думаешь, они дадут нам за это Крест Виктории?

И что же вы думаете? — В конце концов они дали ему этот крест за все ночные приключения, в то время как я получил за это лишь ужасный приступ дизентерии. Ну, да — он был штатским, потому-то с ним так возились, да к тому же слишком многие охотились тогда за этой наградой. Именно поэтому, наверное, наверху и подумали, что признанные герои вроде меня могут обойтись и без этого креста — смешно, не правда ли? Так или иначе, тогда я вообще не был представлен ни к какой награде, что, в принципе-то дело вполне обыкновенное, а отваги Каваноу, как вы понимаете, я и не отрицаю. Каждого, кто обладает такой тушей, как этот дурак и при этом старательно ищет себе неприятности, просто необходимо назвать смельчаком. Но все же… если бы я не нашел его проклятый шлепанец, не выудил его из канала и, что самое главное, — не узнал бы у моего смуглого фонтана любви, куда нам нужно идти — дружище Каваноу, возможно, и до сих пор блуждал бы вдоль берега Хайдар-канала, спрашивая дорогу. Однако, если хорошенько подумать, пожалуй, я все же оказался в большем выигрыше — ведь она была такой изящной и горячей малюткой, а пять рупий, в конце концов, я взял у Каваноу…[723]

XI

Если Кэмпбелл был скуп на комплименты, то столь же осторожно он относился к солдатским жизням, особенно его драгоценного Девяносто третьего полка шотландских горцев. Освобождение Лакноу заняло у него целую неделю — он медленно продвигался по рекомендованному нами пути, громя панди артиллерией и напуская на них сикхов, так что шотландцам почти не пришлось даже измять своих килтов. Конечно, по дороге они вырезали все живое, что попадалось им на глаза, но дело шло медленно, и Кэмпбелла сильно осуждали за это позже. По моему же мнению, он был абсолютно прав — и он сам, и Мэнсфилд, его начальник штаба, когда они не рисковали жизнью солдат просто ради того, чтобы преследовать и наказывать разбегающихся мятежников. Главной задачей было выиграть кампанию с минимально возможными потерями, но, конечно же, это не устраивало критиков, окопавшихся в клубах и офицеров, предпочитающих воевать на страницах газет — эти мерзавцы были в полной безопасности, а потому и жаждали крови, чтоб им сгореть, так что они подтрунивали над стариной Тише-едешь, называя его «застрявшим в грязи воякой».[724]

Фактически Кэмпбелл спас Лакноу, хотя шансы на это были пятнадцать к одному, а само дело стало примером твердости духа и здравого смысла. Он прорвал блокаду, вывел из города гарнизон и в полном порядке отступил, с угрюмым видом и чутко прислушиваясь к тому, что происходит вокруг, пока бездарные ослы вроде Каваноу аж пританцовывали в нетерпении. Знаете ли вы, что этот сумасшедший ирландец рвался под самый огонь панди, чтобы пробиться обратно в Лакноу и лично освободить Аутрама и Хэйвлока (а бедняге Гробокопателю вряд ли удалось бы доковылять самостоятельно), так чтобы они могли приветствовать сэра Колина, когда тот будет преодолевать последние фарлонги? Кровавая бессмыслица, но выглядит весьма доблестно, да к тому же вся эта картина увековечена на полотне, на котором верблюды и черномазые восхищенно улыбаются, а наши вожди пожимают друг другу руки. (Я также там присутствую, словно Иоанн-Креститель, верхом на лошади и совершенно бесцельно вскинув руку вверх, что, конечно же, полная ерунда — как раз в это время я сидел в нужнике, выворачиваемый наизнанку очередным приступом дизентерии и желая только одного — поскорее сдохнуть).[725]

Бедный старый Гробокопатель — после этого он прожил всего несколько дней. Дизентерия прикончила генерала, так что мы похоронили его под пальмой в Алам-баге и начали отступление. Думаю, его это вполне устроило. Помнится, в голове у меня мелькнула строчка эпитафии «И Никанор пал в своем всеоружии», которую он сам произнес пятнадцать лет назад, рассказывая мне о сержанте Хадсоне, умирающем в форту Пайпер. Что ж, никому из нас не дано жить вечно.

Во всяком случае, Лакноу пришлось оставить в руках мятежников и Кэмпбелл отвел армию обратно в Канпур, гарнизону которого в то время не давал покоя Тантия Топи. Кэмпбелл быстренько отогнал его, а затем принялся выжигать мятеж в долине Ганга, одновременно собирая войска, которые смогли бы снова ударить на Лакноу после Рождества, выгнать оттуда мятежников уже навсегда и взять под контроль все королевство Ауда. Представлялось абсолютно очевидным, что несмотря на бунтовщиков, вьющихся повсюду густо, как москиты и до сих пор обладающих силами нескольких полевых армий, методические операции Кэмпбелла покончат с мятежом уже в течение нескольких месяцев — если только Калькутта оставит его в покое. Я отважно предложил свою помощь в организации разведывательной работы в Унао, местечке, лежащем на берегу реки напротив Канпура, где собирались наши новые армии; работа легкая и ничего более опасного, чем случайные стычки между конными отрядами пуштунов и «Собственностью дьявола»,[726] что меня вполне устраивало. Единственным, что омрачило мое спокойное существование той зимой, был выговор, который я получил за то, что пригласил первоклассную шлюху из смешанной касты на парад с оркестром в Канпуре.[727] Это лучшим образом свидетельствует о том, что обстановка стала полегче — ведь если генералам больше нечего делать, кроме как заботиться о моральном облике штабных полковников, то можете быть уверены — забот у них немного.

И действительно, зимой мы так задали жару панди вдоль всего Большого тракта, что казалось, их основные силы начали отступать все дальше и дальше к югу, в княжество Гвалиор, куда Тантия Топи отвел свою армию и где собрались другие мятежные князьки. Это было уже неподалеку от Джханси — я ежедневно встречал это название в разведывательных сводках, со все более частыми упоминаниями о Лакшмибай. «Мятежная рани» и «вероломная королева» — вот как ее называли сейчас, так как за несколько предыдущих месяцев она сбросила личину показной преданности, под которой таилась со времен резни в Джханси и соединила свою судьбу с Нана-сагибом, Тантия и другими бунтовщиками. Я был в шоке, когда впервые услышал об этом, хотя на самом деле не очень удивился — стоило вспомнить ее отношение к нам, англичанам, затаенные обиды и это милое смуглое личико, которое так мрачно хмурилось: «Мера Джханси денге най! Я не отдам мой Джханси!»

Теперь-то ей предстояло отдать его довольно быстро, поскольку южные армии под командованием генерала Роуза уже наступали к северу, на Гвалиор и Бандельканд. Она будет сметена вместе с другими бунтарями-монархами со всеми их армиями, состоящими из сипайско-бандитского отребья. Но я не слишком переживал из-за этого. Когда мои мысли обращались к ней — а по некоторым причинам случалось это частенько в ту беззаботную для меня зиму — я не мог думать о ней как о части местного хаоса, состоящего из беспорядков, пожаров и резни. Если я читал о распутной «Иезавель из Джханси», которая плетет заговоры вместе с Наной и разжигает мятежный дух, я никак не мог сопоставить ее в своей памяти с той очаровательной фигуркой, раскачивающейся на шелковых качелях туда и обратно в сказочном зеркальном дворце. Я ловил себя на мысли, что она все еще должна быть там или играть с попугаями и обезьянками в солнечном садике, а может быть скакать по лесам вдоль реки — только с кем теперь? Сколько новых любовников было у нее после той ночи в павильоне? Этого было достаточно, чтобы волны возбуждения прокатывались где-то внизу живота и поднимались все выше — потому что это было нечто большее, чем желание. Когда я думал об этих сияющих глазах, игривой грустной улыбке и смуглой изящной руке, протянувшейся вдоль шелковой веревки ее качелей, я чувствовал странное, абсолютно неплотское желание вновь увидеть ее и услышать звук ее голоса. Это чертовски раздражало меня, поскольку я привык, что старая любовь — это всего лишь груди и бедра. В конце концов я же не был зеленым юнцом и никогда не ожидал, что поймаю себя на подобных мыслях. Наконец я решил, что недели две постоянных упражнений с нею в постели смогли бы мне помочь и выбить из головы все эти телячьи нежности, но пока на это не было никаких шансов.

Именно так я и думал в своем самодовольном невежестве, а между тем зима шла на убыль и наша кампания на севере приближалась к своей кульминации. Я понял, что все действительно идет на лад, когда к нам приехал Билли Рассел из «Таймс», чтобы принять участие в заключительном марше Кэмпбелла на Лакноу: когда корреспонденты вьются вокруг как стервятники — это верный признак грядущей победы. Наши наступали с 30 000 солдат и многочисленной артиллерией, а лично я перебирал кипы никому не нужных бумаг в разведывательном отделе Мэнсфилда и изо всех сил избегал какой-либо опасности. Армия продвигалась вперед медленно и неумолимо: артиллерия систематично разносила оборону панди вдребезги, ирландцы и шотландские горцы тут же на месте вырезали сипайскую пехоту, инженеры с саперами уничтожали деревни и храмы, чтобы показать, кто здесь хозяин, и каждый грабил столько, сколько мог унести.

Это был огромный кровавый карнавал, и каждый брал от войны все, что только мог. Припоминаю случай в одном из дворов в Лакноу (по-моему, это было во дворце бегумы)[728] где я видел шотландцев, которые, отложив сторону свои окровавленные штыки, рылись в сундуках доверху набитых драгоценными камнями, а маленькие гуркхи[729] чисто для развлечения громили дорогие зеркала и кромсали своими кривыми ножами шелка и парчу, которые стоили целое состояние — они просто не знали, что делать с этим богатством. Там же были пехотинцы-сикхи, танцующие с золотыми цепями и ожерельями на шее, и молодой пехотный офицер, сгибающийся под грузом огромного эмалевого горшка, переполненного золотыми монетами, моряк-канонир, истекший кровью до смерти, после того как острие огромной блестящей золотой застежки распороло ему руку — а вокруг лежали мертвые и умирающие люди, наши парни и панди. У стены же дворца все еще шла отчаянная рукопашная схватка: палили мушкеты, стонали люди, а двое ирландцев сцепились в драке над белой мраморной статуэткой, перемазанной кровью. Билли Рассел переминался с ноги на ногу и проклинал свое невезение, поскольку у него не было рупий, чтобы на месте скупить сокровища, которые солдаты тут же продавали по цене бутылки рома.

— Отдам прямо сейчас за сотню рупий! — вопил один из этих простаков, размахивая золотой цепью, усеянной рубинами размером с яйцо чайки. — Всего сотня, клянусь честью, и она — твоя!

— Но… но ведь она стоит, по меньшей мере, в пятьдесят раз больше! — воскликнул Рассел, раздираемый между жадностью и честностью.

— А, ко всем чертям! — орал этот Пэдди, — я сказал — сотня, значит — сотня!

Хорошо, согласился Рассел, но нужно будет прийти за деньгами в его палатку этой ночью. Но Пэдди в ответ на это закричал:

— О, Боже, да не могу я, сэр! Откуда мне знать, может, к тому времени или меня, или вас убьют? Живые деньги, ваша честь, ну давайте хотя бы пятьдесят монет — и она ваша. Теперь по рукам?

Но у Билли не было и пятидесяти рупий, так что солдат грустно покачал головой и сказал, что продает свой товар только за наличные. В конце концов он заорал:

— Ай, да не могу я видеть, чтоб джильтмен вроде вашей чести остался с пустыми руками! Нате вот, возьмите эту безделицу даром и помолитесь за рядового Майкла О'Халлорана, — с этими словами он сунул в руку Рассела бриллиантовую брошь и с криком побежал дальше, чтобы догнать своих товарищей.

Вас может удивить, что я делал так близко от места драки? Отвечу — следил за двумя своими ординарцами-раджпутами, которые скупали для меня золото и драгоценные камни по рыночным ценам, используя для этого деньги, выданные мне на цели разведки. Заметьте, все их я вернул с барышей после продажи этих трофеев — так что никаких злоупотреблений — и еще мне осталась весьма круглая сумма, которой хватило, чтобы отстроить Гандамак-лодж в Лестершире, где можно было бы доживать свой век. (Кстати, мои раджпуты купили рубиновую цепь О'Халлорана всего за десять рупий и две унции табачку — скажем, за два фунта для круглого счета. Я же продал ее ювелиру в Калькутте за 7500 фунтов, что составляло едва ли половину ее настоящей цены, но все же, по-моему, было весьма неплохой сделкой).[730]

Позже я спросил Билли, в какую бы сумму он оценил богатства, которые на наших глазах разграбили только в одном том дворике, на что он коротко бросил: «Миллионы фунтов, черт побери!» Думаю, что так оно и было: там была массивная золотая и серебряная посуда с орнаментом, инкрустированная драгоценными камнями, целые мили златотканой парчи, редкие картины и статуи, которые солдаты просто срывали со стен и разбивали. Под сапогами у них хрустел прекрасный хрусталь и фарфор, а они яростно срывали со стен дорогое оружие и доспехи — и все это среди порохового дыма и крови. Туземные солдаты, за всю свою жизнь не видевшие больше десяти рупий и громилы из трущоб Глазго и Ливерпуля — все они были охвачены единой жаждой — грабежа, убийства и разрушения. В одном я абсолютно уверен: погибло сокровищ в два раза больше, чем было увезено и мы, офицеры, были столь озабочены тем, чтобы ухватить свою долю, что больше ни на что просто не оставалось времени. Осмелюсь предположить, что настоящий философ смог бы многое сказать при виде этой сцены, если бы у него оставалось для этого время — свободное от набивания карманов.

Я был вполне доволен своими приобретениями и всю ночь мечтал о том, как распоряжусь ими, когда вернусь домой, чего теперь, казалось, было уже недолго ждать. Помнится, мне думалось: «Это — конец войны, Флэш, старина, или что-то вроде этого, и, черт побери, здорово, что ты оказался здесь!» Я чувствовал себя превосходно, сидя у походного костра под сенью садов Лакноу, покуривая сигару и потягивая портвейн, и заодно прислушиваясь к далекому гулу ночной канонады и весело болтая с Расселом, Скелетом-Ходсоном (который так гонял меня еще фагом в Рагби), Обдиралой-Макдоналдом, Сэмом Брауном и маленьким Фредом Робертсом, который был не более, чем грифом, зато знал, как половчее пристроиться и погреться в лучах нашей славы.[731] Размышляя о всех них, я удивляюсь, со сколькими знаменитыми людьми мне довелось столкнуться в начале их карьеры — правда, Ходсону так и не пришлось уйти слишком далеко, поскольку его застрелили во время грабежа уже на следующий день, так что вся его слава осталось в прошлом. Зато Робертсу удалось взобраться почти на самую верхушку социальной лестницы (жаль, что я не был более добр к нему в его молодые годы — иначе теперь и сам мог бы скакнуть на пару ступенек выше) и, полагаю, что имя Сэма Брауна сегодня известно во всех армиях мира. Хотя бы потому, что он потерял руку и изобрел пояс. Только дайте людям назвать какую-нибудь нужную деталь одежды вашим именем — и слава вам обеспечена, свидетельством чего являются Сэм, Раглан и Кардиган. Если бы у меня было на это время, я запатентовал бы какую-нибудь «Летучую пуговицу Флэшмена» и тоже вошел бы в историю.[732]

Не помню точно, что мы тогда обсуждали, за исключениями того, что Билли был переполнен негодованием от сцены, когда несколько сикхов сожгли захваченного панди живьем, а белые солдаты, смеясь, смотрели на это. Билли вместе с Робертсом утверждали, что нельзя позволять подобных жестокостей, но Ходсон, который сам был настоящим диким животным, каких было еще поискать даже в иррегулярной британской кавалерии, заметил, что чем более страшной смертью умирают мятежники, тем лучше; оставшиеся будут менее склонны вновь поднять восстание. Я как сейчас вижу его — наклонившись вперед и вглядываясь в огонь, он своим привычным нервным жестом откидывает назад светлые волосы, а спокойный Сэм Браун насмешливо щурится, глядя на него и молчаливо потягивает сигару. Помню, мы как раз говорили о легкой кавалерии и Рассел поддразнивал Ходсона, превознося черноморских казаков, подмигивая при этом мне, когда сама Судьба, в неожиданном облике генерала Мэнсфилда, похлопала меня по плечу и произнесла: «Сэр Колин хочет видеть вас прямо сейчас».

Я, недолго думая, бросил свою сигару в огонь и отправился сквозь лагерь к палатке главнокомандующего, подсчитывая в уме свои барыши от добычи и с несказанным удовольствием вдыхая теплый ночной воздух. Я не был неприятно удивлен, даже когда Кэмпбелл приветствовал меня вопросом: «Насколько хорошо вы знаете рани Джханси?» — мы как раз получили депешу о начале кампании на территории княжества, а Кэмпбелл уже знал про мою миссию по заданию Палмерстона; какой давнишней она теперь казалась!

Я ответил, что знаю ее очень хорошо и что мы провели много времени в совместных беседах.

— А ее город и крепость? — спросил Кэмпбелл.

— Не слишком, сэр. Я толком и не бывал в самой крепости. Наши встречи преимущественно проходили во дворце, так что сам город я знаю не очень хорошо…

— Однако, полагаю, все же лучше, чем сэр Хью Роуз, — заметил он, постукивая пальцами по лежащим перед ним бумагам. — Он и сам так думает по этому поводу — и пишет мне в своих последних депешах.

Я не придал этим словам особого внимания — мало ли что говорят о тебе генералы. Я даже не обратил внимания на то, как Кэмпбелл посмотрел на меня, прикусив ноготь своими великолепными зубами, которые странно смотрелись на его дряхлом лице.

— Эта рани, — протянул он задумчиво, — какая она?

Я начал было говорить о том, что она вполне способная правительница, которую трудно обмануть, но он прервал меня одним из своих варварских шотландских выражений.

— Йо! Да брось ты, парень! Она хорошенькая? М-м? И насколько хорошенькая?

Я отметил, что она исключительно красива, и он вновь ухмыльнулся, покачав своей седой головой.

— Ай-ай, — проговорил он, прищуриваясь, — странный вы человек, Флэшмен. Признаюсь, я имел на ваш счет некоторые подозрения — не спрашивайте только, какие, все равно я вам не скажу. Видите, я с вами достаточно откровенен?

Я ответил, что всегда знал и рассчитывал на это.

— В чем я абсолютно уверен, — продолжал Кэмпбелл, — так это в том, что вы всегда остаетесь в выигрыше. Бог знает как — и я рад, что мне самому это неизвестно, потому что мне хочется думать о вас только хорошее. Но — к делу: вы нужны сэру Хью в Джханси и я посылаю вас к нему на юг.

Я не знал, что обо всем этом и думать — а заодно и о странном мнении, которое у него обо мне сложилось. Оставалось стоять и взволнованно ждать, чем все это кончится.

— Это недоразумение с мятежом уже почти закончено — достаточно только подтянуть остальные армии сюда, к Ауде и Рохилканду и вот сюда, к Бандельканду. Тогда нам останется только вздернуть этого негодяя Нана, да и Тантию с Азимулой за компанию. Джханси — один из последних орешков, которые нам предстоит разгрызть — и он достаточно твердый. В этом своем убежище рани может рассчитывать на десять тысяч войска и толстые городские стены. К тому времени, как вы прибудете туда, сэр Хью возьмет город в осаду и даже, возможно, попробует взять его штурмом. Но этого недостаточно — вот почему вы, с вашим особым… э-э… дипломатическим опытом общения с рани, так необходимы сэру Хью. Видите ли, Флэшмен, мы с лордом Каннингом и сэром Хью задумали одну штуку… И ваше знание этой женщины может помочь нам осуществить задуманное. — Он внимательно посмотрел мне в глаза. — Что бы ни случилось, мы должны захватить рани Джханси живой.

XII

Если бы она была страшна как смертный грех или хотя бы на двадцать лет постарше и менее красива, то — никаких проблем. Джханси был бы захвачен и более старая рани была бы заколота штыками или застрелена во время штурма — и никто бы не обратил на это особого внимания. Но Каннинг, наш просвещенный генерал-губернатор, оказался сентиментальным дураком, вознамерившимся укротить мятеж с минимально возможным кровопролитием, и уже был обеспокоен жестокостью мести, с которой за дело взялись люди вроде Нейла и Хэйвлока. Он полагал, что рано или поздно справедливый гнев британцев в Англии пойдет на спад, и если мы поубиваем слишком много панди, смена настроений будет более резкой — что, конечно же, и случилось. Полагаю также, что он опасался гибели молодой и красивой мятежной принцессы (слава и любовь к ней к этому времени распространились уже по всей Индии), потому что это могло бы нарушить равновесие в сознании общества — и к тому же не хотел, чтобы либеральная пресса изображала ее кем-то вроде индийской Жанны д'Арк. Итак, несмотря на гибель многих других черномазых, мужчин и женщин, Лакшмибай нужно было взять живой.

Представьте, я вполне понимал точку зрения Каннинга и лично сам полностью ее разделял. Жизнь ни одного живого существа — за исключением Элспет и нашего маленького Гавви — не была мне так дорога, как жизнь Лакшмибай, и я, не стесняясь, признавался себе в этом. Но, положа руку на сердце, я хотел бы, чтобы она спаслась безо всякого моего вмешательства, которое могло быть опасным лично для меня, так что чем дольше мне удавалось держаться подальше от Джханси, тем больше мне нравилось это местечко — ведь там мне было так хорошо.

Так что я сделал все что мог, чтобы добираться туда как можно дольше — рассчитывая на то, что все будет закончено еще до моего прибытия. Оправданием для меня могло послужить то, что двести миль, разделяющих Лакноу и Джханси, были чертовски опасными, поскольку повсюду здесь были панди и армии мятежных князей. У меня был солидный эскорт из конных пуштунов, но даже при этом мы продвигались очень осторожно, так что увидели этот мрачный форт на хмурой скале не ранее последней недели марта. Роуз к тому времени уже был здесь, бомбардируя городские укрепления из пушек, а его армия окружила стены гигантским кольцом, плотно запечатав наблюдательными постами и кавалерийскими пикетами все возможные выходы из мышеловки.

Он был хорошим солдатом, этот Роуз — такой же осторожный, как и Кэмпбелл, зато решения принимал раза в два быстрее его, и один лишь взгляд на позиции бунтовщиков говорил о том, что именно такой генерал здесь и нужен. Джханси лежал, огромный и неприступный, под лучами бронзового солнца, окруженный стенами и бастионами, а красное знамя мятежников лениво хлопало над цитаделью. Снаружи стен пыльная долина была лишена каких бы то ни было укрытий и пушки мятежников гремели в ответ нашим батареям, как бы предупреждая осаждающих, что их ждет, если они захотят подойти слишком близко. А за стенами сидело десять тысяч бунтовщиков, готовых сражаться до конца. Твердый орешек, как назвал его Кэмпбелл.

«Думаю, мы выкурим их за неделю — можете не беспокоиться», — таким был вердикт Роуза. Это был еще один шотландец (конечно же, как всегда, Индия просто кишмя кишела ими), живой, с горящими глазами и очень подвижный; я хорошо знал его еще по Крыму, где он был офицером связи в штаб-квартире лягушатников, и наименее противным из всех этих дипломатов-солдат. В Индии он был новичком, но вы ни за что бы об этом не догадались — с такой уверенностью он говорил и так щегольски был одет. Сказать по правде, в своих воспоминаниях мне часто трудно отличить его от Джорджа Кастера. Оба они обладали неукротимой энергией, а еще — светлыми шевелюрами, заботливо прилизанными штормом и совсем уж незатейливыми усиками. На этом сходство заканчивается. Будь Роуз с нами при Литтл-Бигхорне, Бешеный Конь с Желчным Пузырем профукали бы свой банкет.

— Да, через неделю — это крайний срок, — повторил он и показал мне, как планирует организовать атаки с правого и левого флангов на наиболее укрепление точки позиций мятежников, которые наши канониры обкладывали калеными ядрами, чтобы не дать расслабиться пожарным командам панди. Там и здесь за стенами были видны бушевавшие в городе языки огня. — Ночной штурм по всему фронту, как только удастся пробить достаточно большие бреши в стенах, а потом… — Он резко сложил свою подзорную трубу. — Пойдет кровавая работа, раз уж панди собрались драться до последнего — так мы ее сделаем. Вопрос лишь в том, как в этой резне сохранить жизнь ее высочеству? Вы должны быть нашим оракулом в этом вопросе, ага? Как думаете, она лично может сдаться?

Я огляделся по сторонам с холмика, на котором мы стояли с ним, окруженные группой штабных офицеров. Прямо перед нами были позиции осадных пушек, установленных в окопах; земля содрогалась от их залпов, дым от выстрелов относило к нам, а канониры, как муравьи, суетились вокруг своих орудий, перезаряжая и стреляя вновь и вновь. Во все стороны, насколько видел глаз, были выдвинуты летучие отряды кавалерии — красные мундиры легких драгун, серое хаки курток хайдерабадского полка, густо припорошенное пылью. В двух милях позади нас, неподалеку от руин старых казарм, виднелись бесконечные ряды палаток пехотных бригад, терпеливо ожидающих, пока пушки сделают свою работу, пробив бреши в массивных стенах Джханси, за которыми в тучах дыма тянулись путаные улочки и теснились дома — вплоть до мрачно парящей над городом цитадели. Принцесса должна быть где-то там, возможно, в прохладном зале для приемов или играет на террасе со своими ручными обезьянками; а может, она вместе со своими командирами и солдатами осматривает со стен огромную армию, которая готовится нахлынуть и поглотить город, превратив в руины дома и дворцы. «Мера Джханси денге най», — вспомнил я.

— Сдаться? — проговорил я. — Сомневаюсь, что она на это пойдет.

— Ну, ладно, вы ее лучше знаете.

Генерал посмотрел на меня с каким-то особенно лукавым выражением лица, которое, как я уже успел заметить за несколько часов пребывания в его штаб-квартире, появлялось всегда, стоило кому-нибудь произнести ее имя. Очевидно, ее представляли этакой великолепной тигрицей в человеческом облике, которая в полуобнаженном виде расхаживает по своим роскошным апартаментам, наслаждаясь тем, как пытают отвергнутых ею любовников — о, у моего набожного поколения было весьма живое воображение, это я вам говорю![733]

— Мы, конечно, попробуем вести переговоры, — продолжал Роуз, но, поскольку мы не можем гарантировать неприкосновенности ее последователям, лучше и не тратить зря силы. С другой стороны, может быть, она и не захочет, чтобы жители города подвергались постоянным бомбардировкам, а затем испытали все ужасы штурма, а? Я имею в виду, что, будучи женщиной… кстати, какая она?

— Это настоящая леди, — сказал я, — исключительно красивая, пользуется французскими духами, очень добра к животным, фехтует, как венгерский гусар, молится по нескольку часов ежедневно, отдыхает, раскачиваясь на шелковых качелях в зеркальной комнате, устраивает послеполуденные чаепития для других леди и развешивает преступников на солнышке за большие пальцы рук. И еще она горячая наездница.

— Боже правый! — воскликнул Роуз, уставившись на меня, а за его спиной и весь штаб выпучил глаза от изумления, облизывая губы. — Вы это серьезно говорите?

— А что насчет ее любовников, а? — поинтересовался один из штабных, потный, с бегающими глазками. — Говорят, у нее целый гарем мускулистых молоденьких самцов, которых регулярно накачивают любовными микстурами…

— Она мне об этом не рассказывала, — мягко ответил я, — а я не спрашивал. Полагаю, что и вы бы не спросили на моем месте.

— Ну, ладно, — проворчал Роуз, снова странно посмотрев на меня. — Мы должны определенно решить, что с ней делать.

Этим я и занимался на протяжении трех последовавших дней, пока пушки и восьмидюймовые мортиры продолжали грохотать, пробивая солидную брешь в южной стене и поджигая баррикады повстанцев калеными ядрами. Мы подбили большую часть ее тяжелых пушек и на 29-е Роуз отдал окончательные приказы своим пехотным штурмовым отрядам — а мы все еще не имели твердого плана как захватить Лакшмибай невредимой. Чем больше я думал над этим, тем больше убеждался в мысли, что она и сама будет драться в рукопашную, когда наша армия прорвется ко дворцу. Теперь, после Лакноу, мне было несложно представить себе истекающие кровью тела на расшитом китайском ковре, разбитые пулями зеркала и вопящих мародеров, которые громят и рвут на куски все в этих бесценных апартаментах, кромсая саблями и штыками всех, что встает у них на пути. Господь — свидетель в этом для меня не было ничего нового, и я сам охотно прикладывал руки к подобном делам, особенно если они не представляли для меня опасности. Но это будут ее комнаты, ее собственность и я был достаточно сентиментален для того, чтобы сожалеть об этом, ведь я любил все это и был так счастлив там! Клянусь святым Георгом, должно быть, глубоко она запала мне в душу, если я даже начал жалеть ее чертову мебель…

Что же станет с ней в этом безумии крови и стали? Сколько я ни пытался, мне в голову не приходило ничего лучшего, как специально выделить взвод и приказать ему, ворвавшись во дворец, следовать прямо в покои принцессы и обеспечить ее безопасность. Клянусь Богом, по крайней мере одной мелочи — личного участия во всем этом — я любой ценой хотел избежать. Нет уж, мое дело будет принять ее и охранять уже после того, как вся резня закончится. Флэши, суровый и печальный тюремщик, строгий, но добрый, скрывающий принцессу от слишком любопытных глаз и похотливых штабных, одержимых грязными мыслями, — вот это мое! Ее нужно будет увезти отсюда, возможно, даже в Калькутту, где и решат, что с ней делать. Хорошенькое долгое путешествие — и принцесса будет благодарна видеть хоть одно дружеское лицо среди врагов — особенно если это человек, к которому она в прошлом была столь неравнодушна. Я вспомнил о павильоне и блестящем бронзовом теле, приближающемся ко мне, чувственно трепеща под звуки музыки. Ну что ж, теперь мы сможем танцевать так хоть каждую ночь в нашей личной повозке и если к прибытию в Калькутту я не похудею до двенадцати стоунов, то это будет не из-за недостатка ночных упражнений.

Я изложил мои соображения Роузу — их первую часть, конечно, про специально выделенный взвод — прямо за обедом в его палатке, и он в ответ пожал плечами и покачал головой.

— Слишком ненадежно, — заметил сэр Хью, — нам нужно сработать решительно и наверняка прежде чем битва подойдет к ее дворцу; нужно ее захватить и вывести в безопасное место еще до этого.

— Ну, тогда клянусь жизнью, что не могу себе даже представить, как вы собираетесь это сделать! — воскликнул я. — Не можем же мы послать кого-нибудь перед атакующим отрядом, чтобы он выкрал ее или сделал еще что-либо в этом роде? Он и ста ярдов не пройдет по улицам Джханси, а даже если это ему и удастся, то у рани несколько сотен гвардейцев-пуштунов, которые стерегут каждый дюйм в ее дворце.

— Нет, — задумчиво проговорил Роуз, затягиваясь своей чирутой. — Согласен, силой здесь ничего не добиться, но вот дипломатией? Как вы думаете, Листер?

Это был юный Гарри Листер, адъютант Роуза и единственный свидетель нашего разговора. За последние десять лет я встречался с ним несколько раз; он был специальным констеблем во время чартистского фарса 1848 года, когда мне пришлось взять жезл старого Моррисона и выполнять за него его гражданский долг. Тогда мы втроем — я, Гладстон и Луи Наполеон — не дали этой плебейской толпе выйти из берегов. Листер также был сообразительным малым; если бы ему повезло больше, то сейчас бы он уже стал фельдмаршалом.

— Может быть, подкуп, — если нам удастся найти подходящего среди ее офицеров? — предположил он.

— Слишком сложно, — буркнул Роуз, — и скорее всего мы просто потеряем деньги.

— Они едят ее соль, — заметил я, — вы не сможете подкупить их. — Кстати, в этом я был совсем не уверен, но мне очень хотелось прекратить этот разговор про интриги и секретные послания — слишком часто мне приходилось слышать это раньше и я прекрасно догадывался, кому в финале придется красться во вражеский лагерь — в полной темноте, с бурчащим от страха животом и вздыбленными от ужаса волосами. — Боюсь, что в конце концов мы вернемся к специально выделенному взводу, сэр. Хороший туземный офицер с ловкими джаванами…

— Это совет отчаяния, Флэшмен, — Роуз решительно покачал головой. — Нет, нам нужно выманить ее. В этом и заключается единственная возможность — штурмовать город, как мы и намеревались. Но оставить для принцессы лазейку. Если мы уберем кавалерийские пикеты от ворот Орча, бунтовщики увидят нашу слабую точку, и когда мятежная леди поймет, что ее город обречен, я буду очень удивлен, если она не попытается там прорваться. Хорошо ли индийские женщины ездят верхом?

— Она? Не хуже польского улана. Да, это может сработать, — кивнул я. — Если у рани не возникнет подозрений, что мы ее поджидаем. Но у нее крысиный нюх…

— К тому времени она наглотается слишком много порохового дыма, чтобы почувствовать что-то еще, — доверительно сказал Роуз. — Она попытается вырваться из города, чтобы примкнуть к Тантии или к другому главарю мятежников, а мы будем поджидать ее на дороге в Орчу. Что скажете, джентльмены? — улыбаясь спросил он.

Ну что ж, меня это устраивало, хотя, по-моему, Роуз недооценивал ее сообразительности. Но Листер согласно кивнул[734] и Роуз продолжал:

— Да, думаю мы попробуем так сделать — но только в качестве запасного варианта. Этого все еще недостаточно. Лорд Каннинг придает особо важное значение тому, чтобы рани не получила ни царапины; чтобы добиться этого, мы должны использовать все наши карты. А у нас есть козырь, который было бы глупо не использовать, несмотря на всю его ценность. — Он повернулся и указал пальцем на меня: — Вас, Флэшмен.

Я застыл со стаканом в руке и попытался скрыть охвативший страх приступом кашля.

— Я, сэр? — я тянул время, как бы пытаясь отдышаться. — Но как, сэр? Я имею в виду, что…?

— Мы не можем позволить себе пренебрегать возможностями, которые предоставляет нам то, что вы знаете эту женщину — ваше знакомство с ней. Не думаю, что существует еще какой-нибудь белый, которому пришлось бы столь тесно общаться с принцессой — не так ли?

— Ну, не знаю, сэр…

— Мне все еще кажется, что мы сможем ее уговорить. Согласен, публичные предложения сдачи бесполезны — но личное предложение, переданное тайно, подкрепленное словом чести — моим и лорда Каннинга… это может быть совсем другим делом. Особенно если это убедительно предложит ей британский офицер, которому она может доверять. Понимаете?

Я понимал его слишком хорошо; я снова видел, как бездна страха и отчаяния вновь разверзается под моими ногами, а этот сумасшедший с горящими глазами продолжал:

— Это предложение должно убедить рани, что ее жизнь в безопасности, если она сдастся. При этом ей не обязательно сдавать Джханси — только свою собственную персону. Разве она может отказаться? Она сможет даже сохранить доверие своих сторонников — вот что! — воскликнул Роуз, хлопнув по столу. — Если принцесса согласится, она сможет воспользоваться лазейкой, которую мы предоставим ей напротив ворот Орча! Рани сможет сказать своим, что пыталась прорваться из города, но мы схватили ее сразу за стенами. Никто и не догадается, что это было заранее подстроено, кроме нее самой и нас! — Генерал расплылся в победной улыбке.

Листер встрепенулся:

— Но согласится ли она покинуть город и бросить свой народ на произвол судьбы?

Он посмотрел на меня.

— Да ладно вам! — воскликнул Роуз. — Вы же знаете, что это не европейская королева! Эти черномазые владыки и в грош не ставят своих подданных — не так ли, Флэшмен?

Я ухватился за эту мысль, словно утопающий за соломинку.

— Но эта принцесса — другое дело, сэр, — с чувством произнес я, — она не предаст свой народ — никогда.

Самое смешное, что я и сам в это верил.

Роуз растерянно посмотрел на меня.

— Я не могу в это поверить, — наконец сказал он. — Не могу. Абсолютно уверен, что вы ошибаетесь, Флэшмен, — генерал покачал головой. — Но, во всяком случае, мы ничего не теряем, если попробуем.

— Но если я пойду туда под белым флагом и потребую личной аудиенции с рани…

— Пхе! А кто тут говорит о белом флаге? Конечно же, это сразу испортит все дело — ее люди поймут — что-то затевается. — Роуз похлопал по столу, широко усмехаясь мне и прямо-таки раздуваясь от сознания своей сообразительности. — Разве я не говорил, вы — настоящий козырь? Вы не только хорошо знаете принцессу, вы еще и один из тех немногих людей, кто может пробраться в Джханси и предстать перед ней под видом туземца! — Он засмеялся, откинувшись на стуле. — Разве вы не проделывали это уже много раз? Ну же — уже весь мир знает про то, как вы провели Каваноу из Лакноу! Знаете, как вас теперь называют в Бомбее? Пуштун с Пэлл-Мэлл!

Бывают времена, когда вы вдруг понимаете, что бороться уже абсолютно бесполезно. Сначала Палмерстон, затем Аутрам, а теперь вот Роуз — и это только последние в длинной череде бешеных энтузиастов, которые время от времени решают, что я — именно тот человек, который им необходим для какой-нибудь чудовищной авантюры. Я сделал слабую попытку отвертеться, говоря, что у меня не успеет отрасти борода, но Роуз решительно отверг эту отговорку, сказав, что борода не имеет значения, налил мне бренди и начал излагать свой идиотский план.

В общих чертах он заключался в том, что уже было описано выше — я должен был убедить Лакшмибай в мудрой необходимости сдаться (чего, как я полагал, она никогда не сделает), и если она согласится, то разъяснить ей, что она должна сделать попытку прорваться через якобы неохраняемые с нашей стороны ворота Орча в тот самый момент, когда войска Роуза пойдут на приступ Джханси — это совпадение по времени, по словам генерала, было особенно важным и чем больше наша атака опередит попытку бегства принцессы, тем меньше подозрений останется у ее людей. (Я не видел, почему это так уж важно, но Роуз был одной из тех дотошных свиней, которые просто не оставляет вам шансов).

— А если она отвергнет наше предложение — а насколько я себе представляю, она так и сделает? — поинтересовался я.

— Тогда вы ни в коем случае не должны ничего говорить ей про ворота Орча, — отрезал он, — только если она согласится, вы сможете рассказать ей, как будет инсценирован ее «захват». Но если она откажется — что ж, у нее все равно останется шанс использовать последнюю лазейку для бегства, если мы ее оставим. Так что она в любом случае попадется к нам в руки, — самодовольно закончил он.

— А что будет со мной — если она откажется?

— Полагаю, — проговорил генерал, небрежно попыхивая сигарой, — что она попытается оставить вас в качестве заложника. Не думаю, что она пойдет на большее, а? В любом случае, — продолжал он, похлопывая меня по руке, — я знаю, что вы вообще не обращаете внимания на риск — я же видел вас под Балаклавой, клянусь святым Георгом! Вы слышали об этом, Листер? — воодушевленно продолжал он. — Этому красавчику недостаточно было одной атаки — вместе с Тяжелой бригадой — он пошел еще и вместе с Легкой! И, знаете ли, он к тому же расхохотался, увидев мое восхищение. Вы бы и сами живот себе надорвали от смеха, глядя на это.

Вот так оно опять и случилось: впереди ад и обратной дороги нет. Мысленно я попытался прикинуть шансы, изо всех сил сохраняя спокойное лицо и прихлебывая бренди. Станет ли Лакшмибай слушать меня? Наверное, нет; она может попробовать бежать, когда все будет потеряно, но не сдастся сама, бросив свой город погибать. Что же она тогда сделает со мной? Передо мной, как на картине, всплыло смуглое лицо рани, улыбающееся мне приоткрытыми губами, когда я в первый раз обнял и поцеловал ее среди зеркальных стен; я вспомнил павильон, нет-нет, она не даст причинить мне вреда, если только сможет. Хотя… не она ли послала за мной этих душителей-тугов? Нет, это был Игнатьев. И все же была ведь еще резня в Джханси — насколько сильно рани замешана в этом? Кто знает, что творится в голове у этой индийской принцессы? Может, она так же жестока и вероломна как и остальные князьки? Я не мог ответить на этот вопрос, но мне придется узнать об этом, хочу я этого или нет. Я узнаю об этом сразу, как только снова встречусь с ней лицом к лицу — и тут на мгновение я почувствовал, как в груди у меня вспыхнуло горячее желание еще раз увидеть ее. Это продолжалось всего лишь какие-то секунды, а потом я со страху вновь взмок от пота.

Должен все же сказать насчет Хью Роуза — при всей дьявольской находчивости, проявленной им для того, чтобы придумать мне новые опасности, он также обладал и огромным талантом организатора. Ему хватило всего лишь тридцати секунд, чтобы найти решение проблемы безопасной доставки меня в Джханси — на следующий день я должен был приготовить свою маскировку, намазать кожу, чтобы придать ей смуглость и прочее, а затем ночью генерал бросит эскадрон хайдерабадской кавалерии во внезапный рейд к пролому в городской стене. Всадники пробьются через хлипкую баррикаду, которой защитники попытались загородить брешь, порубят саблями немногочисленных часовых, поднимут дьявольский шум, а затем в полном порядке отступят — оставив среди обломков некоего туземца — бадмаша, крайне подозрительного вида. Вся соль в том, что это будет полковник Флэшмен, ранее служивший в Семнадцатом уланском полку и Генеральном штабе. По словам Роуза, мне будет совсем не трудно пролежать с полчасика в укромном уголке, а затем затеряться среди защитников крепости. После этого мне останется лишь пробраться по улицам ко дворцу рани и постучать в двери как старый мореход к своей подружке.

Глядя со стороны, причем с безопасной дистанции, теперь я мог бы сказать, что этот план великолепен, но помнится, тогда я подумал, что от него могли бы затрястись поджилки и у бронзовой статуи. Однако вот дьявольская штука — что бы ни предлагали генералы, вам остается только улыбаться и поддакивать. И, нужно признаться, это срабатывает.

Я не помню конца того проклятого дня, когда я должен был ждать, натянув на себя грязные лохмотья сипайского мундира, так чтобы снова приготовиться играть свою старую роль мятежника из Третьего кавалерийского. Но я никогда не забуду последние томительные секунды, когда мы собрались позади осадных пушек в готовности к атаке. Хайдерабадские кавалеристы стояли вокруг меня во мраке, Роуз пожал мне руку, а потом кто-то шепотом отдал приказ и началась все ускоряющаяся скачка сквозь холодную тьму и лишь похрапывание лошадей да поскрипывание кожи отмечало наше приближение к смутно виднеющейся в отдалении стене, за которой над городом поднималось багровое зарево; широкий провал бреши, в которой мерцали огоньки сторожевых костров, мы видели даже силуэты, снующие тут и там.

Вдалеке на нашем левом фланге дали залп дежурные батареи, тьму пронизали тонкие язычки огня, растаявшие в направлении части города, лежащей напротив старых казарм. Это было сделано для отвлечения внимания; я уже ощущал запах базара, доносившийся из-за стены, а нас еще так никто и не заметил. Даже сквозь мой привычный испуг я почувствовал странную дрожь возбуждения, знакомую каждому кавалеристу, когда эскадрон в полном молчании летит сквозь тьму туда, где притаился ничего не подозревающий враг — медленно и тяжело, бум-бум-бум, лошади идут шагом, мы скачем бок о бок, в одной руке поводья, другая — на эфесе тускло мерцающего клинка, а слух напряженно ловит первый крик тревоги. Как часто я сам чувствовал это — и испытывал ужас: в Афганистане, в Канпуре с Роуботемом, в Пенджабе, под стенами форта Рейм, когда я скакал на русских со старым Иззатом Кутебаром и целой ордой Небесных Волков и этой прекрасной ведьмой, дочерью Ко Дали, сжимающей в темноте мою руку…

Треск винтовочного выстрела, отдаленный вопль и громовой рев риссалдара: «Эге-ей! Эскадро-о-он — в атаку!» Темная масса по обе стороны словно прыгнула вперед и я тоже пришпорил своего пони, растянувшись у него на спине, пока мы преодолевали последние фарлонги до бреши. Хайдерабадцы закричали и, как фурии, бросились в атаку, за исключением четверых, которые продолжали держаться впереди по обе стороны от меня, прикрывая, словно щитом. За ними я видел дымящиеся костры в бреши — проломе в сотню ярдов шириной с рваными краями, на скорую руку перегороженному баррикадой; во тьме засверкали огоньки выстрелов и пули запели над головой, и тут же передовые всадники взлетели на гребень баррикады, размахивая саблями. Четверка моих защитников теперь крутилась среди груд битого камня и обгорелых бревен, вопя как безумные дервиши. Я заметил, как один из них зарубил панди, который бросился на него с примкнутым к мушкету штыком, а другой сцепился с огромным детиной в белом дхоти, набросившимся на него с копьем. Лошадь хайдерабадца споткнулась и упала, а я заставил своего коня вскочить на груду камня и битой штукатурки, из-за которой выскакивали темные фигуры, и визжа растворился во мраке.

Впереди виднелся костер, от которого ко мне бежали люди, так что я дернул за поводья моего скакуна и двинулся правее, в тень. Двое хайдерабадцев по-прежнему были рядом, отстреливаясь от наседающих панди и под их прикрытием мне удалось добраться до разрушенного дома, а лязг клинков, грохот мушкетов и вопли сражающихся слышались уже у меня за спиной. Рядом с домом были заросли кустарника. Быстро оглядевшись по сторонам, я понял, что ни один из неприятелей пока не замечает меня и аккуратно скатился с седла прямо в нечто, напоминающее навозную кучу и, тяжело дыша, залег под кустом.

Свою саблю я бросил, но за голенищем сапога у меня оставался солидный нож, а за поясом, под рубашкой — револьвер. Я отполз как можно дальше под прикрытие ветвей и замер. Послышался звук торопливых шагов — люди спешили на шум к баррикаде и еще две-три минуты эта адская музыка с выстрелами и воплями продолжалась. Затем все стихло, чтобы опять смениться градом криков и проклятий, предположительно адресованных защитниками города нашей отступающей кавалерии. Вдогонку прозвучало несколько выстрелов и затем в этом маленьком уголке Джханси воцарился сравнительный покой. Пока все шло хорошо — но, как сказал один умный парень, долго так продолжаться не могло.

Я выждал с четверть часа, а затем выбрался из кустов и оказался на узкой аллее. Вокруг не было ни души, но за углом виднелись отблески пламени сторожевого костра, вокруг которого сидело несколько панди и еще каких-то оборванцев; я прошел мимо них, обменявшись приветствиями и они лишь равнодушно скользнули по мне взглядами. Двумя минутами позже я уже был на базарной площади, покупая чапатти с соусом чили, и беседовал с лавочником, соглашаясь, что проклятые сагиб-логи неспособны ни на что большее, чем на жалкую стычку у бреши, так что Джханси им никогда не взять.

Несмотря на то, что было всего три часа ночи, на улицах оказалось людно как в полдень. Везде были войска — мятежники из Двенадцатого сипайского пехотного полка, солдаты-маратхи из армии рани, наемники-бхилы и всевозможный вооруженный до зубов сброд из окрестностей, в остроконечных шлемах, с длинными мечами, круглыми щитами и всевозможными ружьями — от винтовок Минье до фитильных мушкетов. Мне показалось, что в Джханси подозревают о том, что скоро наша армия пойдет на приступ и резервы выдвигаются к стенам.

На каждого солдата приходился десяток горожан и лавочники вели оживленную торговлю. Тут и там виднелись разрушенные дома и магазины, в которые попали ядра наших пушек, но среди населения не было и следа уныния, как того можно было ожидать — скорее ощущалось возбуждение и подъем — все были насторожены и громко болтали. Прошел отряд носильщиков, волоча тележку, набитую шестифунтовыми зарядами и я воспользовался случаем, заметив торговцу:

— Этого хватит, чтобы убить тысячу англичан, а, брат?

— Вполне, — согласился он, ухмыляясь. — И каждый пушечный снаряд стоит кругленькую сумму в рыночных ценах. Жизнь приходится покупать очень дорого — даже жизни англичан.

— Нет, рани заплатит за все из своей казны, — сказал я, одарив его настоящей сипайской ухмылкой.

— Хо-хо-хо, да вы только послушайте его! — презрительно захохотал он. — Сядь-ка на ее корм, солдат, поглядел бы, шибко ли разжиреешь. Когда это рани платила — или любой другой кто из принцев? А для чего же существуем мы, купцы, как не для того, чтобы платить, когда большие люди ведут войны?

«То же самое говорят и наши толстосумы в Реформ-клубе или в „Звезде и подвязке“», — подумал я, но вслух сказал:

— Говорят, сегодня ночью рани собирает в замке большой совет — это правда?

— Меня она не приглашала, — ехидно усмехнулся лавочник, — и вряд ли оставит мне свой дворец, когда захочет его покинуть. С тебя три пайсы,[735] солдат.

Я расплатился, узнав все, что мне было нужно, и пошел по улицам по направлению к форту, причем с каждым шагом мои колени дрожали все больше. Клянусь Богом, это было скользкое дело; я успокаивал себя мыслью, что каковы бы ни были ее чувства по отношению к моей стране и британской армии, ко мне она всегда относилась исключительно дружелюбно — и вряд ли она допустит жестокость по отношению к посланцу британского генерала. Тем не менее, когда я вдруг обнаружил, что стою, вглядываясь через маленькую площадь в мрачные очертания массивных дворцовых ворот, освещенных факелами, по обе стороны которых стоят огромные пуштуны ее личной гвардии в красных мундирах, мне стоило большого труда побороть жгучее желание броситься назад, затаиться в путанице улиц и появиться уже тогда, когда все будет кончено. Я поглубже нахлобучил на голову свой пуггари, так чтобы прикрыть большую часть лица, осторожно вытащил из кармана послание, тщательно составленное нами вместе с Роузом, твердой походкой подошел к часовому и потребовал вызвать начальника караула.

Тот вскоре показался, зевая и потягиваясь, и оказался не кем иным, как моим старым знакомым, который когда-то плевал на мою тень. Я передал ему записку и сказал:

— Это лично в руки рани, и никому больше. Быстро отнеси ей письмо.

Он недоуменно переводил взгляд с письма на меня и обратно:

— Но что это, и кто ты сам такой?

— Если принцесса захочет, она скажет тебе, — небрежно бросил я, скрываясь в тени арки. — Но знай, если ты промедлишь, она снимет с плеч твою пустую голову.

Пуштун стоял, выпучив глаза и вертя письмо в руках. Похоже, оно произвело на него впечатление — с этой красной печатью, на которой был выдавлен фамильный герб Листера — иначе и быть не могло. После повторной попытки выяснить, кто я такой, которую я просто игнорировал, он почесал в затылке и важно удалился, приказав часовым не спускать с меня глаз.

Я ждал, а сердце мое стучало как молот, потому что вот-вот все могло резко измениться к худшему. Роуз и я долго ломали головы, чтобы написать нечто, понятное только рани — на случай, если письмо попадет в руки врагов. В целях дополнительной предосторожности, мы написали текст на примитивном школьном французском, который, как мне было известно, она понимает. Письмо всего лишь гласило:

«Здесь тот, кто приносил тебе духи и портрет. Встреться с ним наедине. Верь ему».

Роуз пришел от этого в восторг — он, очевидно, был одним из тех, кто любит интригу ради самой интриги, и я был уверен, что он с удовольствием вместо подписи нарисовал бы череп со скрещенными костями. Сидя на корточках у дворцовой стены, я не мог относиться к этому делу так же легкомысленно. Если тупоголовый пуштун все-таки доставит письмо принцессе, она достаточно быстро догадается, от кого оно — но что, если она просто не захочет меня видеть? Что, если она решит, что лучшим ответом будет послать меня в штаб-квартиру Роуза — но только разрезанным на части? А если она покажет письмо кому-нибудь еще или неправильно поймет, или…

Из-за арки послышался шум шагов и я, дрожа, вскочил на ноги. Из темноты вышел хавилдар, за которым следовали двое солдат. Он остановился, окинул меня долгим, оценивающим взглядом и кивнул головой. Я сделал шаг вперед, и хавилдар жестом пригласил меня пройти во внутренний дворик, тяжело ступая со своими солдатами у меня за спиной. Я хотел было спросить, передал ли он записку лично в руки рани, но мой язык словно прилип к гортани — впрочем, я и без того узнаю об этом достаточно быстро. Когда мои глаза привыкли к сумраку после света факелов у ворот, я увидел, что мы идем через двор, с обеих сторон огороженный высокими черными стенами, в дальнем конце которого, у дверей, охраняемых двумя другими пуштунами, горит еще один факел.

— Заходи, — рявкнул хавилдар, и я оказался в маленькой сводчатой караульной комнате.

Я заморгал от неожиданно яркого блеска масляных ламп, и тут сердце у меня ушло в пятки, потому что в человеке, стоящем передо мной посреди комнаты, я вдруг узнал толстого камергера, столь хорошо знакомого мне по дурбару Лакшмибай.

Эта глупая шлюха сказала ему, кто я такой! Теперь уже не было никакой надежды сохранить секрет — весь план, над которым столько тужился Роуз, дал сбой и…

— Вы — тот самый офицер, который привозил подарки от британской королевы? — проскрипел он, — посланец Сиркара — полковник Флэшмен?

Он с недоверием покосился на меня, что было вполне понятно, так как сейчас я мало напоминал блестящего штабного офицера, которого он знал. Слабея от страха, я стянул с головы пуггари и откинул назад волосы с лица.

— Да, — сказал я, — я полковник Флэшмен. Вы должны срочно провести меня к рани!

Он так и впился в меня взглядом, его маленькие глазки забавно выпучились на жирном лице, а руки нервно задрожали. Затем что-то пролетело между нами — на секунду мне показалось, что это была ночная бабочка — и упало на пол, рассыпая небольшой поток искорок. Это была недокуренная сигарета; длинный желтоватый цилиндрик с мундштуком.

— Всему свое время, — произнес голос… Игнатьева, и когда я, не веря своим ушам, повернулся к двери, то почувствовал, что вот-вот буквально закричу от ужаса.

Да, там стоял он, а рука его замерла в жесте, которым он отбросил сигарету. Игнатьев, который, как я полагал, должен был находиться за тысячи миль отсюда, посмотрел на меня со своей ужасной ледяной улыбкой и слегка кивнул рыжеватой головой.

— Всему свое время, — повторил он по-английски, подходя ко мне. Он наступил каблуком на упавшую сигарету. — После того как мы закончим нашу… дискуссию?.. которая так неудачно была прервана в Балморале.

* * *

Не знаю, как у меня не остановилось сердце. Возможно, я просто испытал глубокий шок — все внутри словно заледенело, а горло перехватило; я не мог даже пошевелиться — просто стоял, окаменев, по коже у меня ползли мурашки. Игнатьев подошел ко мне вплотную — почти неузнаваемый в новом виде, яркой рубахе, широких полотняных штанах, персидских туфлях и с маленькой рыжеватой бородкой. Но его рот, похожий на мышеловку, остался прежним и немигающий взгляд наполовину голубого, наполовину карего глаза буравил меня.

— Я ожидал этой встречи, — произнес он, — с тех самых пор как услышал о вашей предстоящей поездке в Индию — кстати, вам известно, что я узнал о ней раньше, чем вы сами? — Он снова слегка улыбнулся — этот негодяй все же не мог удержаться от хвастовства. — Секретные планы столь проницательного лорда Палмерстона на самом деле не столь уж секретны, как он предполагает. Обычно это довольно глупые затеи, а это предприятие было и вовсе дурацким — не так ли? Вы должны были радоваться тому, что вам удалось ускользнуть от меня… дважды?.. Но вы все же решились попытать счастье в третий раз. Что ж — хорошо, — казалось, его разноцветный глаз сверкает как бриллиант, — вам не придется слишком долго жалеть об этом.

Я с усилием заставил себя выдавить несколько слов в ответ — черт побери мой дрожащий голос!

— Вам я ничего не скажу! — грубо, как только мог, воскликнул я и повернулся к маленькому камергеру. — У меня дело к рани Лакшмибай, а не к этому… этому ренегату! Я требую, чтобы мне дали немедленно увидеться с ней! Скажите ей…

Рука Игнатьева обрушилась на мои губы, заставив пошатнуться, но голос его нисколько не повысился:

— В этом не будет нужды, — заметил он и маленький камергер согласно кивнул. — Ее высочеству нет необходимости заниматься делом обыкновенного шпиона. Я сам разберусь с этим шакалом.

— Да лопни твои свиные глаза! — взорвался я. — Я посланец от сэра Хью Роуза к ее высочеству рани, а не к какому-то там головорезу русской секретной службы! Вы еще поплатитесь за то, что пытались мне помешать! Черт побери, отпустите меня! — заорал я, потому что двое стражников вдруг схватили меня за локти. — Я офицер штаба! Вы не смеете касаться меня, я…

— Штабной офицер! Посланец! — Игнатьев проговорил эти слова ледяным от гнева свистящим шепотом, который словно вернул меня в кишащее вшами подземелье форта Арабат. — Ты пробрался сюда в своей грязной маскировке, как шпион, а хочешь, чтобы с тобой обращались как с парламентером? Если ты тот, за кого себя выдаешь, так почему не пришел в мундире, под белым флагом и среди бела дня? — Лицо Игнатьева застыло от гнева и этот негодяй снова толкнул меня. — Я скажу тебе, почему — потому что ты бесчестный лжец, чьему слову никто не поверит! Предательство и вероломство — вот твоя работа, а может быть, теперь еще и убийство?

Его рука нырнула мне под рубашку и выхватила у меня из-за пояса револьвер.

— Это ложь! — завопил я, — пошлите к сэру Хью Роузу — он сам вам скажет! — Теперь я взывал к камергеру: — Вы же знаете меня — скажите рани! Я требую!

Но он лишь стоял, вытаращившись и ожидая, что решит Игнатьев, гнев которого вдруг растаял так же быстро, как и появился.

— Поскольку сэр Хью Роуз не оказал нам чести, направив парламентера, нет оснований беспокоить его, — сказал он мягко. — Мы имеем дело просто с ночным бродягой. — И он жестом подозвал стражу. — Уведите его.

— Вы не имеете права! — заорал я. — Я не стану отвечать тебе, ты, русская свинья! Пустите меня!

Они тащили меня изо всех сил, а я все еще кричал камергеру, умоляя его все рассказать рани. Меня выволокли за порог и швырнули вниз, по каменным ступенькам. Игнатьев шел следом, а камергер семенил за ним. Я панически сопротивлялся, потому что мне было ясно, что этот зверь хочет, чтобы рани ни за что не узнала о моем прибытии, прежде чем он покончит со мной… Я почти потерял сознание от ужаса, потому что солдаты волокли меня по полу к огромному колесу; напоминающему барабан, поставленному ребром на некотором возвышении. С него свисали цепи, а ножные кандалы были прикреплены к каменному полу — Господи Иисусе! Именно в этом форте они до смерти замучили Мюррея — так сказал Ильдерим, а теперь они растягивали меня на этой дьявольской конструкции. Один ухмыляющийся стражник привязывал мои руки, в то время как другие крепили цепи на моих лодыжках. Я вопил и сыпал проклятьями, так что камергер испуганно скрылся на лестнице, а Игнатьев невозмутимо закурил очередную сигарету.

— Все это может и не понадобиться, если я получу нужную мне информацию, — прошипел он своим ужасным металлическим шепотом. — Для такого труса, как ты, страха уже достаточно. Надеюсь, ты уже готов рассказать мне, зачем ты здесь, какое новое предательство задумал и для чего хотел видеть ее высочество. И когда я буду удовлетворен тем, что ты рассказал мне абсолютно все… — Игнатьев подошел ко мне вплотную, его ужасный глаз уставился на меня, и закончил по-русски, чтобы только я смог его понять: — Пытки будут продолжаться, пока ты не умрешь.

Он кивнул солдатам и отступил.

— Христа ради, Игнатьев! — простонал я. — Ты не можешь так поступить! Я британский офицер, белый человек — отпусти меня, ублюдок! Пожалуйста, во имя Господа, прошу тебя! — я чувствовал, как колесо поворачивалось вместе со мной, по мере того, как солдаты изо всех сил навалились на него, привязывая мои руки у меня же над головой. — Нет, нет! Отпусти меня, ты, сумасшедшая свинья! Я — джентльмен, черт тебя побери! Я пил чай с самой королевой! О, пожалуйста, нет…

Раздалось клацанье огромного колеса и цепи на моих запястьях и лодыжках натянулись. Дикая боль пронзила мои руки и ноги. Я закричал еще громче и колесо снова повернулось, казалось, растягивая меня до предела моих возможностей и тут Игнатьев снова подошел ко мне.

— Зачем ты пришел? — спросил он.

— Отпусти меня! Ты, проклятая бешеная собака! — За его спиной я заметил, что маленький камергер вновь поднялся на ноги, весь белый от ужаса. — Беги! — завопил я. — Беги же ты, безмозглая жирная сволочь! Приведи сюда свою хозяйку! Быстрее!

Но он, похоже, просто врос в землю, а колесо вновь щелкнуло, и мои руки и плечи пронзила нестерпимая боль, словно их выдергивали из тела (что, собственно говоря, и происходило). Я снова попытался застонать, но не смог издать ни звука, а потом это дьявольское лицо вновь приблизилось ко мне и я забормотал:

— Нет… нет… ради бога — нет! Я скажу вам… я все вам скажу!

И тут, даже сквозь кровавый туман, я вдруг понял, что если сделаю это, то я — мертвец. Но терпеть было невозможно — я должен был говорить — и сквозь агонию пришло вдохновение, я со стоном бессильно свесил голову набок. Если только мне удастся хоть немного протянуть время — если камергер все же бросится за помощью — если только Игнатьев поверит в то, что я буду говорить, а сам я смогу удержаться в сознании, пока все мое тело будет корчиться от боли. Его ладонь с размаху опустилась на мое лицо и я не смог сдержать крика. Он махнул было рукой своим солдатам и я лихорадочно прошептал:

— Не надо… я все скажу вам! Не давайте им снова крутить колесо! Клянусь, я скажу всю правду… только не позволяйте им делать это опять… о, Боже, только не снова!

— Ну? — спросил он и я понял, что ждать больше нечего — еще одного оборота я бы не пережил.

— Генерал Роуз… — мой шепот доносился до меня словно издалека. — Я из его штаба… он послал меня… повидаться с рани… пожалуйста, это правда, Богом клянусь! О, скажите, чтобы они отпустили меня!

— Продолжай, — проговорил этот ужасный голос. — Что ты должен был передать?

— Я должен был попросить ее…

Я смотрел в его ужасные глаза, видя в них лишь продолжение моих мук, когда где-то за его спиной, на верхних ступенях лестницы, вдруг возникло какое-то движение и, когда я смигнул, все стало видно необычайно ясно, а мой голос замер, пораженный видом грядущего освобождения, — тут я позволил своей голове безвольно склониться набок. Дело в том, что двери на верхней площадке лестницы раскрылись, поскольку их распахнул сержант в красном мундире, тот самый пуштун — мой добрый бородатый гений, который когда-то так ловко плевал на мою тень, и белая фигура вошла в зал и резко остановилась, глядя на нас. Я всегда думал, что рани прекрасна, но в этот момент Лакшмибай выглядела сущим ангелом красоты.

Я был настолько истерзан болью, что мне трудно было держать глаза открытыми, так что я и не пытался это делать. Однако услышал ее удивленный вскрик, а затем что-то забормотал камергер, и Игнатьев отступил куда-то назад. А потом, поверите или нет, первое, что она сказала, было: «Прекратите это немедленно! Прекратите, слышите?» — как будто она была юной учительницей, которая вдруг зашла в класс и поймала маленького Джонни за баловством с чернильницей. Готов поклясться, что она даже топала ножкой, говоря это, и тогда, в полубеспамятстве от боли, я подумал, как смешно это звучит; и затем неожиданно с последним рывком, который заставил меня вскрикнуть от боли, чудовищное напряжение моих конечностей вдруг ослабло и я повис на колесе, пытаясь вызволить из оков мои измученные ноги. Однако с гордостью должен отметить, что я все же сохранил свое самообладание.

— Ты ничего от меня не добьешься! — заорал я. — Ты, русская собака, — лучше уж я умру!

Я слегка приоткрыл один глаз, глядя, какое это произвело впечатление, но принцесса была слишком занята, изливая свой гнев на Игнатьева.

— Это делается по вашему приказу? — (Господи, что за милый голос!) — Знаете, кто он?

Должен отметить, Игнатьев встретил эту ее бурю, не моргнув и глазом, правда, он все же отбросил сигарету, прежде чем слегка поклониться принцессе.

— Это шпион, ваше высочество, который прокрался в ваш город переодетым — как вы сами можете это видеть.

— Это — британский офицер! — она дрожала от гнева всем телом — от покрытой белой вуалью головки до маленьких ножек, обутых в усыпанные жемчугом сандалии. — Это посланец Сиркара, который доставил мне письмо. Мне! — и она снова топнула ножкой. — И где же оно?

Игнатьев вынул письмо из-за пояса и молча протянул ей. Она прочла, небрежно скомкала листок и взглянула графу прямо в лицо.

— Шер-Хан сказал, что ему было приказано отдать письмо мне лично в руки. — Она все еще сдерживала свой гнев, хотя и с большим усилием. — Но увидев его с письмом, вы спросили, что это за бумага, и этот дурак отдал ее вам. А прочитав послание, вы осмелились допрашивать этого человека, не поставив меня в известность…

— Это было подозрительное письмо, ваше высочество, — совершенно спокойно заметил Игнатьев. — И абсолютно очевидно, что это человек — шпион…

— Ты, проклятый лжец! — прохрипел я, — ты чертовски хорошо знаешь, кто я! Не слушай его, Лакшми, высочество, эта свинья охотилась за мной! Он хотел убить меня — просто от злости!

Она лишь мельком взглянула на меня и снова обернулась к Игнатьеву.

— Шпион он или нет — здесь все решаю я. Иногда мне кажется, что вы забываете об этом, граф Игнатьев.

Некоторое время она пристально смотрела ему прямо в глаза, а затем резко отвернулась, глянула на меня и отвела глаза — а все мы ждали в мертвой тишине. Наконец рани спокойно сказала:

— Я сама разберусь с этим человеком и решу, что с ним делать. — Она обернулась к Игнатьеву. — Вы можете идти, граф.

Он поклонился и заметил:

— Сожалею, если помешал вашему высочеству. Если я и сделал это, то только из преданности делу, которому мы оба служим — правительство вашего высочества… — тут он сделал паузу, — и властитель моей империи. Я не исполнил бы своего долга перед обоими, если бы не напомнил вам, что этот человек — один из наиболее опасных и печально известных британских агентов, а значит…

— Я отлично знаю, кто он и кем является, — спокойно сказала она, и этот сукин сын с разноцветными глазами, не произнес больше ни слова, лишь поклонился и вышел вон, а два стражника поспешили за ним, торопливо произнеся «салам», когда проходили мимо принцессы. Они взбежали по лестнице вслед за Игнатьевым и Шер-Хан закрыл за ними двери. Мы вчетвером остались в теплой компании — Лакшмибай, застывшая блестящей белой статуей, настороженно замерший маленький камергер, Шер-Хан у дверей и Гарри Флэшмен, эсквайр, изображающий протестантского мученика. Мне было чертовски неудобно, но что-то подсказало мне, что благодарное бормотание будет сейчас в самый раз, так что я сказал насколько мог спокойно:

— Благодарю вас, ваше высочество. Простите, что не могу достойно поклониться вам, но обстоятельства…

Как видите, все было весьма галантно, но страшная боль по-прежнему терзала мои руки и ноги, так что я с трудом держался, чтобы не застонать. Принцесса все еще стояла и смотрела на меня достаточно безразлично, так что я с надеждой добавил:

— Если бы ваш хавилдар освободил меня…

Но ни один мускул не дрогнул на ее лице, и меня вдруг пробрала дрожь под твердым взглядом этих темных глаз, которые так ярко сияли на ее смуглой коже. Какого черта она вдруг уставилась на меня, все еще висящего на этом проклятом орудии пытки, и до сих пор не улыбнулась мне, даже не дав понять, что узнала меня? Я лихорадочно размышлял об этом, пока рани стояла, разглядывая меня и о чем-то размышляя, затем она соизволила приблизиться на расстояние ярда и заговорила спокойным и твердым голосом.

— Что он хотел узнать у вас?

От звука ее голоса у меня перехватило дыхание, но я все же вскинул голову.

— Он хотел узнать, что у меня за дело к вашему высочеству.

Ее взгляд скользнул по цепям на моих запястьях, а потом по моему лицу.

— И вы сказали ему?

— Конечно же, нет, — я подумал, что смелая улыбка не помешает и попытался выдавить на лице что-то в этом роде. — Я люблю, когда мне задают вопросы, но вежливо.

Рани повернула голову к маленькому камергеру.

— Это правда?

Он вспыхнул и всплеснул руками, весь живое воплощение преданности.

— Точно так, ваше несравненное высочество! Полковник-сагиб не сказал ни словечка — даже под жесточайшими пытками! Он почти и не кричал… не слишком много… о, да — он же офицер-сагиб и, конечно…

Конечно, этот маленький ублюдок торопился подстелить себе соломки, но я все еще не был уверен, что выпутаюсь из этого дела — принцесса по-прежнему смотрела на меня, как на тушу в мясной лавке, и я похолодел от внезапной мысли, что она, должно быть, уже не раз наблюдала других бедняг в моей ситуации… Боже, может быть, даже Мюррея… а потом она повернула голову и позвала Шер-Хана, который торопливо спустился по лестнице, так что запах его пота докатился даже до меня. Конечно же, она не собирается приказать ему…

— Сними его, — коротко бросила принцесса, и я чуть не упал в обморок от облегчения.

Она бесстрастно смотрела, пока пуштун освобождал меня от цепей и я с трудом сделал несколько чертовски болезненных шагов, опираясь на это адово колесо, а затем…

— Приведи его ко мне, — так же коротко сказала рани, — я сама его допрошу, — и не сказав более ни слова, она повернулась и двинулась вверх по лестнице, прочь из темницы; маленький камергер, торопясь, подпрыгивал рядом с ней, а Шер-Хан то и дело сплевывал и похрюкивал, помогая мне следовать за ними.

— Замолви за меня словечко перед ее высочеством, хузур, — бормотал он, подставляя мне плечо. — Если я и свалял дурака, передав твой китаб русскому сагибу, то разве я не исправил эту ошибку? Я тотчас же пошел за ней, как только понял, что он собирается плохо с тобой поступить… Видит Бог, я не узнал тебя сразу…

Я заверил, что замолвлю обязательно — я готов был пообещать ему даже пэрство и часы с дворцовой башни. Между тем Шер-Хан провел меня через караульную комнату к маленькой винтовой лестнице, а затем вдоль выложенного камнем прохода цитадели, который заканчивался покрытым коврами коридором, где стояли на страже личные гвардейцы рани, в стальных шлемах и кирасах. Я бодро прохромал по нему, теша себя мыслью, что за исключением нескольких болезненно потянутых мышц и ободранных запястий я не понес особого вреда… по крайней мере — пока. И тут Шер-Хан помог мне пройти в двери и я оказался в уменьшенном варианте дурбара — зала для приемов — длинной, белоснежной, богато обставленной комнате, с узорчатым ковром на полу и шелковой обивкой на стенах. Повсюду были диваны и кушетки, покрытые персидскими коврами; была даже большая серебряная клетка, в которой порхали и щебетали маленькие птички. Воздух был тяжелым от благовоний, но из моих ноздрей все еще не выветрился запах страха, да и вид ожидающей Лакшмибай не слишком ободрил меня.

Принцесса устроилась на низкой кушетке без спинки, слушая маленького камергера, который что-то быстро шептал ей, но, увидев меня, она остановила говоруна. Рядом с ней сидели две ее придворные дамы, так что вся группа теперь воззрилась на меня — женщины с любопытством, а Лакшмибай все с тем же проклятым безразличием, что и в темнице.

— Оставь его здесь, — приказала она Шер-Хану, указывая на середину комнаты, — и свяжи ему руки за спиной.

Тот бросился вязать узлы, не думая о моих изувеченных запястьях.

— Так он не причинит нам вреда, — сказала она маленькому камергеру. — Уйдите все — а Шер-Хан пусть подождет за дверью.

Боже милостивый, да она действительно собирается сама допрашивать меня — удивился я, когда ее леди поспешно двинулись к выходу, и камергер торопливо последовал за ними, испуганно косясь в мою сторону. Я слышал, как Шер-Хан последним вышел из комнаты, закрыв за собою двери, так что мы остались вдвоем.

Я стоял, а рани, гордо выпрямившись, сидела на стуле и пристально смотрела на меня — а затем, к моему глубокому удивлению, она вскочила на ноги и бросилась ко мне через всю комнату широко раскинув руки; с дрожащим лицом она приникла ко мне, лихорадочно шепча:

— О, мой дорогой, мой дорогой, мой дорогой! Ты вернулся — о, я боялась, что никогда больше не увижу тебя!

Ее руки обвились вокруг моей шеи, и это прекрасное смуглое лицо, все мокрое от слез, прижалось ко мне. Она целовала меня, как раньше, — в щеки, подбородок, глаза и губы, почти рыдая от нежности и прижимаясь ко мне.

Вы знаете, что меня нелегко удивить, и обычно я принимаю такие вещи как должное, но вынужден сознаться, в этот миг мне показалось, что я сошел с ума или сплю. Не более двух часов тому назад я был в палатке Роуза, в полной безопасности британского лагеря, опрокидывал последний стаканчик бренди и безуспешно пытался читать рекламные объявления в «Таймс», чтобы хоть немного отвлечься от предстоящего мне дела, а юный Листер напевал мне над ухом какую-то модную песенку — и с тех пор я успел принять участие в кавалерийском налете, переодетым пробраться через вражеский город, переполненный черномазыми головорезами, чуть не потерял сознание от ужаса, встретив Игнатьева, испытал ужасные физические и еще большие моральные мучения; был спасен в последнюю минуту и поставлен перед деспотичной женщиной — и вот она, рыдая, обнимает и целует меня, причитая, будто над Малюткой Вилли, умирающим сыном горняка.[736] Это было слишком для моего бедного измученного сознания и обессиленного тела, так что под грузом чувств и впечатлений я осел на колени и она опустилась вместе со мной, плача и целуя меня.

— О, мой милый, они что-то повредили тебе? Я думала, что упаду в обморок, когда увидела тебя — ах, твое бедное тело!

Прежде чем я опомнился, она уже оказалась у моих ног, поглаживая одной рукой мои израненные лодыжки, вторую подложив мне под голову, крепко целуя меня в губы и щекоча их кончиком языка. Мое удивление, наконец, нашло себе выход в виде странной смеси возбуждения и облегчения, а также почти эсктатического наслаждения тем, как ее смуглая кожа касается моего лица, а ее полуоткрытые губы, трепещут, прильнув к моим. Я ощущал, как ее грудь упруго уперлась в меня — но, черт побери, руки у меня были связаны и я мог лишь страстно прильнуть к ней, пока она не оторвала губ и не посмотрела на меня, заботливо поддерживая мою голову обеими руками.

— О, Лаки — моя милая Лакшми! — бормотал я, охваченный наслаждением. — О, мое удивительное, прекрасное создание!

— Я думала, что ты погиб, — сказала она, опуская мою голову себе на грудь — клянусь святым Георгом, вот уютное местечко для меня! И я отчаянно дергал руками в безуспешной попытке освободиться. — Все эти месяцы я оплакивала тебя — с того самого дня, как у павильона нашли убитого душителя, и я подумала… — она слегка всхлипнула и снова принялась целовать меня. — А ты жив и снова со мной… мой дорогой. — Слезы вновь выступили на ее огромных глазах. — Ах, я так люблю тебя!

Конечно, я слыхал эти слова и раньше — их произносило бессчетное количество разных женщин с разными оттенками страсти, и это всегда было приятно, но я не мог припомнить, когда бы это было более кстати, чем сейчас. Если мне когда и нужна была женщина, глубоко влюбленная в мои мужские достоинства, — это был именно этот момент, а поскольку и сам я был почти влюблен в нее, для всего последующего много труда не требовалось.

Итак, я вновь приник к ее губам и всем своим весом прижал ее к подушкам — это было чертовски трудно сделать со связанными за спиной руками — но она была к этому готова и опрокинулась навзничь, впившись в мои губы, дразня меня язычком и слегка похлопывая меня по лицу кончиками пальцев, так что в конце концов мне показалось, что я сейчас взорвусь.

— Лакшми, любимая, развяжи мне руки! — прохрипел я, и она вдруг оторвалась от меня, бросила взгляд на дверь и грустно улыбнулась.

— Я не могу… не теперь. Знаешь, ведь никто не должен знать… пока. Для всех ты — пленный, шпион, подосланный британцами…

— Я все смогу объяснить! Мне пришлось прийти тайком, переодетым, чтобы передать тебе послание от генерала Роуза. Лакшми, дорогая моя, ты должна принять его предложение — это предложение сохранит тебе жизнь! Пожалуйста, развяжи меня и позволь рассказать тебе!

— Погоди, — прошептала рани, — присядь. — Она помогла мне подняться, время от времени снова целуя меня, и усадила на краешек дивана. — Пока лучше мы оставим тебя связанным — о, любимый мой, это ненадолго, обещаю, тебе… только на случай, если кто-нибудь неожиданно войдет. Сейчас я дам тебе попить — ах, твои бедные руки, как жестоко они пострадали! — Слезы вновь хлынули у нее из глаз, и затем вдруг по ее лицу промелькнула гримаса такого отчаянного гнева, что я просто замер на месте. — Этот русский зверь! — воскликнула она, сжимая свои маленькие кулачки. — Он заплатит за все — я порублю его на кусочки и заставлю сожрать этот его отвратительный глаз! А его властелин — царь — может отправляться в ад и ждать там своего слугу!

«Отличные чувства», — подумал я, и, пока она наполняла кубок шербетом, постарался закрепить неожиданную удачу.

— Это Игнатьев натравил на меня тугов той ночью. Он следил за мной с тех самых пор, как я прибыл в Индию, шпионил и старался разжечь мятеж…

Здесь я резко остановился — в конце концов рани была одним из вождей мятежников и этот ужасный Игнатьев был ее союзником, несмотря на всю личную к нему неприязнь. Принцесса поднесла кубок к моим губам и я жадно выпил — знаете ли, после пыток так хочется пить — а когда жажда была утолена, она поднялась с кубком в ладонях, глядя на меня сверху вниз.

— Если бы я только могла выслушать тебя, — серьезно произнесла она, — если бы у нас было хоть немного больше времени! Я не знаю… если бы только я могла объяснить тебе — все эти годы ожидания и попытки противостоять беззаконию в отношении… меня, моего сына и моего Джханси…

— Кстати, как дела у твоего малыша? Надеюсь, с ним все в порядке? Он славный парень и…

— … ожидание превратилось в отчаяние, а отчаяние — в ненависть, и я думала, что ты — всего лишь еще одна из холодных, бесчувственных тварей Сиркара — и вот… — она вдруг опустилась на колени рядом со мной, схватила меня за руки и, под пристальным взглядом этих темных блестящих глаз даже мое опытное старое сердце забилось быстрее. — Но теперь-то я знаю, что ты не такой, как другие! Ты благородный, добрый и, кажется, ты можешь понять… а потом… тот день, когда мы фехтовали в зале для приемов… Я ощутила внутри себя что-то, чего никогда не чувствовала раньше. А потом…

— Да-да, в павильоне, — задыхаясь, подхватил я. — О, Лакшми, это был самый удивительный момент в моей жизни! Знаешь, это было по-настоящему замечательно… лучше всего на свете… дорогая, не могла бы ты развязать мне руки хотя бы на секунду?

Но в этот момент что-то промелькнуло в ее глазах и рани отвернула голову, а ее руки сжались на моих.

— … а когда ты неожиданно пропал и я подумала, что ты погиб, я вдруг ощутила такую пустоту… — Она едва сдерживала слезы. — И все вокруг вдруг потеряло смысл — я сама и даже Джханси — все. А потом пришли вести о красном ветре, разметавшем британские гарнизоны на севере — и даже здесь, в моем собственном государстве, сипаи поубивали их всех, и я ничего не смогла с этим поделать.

Она закусила губку, умоляюще глядя на меня и, если бы ее в этот момент могли видеть эти старые козлы из палаты лордов, то в один голос завопили бы: «Клянемся честью, она невиновна!» — и так три раза подряд.

— Да и что я могла сделать? Казалось, что империя — а я ненавижу империю — пала и мой собственный двоюродный брат, Нана, поднял знамя восстания. Оставаться безучастной к этому означало бы потерять Джханси, которое разорвали бы эти шакалы из Орчи и Гвалиора или даже сами же сипаи… о, но ты ведь британец, так что не сможешь этого понять!

— Дорогая моя, — сказал я, — тебе нет нужды оправдываться передо мной или еще перед кем-либо. Что же еще ты могла сделать? — Это не было случайным вопросом. — Но, знаешь, это все не имеет значения — вот почему я здесь! Все снова может пойти хорошо — по крайней мере, ты будешь спасена, а ведь только это и важно.

Рани посмотрела на меня и ответила почти беспечно:

— Теперь, когда ты вернулся, мне уже все равно.

И она снова наклонилась, нежно поцеловав меня в губы.

— Ты должна выслушать, — сказал я, — смотри, я прибыл от генерала Роуза, а то, что он предлагает, следует от самого лорда Каннинга из Калькутты. Они хотят спасти тебя, моя дорогая, если ты позволишь им сделать это.

— Они хотят, чтобы я сдалась, — бросила рани, вставая. — Она отошла, чтобы поставить кубок, затем повернулась, причем грудь ее бурно вздымалась, а грустное лицо было опущено. — Они хотят, чтобы я отдала им мой Джханси.

— Дорогая, княжество и без того потеряно. В любой день они могут взять стены штурмом, и это будет конец. И ты, и твои советники должны понимать это. Даже Игнатьев — кстати, какого дьявола он делает здесь?

— Он был здесь — и в Мируте, и в Дели — везде, с самого начала. Обещал помощь русских, разжигал восстание, как ты говоришь, от имени своего царя. — Она нервно взмахнула рукой в жесте бессилия. — Не знаю… поговаривали о русской армии за Хайберским перевалом — некоторые приветствовали эту весть; что же до меня… я боялась этого — но теперь все это не имеет значения. Полагаю, что Игнатьев останется до тех пор, пока сможет вредить твоему правительству… если Джханси падет, он двинется к Тантии или к Нана. — И тут она, задумчиво пожав плечами, добавила несколько слов, от которых мурашки так и забегали у меня по спине: — Если, конечно, я не убью его за все, что он сделал с тобой.

«Всему свое время», — радостно подумал я и перешел к более насущным делам.

— Но они хотят не Джханси, а тебя. — Принцесса широко открыла глаза, услышав это и я поспешно продолжал: — Они не могут вести переговоров с мятежниками — ведь половина твоего гарнизона — панди, которым не на что надеяться, ведь для них помилования не будет. Так что британцы возьмут город штурмом — что бы вы ни делали. Но тебе хотят сохранить жизнь — если ты сдашься, одна, и тогда они не станут… — я не смог взглянуть ей в глаза, — … наказывать тебя.

— Почему они решили пощадить меня? — на минуту в ее глазах вновь зажегся огонек. — А кого еще они пощадят? Зачем бы им оставлять меня в живых — когда они разрывают людей пушками, вешают их без суда и жгут города? Разве они пощадят Нана, Тантию или Азимулу? Так почему же решили сжалиться над рани Джханси?

На это трудно было найти ответ — по крайней мере, правдоподобный. Она вряд ли бы поверила, если бы я сказал, что это всего лишь политика, чтобы успокоить народ.

— Разве это имеет значение? — спросил я. — Каковы бы ни были их резоны…

— Неужели это из-за того, что я — женщина? — принцесса сказала это очень мягко и, вернувшись, остановилась прямо передо мной. — А британцы не воюют с женщинами? — она пристально смотрела на меня. — Или потому, что я красива? И они хотят привезти меня в Лондон, как это делали со своими пленниками римляне, чтобы показывать на потеху толпе.

— Это не в наших правилах, — отрезал я, — конечно же, мы не воюем с женщинами… И, видишь ли, ты… ну, ты — совсем другая…

— Для них? Для лорда Каннинга? Для генерала Роуза? Они же не знают меня. Что им за дело? Почему кто-либо из вас должен… — И тут она замолчала, снова опустившись на колени, а губы ее задрожали. — Это ты? Ты просил их — за меня? Ты приехал от самого лорда Палмерстона? Неужели ты просил их спасти меня?

Клянусь святым Георгом, вот мяч, который абсолютно неожиданно попал мне прямо под ноги! Мне и в голову не приходило, что она подумает, что за этим предложением Роуза стою я. Но теперь шансы возросли, и я понял, что смогу добиться своего — но только осторожно. Так что я взглянул на нее со спокойной и нежной улыбкой, заставил себя покраснеть, а затем перевел взгляд на ковер — весь само благородство и молчаливое достоинство. Она протянула руку и приподняла мой подбородок и, нахмурившись, посмотрела мне прямо в глаза.

— Неужели ты сделал это и рисковал жизнью, чтобы пробраться сюда — и все ради меня? Ответь мне.

— Ты же знаешь, что я про тебя думаю, — произнес я, напустив на себя самый романтический вид. — Я полюбил тебя с той самой секунды, как только увидел — на твоих качелях. Полюбил больше всего на свете.

И, заметьте, в то мгновение это не были просто слова. Я действительно любил ее — и крепко, по крайней мере, тогда. Осмелюсь сказать все же, что не так крепко, как Элспет — хотя, если поставить их рядом и обоих раздеть, то пришлось бы еще хорошенько подумать, прежде чем сохранить верность Англии. В любом случае мне нетрудно было выглядеть откровенным — особенно, при виде этого соблазнительного тела, трепещущего перед самым моим носом.

Рани молча смотрела на меня своими странными печальными глазами, а затем вдруг почти прошептала:

— Сегодня ночью я ни о чем не думала… Лишь понимала, что ты снова со мной, после того как я считала тебя погибшим. Мне все равно — искренне ты любишь меня или нет — главное, что ты снова со мной. Но сейчас… — она опять очень странно посмотрела на меня, по большей части с грустью и при том — с оттенком недоумения, — … сейчас, когда ты сказал, что это… что ты сделал это из любви ко мне…

Мне показалось, что она снова бросится мне на грудь в слезах, но спустя мгновение она лишь поцеловала меня, совсем легко и спросила:

— Что же они хотят от меня?

— Чтобы ты сдалась — только ты, лично. Не более того.

— Но как? Если город будет взят, бунтовщикам не видать пощады, и как же я…

— Не волнуйся за это, — прервал я, — все можно устроить. Если я скажу как — согласишься ли ты?

— Если ты останешься со мной после этого. — Ее глаза смотрели на меня — мягко, но упорно. — Тогда я сделаю все, что они потребуют.

Роуз говорил, что его послание будет вполне убедительным, но готов поклясться, что он и не рассчитывал на подобный успех — клянусь святым Георгом, его похотливые штабные не поверят своим глазам.

— Когда начнется штурм города, — начал я, — наши парни будут прорываться в крепость. Ты должна быть готова бежать — через ворота Орча. Мы отведем оттуда кавалерийские пикеты, так что это можно будет сделать вполне безопасно. Ты должна поскакать дальше по дороге в Орчу — на которой тебя и захватят. Это будет похоже на… в общем, все будет в порядке.

— Понимаю, — печально кивнула она, — но что будет с городом?

— Ну, конечно же, он будет взят, но грабежей не допустят — Роуз лично обещал это. И твоим людям ничего не грозит, если они не будут сопротивляться. Что же касается бунтовщиков… ну, что ж, им все равно не избежать своей участи.

— А что они хотят сделать… со мной? Они… они заключат меня в тюрьму?

Насчет этого я не был уверен, так что должен был говорить осторожно. Наверняка принцессу собирались выслать, по крайней мере куда-нибудь в отдаленную часть Индии, где никто бы не мог причинить ей вреда, но говорить ей об этом сейчас не было смысла.

— Нет, — сказал я, — вот увидишь, они будут обращаться с тобой очень хорошо. А потом — ты же понимаешь, что все утрясется. Знаешь, сколько раз местные князьки и вожди племен обнажали свое оружие против Британии? Но войны заканчивались — мы снова становились лучшими друзьями и все такое прочее. Никаких тяжелых чувств, видишь ли — мы, британцы, не мстительны, даже либералы…

Я улыбнулся, чтобы ободрить ее и после некоторого колебания она улыбнулась мне в ответ и одарила меня весьма откровенным взглядом, вроде бы поверив всему, что я говорил — так что я снова подумал, что хорошо бы было хоть ненадолго развязать мне руки — меня всего так и распирало от ее близости — но в ответ на просьбу об этом рани лишь покачала головой и сказала, что нужно немного подождать, чтобы не возбуждать подозрений. Она поцеловала меня на прощание и попросила потерпеть еще немного; нам нужно было рассчитать время в соответствии с планом Роуза и, поскольку ее люди не должны были знать о нем, приходилось по-прежнему изображать из себя пленника, но принцесса пошлет за мной, когда это будет возможно.

— А потом мы уедем вместе и, может… лишь с несколькими преданными людьми? — Она держала мое лицо в ладонях и смотрела в глаза. — И ты будешь… защищать и любить меня… когда мы окажемся под властью Сиркара?

«Тебе это даже успеет надоесть, моя дорогая гурия», — подумал я — но, ничего не сказав в ответ, просто поцеловал ей руки. Затем рани поправила свою вуаль и озабоченно глянула в зеркало, прежде чем снова усесться на диване; было забавно видеть, как она дарит мне последнюю, угасающую улыбку и тут же, на глазах, ее лицо превращается в ледяную маску. Я почтительно замер, стоя посреди комнаты со связанными за спиной руками. Принцесса ударила в маленький гонг, при звуке которого Шер-Хан, толстый камергер и куча женщин появились со скоростью деревенской пожарной бригады.

— Проводите этого пленника в северную башню, — сказала она, будто я совсем уже не мог идти. — Не стоит обращаться с ним слишком сурово, но не спускайте с него глаз — ты отвечаешь за это головой, Шер-Хан.

Меня быстренько утащили прочь, но я подозреваю, что Шер-Хан все же учуял своим хитрым пуштунским носом — что-то здесь не так, поскольку на протяжении всех последующих дней он был для меня самым заботливым тюремщиком, какого только можно себе представить. Он отлично кормил меня, лично таская еду и напитки, следил за тем, чтобы мне было удобно, насколько это позволяли скромные размеры камеры, и оказывал мне всяческие знаки уважения — заметьте, это было вполне естественно, если принять во внимание еще и мою афганскую репутацию.

Обустройство заняло несколько часов, после чего я принялся обдумывать ситуацию, и когда подвел итог, оказалось, что не все так уж и плохо. Несмотря на мои ноющие суставы и ободранные конечности, я чувствовал себя вполне сносно и был чертовски благодарен за это судьбе. Что же касалось будущего — я всегда считал, что план Роуза просто нереален, но не предполагал, что Лакшмибай так увлечена мной. Втюрилась, это понятно — редкая женщина устоит перед Флэши, но сила ее страсти сбивала с толку. Впрочем, почему бы и нет? Я знал, что такое случалось и раньше, причем, как правило, с женщинами подобного сорта — высокородными, избалованными, которых всю жизнь окружали мужчины, привыкшие пресмыкаться и льстить — так что если вдруг появлялся настоящий отчаянный парень вроде меня, который относился к ним просто как к бабам, а не королевам — они сдавались. Для них было нечто новое в том, чтобы видеть рядом с собой большого здорового малого, который отнюдь не смущен их величием, а все поглядывает на них лукавым глазом, ведет себя почтительно, но в то же время не перестает добиваться их благосклонности. Это и сбивало их с толку, и нравилось им, так что если вам удавалось затащить таких женщин в постель и показать им, чего они себя лишают — что ж, потом они просто с ума сходили от любви к вам.

Так было с герцогиней Ирмой и с этой дикой черномазой шлюхой Ранавалуной на Мадагаскаре (хотя та была настолько чокнутой, что ручаться невозможно), так почему бы подобное не могло случиться с рани Джханси? Ведь ее старый муж был ни рыба ни мясо во всех отношениях, и скольких бы молодых жеребцов она после него ни перепробовала, ни один из них не обладал моими манерами. Да, это был весьма ценный подарок судьбы, да вдобавок еще и весьма лестный.

Что же до сдачи в плен — рани отнюдь не глупа. Это для нее хороший выход, причем гораздо более верный и безопасный, чем она могла на то рассчитывать, тем более — под крылышком обожаемого Флэши, который, как она думает, будет защищать и лелеять ее до скончания дней… Я был не против заняться этим — на несколько месяцев, разумеется, что само по себе было намного больше, чем многие женщины могли бы от меня ожидать. Заметьте, я действительно был увлечен принцессой (и, в некотором смысле, люблю ее до сих пор), но рассуждал я вполне хладнокровно. В любом случае я не мог взять ее с собой в Англию, а значит, когда придет время, ей суждено лишь помахать мне на прощание — впрочем, как и многим другим.

Между тем я мог только ждать, причем в некотором возбуждении, так как Роуз готовился нанести удар. Когда на следующий день в городе разразилась страшная канонада, сопровождаемая воем туземных труб и грохотом барабанов, я уж было думал, что приступ начался, но, как позже рассказал мне Шер-Хан, тревога оказалась ложной. Вроде бы Тантия Топи внезапно появился у города, во главе двадцатитысячной армии мятежников, чтобы попытаться снять осаду с Джханси. Роуз же, по своему обыкновению, хладнокровный, как карп, оставил тяжелую артиллерию и кавалерию продолжать осаду, а с остальными силами развернулся и задал отменную трепку Тантии у реки Бетва, в нескольких милях от города. В то же время он приказал провести демонстративную атаку на Джханси, чтобы отвлечь мятежников от мысли сделать вылазку на помощь Тантии; это и был шум, который я слышал.[737]

— Это было слишком для наших бравых повстанцев в Джханси, — ухмылялся Шер-Хан. — Если бы мятежники решились на вылазку, ваша армия оказалась бы как орех между двух камней, но они предпочли подбадривать себя криками и жечь порох впустую. — Он сплюнул. — Пусть Сиркар проглотит их — и побыстрее.

Я напомнил пуштуну, что и сам он стоит на стороне мятежников, и если Джханси падет, участь бунтовщиков будет решена.

— Я не мятежник, — гордо заявил он, — а наемный солдат рани. Я ем ее соль и дерусь за нее — это так же верно, как то, что я из племени юсуфзаев — как и тогда, когда дрался за Сиркар в полку Проводников. Сахибы знают разницу между мятежником и солдатом, который исполняет свой долг; они будут обращаться со мной честно — если, конечно, я останусь в живых, — беспечно добавил он.

В своем роде это был еще один Ильдерим — более приземистый и безобразный, со сломанным носом и рябым лицом, но вылитый хайберский пуштун — до кончиков ногтей.

— Если только британцам хоть немного повезло, то они уже могли бы повесить нашего русского друга, — продолжал он ухмыляясь. — Ночью он выехал из города, чтобы присоединиться к Тантии, и до сих пор не вернулся. Это хорошая новость, Ифласс-ман-хузур?

Но так ли это? Конечно же, Игнатьев был бы дураком, если бы остался в Джханси — после взятия города мы бы повесили его как иностранного шпиона, так что он вполне разумно предпочел присоединиться к главным мятежникам в открытом поле. Мне было легче сознавать, что он теперь был подальше, но все же я сомневался, что граф позволит убить себя или взять в плен, — для этого он был слишком стреляным воробьем.

Разгром Тантии означал для меня, что Роуз не будет больше терять времени и бросится на штурм Джханси, но прошли еще день, и еще ночь, которые я провел дрожа и ожидая приступа, а все еще ничто, кроме отдаленного гула канонады, не нарушало тишины в моей камере. Это продолжалось до третьей ночи, когда почти сразу после полуночи вдруг началась жестокая бомбардировка города, которая продолжалась почти до самого рассвета, а затем я услышал то, чего давно ожидал — треск ружейных залпов, оповещающий, что в дело вступила британская пехота, звуки взрывов в самом городе и даже отдаленное пение горнов.

— Они ворвались в город, — сказал Шер-Хан, когда принес мне завтрак. — Мятежники дерутся лучше, чем я думал, так что, говорят, на улицах теперь жарко. — Он довольно ухмыльнулся и похлопал по рукояти своего хайберского ножа. — Как думаешь, может, ее высочество прикажет мне перерезать тебе глотку, когда британцы пойдут в последнюю атаку на дворец? Хорошо кушай, хузур. — И эта скотина выкатилась за дверь, заливаясь смехом.

Было ясно, что рани не рассказывала ему о своих намерениях. Я понимал, что она, очевидно, ожидает ночи, чтобы бежать, но к тому времени наши парни могут оказаться уже перед самыми воротами цитадели. Так я думал, прислушиваясь к звукам выстрелов и взрывов, которые все настойчивее приближались, так что перед заходом солнца они уже раздавались всего в нескольких сотнях ярдов от нас — можете представить, как я кусал ногти, слыша это. Но наступила ночь, а звуки битвы все еще не стихали и я вроде бы слышал нечто, напоминающее отдаленные возгласы на английском, пробивающиеся сквозь вопли и стоны. Ночное небо в одном из окон моей комнаты вдруг окрасилось красным — судя по всему, Джханси умирал в тяжких мучениях.

Не помню, который был час, когда я вдруг услышал скрежетание засова моей темницы и вошел Шер-Хан с двумя стражниками, с факелами в руках. Они бесцеремонно вытащили меня наружу и провели вниз по узким каменным ступеням и переходам в маленький внутренний дворик. Луна еще не взошла, но было уже достаточно светло — над стенами вставало багровое зарево, а воздух был тяжелым от порохового дыма и гари пожаров. Треск мушкетов доносился теперь почти из под самых стен цитадели.

Двор был набит личными гвардейцами рани в красных мундирах, а невдалеке от узких ворот я заметил стройную фигуру верхом на белой лошади, в которой сразу распознал Лакшмибай. Рядом с ней было несколько гвардейцев, тоже верхом и несколько ее придворных женщин — также в седлах, с плотно закутанными в вуали лицами; один из всадников держал перед собой в седле ребенка: это был ее приемный сын Дамодар. Я хотел было уже позвать ее, но Шер-Хан неожиданно остановился рядом, раздался лязг металла и вокруг моей левой лодыжки обвилась цепь. Прежде чем я успел даже запротестовать, он подтолкнул меня к лошади, прорычав: «Лезь, хузур!» и, стоило мне только взобраться в седло, как он продел короткую цепь под брюхом животного и закрепил кандалы на моей правой ноге, так что я был надежно прикован к своему скакуну.

— Какого дьявола? — воскликнул я, но пуштун лишь рассмеялся. Вскакивая на соседнюю лошадь.

— Пришпоривай, хузур! — сказал он. — И не волнуйся, все это — по приказу ее высочества и, несомненно, исключительно для твоей собственной безопасности. Трогай!

И он дернул мой повод, направляя лошадь через площадь; небольшая группка у ворот уже скрылась из виду и через минуту-другую мы понеслись по узкому крутому переулку, сжатому с обеих сторон высокими каменными стенами — Шер-Хан чуть впереди меня и другой пуштун — сразу же за спиной.

Я не знал, что обо всем этом подумать, пока до меня вдруг не дошло: рани не собирается держать свою поездку в полном секрете — ее спутники знают, что принцесса решила бежать, но и не догадываются, что она решила сдаться британцам. Так что для вида я и дальше должен был изображать пленника. Я бы предпочел, чтобы она заранее дала мне какой-нибудь тайный знак и позволила ехать рядом — мне совсем не улыбалось заблудиться в темноте и наткнуться на кавалерию осаждающих.

Однако пока делать было нечего. Наша маленькая кавалькада скакала все вниз по переулкам, то и дело поворачивая, а затем выехала на более широкую улицу — по обе ее стороны горели дома, но не было видно ни души и треск стрельбы становился все глуше. Мы проехали мимо нескольких костров, едва освещающих тьму и какие-то хибары вокруг, и вот впереди показался свет факелов и высокие тяжелые ворота. Рядом с ними толпились еще гвардейцы рани. Я видел, как ее белая лошадь остановилась, а принцесса наклонилась в седле, чтобы посоветоваться с командиром стражи, и ждал, а сердце у меня гулко билось от волнения, пока офицер наконец не отступил в сторону и прорычал приказ. Двое стражников отодвинули тяжелый засов на главных воротах, мгновением позже мы просочились сквозь них и я понял, что копыта лошадей стучат уже по дороге в Орчу.

В тени огромных ворот было темно, как в аду, но в полумиле впереди мерцали огни костров наших пикетов и время от времени виднелись вспышки огня, когда все новые орудия присоединялись к бомбардировке города. Шер-Хан зажал мой повод в кулаке и мы двинулись вперед — сначала шагом, а затем — легкой рысью. Вначале скакать по твердой широкой дороге было легко, но затем смутные фигуры всадников впереди нас вроде бы свернули куда-то вправо, а когда мы последовали за ними, копыта моей лошади вдруг мягко застучали по рыхлой земле — похоже, мы свернули с дороги через майдан — и тут у меня зародились первые сомнения. Зачем мы свернули? Путь к безопасности лежал прямо, вдоль по дороге, где нас должны были ждать пикеты Роуза — рани знала это, даже если ее спутники об этом и не догадывались. Неужели она не понимала, что так мы можем заблудиться и наткнуться на кавалерийские разъезды, которые о нашем появлении не предупреждены? В любом случае время недомолвок прошло — мне пора быть рядом с ней и взять все дело в свои руки — иначе один Бог знает, куда нас занесет. Но стоило мне только напрячься в седле, чтобы ударом каблуков послать своего скакуна вперед, как рука Шер-Хана скользнула от моего запястья к уздечке, блеснула сталь, острие хайберского ножа уткнулась мне прямо между ребер, а пуштун прошипел из темноты:

— Ни звука, Кровавое Копье — одно лишь слово — и второе ты скажешь уже самому шайтану!

Шок от всего этого парализовал меня — но только на мгновение. Это прикосновение восемнадцати дюймов острой, как бритва, стали убедительнее всего превратило мое легкое сомнение в стофунтовую уверенность: что-то идет не так. И прежде чем мы проскакали еще пять шагов, я пришел к самому ужасному выводу: принцесса бежит, это ясно, но не в руки Роузу, как я это планировал — она просто использовала предоставленную мной информацию, но только по-своему! Прозрение обрушилось на меня сплошным хороводом мыслей — я вспомнил все эти ее возражения, ее причитания надо мной, глаза, наполненные слезами, ее губы на моих губах, страстные объятия — так все это было притворство? Но, ради всего святого, этого же не может быть! Она же просто вилась вокруг меня, как сумасшедшая школьница… но сейчас мы все же скакали (и все быстрей) в неизвестном направлении, а нож упирался мне в бок. Неожиданно впереди раздался окрик, потом тревожный вопль, всадники пришпорили коней, шарахнул мушкетный выстрел и Шер-Хан заорал прямо мне в ухо:

— Скачи, феринджи — и скачи прямо, не то я разрежу тебя на кусочки!

Он дернул за уздечку и потянул мою лошадь вперед, так что через секунду я волей-неволей уже летел в полном мраке рядом с ним, а впереди мелькали тени и раздавался топот копыт. Левее прогрохотало еще несколько выстрелов, раздались крики и пули просвистели над головой; я бросил поводья, положившись на чутье своего пони и заметил костры пикета всего в нескольких сотнях ярдов. Но что я мог сделать, когда с одной стороны у меня скакал Шер-Хан, а с другой — еще один пуштун? Я не мог скатиться с седла, даже если бы и решился — все из-за этой дьявольской цепи под брюхом моей лошади. Не мог я и повернуть, иначе нож вонзился бы прямо мне в спину — я мог только нестись галопом, проклиная свою идиотскую наивность и моля Бога, чтобы не наткнуться на клинок или пулю. Куда, черт побери, мы мчимся — может, все это лишь ужасная ошибка? Нет, это предательство, и теперь я точно знал это. Огни пикета переместились ближе к нашему флангу, послышалось еще несколько выстрелов, где-то впереди заржала лошадь и мой скакун перемахнул через какую-то темную массу, бьющуюся на земле, а Шер-Хан по-прежнему несся бок о бок со мной. За нами пропела труба и послышались отдаленные крики; впереди стучали копыта и виднелись смутные силуэты всадников рани, мчащихся изо всех сил. Было ясно, что мы прорвались и с каждым шагом все дальше удалялись от Джханси, Роуза и безопасности.

Не знаю, сколько продолжалась эта бешеная скачка и в каком направлении мы неслись — я был слишком поражен всем случившимся, чтобы ломать голову над этим. Я не знал, что и думать — рани не могла так жестоко предать меня — после того, что она говорила, после того как ласкала мое лицо и так смотрела на меня? Но я все же понимал, что так и случилось — мое недоверие было лишь следствием уязвленного тщеславия. Боже, а я-то думал, что бессовестней меня нет лжеца во всем мире! И вот я здесь, несусь к черту на рога, обманутый и похищенный отрядом этой вероломной мятежной шлюхи — или я все же ошибаюсь и всему этому, в конце концов, найдется объяснение? Конечно, мне все еще хотелось в это верить, настолько я увяз, питая бесплодные надежды.

В любом случае здесь нет смысла приводить все аргументы «за» и «против», которые я придумывал во время той безумной скачки, пока мы незаметно пролетали милю за милей. Мрак понемногу начал рассеиваться и перед нами в дымке открылась изрытая равнина. Шер-Хан по-прежнему нависал надо мной бородатым призраком, сверкая зубами над гривой своего коня. Всадники вокруг все еще гнали своих измученных лошадей во весь опор; почти в сотне ярдах впереди я мог разглядеть стройную фигурку Лакшми на белом скакуне, окруженную пуштунами. Все это напоминало пьяный кошмар — изнуряющая скачка все вперед и вперед, по бесконечной равнине.

Откуда-то с боку раздался крик и один из пуштунов приподнялся на стременах, всматриваясь вдаль. Грянул выстрел, я заметил алый отблеск пламени слева от нас, и там же появилась небольшая группа всадников, несущихся во весь опор, — их было почти вдвое меньше, чем в отряде рани, но это — клянусь Богом — была кавалерия Компании! Они заезжали так, чтобы ударить с фланга по нашим передовым, как это принято в легкой кавалерии, и я хотел было уже завопить от радости, но Шер-Хан вновь ухватился за мою уздечку и потянул мою лошадь вправо, а остальные пуштуны-гвардейцы выхватили сабли и встали в круг, обратившись лицом к атакующим. Я смотрел, как они столкнулись, с воплями и лязгом клинков; тучи пыли взвились из-под копыт и закрыли всю картину. Шер-Хан вместе со своим помощником все тянули меня прочь, но, полуобернувшись в седле, я видел, как сверкают сабли и лошади бьют копытами, вставая на дыбы — кавалеристы Компании пытались прорваться.

Пуштуны подались было под их натиском, прикрывая отступление еще одного всадника, и я заметил, что это была какая-то из женщин рани — а затем все больше фигур стали выныривать из облака пыли и в одной из них я узнал Лакшмибай, на которую, размахивая саблей, бросился один из кавалеристов. Я услышал, как Шер-Хан тревожно вскрикнул, заметив, как ее белая кобыла как будто споткнулась, но рани, дернув за узду, заставила ее оправиться; в руке у принцессы тускло блеснула сталь, и когда британский кавалерист бросился на нее, она резко склонилась над шеей животного в молниеносном выпаде — сабли лязгнули друг о друга и зазвенели, а спустя мгновение лошади уже разнесли всадников, и противник принцессы судорожно зажимал рану, сползая с седла.[738]

Это все, что мне удалось увидеть, перед тем как Шер-Хан вместе со своим товарищем отконвоировали меня ко входу в маленький нуллах, где мы остановились и переждали, пока шум стычки не замер вдали. Я знал, что произошло, так же хорошо, как если бы сам видел это — в схватке на саблях кавалеристы Компании были отброшены и сейчас пуштуны наверняка уже в полном порядке спускаются к ущелью, сомкнув строй вокруг Дамодара и женщин; одной из последних подъехала сама Лакшмибай.

Впервые за время нашего ужасного бегства я мог ее как следует рассмотреть. Под длинным плащом на ней была одета кольчужная куртка, поверх тюрбана блестел стальной шлем, а в руке она все еще сжимала саблю, с лезвия которой капала кровь. На минуту рани остановилась рядом со всадником, который вез Дамодара и заговорила с ребенком. Потом она засмеялась, что-то сказала одному из пуштунов и передала ему свою саблю, а сама вытерла лицо носовым платком. Затем она оглянулась на меня и остальные, в полной тишине, последовали ее примеру.

Как вам известно, я уютно чувствую себя в любом обществе и всегда готов поддержать разговор вежливой фразой или жестом, но вынужден признаться, что в этот момент абсолютно не знал, что сказать. Представьте, что вас только что предала индийская королева, которая незадолго перед тем признавалась вам в неземной любви — и вот вы оказались лицом к лицу, а на ее сабле еще не высохла кровь вашего соотечественника, которого она рубанула, возможно, насмерть; вы в лапах ее сообщников, а ваши ноги скованы цепью под брюхом лошади… вряд ли тут придется думать о соблюдении этикета. Полагаю, что мне понадобились одна-две минуты, чтобы прийти в себя и сообразить, что же делать: разразиться бранью, молить о пощаде или задать вежливый вопрос, но прежде чем я попытался что-то сказать, рани сама обратилась к Шер-Хану:

— Отвезешь его в Гвалиор, — ее голос был тихим и абсолютно спокойным. — Стереги его там, пока я не пошлю за тобой. В крайнем случае этот пленник станет моим выкупом.

XIII

Можете сказать, что это было в моих интересах, и я не могу с вами не согласиться. Если бы я не был таким доверчивым всегда, когда имел дело с хорошенькими женщинами, то осмелюсь заметить, смог бы почувствовать неладное еще в ту самую ночь, когда Лакшмибай спасла меня от пыток Игнатьева, а позже бросилась мне на грудь в своей пропахшей духами комнате. Более хладнокровный парень на моем месте, возможно, и заметил бы, что леди слишком бурно протестовала перед палачом, и позже был бы начеку, когда она так пускала слюни от нежности в будуаре, клянясь ему в вечной любви и безоговорочно принимая предложение своего спасения. Возможно, хотя я и не уверен в этом.

Что же касается меня, то у меня не было ни малейших оснований заподозрить ее в вероломстве. В конце концов, наша предыдущая встреча закончилась неким чрезвычайно занимательным событием в павильоне, которое заставило меня предположить, что принцесса ко мне не вполне равнодушна. Во-вторых, принятие ею предложения Роуза выглядело вполне естественным и разумным. В-третьих, я сам пошел на то, чтобы попасть к ней в руки, и, в-четвертых, полумертвый от висения на дыбе, я, возможно, соображал несколько хуже обычного. И, наконец, я уверен, что если бы вы оказались на моем месте перед Лакшмибай, когда на вас так умоляюще смотрели большие блестящие глаза на темном лице, а соблазнительные груди колыхались перед самым вашим носом — готов поклясться, что вы готовы были отдать даже жизнь и были бы этому рады.

В любом случае это не имело никакого значения — если бы я даже подозревал ее, то все же был в ее власти, так что она все равно могла вытянуть из меня детали плана Роуза и сбежала бы в любом случае. А меня бы потащили за ней и могли бы прикончить в темнице Гвалиора. Заметьте, я до сих пор не уверен, насколько именно принцесса обманывала меня; одно только знаю точно — если все это было притворством, то она могла бы гордиться такой работой.

Так что уж я предпочитал Гвалиор. Это ужасное место — огромная крепость на скалах, возвышающаяся над городом, еще большим, чем Джханси, которую считали самой неприступной во всей Индии. Я могу с полной ответственностью говорить только насчет ее подземелий, которые гораздо страшнее мексиканских тюрем, если вы можете себе это представить. Я провел в них большую часть последующих двух месяцев, закупоренный в настоящем каменном мешке — бутылкообразной камере, среди собственных нечистот, а также крыс, блох и тараканов в качестве единственной компании. Исключение составлял Шер-Хан, который где-то раз в неделю приходил меня проведать, чтобы удостовериться, что я еще не умер.

Он, вместе с двумя приятелями-пуштунами, привез меня в эту крепость, исполняя приказ рани, и это была самая мучительная скачка в моей жизни. К тому времени, когда мы достигли Гвалиора, я почти потерял сознание, мотаясь в седле, потому что эти скоты и не подумали снять с меня цепи, несмотря на то что мы проскакали сотни миль. Полагаю также, что мой дух пострадал еще более моего тела, так как после всех этих ужасных испытаний я вдруг почувствовал, что мне уже все равно, жив я или умираю — просто хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Когда среди ночи меня привезли в Гвалиор, почти волоком втащили в крепость и швырнули в вонючую, тускло освещенную камеру, я только лежал и всхлипывал, как младенец, бормоча в бреду что-то о Мируте, Канпуре и Лакноу, про тугов, крокодилов, злобных шлюх и все такое прочее. Мог ли я себе представить, что все самое худшее мне еще предстояло испытать?

Однако не будем забегать вперед. Пока я торчал в подземельях Гвалиора, ожидая сам не зная чего, почти уверившись, что я останусь здесь до самой смерти, если раньше не сойду с ума, в драме Мятежа разыгрывались заключительные акты. Кэмпбелл навел порядок к северу от Джамны, а Роуз, овладев Джханси, двинулся на север, по пятам Тантии Топи и моего ангела-хранителя Лакшмибай, которая присоединилась к своему кузену. Роуз разбил их при Калпи и Канче и отбросил к Гвалиору, где я наслаждался прелестями местного гостеприимства. Любопытной деталью всего происходящего было то, что, пока я заживо гнил в камере, правитель Гвалиора, махараджа Сциндия, не принимал участия в мятеже и не должен был позволять использовать свои темницы для содержания пленных британских офицеров. Фактически, конечно же, он сам (или его главные советники) все время сочувствовали мятежникам, как это в конце концов и выяснилось. Поскольку после поражения при Калпи, Тантия и Лакшмибай повернули к Гвалиору и армия махараджи без единого выстрела перешла на их сторону. Так что все они собрались здесь — последние силы индийских мятежников в стенах самой мощной твердыни страны — а Роуз неумолимо приближался.

Конечно, тогда я ничего обо всем этом не знал; валяясь в своей тесной камере, с отросшей бородой и спутанными волосами, в грязных и вонючих лохмотьях мундира панди (который мне так и не удалось снять ни разу после того, как я надел его в лагере Роуза), я был одинок, словно на Северном полюсе. День шел за днем, неделя — за неделей, без малейшей весточки о том, что творится в мире, поскольку Шер-Хан едва перебрасывался со мной парой слов, несмотря на то что я приставал к нему с мольбой и угрозами всякий раз, когда его бородатая рожа показывалась у окошка в двери моей камеры. Самое страшное в таком заключении — ничего не знать об окружающем; потерять счет дням, не зная, прошел ли месяц или уже целый год, и существует ли в действительности мир за пределами тюрьмы, сомневаясь уже, не сон ли это — что я когда-то был маленьким мальчиком, играющим в полях Рагби, или уже мужчиной, гулявшим в Гайд-парке или катавшимся верхом к Альберт-Гейт, приветствуя леди, играющим в бильярд, скакавшим вслед за собаками на охоте, путешествующим по Миссисипи на колесном пароходе или смотрящим, как луна восходит над рекой Кучинг — можно было усомниться даже в том, что все это где-нибудь существует, а тогда эти мрачные стены, окружающие меня, и есть весь мир, который когда-либо существовал или будет существовать… тогда ты начинаешь постепенно сходить с ума, если только нет возможности сосредоточиться и думать о чем-то по-настоящему для тебя реальном.

Я слышал про парней, которые удерживали себя, чтобы не сойти с ума в одиночном заключении, пением всех известных им псалмов или пытаясь доказать теоремы Евклида или вслух читая стихи. Но у каждого свой вкус: я не испытываю особой склонности к религии или геометрии, а единственной поэмой, которую я помнил, была одна из од Горация, которую Арнольд заставил меня выучить в наказание за то, что я как-то пустил ветры во время молитвы. Так что вместо этого я вспоминал всех женщин, с которыми в жизни мне удалось переспать — от сладенькой кухарочки в Лестершире, когда мне было пятнадцать, до полукровки, за которую я получил выговор в Канпуре и, к моему удивлению, насчитал целых четыреста семьдесят восемь, что, по моему мнению, было вполне достаточно, особенно если учесть, что я не считал повторных связей. Поразительно, когда задумаешься о том, сколько на все это должно было уйти времени.

Возможно, оттого, что я вспоминал всех моих женщин, однажды ночью мне приснился страшный сон, в котором я танцевал со всеми ими на балу, который проходил прямо на палубе «Бэллиол Колледжа», причем сам капитан Спринг вполне демократично дирижировал оркестром, в шляпе с пером и белых перчатках. Здесь были все — Лола Монтес, Жозетта и Джуди (любовница моего папаши-сатрапа), и Сьюзи из Нового Орлеана, и толстая баронесса Пехман, и танцовщица Нариман, и остальные, причем все приковывали себя ко мне кандалами, так что я вынужден был танцевать, изнывая от тяжести, звеня цепями и почти плача от измождения. А когда я просил немного отдохнуть, Спринг лишь закатывал глаза и заставлял музыкантов играть все быстрее, а барабан бил все громче… Элспет с Палмерстоном вальсировали рядом и Пам протягивал ей свои вставные зубы, крича: «Вам они понадобятся, чтобы есть чапатти с вашим следующим партнером». — И тут появилась Лакшмибай, обнаженная, с глазами, блестящими под вуалью; она обхватывала меня и валила на палубу, полумертвого от усталости и груза кандалов, а барабан все бил — бум-бум-бум — все быстрее и быстрее… И тут я проснулся, задыхаясь и цепляясь руками за пучки грязной соломы, а ушей моих вдруг достиг отдаленный гул канонады.

Пушки гремели весь этот день и весь следующий, но, конечно же, я не мог сказать, что это означает или кто это стреляет, к тому же я был слишком измучен, чтобы об этом задумываться. Утром на третий день канонада продолжилась, и вдруг дверь моей темницы распахнулась и Шер-Хан с каким-то другим малым выволокли меня наружу. Я долго не мог понять, где нахожусь, когда вас неожиданно извлекают из каменного мешка, все вокруг кажется неимоверно громким и быстрым. Помню, меня проволокли через внутренний дворик, набитый черномазыми солдатами, которые, крича, сновали во все стороны; пели трубы и канонада стала вроде бы громче — но шок от освобождения был слишком сильным, чтобы я мог понять смысл всего происходящего. Я почти ослеп от яркого света, хотя небо было сплошь закрыто багрово-черными муссонными облаками, и, помнится, подумал, что скоро погода должна измениться.

Я пришел в себя не прежде, чем меня усадили на лошадь — полагаю, дело тут в инстинкте, но когда я ощутил под собой седло, почувствовал, как животное натягивает поводья, втянул ноздрями запах лошади и уперся ногами в стремена, то как бы проснулся, Помню, прямо передо мной возвышались массивные ворота крепости Гвалиора, и трубящий слон втягивал сквозь них громадную пушку, а отряд кавалерии какого-то черномазого принца, в красных мундирах, ждал возможности выехать, помню царящую суматоху и крики приказов. Шум вокруг все еще казался оглушительным, так что, когда Шер-Хан вскочил на своего пони рядом со мной, я прокричал:

— Что случилось? Куда мы едем?

— Она хочет видеть тебя! — проревел он и с ухмылкой похлопал по рукояти своего меча. — А значит, она тебя увидит. Пошевеливайся!

Он проложил нам дорогу через толпу, клубящуюся у ворот, а я следовал за ним, все еще впитывая картины и звуки окружавшего меня сумасшедшего дома, все что я знал, но позабыл — люди и повозки, пыль и звон оружия; бхисти, бегущие с бурдюками воды; отряд пехоты-панди, сидящих на корточках у обочины дороги, с мушкетами, зажатыми между колен; ребенок, пробирающийся под животом буйвола; широкогрудый парень в остроконечной шапке, с зеленым знаменем на древке, положенном на плечо; долговязый старый негр, бесцельно шатающийся туда-сюда; запах горелого жира, и и покрывающий все звуки гул далеких пушек.

Когда мы выехали за ворота, я привстал на стременах, пытаясь разобраться, что происходит. Канонада — значит, британские войска уже где-то близко и то, что я увидел, убедило меня в этой мысли. Передо мной на многие мили до дальних холмов расстилалась открытая равнина и вся она просто кишела людьми, животными и всякими орудиями войны. Где-то в миле впереди из тумана выступали ряды палаток — это, несомненно, был лагерь пехоты; за ними виднелись позиции артиллерии, двигались конные эскадроны — на фронте около двух миль в ширину разворачивалась целая армия. Шер-Хан увлекал меня все вперед, а я пытался сосредоточиться — несомненно, это была армия повстанцев, поскольку я видел отряды панди, проходящие мимо нас в тыл, мелькали туземные пехотинцы и кавалеристы в незнакомых мне мундирах, воины в темно-красных плащах, с маленькими щитами и кривыми тулварами, а также отряды канониров, сопровождающие пушки, причудливо изукрашенные литыми узорами в национальном духе.

Это было первым важным фактом; второй же состоял в том, что они отступают, даже находятся на грани бегства — войска двигались прямо нам навстречу и дорога была просто запружена людьми, животными и повозками, направляющимися к Гвалиору. Артиллерийская упряжка едва вытягивала орудие, канониры налегали на колеса, а офицер хлестал лошадей; взвод стрелков-панди прошел ускоренным маршем — их ряды были неровными, лица покрыты масками из пота и пыли — все люди на дороге почти бежали, время от времени оглядываясь, поодиночке или маленькими группами. Я достаточно часто видел эти картины раньше — задыхающиеся рты, широко распахнутые, дикие глаза, кровавые бинты, сорванные охрипшие голоса, полубеспорядочное отступление, грозящее вот-вот перерасти в паническое бегство. Брошенные на обочине мушкеты, изможденные люди, сидящие и валяющиеся на дороге, тщетно взывающие к проходящим — клянусь Богом, все это были признаки поражения! И Шер-Хан тащил меня прямо в гущу всего этого.

— Какого черта здесь происходит? — снова спросил я его, но вместо ответа он лишь хлестнул моего пони, заставляя его перейти в галоп, и мы продолжали мчаться по обочине дороги, мимо плотной массы людей и животных, стремящихся в Гвалиор.

Теперь толпа стала теснее и не все здесь отступали: мы миновали несколько артиллерийских команд, которые сняли свои пушки с передков и теперь устанавливали их; полк пехоты, ожидающий, стоя на жаре — их лица были повернуты к далеким холмам, а стройные ряды были в полном порядке. Неподалеку впереди вновь загрохотали пушки и дым от выстрелов поднимался столбами в неподвижном воздухе. В стороне ожидали чего-то конные эскадроны — панди и иррегулярной кавалерии. Помню, эскадрон улан в зеленых мундирах, со шлемами, напоминающими хвосты лобстеров и длинными лентами, развевающимися на остриях пик; помню туземных музыкантов — звуки, которые они исторгали из своих инструментов, порой заглушали канонаду. Но менее чем в полумиле впереди уже поднимались облака пыли, сквозь которые тускло проблескивали огни орудийных выстрелов, и я понял, что произошло — британский авангард медленно проламывал сопротивление обороняющихся и все больше отдалялся от основной армии, гоня остатки мятежников по дороге.

Мы пересекли глубокое ущелье и Шер-Хан указал мне на небольшую кучку пальм и кустарника, возле которых был разбиты палатки. Батарея пушек слева от меня выстрелила по невидимому врагу на холмах… Врагу… Боже мой, да ведь это же моя армия! А вокруг островка палаток показалось множество всадников. С удивлением я узнал среди них длинные красные плащи королевских гвардейцев Джханси, но в остальном теперь это были лишь жалкие призраки тех молодцов-пуштунов, которых я помнил — мундиры грязные и рваные, а лошади — измученные и плохо взнузданные. Мы проехали мимо них к палаткам, перед самой большой из которых был разостлан ковер; здесь также стояли гвардейцы и волновалась пестрая толпа черномазых — военных и штатских, а затем Шер-Хан стянул меня с седла и подтолкнул вперед, крикнув:

— Он здесь, ваше высочество, как вы и приказывали!

Рани стояла у входа в палатку, одна — а может быть, я просто не запомнил остальных. Прихлебывала из чашечки шербет, она оглянулась посмотреть на меня. И тут, хотите верьте, хотите — нет, я вдруг понял, каким омерзительным пугалом выгляжу, в своих грязных лохмотьях и со свалявшимися волосами. Принцесса же была в белых бриджах для верховой езды, кольчуге поверх шелковой рубашки и белом плаще; голову ее покрывал шлем полированной стали, как у римских воинов, обмотанный белым шарфом, концы которого были завязаны у нее под подбородком. Помню, она выглядела чертовски элегантно и даже если под этими большими глазами на прекрасном смуглом лице были заметны темные тени, все равно — от одного ее вида захватывало дух. Рани окинула меня взглядом и резко бросила Шер-Хану:

— Что вы с ним сделали?

Он что-то пробормотал, но она лишь нетерпеливо покачала головой и сказала, что это не оправдание. Потом рани снова задумчиво посмотрела на меня, а я все ждал, недоумевая, что же, черт возьми, за этим последует, и смутно понимая, что канонада все усиливается. Наконец она просто сказала:

— Твои друзья вон там, — и показала на холмы. — Можешь отправиться к ним, если хочешь.

Это было все и, клянусь моей жизнью, я просто не мог придумать, что ответить. Полагаю, я все еще был слишком смущен и поражен всем случившимся — иначе я бы обязательно заметил, что между мной и моими друзьями еще пылает поле сражения. Но все происходящее казалось столь нереальным, что единственным словом, которое мне наконец удалось прохрипеть, было: «Почему?»

Она пожала плечами, потом вздернула подбородок и, подхватив рукой полы плаща, быстро ответила:

— Потому что все кончено и это — последнее, что я могу для вас сделать, полковник. — Я уже и не помнил, когда она называла меня так в последний раз. — Неужели этого недостаточно? К завтрашнему дню ваша армия будет в Гвалиоре. Это конец.

И в этот момент я услышал крики у нас за спиной, однако не обратил на них никакого внимания, даже когда незнакомый человек подбежал, зовя ее и она что-то ответила ему. Я лихорадочно рылся в своей памяти, и вы поймете, насколько я был не в себе, если я скажу, что вдруг выпалил:

— Но ты говорила, что я буду твоим выкупом — не так ли?

Принцесса удивленно посмотрела на меня, а потом сказала Шер-Хану:

— Дай лошадь полковнику-сагибу.

Она уже отворачивалась, когда я вновь обрел дар речи:

— Но… но ты! Лакшмибай! Я не понимаю… что ты собираешься делать? — Она не ответила, и я, словно со стороны, услышал свой голос, хриплый и жесткий: — Еще есть время! Я имею в виду — если ты… если ты думаешь, что все кончено — ну что ж, ты знаешь, что они не собираются вешать тебя! Помнишь, лорд Каннинг обещал… и — и генерал Роуз! — Шер-Хан что-то пробурчал, дернув меня за локоть, но я просто оттолкнул его. — Смотри, если я буду с тобой, значит, все точно будет хорошо. Я скажу им…

Бог знает, что я еще наговорил — думаю, я тогда был не в себе. Обычно, когда вокруг свистят ядра, я не думаю ни о чем, кроме как о собственной безопасности, а тут я стоял и спорил с женщиной! Наверное, тюрьма все-таки немного сдвинула мне мозги набекрень, поскольку я бормотал что-то про сдачу и почетные условия, а она все стояла и смотрела на меня, пока не прервала:

— Нет, ты все еще не понимаешь. Ты не понимал этого, когда вернулся ко мне в Джханси. Ведь ты же пришел ради меня — ради моего спасения. Теперь я просто плачу свой долг.

— Долг? — воскликнул я. — Что за чушь ты несешь, женщина! Ты же говорила, что любишь меня — о, теперь я знаю, ты еще и обманывала, но… но ведь эти слова тоже чего-то стоят?

Прежде чем рани успела ответить, раздался стук копыт и какой-то чертов негодяй в расшитом мундире, подскакав, соскочил с лошади и начал что-то кричать ей. У меня за спиной раздался треск мушкетных выстрелов, стоны, крики приказов, а сквозь гул канонады послышался отдаленный звук трубы.

Принцесса отдала приказ и грум поспешил к ней, ведя в поводу ее маленькую кобылку. Я кричал что-то сквозь шум, клялся, что люблю ее и что она все еще может спастись, но она лишь коротко взглянула на меня и схватила поводья своей лошади. Все это случилось в одно мгновение, но живет в моей памяти вот уже пятьдесят лет и вы можете считать меня старым дураком или безнадежным мечтателем, но я могу поклясться, что видел слезы у нее на глазах. И тут же она вскочила в седло, что-то крикнула, ее маленькая кобылка заржала и унеслась прочь, а я так и остался стоять на ковре.

Шер-Хан куда-то исчез. Я вглядывался в облако пыли и все звал принцессу, но ее гвардейцы окружили ее — за ними показались бегущие к нам канониры, среди которых попадались и стрелки-панди, которые то и дело приостанавливались, оборачивались к неприятелю, стреляли и вновь бросались бежать. У пушек уже крутилась кавалерия, сверкали сабли, и сквозь весь этот страшный шум было уже ясно слышно, как труба играет «В атаку!». За артиллерийскими передками показались голубые мундиры и белые каски — я даже не поверил своим глазам, потому что это были всадники Легкой бригады, ирландские гусары. Их офицер, вопя, привстал на стременах, и солдаты сгрудились вокруг него. Они хлынули на батарею, подобно волне, тесня и ломая жидкий строй кавалеристов-пуштунов в красных плащах. А теперь я, насколько смогу, расскажу вам, что было дальше.

Лакшмибай с саблей в руке была среди своих пуштунов. Похоже, она что-то кричала им, а затем ударила клинком наскочившего было гусара, разминулась с ним, когда он пронесся мимо, и на мгновение я потерял ее в свалке. Скрежетали сабли, с дьявольским шумом палили пистолеты, и вдруг, пятясь, показалась белая кобыла и принцесса была в седле, но все же отступала, бросив поводья; на секунду мне почудилось, что она падает, но ей все же удалось удержаться, а ее лошадь повернула и бросилась из свалки — и тут мое сердце замерло, так как я заметил, что рани прижимает руки к животу и бессильно склоняет голову. В этот момент какой-то британский солдат направил своего скакуна прямо на белую кобылу и когда кони столкнулись, наотмашь рубанул Лакшмибай саблей — я громко застонал и прикрыл глаза, а когда вновь открыл их, она уже лежала в пыли и даже издали я видел пурпурное пятно, расплывающееся на ее белом плаще.

Я побежал к принцессе — похоже, за мной мчались какие-то всадники, но я не обратил на них внимания — но оступился и упал. Когда же я снова поднялся на ноги, то увидел, как она корчится в пыли; шарф и шлем свалились у нее с головы, она била ногами и царапала свое тело ногтями, а лицо ее, наполовину закрытое разметавшимися волосами, было перекошено в жуткой гримасе агонии. Это выглядело отвратительно и я мог только, остолбенев, с ужасом смотреть на нее. О, если бы это было в романе, то конечно же, я подбежал бы к ней, прижал ее голову к груди и поцеловал, а она бы смотрела на меня с тихой улыбкой и прошептала что-то нежное, пока не закрыла бы глаз навеки — столь же прекрасная после смерти, как и при жизни — но на самом деле люди не умирают так красиво, даже владычица Джханси. Она еще раз изогнулась в конвульсиях, а затем упала ничком — и я понял, что она умерла.[739]

Думаю, что только тогда в голове у меня наконец снова прояснилось.

Всего в двадцати ярдах от меня продолжалась адская свалка, а я был безоружным и бессильным, да к тому же по уши вымазанным в грязи. Тут я с радостью отметил, что в голову мне пришла здравая мысль — прежде всего выбраться из этой мясорубки, пока меня не зацепит пуля или клинок. Я вскочил на ноги и бросился бежать даже прежде, чем эта мысль успела полностью оформиться — я бежал наугад, но все время внимательно оглядывался по сторонам в поисках безопасного уголка или лошади, потерявшей своего седока. Я нырнул в нуллах, врезался в кого-то, вскочил на ноги и бросился вдоль ущелья, мимо группы панди в высоких шапках, которые карабкались по стенам, занимая позиции для стрельбы, перепрыгнул через разбитую повозку — и вдруг — о, чудное видение! — заметил лошадь, рядом с которой, сжимая поводья, сидел на коленях какой-то раненый черномазый. Один пинок — и он опрокинулся на землю, а я взлетел в седло и помчался прочь. Низко пригнувшись, я несся галопом — но тут фонтан грязи вырос прямо передо мной от пушечного ядра, которое принеслось откуда-то и ударило в стену ущелья. Последнее, что я помню — как лошадь опрокинулась на спину и что-то с ослепительной болью ударило меня по левой руке; а дальше нечто неимоверно тяжелое обрушилось мне на голову, красный туман поплыл перед глазами и я потерял сознание.

Я же говорил, что самое худшее еще ждало меня впереди, не так ли? Ну что ж, если вы читали всю мою хронику Великого мятежа, то, если в вас есть хоть капля жалости, должны признать, что я и без того получил свою порцию неприятностей — даже сам Кэмпбелл позже сказал, что мне пришлось несладко. Но и Роуз лично заявил, что если бы не узнал про обстоятельства моего появления в Гвалиоре от надежных свидетелей, то никогда бы не поверил этому. Это самая страшная история, — признал генерал, — которую ему когда-либо доводилось слышать при всем его военном опыте. Он еще все удивлялся, как я при этом не лишился рассудка — и тут я присоединяюсь к его изумлению. Вот как это случилось.

Я пришел в себя и, как это часто бывает в подобных случаях, очень четко вспомнил последний момент перед потерей сознания. Итак, я в седле и скачу во весь дух, вдруг вижу, как ядро ударяет в песчаный край нуллаха — так почему же, с раздражением удивился я, теперь мне приходится стоять, прислонившись к чему-то твердому, а передо мной маячит нечто вроде полированной поверхности стола? Голова у меня раскалывалась от боли, перед глазами плыли ослепительные огненные круги, так что я быстро зажмурился. Затем я попробовал шевельнуться, но не смог, так как что-то держало меня; в ушах звенело, а совсем рядом раздавался гул каких-то голосов, но я не мог разобрать, о чем говорят. «Какого черта они не заткнутся», — подумал я, и хотел было сказать, чтобы все замолчали, но голос не слушался меня. Я снова дернулся было, чтобы отодвинуться от чего-то твердого, упиравшегося мне в грудь, так что напрягся — и тут невыразимая боль вдруг пронзила мою грудь и левую руку. Эта резкая, обжигающая боль была столь сильной, что я громко застонал, снова и снова, на что какой-то голос прокричал по-английски прямо мне в ухо:

— О, еще один негодяй очнулся! Сунь кляп в пасть этому ублюдку, Энди!

Кто-то схватил меня за волосы и запрокинул мне голову, я снова застонал, выпучив глаза от боли, и увидел ослепительно голубое небо и чье-то красное, потное лицо всего лишь в нескольких дюймах от моего. Прежде чем мне удалось издать еще хоть один звук, мне в рот запихнули грязную мокрую тряпку, от чего я чуть было снова не потерял сознание, и плотно перехватили ее матерчатой повязкой, затянув узел у меня на затылке. Теперь я не мог издать ни звука, и когда я попробовал поднять руки, чтобы вытащить эту мерзость изо рта, то понял, почему не могу шевельнуться. Мои руки были привязаны к какому-то предмету, конец которого упирался мне в живот. С трудом приоткрыв глаза, часто моргая, преодолевая дикую боль в голове и левой руке, я попытался сфокусировать взгляд; несколько секунд перед глазами мелькал лишь калейдоскоп теней и вспышек — и потом я вдруг увидел это.

Я был привязан к дулу пушки — стальное жерло упиралось прямо в мое туловище, а руки были накрепко прикручены к гладкому коричневому стволу. Я смотрел поверх этого ствола, между двух высоких колес, где у лафета стояли два британских солдата, ковыряясь в запальном отверстии, и один из них говорил другому:

— Нет, черт побери, ничего похожего на наши модели из Вулвича. Нет вытяжного шнура, Джимми, мой мальчик — так что нам придется самим поднести сюда фитиль, и тогда все будет в порядке.

— Как бы она потом не соскочила с лафета, а? — ответил другой. — В ней забит четырехфунтовый заряд и каменное ядро. А вдруг ее разорвет?

— Спросишь вот его — после выстрела! — проворчал первый, ткнув в меня пальцем и оба громко расхохотались. — Ты же расскажешь нам, а, Самбо?[740]

Сперва я не понял, в чем дело, — про что это, дьявол побери, они толкуют? И как эти грязные собаки смеют обращаться к полковнику, называя его «Самбо»? А у одного из них при этом из ухмыляющегося рта торчала еще и трубка! Злость буквально распирала меня, пока я смотрел на красные рожи этих деревенщин, косящиеся на меня. Я было хотел закричать: «Черт бы побрал ваши глаза, проклятые ублюдки! Как вы смеете — да вы знаете, кто я, вы, грязные свиньи? Да я запорю вас до смерти…» — но все эти слова лишь беззвучно застряли в моей глотке, придавленные этим мерзким кляпом. А затем понемногу до меня стало доходить, где я и что со мной случилось, так что казалось, что мой мозг лопнет от невероятного ужаса всего происходящего. Как позже сказал Роуз, я просто должен был сойти с ума. И на секунду мне показалось, что так оно и произошло.

Полагаю, что нет нужды подробно описывать мои ощущения — в любом случае я бы и не смог этого сделать. Скажу только, что после того как первая волна ужаса схлынула, я смог мыслить довольно ясно, поскольку, несмотря на охватившую меня панику, понял, что же произошло — со всей ослепительной ясностью. Я был контужен в голову, возможно, осколком ядра на излете и подобран без сознания нашими доблестными войсками. Конечно же, они приняли меня за панди — с моей бородой, отросшими волосами и грязным сипайским мундиром. Британцам показалось, что я еще жив, так что они решили казнить меня особым образом, вместе с другими пленными. Когда я, охваченный ужасом, какого не испытывал никогда раньше, повернул голову, то обнаружил, что моя пушка — лишь одна из многих в длинном ряду. Их было шесть или семь и к стволу каждой было привязано человеческое тело. Некоторые из них были такими же, как и я, панди в лохмотьях мундиров, а другие — просто черномазыми; у одного или двух рты были заткнуты кляпами, как и у меня, а у остальных — нет. Некоторые были привязаны лицом к пушкам, но большая часть — спиной к их жерлам. Так что через некоторое время эти красномордые скоты, которые сейчас, покуривая и поплевывая, разглагольствуют о пушках, подожгут заряды и битый камень, которым нашпигованы стволы, разорвет мои внутренности — а я ничего не могу сделать, чтобы остановить их! Если бы я не застонал, приходя в сознание, то мне бы не сунули кляп и всего трех слов было бы достаточно, чтобы объяснить канонирам их ужасную ошибку — но сейчас я не способен был издать ни звука, а мог лишь наблюдать вытаращенными глазами, как один из солдат лениво засовывает конец фитиля в запальное отверстие, подмигивая мне при этом, а затем неспеша плетется к своим приятелям, которые болтают, стоя на солнышке, очевидно, ожидая приказа к началу казни.

— Да где же, наконец, нелегкая носит нашего капитана? — проворчал один из них. — Готов поклясться, что он все еще в столовой. Боже, ну и обжора! Я бы и сам теперь хотел пожевать чего-нибудь и завалиться на койку. Неужели мы не могли разорвать этих чертовых панди после ужина, а?

— А чего это вообще придумали стрелять в них из пушек? — поинтересовался один из молодых канониров, еще не загоревший на индийском солнце. — Разве нельзя было повесить этих бедняг или расстрелять — все было бы дешевле.

— Ничего себе, бедняги, клянусь моей задницей! — рявкнул первый. — Да ты знаешь, что они натворили, эти подонки? Ты же был в Дели и должен был видеть, как они пускали кровь женщинам и детям — резали их на куски и живьем вытягивали кишки. Разорвать пушкой — для таких в самый раз.

— Это все равно не так жестоко, как вешать, — заметил третий, — они даже ничего и не почувствуют. — Он подошел к пушке и, к моему ужасу, похлопал меня по голове. — Так что не грусти, Самбо, скоро ты уже помрешь. О, да что это с ним, Берт, ты видишь?

Я лихорадочно задергался в путах, почти теряя сознание от нестерпимой боли в левой руке, из глубокой раны сочилась кровь, резко мотая головой из стороны в сторону и пытаясь выплюнуть этот жуткий кляп, едва не разрываясь изнутри от попытки издать хоть какой-нибудь звук, который мог бы дать понять им, какую страшную ошибку они совершают. Канонир стоял, тупо ухмыляясь. Подошел Берт, выколачивая о пушку свою трубку.

— Что с ним? И ты еще спрашиваешь, дурень? Да он просто не хочет, чтобы его потроха долетели отсюда до самой Калькутты — вот что происходит! Черт возьми — только глянь на него! Этого малого сейчас просто удар хватит!

— Забавно, не правда ли? — проговорил первый. — Посмотрите на остальных — ждут себе и никто даже не заскулил, будто им все равно. Трогательно, а?

— Это все их религия, — важно проговорил Берт, — они думают, что отправятся на небеса, а там на каждого выдадут по полудюжине девок, которых они и будут тискать до самого Судного дня. Факт!

— Да ладно тебе! Не такими уж и довольными они выглядят, посмотри-ка?

Они отвернулись, а я почти растянулся на пушке, полузадохнувшись, в то время как сердце мое готово было разорваться от страха и жалости к себе. Одно только слово — вот все, что мне было нужно — Боже, если бы мне только удалось освободить руку, хотя бы один-единственный палец! Кровь из моей раненой руки стекала на пушку, почти мгновенно запекаясь на раскаленном солнцем металле — если бы мне удалось нацарапать на ней хоть какое-то сообщение — или хоть несколько слов — их могли бы увидеть и понять! Я должен — должен хоть что-нибудь сделать. Думай, думай, думай! — кричал я про себя, борясь с накатывающим безумием, изо всех сил пытаясь освободить свою правую кисть и чуть не сворачивая шею в тщетной попытке избавиться от кляпа. Мой рот был забит тошнотворной тряпкой, вкусом которой, казалось, проникал все дальше и дальше в желудок, сводя меня с ума. Боже — но если они подумают, что я задыхаюсь — может, они вытащат этот чертов кляп хотя бы на секунду?.. а это все, что мне нужно — о, Боже, пожалуйста, молю тебя — дай им сделать это! Я не могу умереть вот так, как вонючий черномазый мятежник — после всего, что мне довелось вынести. Только не такой жестокой, ужасной, бессмысленной смертью…

— Убрать трубки, стройся — офицер идет, — крикнул один из солдат, и все они поспешно вскочили на ноги, поправляя свои кепи и застегивая рубахи, поскольку два офицера действительно приближались со стороны палаток, стоящих в нескольких сотнях ярдов.

Я дико уставился на них, словно надеясь этим привлечь внимание. Мое правое запястье было уже ободрано и кровоточило, но веревка по-прежнему сжимала его туго, как стальные оковы, и я мог лишь скрести пальцами горячий металл ствола. Я плакал, не сознавая этого, в голове все плыло — но нет, я не должен терять сознания! Только — думать и думать, не падать в обморок и не сходить с ума! Никому еще не удавалось прижать Флэши — ты всегда находил возможность как-нибудь улизнуть…

— Все готово, сержант? — идущий чуть впереди офицер окинул взглядом линию пушек и мои глаза чуть не вылезли из орбит, когда я вдруг узнал в нем Клема Хенниджа — Красавчик Клем из Восьмого гусарского, с которым я скакал в атаке под Балаклавой[741]. Он стоял всего в пяти ярдах от меня, кивая сержанту и коротко поглядывая по сторонам, а у него за спиной явно свежеиспеченный лейтенант, выпучив глаза, таращился на нас — жертв, привязанных к пушкам. Юноша был бледен и, судя по виду, его вот-вот могло стошнить. Клянусь небом — и не его одного!

Лейтенанта передернуло и я услышал, как он шепнул Хенниджу:

— Иисусе! Полагаю, что об этом я не буду писать своей матери!

— Чудовищное дело, — согласился Хеннидж, похлопывая хлыстом по ладони. — Но что делать — таков приказ. Очень хорошо, сержант — если вы не против, мы рванем их всех разом. Все пушки заряжены как следует? Ну, что ж, отлично.

— Да, сэр! Прошу прощения, сэр, но согласно действующему приказу мы должны рвать их одного за другим, сэр. По крайней мере, так мы делали при Калпи, сэр!

— Боже правый! — воскликнул было Хеннидж, но овладел собой. — Я был бы весьма обязан вам, сержант, если бы на этот раз все пушки выстрелили залпом!

И, расстроенно качая головой, он что-то пробормотал лейтенанту.

Двое солдат подскочили к моей пушке, и один из них извлек из кармана спички. Он нервно оглянулся и крикнул:

— Сержант! Здесь нет ни замка, ни вытяжного шнура, сэр! Посмотрите, сэр, это одна из пушек, что мы взяли у черномазых — они стреляют только от фитиля, сэр!

— Что там? — крикнул Хеннидж, подходя ближе. — О, я вижу. Ну ладно, значит по сигналу подожжете фитиль и… Боже правый, да что с этим малым?

Я как раз предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться, дергаясь как сумасшедший, метаясь как только мне позволяли на это туго затянутые веревки, мотая головой из стороны в сторону, так что перед глазами у меня все плыло от боли в раненой руке. Хеннидж вместе с молодым лейтенантом уставились на меня — лицо юнца позеленело.

— Он ведет себя так с тех самых пор, как его привязали, сэр, — сказал один из канониров, — все время стонет, так что пришлось забить ему кляп, сэр.

Хеннидж судорожно сглотнул, а затем коротко кивнул и отвернулся, но лейтенант, похоже, был слишком заворожен ужасным зрелищем, так как он все не мог оторвать от меня глаз.

— Готовьсь! — проревел сержант. — Зажигай этот фитиль, Берт, — добавил солдат, стоящий у моей пушки.

Словно сквозь красную дымку, я увидел как блеснул и тут же погас огонек спички. Берт ругнулся, чиркнул второй и приложил ее к фитилю. Еще мгновение — фитиль вспыхнул и канониры попятились.

— Лучше отойдите подальше, сэр! — крикнул Берт. — Один Бог знает, что может случиться, когда она выстрелит — как бы ее не разорвало!

Лейтенант вздрогнул, по-видимому, приходя в себя, и тут произошла странная вещь — я словно услышал голос, шепчущий мне прямо в ухо, а еще более странным было то, что голос принадлежал Руди Штарнбергу, моему старому врагу из замка Йотунберг, — даже спустя столько лет его смех раздается в моих ушах, словно звон колокола: «А ну, актеришко, постой! Комедия еще не окончена!»

Несомненно, все это было лишь следствием смятенных чувств — ведь я смотрел, как сама Смерть подползала ко мне огоньком, скользящим по фитилю, но в то же время я осознал, что если у меня и есть хоть тень шанса остаться в живых, то это зависит от того, сумею ли я сохранить ледяное хладнокровие — так поступил бы Руди, окажись он на моем месте. Лейтенант смотрел прямо мне в глаза, и за мгновение до того, как он успел отвернуться, я дважды приподнял и опустил брови. Это остановило его и, когда он вновь уставился на меня, я медленно закрыл один глаз в неестественном подмигивании. Это должно было выглядеть гротескно — от изумления лейтенант разинул рот — а я между тем открыл глаз, осторожно повернул голову и пристально, как только мог, посмотрел на свою правую руку. Он должен, должен тоже туда посмотреть! Моя кисть была все также туго привязана, но мне удалось развернуть руку ладонью вверх, медленно подогнуть большой и три последних пальца и поманить его указательным — раз, два, три — и продолжая делать это я снова посмотрел на юнца.

Секунду-другую он лишь остолбенело пялился на меня, затем сморгнул и уставился опять — я подумал даже, что этот молодой идиот так и будет стоять здесь, пока меня не разнесет на клочки! Он смотрел на меня, облизывая губы, в явном замешательстве, повернулся глянуть на Хенниджа, затем вновь перевел взгляд на меня — а затем, когда я уже почти безнадежно пытался продолжить свои внушения, вновь и вновь сжимая и разгибая указательный палец, он вдруг завопил: «Погодите! Сержант — не стрелять!» и подскочив к пушке вырвал тлеющий фитиль из запального отверстия. Да, сообразительные ребята служили тогда в Легкой бригаде!

— Какого дьявола? Джон — что, черт побери, вы делаете? — закричал Хеннидж. — Сержант, идите сюда!

И он также подошел, требуя объяснения случившемуся, а лейтенант, бледный и мигом вспотевший, стоял у лафета, показывая на меня.

— Не знаю! Но этот парень, говорю вам, он звал меня! И еще он подмигивал! Смотрите, о, Боже — он снова делает это! Он… он пытается нам что-то сказать!

— А? Что? — Хеннидж уставился на меня, а я снова изо всех сил зашевелил своими бровями и одновременно попытался жевать губами закрывающую их тряпку. — Что за черт — полагаю, вы правы… Эй вы там, вытащите кляп у него из пасти — да поживее!

— Встаньте, сэр Гарри,[742] — одна из самых приятных фраз, которую мне когда-либо доводилось слышать; к ним же я могу отнести и «Что вам от меня нужно?», — произнесенное голосом Эба Линкольна в том доме, в Портсмуте, штат Огайо, когда охотники за беглыми рабами уже висели у меня на хвосте. Я мог бы перечислить и много других, но ни в одной из них не звучало для моих ушей столько надежды и радости, как в этих нескольких словах, сказанных Хенниджем у пушек Гвалиора. Даже когда с меня сорвали тряпку, выдернули изо рта кляп и я лихорадочно хватал воздух ртом, мысли мои продолжали кружиться вокруг того, что же такое сказать, чтобы они сразу же поверили мне, не испытывая и тени сомнений. И вот, когда дыхание вновь вернулось ко мне, я прохрипел:

— Я Флэшмен — Флэшмен, слышите меня! А ты — Клем Хеннидж! Боже, храни королеву! Я англичанин, англичанин, я переодет для маскировки! Спросите генерала Роуза! Я Флэшмен, Гарри Флэшмен! Отвяжите меня, ублюдки! Я Флэшмен!

Уверен, вам в жизни не доводилось наблюдать подобного изумления. На мгновение все просто застыли, выпучив глаза, а затем Хеннидж воскликнул:

— Флэшмен? Гарри Флэшмен? Но… но это невозможно — этого просто не может быть!

Каким-то образом мне удалось не завыть, не зарычать и даже не обрушиться на него с проклятьями. Вместо этого я лишь покосился на него и проскрипел:

— Считаешь, что я лгу, Хеннидж? Тогда я вызову тебя на дуэль! Помнишь, я вызывал так одного болтуна в 1839-м? Он тоже был капитаном кавалерии. Так не будешь ли ты любезен приказать разрезать эти чертовы веревки — и поосторожнее с моей левой рукой — похоже, она сломана.

— Бог мой, да это Флэшмен! — воскликнул он, как будто увидел призрака. Затем он засуетился и замахал руками, подзывая канониров, чтобы те разрезали веревки. Они так и сделали, после чего осторожно уложили меня на землю. Их лица прямо позеленели от тревоги и страха, и это, в общем-то, меня порадовало. Но я никогда не забуду, что Хеннидж сказал потом, после того как лейтенант приказал подать флягу с водой и приложил ее к моим губам; Хеннидж постоял, с ужасом глядя на меня, а потом оправдывающимся тоном произнес:

— Послушай, Флэшмен — я действительно очень глубоко сожалею!

Да и что ему было еще сказать? О, да, это было что-то — я не придал этому особого значения, как вы могли подумать, но эти слова запали мне в память, когда я лежал, расслабленный от накатившего вдруг облегчения, не замечая боли, терзающей мою голову и руку, почти бессознательно глядя на ряд пушек. Тут меня вдруг передернуло, я прикрыл лицо здоровой рукой, стараясь сдержать рыдания и как только мог, твердо произнес:

— Эти черномазые, привязанные к пушкам. Я хочу, чтобы их сейчас же освободили — всех и немедленно!

— Что такое? — удивился Хеннидж. — Но ведь они приговорены…

— Развяжи их, черт тебя подери! — мой голос дрожал и срывался на крик. — Проклятый сукин сын, слышишь меня? — Я пристально посмотрел ему прямо в глаза, из последних сил приподнявшись и присев в пыли, опираясь спиной на пушечное колесо — вид у меня в тот момент, наверное, был еще тот. — Снимите их с пушек и отпустите — пусть бегут подальше и никогда больше не попадаются к нам в руки! Черт побери, хватит стоять и пялиться — делай, как я сказал!

— Ты не в себе, — пробормотал он, — ты потрясен и…

— И к тому же я еще и чертов полковник! — завопил я. — А ты всего лишь чертов капитан! Я вполне в здравом рассудке и просто уничтожу тебя, Богом клянусь, если ты не послушаешь меня сию же минуту! Так что… отпусти их — на свободу! Ну, будь хорошим парнем, Клем, а?

Хеннидж отдал нужные приказы и пленных освободили, а юный лейтенант присел на колени рядом со мной с флягой в руке — весьма почтительный и с мокрыми глазами.

— Это так милосердно, — заметил он.

— Черт бы побрал милосердие, — буркнул я. — И кто может поручится, что один из них не лорд Каннинг?

XIV

Больше особо нечего рассказывать. Великий мятеж закончился именно здесь, под стенами Гвалиора, где Роуз разбил последнюю мятежную армию, а Тантия Топи все же ускользнул. В конце концов его поймали и повесили, но Нана-сагиба так и не нашли, так же как и некоторых других вожаков. Несколько банд панди еще какое-то время бродили по округе, занимаясь грабежами, но и они были рассеяны.

Все это время я провалялся на подушках, залечивая сломанную руку и оправляясь от контузии головы, не говоря уже об абсолютно расстроенной нервной системе. Я был изможден — морально и физически, но удивительно, до чего помогает сознание, что все уже позади, что делать абсолютно нечего, кроме как целыми днями валяться на постели и при этом спокойно спать по ночам. За несколько недель, пока я выздоравливал в Гвалиоре, я написал рапорты Роузу и Кэмпбеллу, а также составил еще один, подлиннее — для лорда Палмерстона. В нем я подробно описал все свои свершения в Джханси и других местах, постольку, поскольку они касались возложенной им на меня миссии. Я сообщил ему, что случилось с рани (только факты, как вы понимаете, без всякой там романтической чепухи) и как я в конце-концов попал в Гвалиор. Я также предупредил Пама, что об Игнатьеве здесь больше ничего не слышно, так что, наверное, он снова за границей и сеет против нас смуту, хотя сам я в этом и сомневался.

(К слову сказать, после Индии я еще дважды встречался с этим пестроглазым ублюдком, и, к моей радости, оба раза это происходило на дипломатических приемах. Мы общались с отменной вежливостью, причем я всегда осторожно старался держаться спиной к стене и уехать с вечера пораньше.)

Настала осень, прежде чем наконец я поднялся на ноги и готовился покинуть Гвалиор. В то время как раз получил письмо от Кэмпбелла, в котором он писал, что освобождает меня от исполнения обязанностей при его штабе и разрешает вернуться домой. Я был готов к этому, но прежде отправился по дороге к Котаки-серай, чтобы бросить взгляд на маленькую часовню, которую бывшие подданные Лакшмибай построили в ее честь неподалеку от рокового ущелья — как вы знаете, они верили, что принцесса не погибла — да и продолжают верить в это до сих пор.

Ну что ж, я могу это понять; я и сам был к ней неравнодушен, хотя теперь уже все это казалось далеким прошлым. Рани кремировали по индусскому обычаю, но в память о ней остался этот крошечный, почти игрушечный храм, весь убранный цветами, венками и заставленный горшочками с благовониями. Я бродил вокруг него, поднимая пыль сапогами, а несколько старых черномазых, сидящих на корточках в тени кустов, с удивлением пялились на меня. От стычки, в которой она погибла, почти не осталось следов — обрывки порванной сбруи, ржавое стремя и прочее в том же духе. Я все думал, зачем принцесса сделала все это и, несмотря на ее последние слова, мне кажется, что все-таки понял. Как я и сообщил в моем рапорте Паму, она не отдала свой Джханси. Это значило для нее больше, чем жизнь. Что же до ее подлинных мыслей и чувств ко мне и тех, которые я сам испытывал к ней — я так и не смог этого понять. Сейчас это в любом случае не имеет значения, но я всегда сохраню о ней самые лучшие воспоминания и буду помнить эти глаза блестящие под вуалью и мягкие губы, нежно касающиеся моей щеки. Да, чертовски красивая была девочка![743]

Возвращаясь домой, я поехал по дороге на Агру, а затем — на Канпур, где меня дожидалось несколько писем. Одно из них было от Билли Рассела; в нем он поздравлял меня со спасением и выздоровлением, о которых, по его словам, много говорили в Симле, где он мило проводил время. Теперь Билли был уже в Аллахабаде, получив, после всех своих мотаний (как он это называл) местечко в правительстве и настаивал, чтобы я заехал к нему отпраздновать это событие. Я был ничуть не против, поскольку только начинал вновь радоваться жизни, после всех злоключений, через которые мне пришлось пройти. Еще больше мое настроение подняли несколько писем от Элспет, написанные в ее обычном взбалмошном стиле, битком набитые всякой любовной чепухой про ее дорогого, любимого Героя, которого она снова мечтает прижать к своей Любящей Груди («О, что за слог», — подумал я), когда он вернется со свежими Лаврами, венчающими его Достойное Чело. Именно так моя женушка и написала — полагаю, все это из-за того, что она читает слишком много романов. Далее следовало:

«… город наводнен слухами о тебе и твоих Доблестных Товарищах, особенно — о сэре Хью Роузе и дорогом Сэре Колине — то есть о Лорде Клайде, как сейчас уже следует его называть. Я же сама ощущаю настоящий Прилив Гордости, когда думаю, что мой столь Отличившийся Соотечественник выбрал для своего титула название самой Прекрасной Реки, на берегах которой родилась и ничтожная Я — и где провела столь Благословенные Часы, познав свою Единственную Настоящую Любовь — с тобой, мой дорогой, дорогой Гарри!! Помнишь ли ты?»

Я помнил — и мысль о том, как славно мы тогда покувыркались, заставила меня улыбнуться, а глупая болтовня Элспет — сентиментально прослезиться и лишь подогрела желание снова вернуться к ней, обратно на берега зеленой Англии, прочь из этой кровавой дикой страны, пропахшей смертью, войной и пылью. Элспет, с ее золотыми волосами, голубыми глазами и идиотской влюбленной улыбкой, как всегда великолепная — вот они: счастье, покой и радость — и будь я проклят!

«… И даже Лорд Кардиган очень мил — хотя он и ворчит, что Сэр Колин был слишком медлителен и плохо использовал свою Легкую Кавалерию, полагаю и ей нашлась работа при наказании этих Мошенников-Сипаев. Лорд Кардиган также оказывал мне при встрече в Роу все знаки внимания, но я дала ему от ворот поворот, поскольку была уверена, что тебе бы так хотелось, так что он ушел не слишком-то довольным. Полагаю, он решил прибегнуть к лести, поскольку прислал мне в подарок для тебя книгу, сказав, что уверен — тебе она будет особенно интересна. Я просмотрела ее и не нашла ничего сколько-нибудь для себя интересного — там все что-то про крестьян и ни слова про Нежную Страсть, о которой я так люблю читать и писать и которая заполняет мои мысли всякий раз, когда они обращаются к Самому Дорогому из Мужей и Возлюбленных, а это происходит постоянно, так что ноги мои просто подкашиваются. Все же я пересылаю эту книгу тебе, с наилучшими пожеланиями от Лорда Кардигана. Кстати, на днях случился замечательный скандал с лакеем Дэйзи Марчмонт…»

Я не хотел слышать о Кардигане — при одном упоминании этого имени во мне разгоралась ревность, напоминая, что моя дорогая Элспет отнюдь не всегда была столь достойной и любящей женушкой, какой хотела казаться, и только небесам известно, сколько всяких ее поклонников оббивали пороги нашего дома во время моего отсутствия. Когда Флэши вернется домой, для флирта у ней не останется ни времени, ни возможности, а значит… я улыбнулся при этой мысли, бросил подарок Кардигана в чемодан, даже не взглянув на него и прыгнул в поезд до Аллахабада, где Билли Рассел уже встречал меня на станции.

Он был само обаяние в бакенбардах, полон задора и тут же потребовал подробностей о моих приключениях в Джханси и Гвалиоре — о которых он, конечно же, уже знал, но только в общих чертах.

— Но мне нужды все цвета и краски, старина, а этого днем с огнем не найдешь в официальных депешах. Тот случай, когда ты, переодевшись, прокрался в самое сердце крепости этой баядерки из Джханси, а после был под покровом ночи вывезен оттуда как пленник, а…?

Я, ухмыляясь, отвечал на его вопросы, и мы как раз ехали по направлению к форту, когда Билли вдруг спросил:

— Я сохранил все твои трофеи из Лакноу и призовые деньги. Похоже, это все, что ты получил за эту кампанию — не считая нескольких ран и новых седых волос?

Я понял, на что он намекает, черт его подери. В то время как на других героев индийской кампании сыпался настоящий дождь лент, медалей и титулов, мне до сих пор не перепало вообще ничего — и похоже не светило даже в будущем. Ирония судьбы была в том, что хоть я и получил сполна свою порцию ужасов мятежа, официальные власти, похоже, отнеслись к результатам моей деятельности довольно холодно. Задание, данное мне Памом, я полностью провалил, да и Роуз чертовски дулся на меня за то, что из его плана по захвату рани ничего не вышло. Лорд Каннинг, как мне говорили, был мною глубоко разочарован — вот неблагодарный ублюдок, как будто я был в чем-то виноват. Но все эти вещи много значили, когда нужно было что-то испортить, поэтому я не сомневался, что в то время как на молодчиков, подобных Роузу и Кэмпбеллу всяческие блага изливаются сплошным потоком, а про умение Аутрама, Сэма Брауна и даже маленького Робертса трубят на весь мир, бедняга Флэши будет рад даже обыкновенному приветственному адресу или фуршету где-нибудь в городском совете Эшби.

— Других-то хорошо наградили, — перечислял Билли, — старина Тише-едешь стал лордом — но ты это, наверное, уже знаешь; раздали порядка полусотни крестов и бог знает сколько титулов… могли бы и для тебя что-нибудь сделать, — все твердил он, когда мы уже высадились в форте и шли вдоль веранды. Полагаю, хорошая заметка в «Таймс» могла бы их пришпорить, а? Не можем же мы допустить, чтобы в Конной гвардии затирали наших лучших людей.

Я с удовольствием слушал все это, пока Билли проводил меня через холл, где стояли часовые-сикхи и тихо шелестели пунки,[744] но, честно говоря, всерьез ни о чем таком не задумывался, о чем ему откровенно и сказал. В ответ на это он лишь широко ухмыльнулся в свои бакенбарды, жестом приглашая меня пройти в двери, и тут я замер в полном изумлении.

Это была большая просторная комната — наполовину служебный кабинет, наполовину гостиная. В дальнем конце, перед прекрасным афганским ковром, стояла группа людей, причем все как один смотрели в мою сторону. Состав этой группы меня несколько озадачил, потому что тут был и Кэмпбелл, со своей седой гривой и морщинистой шотландской рожей, улыбающийся Мэнсфилд, держащийся очень прямо и поигрывающий своими черными усиками, Макдоналд, широко усмехающийся и Хоуп Грант,[745] как обычно, строгий и важный. Среди них стоял худощавый штатский в белом утреннем сюртуке, с миловидной улыбающейся женщиной; мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в этой паре лорда и леди Каннинг.

Затем Рассел подтолкнул меня вперед, Каннинг улыбнулся мне и мы пожали друг другу руки, я поклонился леди Каннинг, удивляясь, какого дьявола они все здесь собрались. Тут наступила тишина, а Каннинг прочистил глотку и обратился ко мне. Я был бы рад вспомнить все, что он говорил, но был слишком ошарашен тем, что так неожиданно оказался в этой компании. Но что это?

— …всем известные выдающиеся деяния в различных местах… Афганистане, Крыму, Балаклаве, Средней Азии… а позднее еще более выдающуюся службу во время восстания в Бенгальской армии… исключительно доблестное поведение при обороне и эвакуации Канпура… и по указанию сэра Хью Роуза вызвался выполнить весьма опасное и трудное задание во время Гвалиорской кампании… самое горячее одобрение Ее Величества, ее министров и главных советников… в ознаменование свершений гораздо больших, нежели от него требовал долг…

Я растерянно слушал все это, а затем Каннинг что-то передал Кэмпбеллу и тот подошел ко мне, сияющий, несмотря на свой обычный сердитый вид и, прокашлявшись, сказал:

— Это была моя пер-рсональная пр-росьба, — рыкнул он, — и мне р-разрешили вр-ручить вам эту нагр-раду, которая исходит прямо из собственных благодарных р-рук Ее Величества.

Он подошел ближе и внезапно я ощутил резкую боль в левой стороне груди, к которой он что-то приколол. Я покосился, пытаясь рассмотреть эту штуку — и это был он, невзрачный на вид маленький бронзовый крестик, висящий на ленточке, приколотой к моему мундиру. Сперва я не узнал его, а затем леди Каннинг захлопала в ладоши, а Кэмпбелл пожал мне правую руку и уставился на меня, нахмурив брови.

— Орден Креста Виктории, — проговорил он и затем добавил: — Флэшмен… — но тут вдруг замолчал, покачав головой. — Эх, — только и сказал он, улыбнувшись мне — а Господь свидетель, он нечасто улыбался — и все продолжал трясти мне руку, покачивая головой, а до моих ушей наконец долетели смех и звуки аплодисментов.

Я не мог произнести ни слова; знаю что покраснел и слезы почти выступили у меня на глазах, когда все они сгрудились вокруг меня — Мэнсфилд и Макдоналд, и прочие. Билли похлопывал меня по спине (а потом украдкой что-то царапал в своей записной книжке, воровато пряча ее в карман); я весь дрожал и хотел только одного — наконец-то куда-нибудь усесться. При этом я думал: «Боже, но ведь я же не достоин этого! Чертов старый хитрый ублюдок Флэши — разве ты получил этот крест за свою храбрость?.. но если уж они швыряют медали направо и налево… и их получают те, кто выжил, даже несмотря на испуг… ну что ж тогда хватай их обеими руками, мой мальчик!» А затем, в августейшем присутствии самого генерал-губернатора и главнокомандующего кто-то начал петь: «Ведь он хороший парень — об этом знают все!» и меня окружили радостные лица, подтягивающие припев, пока Каннинг не увел меня на веранду. Сад, похоже, был запружен толпами солдат и штатских — бородатые сикхи и маленькие уродливые курки, головорезы из ополчения и шотландские горцы, артиллеристы и саперы, какие-то малые в светлых сюртуках и тропических шлемах, леди в платьях для пикников… Когда Каннинг помахал им рукой, кто-то внизу выкрикнул: «Гип-гип-гип!» и трижды прозвучало громовое: «Урр-ра!».

Я смотрел на все это сквозь застилавшие мои глаза слезы и мысленно переносился к пушкам Гвалиора, баррикадам Канпура, горящим улицам Мирута, батареям Балаклавы и кровавым снегам Гайдамака — и думал, клянусь Богом: «Как же мало вы обо всем этом знаете, иначе вряд ли бы вы чествовали меня». Скорее тогда вся эта толпа жаждала бы моей крови — все эти честные упрямые ослы. А впрочем, может быть, и нет — если бы они даже узнали всю правду, то ни за что бы в нее не поверили.

— Какое замечательное наследство вы сможете передать своим детям полковник, — заметил Каннинг, и леди Каннинг, стоя рядом, добавила:

— И леди Флэшмен.

Я пробормотал, что да, конечно же, так и будет; а затем я вдруг заметил, что леди Каннинг поглядывает на меня с легким лукавством, и задумался, отчего бы это. Не могла же она, в самом деле, пожелать уединиться со мной — тем более что здесь был ее муж — но потом вдруг до меня дошел смысл ее последних слов и, почувствовав слабость в ногах, я вдруг переспросил:

— Что?

Они оба рассмеялись над моим замешательством, и Каннинг посмотрел на супругу с легким упреком.

— Шипы всегда кроются среди роз, дорогая, — заметил он, но, конечно же, мы должны были обо всем рассказать полковнику в приватной обстановке. — Он широко улыбнулся мне. — В дополнение к высшей награде за мужество, которой за подвиги в недавних кампаниях вполне заслуженно удостоены многие отважные офицеры, Ее Величество пожелала отметить вашу службу еще одним знаком своего благоволения. Ей благоугодно было возвести вас в достоинство рыцаря ордена Бани.[746]

Полагаю, я почти одеревенел от изумления, так как не упал в обморок, не закричал: «Не может быть!» и даже не уставился на генерал-губернатора, выпучив глаза от недоверия. Я всего лишь шмыгнул носом и подумал: «Клянусь Богом, да у этой женщины совсем нет вкуса». Я имел в виду никого другого, как маленькую Вики — ну разве можно сваливать рыцарское достоинство и Крест Виктории в одну кучу? Это выглядело почти неприличным, но, клянусь Богом, звучало чертовски славно! Все мысли мои крутились вокруг нескольких слов, сияющих золотыми буквами — «Сэр Гарри Флэшмен, кавалер Креста Виктории». Это было невероятно… сэр Гарри… сэр Гарри и леди Флэшмен… Флэшмен, кавалер Креста Виктории… о, Господи — все к этому шло, и тем не менее в это почти невозможно было поверить — о, эта удивительная маленькая женщина! Я помнил, как она застенчиво покраснела, когда несколько лет назад вешала мне на грудь королевскую медаль — я еще подумал тогда: «Да, кавалерийские бакенбарды действуют на всех женщин…» Похоже, так оно и есть до сих пор. Кто его знает?

— Господи… Боже, храни королеву, — почтительно произнес я.

Больше мне вряд ли удастся рассказать вам что-нибудь связное об этой минуте, да и о последующих нескольких часах; я провел их, словно во сне, в ушах у меня звенело: «Сэр Гарри Флэшмен, кавалер Креста Виктории», а вокруг кружились улыбающиеся лица, меня похлопывали по спине, осыпая поздравлениями и лестью — все это из-за Креста Виктории, поскольку вторая награда, как сказал Каннинг, должна была оставаться в секрете, пока я не вернусь в Англию. Вечером в цитадели был большой обед, на котором было в изобилии выпивки, речей, поздравлений и гостей, валяющихся под столами, так что в поезд до Калькутты меня той ночью погрузили в неописуемом состоянии. Я продрых до полудня следующего дня и проснулся с дикой головной болью — мне потребовался весь остаток дня и следующая ночь, чтобы хоть немного прийти в себя, но уже к следующему утру я вполне поправился, так что смог от души позавтракать и почувствовал себя в отличной форме. Сэр Гарри Флэшмен, кавалер Креста Виктории — я все еще с трудом мог в это поверить. Дома все встанут на уши, а Элспет впадет в дикий экстаз оттого, что вдруг превратилась в «миледи», так что будет просто невыносимой по отношению к друзьям и поставщикам, зато благодарной мне — кто знает, может, даже станет верной женой… Я просто купался в счастливых мыслях, радостной улыбкой приветствуя очередной рассвет над уродливым индийским пейзажем, отмечая про себя, что при некоторой доле везения я больше никогда не увижу его, не почувствую его запаха и даже о нем не услышу. А затем, чтобы как-то убить время, я порылся в своем чемодане в поисках что-нибудь почитать и выудил книгу, присланную через Элспет Кардиганом: что же такого мог выбрать мне в подарок этот Медведь-Джим, который меня на дух не переносит?

Я раскрыл ее наугад, бездумно переворачивая страницы… и тут мне на глаза попался один из абзацев и словно ведро ледяной воды вдруг опрокинулось мне за шиворот, когда я прочитал слова:

«Но этот негодяй Флэшмен, который и слова не может сказать без того, чтобы не пнуть или обозвать кого-нибудь…

— Трусливая скотина, — вмешался Ист, — как же я его ненавижу! И он это знает — ему известно, что мы с тобой считаем его трусом».

Я ошеломленно уставился в книгу. Флэшмен? Ист? Какого черта все это может означать? Я повернул книгу, чтобы взглянуть на обложку: «Школьные годы Тома Брауна», — так было написано на ней. Автор — какой-то «Старина». Что за дьявол мог быть этим Томом Брауном? Я пролистал несколько страниц — какая-то ерунда о всякой деревенщине и прелестях сельской жизни, все как и говорила Элспет… Фермер Ивс, Бенджи… какого черта? Том пытается отработать удар с разворота… «Рагби и футбол»… о, вот мы и опять — и волосы зашевелились у меня на загривке, когда я прочел:

«— Провалился сквозь землю, а? — заорал Флэшмен. Ну-ка вытяните его, ребята; пошарьте под кроватями… О-ооп! — рявкнул он, дергая за ногу маленького мальчишку… Ничтожная воющая скотина! Придержите язык, сэр, а то я убью вас!»

Боже, да это же про меня! Причем это не просто была выходка в моем духе — помню, я действительно делал это — в Рагби, много лет тому назад, когда мы гоняли малышню и играли с ними в «жаворонков», подбрасывая их на одеялах до икоты. Да, вот оно:

«Раз, два, три — и все прочь»

«Что ты за проклятый забияка, Флэши!»

Я пробежал абзац, в котором ужасный людоед Флэшмен, яростно ругаясь, предложил подкидывать двоих мальчишек сразу, а они отбивались, так что вывалились и сильно расшиблись — и это все чистая правда, тогда двое этих маленьких ублюдков здорово треснулись об пол.

Но кто же, черт побери, мог все это написать? Кто решился на это? — я пробегал страницу за страницей, ища на каждой ненавистное имя, и, клянусь Богом, оно повсюду было в изобилии. Вытаращив глаза, я читал:

«Флэшмен, с проклятием и пинком, отпустил свою жертву…»

«… тирания Флэшмена…»

«… но Флэшмен был начеку и запустил им вслед банкой из-под пикулей, которая просвистела мимо, едва не задев головы Тома.

— Он не прочь убить кого-то, если не сможет поймать, — заметил Ист…»

«…Флэшмен был там?

— Да, и оказался всего лишь грязным хнычущим негодяем, не постеснявшимся воровать у своего же товарища… он подлизывается к старшеклассникам, пресмыкаясь перед ними, а вымещает все зло на нас…»

К тому времени я побагровел и уже завывал от гнева, едва различая буквы на страницах. Клянусь Богом, вот это позор! Страница за страницей описывали меня в самых скверных выражениях, не оставляя сомнений в том, что я — законченный негодяй; действие происходило в школе Рагби, как раз в мое время. Здесь были Доктор, Ист, Брук и Краб Джонс — и я сам, под собственным именем, так что приходилось об этом читать и содрогаться от отвращения. Здесь даже было приведено мое описание — как весьма крепкого и довольно сильного мальчишки для моего возраста и сказано о том, что «я хорошо играл во все игры, не требовавшие особой отваги» — полюбуйтесь-ка, — и про то, что я «обладал наглыми, пренебрежительными манерами», так что мне приходилось «весьма постараться, чтобы выглядеть дружелюбным». Такова же была и моя репутация, поскольку почти на каждой странице я выворачивал руки или бил слабых, ругался, трусил, упивался допьяна или поджаривал малышей на огне — о, все это мне весьма живо напомнило о том, кем же был мастер Браун! Это был рыхлый веснушчатый негодяй, который в свое время пытался стянуть у меня квитанцию о пари на скачках, черт его побери — благочестивый маленький подхалим, который молился по часам и с благоговением внимал доктору Арнольду и Бруку: «да, сэр, пожалуйста, сэр, я, как истинный христианин, сэр», — и все отирался со своим дружком Истом… А теперь Ист умер — в лодке, плывущей из Канпура.

Но один из этой парочки еще жив — и теперь чертовски сильно заклеймил меня. Не то чтобы это не было правдой — каждое проклятое слово — о, это было даже слишком правдиво, и именно поэтому это, вот дьявольщина, так мерзко пятнало мое доброе имя… Господи, да тут еще! «… Грубость Флэшмена шокировала даже его ближайших друзей…» Нет, клянусь Богом, вот это уж была самая откровенная наглая ложь: друзей, что были у меня в Рагби, просто невозможно было чем-то смутить — ни Синдиката, ни Рэттла, ни остальных. Что там дальше? «Несмотря на всю свою трусость, Флэшмен, все же не смог проглотить такую обиду…» и затем следовало описание драки, в которой я («из-за своих пагубных привычек к пьянству и курению») был изрядно отлуплен двумя малышами и уполз, жалко скуля: «Вы за это еще заплатите…»

Я думал, что, прочитав такое, взбешусь до пены на губах, но дальше было еще красочное описание моего изгнания из Рагби за пьянку, а хуже всего была сцена, в которой эти елейные маленькие скоты, Браун и Ист, изображались возносящими молитвы за «бедного Флэшмена».

Швырнув книгу через все купе, я, чтоб хоть на ком-то сорвать злость, набросился с кулаками на туземца-проводника. Только после того как мне удалось загнать его на крышу вагона, где он, воя, зализывал раны, я смог, наконец, сесть и более или менее спокойно осознать всю полноту зла, причиненного мне этим мстительным биографом.

Он уничтожил меня — должно быть, пол-Англии на сегодняшний день прочитало эту книгу. О, теперь ясно, почему эта злобная свинья, Кардиган, прислал мне ее. Как же я смогу поднять голову после такого предательского удара? И это — в момент моей наивысшей славы! Чего стоят мой крест и рыцарское достоинство теперь, когда меня облил своей ядовитой грязью этот «Старина» — кем бы ни была эта скотина? Должно быть, это какой-то потный маленький трус, которого я, для его же собственной пользы, приучал к дисциплине или просто гонял, чтобы доставить себе удовольствие… ну, что же, клянусь небом — он за это заплатит! Я подам иски во все суды Англии на этого чертового сукина сына, на этого бумагомарателя, я выколочу из него каждый вшивый пенни, сдеру с него последнюю рубашку и еще увижу, как он будет умирать от голода в сточной канаве или сгниет в тюрьме за клевету…

— Нет! — взревел я, потрясая кулаком. — Я убью этого ублюдка, вот что я сделаю, после того как засужу его! Я вызову его, даже если он штатский и оторву его чесоточную голову в песках Кале — я публично отхлещу его плетью…

(На этом месте, разорванной страницей и несколькими энергичными кляксами, заканчивается пятый пакет «Записок Флэшмена».)

[N.B. — Флэшмен, по-видимому, не предпринял никаких действий против Тома Хьюза, автора книги «Школьные годы Тома Брауна», которая впервые вышла в свет в 1857 году и достигла бешеного успеха, прежде чем Флэшмен увидел ее в Индии. Возможно, после того как его первое вполне понятное негодование улеглось, он понял, что эта книга не принесет вреда его теперешней репутации и что публичная судебная тяжба лишь ухудшит дело. Но возможно, что Флэшмен все же угрожал судебным процессом и требовал некоторых опровержений; по крайней мере, представляется интересным, что когда в 1861 году появился сиквел, «Том Браун в Оксфорде», Хьюз посвятил введение тому, что опроверг любую возможность идентификацию себя лично с Томом Брауном: «… не только сам герой не списан с меня [писал он], но и не один другой портрет действующих лиц в обеих книгах не написан с натуры, за исключением доктора Арнольда, который выступает под собственным именем». Курсив в данном предложении редакторский, а удовлетворение при этом в основном получил Флэшмен.]

Приложения и комментарии

Приложение 1

Индийский мятеж

В том виде, как он есть, за исключением отдельных наиболее личных наблюдений и впечатлений, которые не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты, рассказ Флэшмена о его службе в Индии во время Великого мятежа в общем представляется достаточно точным и правдоподобным. Его описания событий в Мируте, до и после восстания, Канпуре, Лакноу, Джханси и Гвалиоре совпадают с описаниями очевидцев; более того, он отличается от остальных свидетельств не более, чем те друг от друга. Что же касается отдельных случаев и отношений между людьми, он, похоже, дает живую картину того, что говорили и думали в те дни в Индии.

Некоторые аспекты мятежа все еще трудно обсуждать без связанных с ними эмоций; это было исключительно кровавое дело, и нелегко в должной степени оценить силу чувств с обеих сторон. Как, с одной стороны, объяснить поступки Нана-сагиба в Канпуре, а с другой — поведение христиан и персонально — доброжелательного Джона Николсона, который хотел в законодательном порядке закрепить возможность сдирать с бунтовщиков кожу, сажать их на кол и сжигать живьем? Наблюдения Флэшмена небезынтересны, однако комментировать их представляется явно излишним; для цивилизованных людей не представляет интереса предъявление счетов за давние зверства или попытки перенести большую часть «вины» за случившееся на ту или другую сторону. Как и отмечает Флэшмен, мода на эти вещи меняется, так что стоит избегать оценки прошлого с позиций современности. Достаточно сказать, что страх, шок, невежество, расовая и религиозная нетерпимость, проявленная обеими сторонами, совместно породили ненависть, близкую к безумию, как среди отдельных личностей, так и в некоторых группах — британцев, индусов и мусульман — но ни в коем случае, не во всем обществе.

В то же самое время стоит напомнить, что эта борьба, сопровождавшаяся столь сильной жестокостью и позором, была также отмечена бесчисленными примерами самопожертвования и человеколюбия, находящимися почти за пределами нашего понимания; этот героизм и самоотверженность надолго остались в памяти как британцев, так и индийцев — ведь дух горсти последних безымянных защитников Гвалиора был столь же крепок, как и у тех, кто удерживал валы укрепления Уилера в Канпуре.

Приложение 2

Рани Джханси

Лакшмибай, махарани Джханси, была одним из самых выдающихся лидеров Великого мятежа и героиней индийской истории. Ее даже, достаточно обоснованно, сравнивали с Жанной д'Арк. С другой стороны, несмотря на то что зловещая репутация, которой ее при жизни наделила пропаганда противников, сегодня уже по большей части, не принимается во внимание, на прошлом принцессы осталась некоторая тень.

Общие факты ее жизни, которые Флэшмен почерпнул от Палмерстона, Скина и узнал сам, в целом точны — ее высокое происхождение, замужество, политические амбиции, участие в мятеже, бегство, борьба и гибель. Что гораздо менее ясно — это когда, как и насколько глубоко она была вовлечена в мятеж в качестве его активной участницы, поскольку даже после резни в Джханси (см. комментарии) она открыто провозглашала дружбу с Сиркаром; это даже могло так и быть на самом деле, несмотря на всю свою предубежденность против британцев, она пыталась, насколько это было возможно, удерживаться от участия в восстании. Однако несомненно и то, что, приняв решение, рани сама вела свои войска, с большим личным мужеством и решительностью. Она действительно была отличной фехтовальщицей и наездницей, а также метким стрелком, что явилось результатом ее воспитания вместе с мальчиками (в том числе — и Нана-сагибом) при пешаварском дворе.

На более повседневном уровне впечатления Флэшмена о Лакшмибай и ее дворе также подтверждаются свидетельствами современников. Похоже, он рисует правдивую картину ее поведения на приемах и участие в публичных делах, равно как и детали ее ежедневного распорядка дня, ее апартаменты, личный зоопарк, отдых, развлечения, чайные вечеринки — вплоть до одежды и драгоценностей. Другие британцы, которым приходилось встречаться с рани, разделяют, по крайней мере, энтузиазм, с которым он описывает ее внешний вид («исключительная фигура… красивые глаза… страстная натура… прекрасные формы», — все это встречается среди описаний, хотя один из современников все же отмечает, что «не нашел ее хорошенькой»). Один из сохранившихся портретов рани, который в большей мере можно считать подлинным, рисует нам ее практически так же, как Флэшмен при первой встрече. Сама личность принцессы представляется достаточно привлекательной и обладающей весьма сильным характером (двумя наиболее известными ее высказываниями являются: «Я не отдам мой Джханси» и насмешка, брошенная ею в детстве Нана-сагибу: «Когда я вырасту, у меня будет по десять слонов на каждого одного твоего!»).

Однако ее подлинный характер по-прежнему остается загадкой. Считать ли ее истинно пламенной патриоткой или жестокой и вероломной предательницей — зависит исключительно от точки зрения; скорее всего в ней было что-то от обеих. Прекрасной эпитафией для рани стали слова ее самого заклятого врага, сэра Хью Роуза, который, говоря о главарях мятежников, назвал Лакшмибай «лучшей и наиболее отважной».

(Что касается ее биографий, смотрите «Мятежная рани», сэра Джона Смита, кавалера Креста Виктории, и «Рани Джханси», Д. В. Тахманкара, а также в «Сильвестре» Форреста, изд. Кей/ Маллесон.)

Комментарии редактора рукописи

I*. Лорд Кардиган, возглавивший атаку Легкой бригады, стал героем после сражения при Балаклаве, но в 1856 году против него начали выдвигаться обвинения в пренебрежении своими обязанностями и даже в том, что он вообще не доскакал до русских пушек. Судебные процессы по этому вопросу не имели места вплоть до 1863 года, когда Кардиган подал иск против полковника Калторпа по обвинению в клевете. Было доказано, что лорд Кардиган был возле пушек, но также и то, что он бросил свою бригаду во время сражения. Все вместе это сняло обвинения в недостатке личного мужества, но поставило большой знак вопроса на его способностях как командира.

II*. Журнал «Панч» также отметил, что шампанское на этом обеде подавалось из расчета только по одной бутылке на троих гостей.

III*. На сей раз Флэшмен точен в указании даты — именно 21-го числа Флоренс Найтингейл имела двухчасовую встречу с королевой в Балморале. Фактически, его воспоминания о Балморале настолько точны, вплоть до тем разговоров и состояния погоды в определенные дни, что можно предположить, что он пользовался подробным дневником, который его жена Элспет вела на протяжении всей их совместной супружеской жизни, составляющем в настоящее время часть архивов Флэшмена. [Для сравнения см.: «Письма королевы Виктории, 1827–1861», изд. Бенсона и Эшера; «Королева в Балморале» Ф. П. Хамфри (1893); «Жизнь принца-консорта» в 5 томах, сэра Т. Мартина (1875–1880); «Двадцать лет при дворе» Элеоноры Стенли (1916) и «Дневник королевских путешествий… во времена королевы Виктории» (1883).]

IV*. Не удалось найти ни одного подтверждения визита лорда Палмерстона в Балморал в конце сентября 1856 года; очевидно, это событие держалось в секрете, как и тревожное известие о том, что в индийских полках появились чапатти: в большинстве историй про Великий мятеж чапатти не упоминаются вплоть до начала 1857 года. Что касается остального, то Флэшмен дает правдивое описание «Пама», каким тот был в глазах современников — популярный, добросердечный, импульсивный и (по мнению некоторых) трагическая фигура, которого Д'Израэли называл не иначе как «старые крашеные панталоны». Лорд Элленборо был в прошлом генерал-губернатором Индии, а сэр Чарльз Вуд, несмотря на свою службу в Адмиралтействе, ко времени встречи с Флэшменом успел побывать еще и президентом совета по контролю за Индией (в 1853–1855), а позже вернулся к этой должности в 1859–66 гг.

V*. Миссионеры были весьма разочарованы правительственным решением 1856–1857 гг., в соответствии с которым образование в индийских школах должно быть светским. Страх перед насильственной христианизацией в то время действительно имел место среди индийцев и предполагалось, что именно он был главной причиной мятежа. Проповеди армейских офицеров считались особенно опасными: генерал-губернатор Каннинг, которого необоснованно считали горячим приверженцем новообращения, как-то сказал одному слишком религиозному полковнику, что вряд ли его туземный полк доверяет ему, а лорд Элленборо 9 июня 1857 года сделал в палате лордов серьезное предупреждение «полковникам, которые участвуют в миссионерских делах… Вы увидите самую кровавую из революций, которые когда-либо потрясали Индию. Англии придется покинуть эту страну». Это контрастирует с заявлением мистера Манглса, главы Ост-Индской компании: «Само Провидение доверило Англии империю Индостана для того, чтобы знамя Христово триумфально развевалось от края и до края Индии».

VI*. Джон Николсон (1821–1857) был одной из легендарных фигур британской Индии и выдающимся экземпляром того типа солдата-администратора, который получил прозвище «англичанин-пустынник», несмотря на то что большинство из них были шотландцами или ирландцами. Они обладали редким даром — завоевывать абсолютное доверие людей, для которых они работали на Востоке. У Николсона он был развит в необыкновенной степени, так что когда ему было всего двадцать семь лет, сформировалась религиозная секта «Никколсейнитов», которая возносила Николсону молитвы с пылом, весьма его раздражающим. Он был блестящим солдатом и администратором, что было примечательно, даже по викторианским меркам. Поскольку он участвовал в Первой афганской войне, то вполне мог знать Флэшмена, однако интересно, что они встретились так, как это описано в мемуарах последнего, несмотря на то что в конце 1856 года Николсон должен был пребывать далеко от границы. Однако, поскольку вскоре он готовился принять новый пост в Пешаваре, не исключено, что сначала он двинулся на юг, где и встретился с Флэшменом на Большом тракте в Агру.

VII*. Полк Проводников был, наверное, самым известным боевым соединением за всю историю британской Индии. Созданный Генри Лоуренсом в 1846 году, под командованием Гарри Ламсдена, полк стал легендарным по обе стороны границы в качестве разведывательной и боевой силы, которую с равным успехом нес и в кавалерийском, и в пешем строю. (Киплинг, как вы помните, упоминает загадочных Проводников в своей «Балладе о Востоке и Западе».) Интересно, что Флэшмен узнал в Шер-Хане бывшего проводника по мундирной куртке, хотя бойцы полка обычно носили простое хаки, а не конкретный вид униформы.

VIII*. Предположения Флэшмена о том, что рани должна быть гораздо старше, не являются неестественными. Он слышал, как Палмерстон описывал ее как «слишком старую, к моменту выхода замуж», что, по индийским меркам, означало, возраст около двадцати лет.

IX*. Генеральный акт зачисления на службу (1856) требовал от рекрутов при необходимости служить на заморских территориях. Это раздражало сипаев, которые считали, что путешествие по морю разрушит их касту.

X*. Иррегулярные кавалерийские части британской индийской армии, как правило, не носили единой формы, так что афганский риссалдар, вполне мог носить старый мундир кавалерийского полка Скиннера («Желтые парни»). Однако сомнительно, чтобы он сам когда-либо служил в этом соединении — ему больше подходил полк Проводников.

XI*. Сообщество тугов (буквально «обманщики») почитало богиню Кали и практиковало убийства в качестве религиозной церемонии, демонстрирующей их преданность и гарантирующее им место в раю. Они особенно охотились на путешественников, которых встречали на дороге и обращались с ними со всем дружелюбием, прежде чем неожиданно напасть на них по заранее обусловленному сигналу; в качестве метода убийства, наибольшим успехом у них пользовалось удушение посредством шарфа. Число приверженцев этого культа составляло несколько тысяч, пока сэр Уильям Слиман не вытеснил их с занимаемых территорий в 1830 году, однако и позже сохранились многочисленные последователи этого культа. Регион Джханси традиционно был колыбелью их деятельности и, вполне возможно, экс-туги были в нем достаточно активны, как и пишет Флэшмен. В некоторых случаях тугов можно было опознать по татуировке на веках или особому знаку на спине.

XII*. «Дать ему его же табачку» — мрачная шутка приятеля Ильдерима. «Передай табак» — было традиционным устным сигналом тугов к началу убийства.

XIII*. Маккарам-Хан действительно существовал. Поначалу он служил в пешаварской полиции, а позднее стал известным предводителем банды наездников из числа воинов горных племен, которая сражалась против кавалерии Проводников. (См. «История полка Проводников: 1846–1922».)

XIV*. Салют клинком и касание эфеса меча в качестве выражения крайней степени уважения, были очень распространены в индийской кавалерии. (См. «От сипая до субедара», мемуары Ситы Рамы Панди, который служил в бенгальской армии почти пятьдесят лет. Они были впервые опубликованы более ста лет тому назад и недавно были отредактированы генерал-майором Джеймсом Лантом.)

XV*. Забавно, что Флэшмен ничего не сообщает о том, как заставил потемнеть свою кожу (как ему советовал Ильдерим), и действительно хочет убедить нас в том, что не считал это необходимым. Однако несмотря на природную смуглость своего лица и то, что более светлая кожа была обычной для многих жителей приграничья, он наверняка вынужден был предпринять какие-то меры, чтобы сделать более смуглым свое тело, без чего ему вряд ли удалось бы не вызывать подозрений в казарме сипаев.

XVI*. Из сипаев, перечисленных Флэшменом по имени, лишь про двоих можно с точностью сказать, что они в то время служили в Третьем полку туземной кавалерии — Пир-Али и Кудрат-Али, которые оба были капралами, несмотря на то что Флэшмен пишет про Пир-Али как про обычного сипая.

XVII*. «Мусором Эддискомба» называли офицеров — не джемадаров и унтеров. Эддискомб был военной школой, где с 1809 по 1861 гг. проходили подготовку кадеты Ост-Индской Компании. Предубеждение Флэшмена можно объяснить тем, что из ее стен наряду с другими знаменитыми военными вышел лорд Робертс.

XVIII*. Страхи и обиды, перечисляемые Флэшменом, дают правдивое отражение настроения сипаев в начале 1857 года. Слухи о «нечистой» муке и смазанных жиром патронах, а также истории подобные рассказу про уборщика в арсенале Дум-Дум, усиливали подозрения, что британцы хотят уничтожить религию индусов, их касты, увеличить сроки военной службы и коренным образом изменить устоявшийся порядок вещей. К этому добавилась неуверенность сипаев из Ауды, вызванная аннексией их провинции, которая привела к потере ими привилегий, а также недовольство в связи с изменением отношения к ним (по большей части, воображаемое, если верить современным авторам) со стороны нового поколения английских офицеров и солдат, которые считали сипаев более невежественными, чем их предшественники; все это крайне неудачно совпало с поступлением в Бенгальскую армию сипаев из наиболее обеспеченных классов, которые, возможно, более остро реагировали на оскорбления — или же, по мнению некоторых авторов, были более испорчены.

Все вместе это подрывало доверие и порождало беспокойство, к тому же не было недостатка в провокаторах, готовых играть на опасениях сипаев. Подозрения, что британцы хотят колонизировать Индию (см. коммент. V*) были широко распространены и усиливались по мере проведения таких реформ, как борьба с тугами и обрядом сутти (сожжение вдов). Негодование, которое реформы вызвали среди индийских принцев, касалось также изменений в системе образования, которые вызывали беспокойство (см. свидетельство Лоуренса перед Специальным комитетом по Индии, от 12 июля 1859 года Парламентский архив, том 18); а также развитием железнодорожного сообщения и телеграфа. Учитывая все эти базовые факторы, можно утверждать, что, вопрос смазки для патронов явился лишь искрой, поднесенной к труту, (см. также: Сита Рам «Сорок один год лорда Робертса в Индии», Кэй и Мэллсон «История синайской войны» и «История Индийского мятежа» (1864–1880), Г. У. Форрест «История Индийского мятежа» (1904–1912), и того же автора «Избранные письма, депеши… Правительства Индии, 1857–1858».)

XIX*. Советы миссис Макдауэлл по ведению домашнего хозяйства в Индии могут служить образчиком жизни тех времен. (См. «Полный справочник индийской домохозяйки», составленный Г.Г. и Ф.А.С., изданный в 1833 году.)

XX*. Девятнадцатый полк сипайской пехоты, восставший в феврале, был расформирован в конце марта из-за того, что отказался получать новые патроны. Бумага, которую Мангал показывал Флэшмену, несомненно, была листовкой с пророчеством Ашруфа-аль-Акбара из Лакноу, сделанным 28 марта, в котором он предсказывает Великую священную войну по всей Индии и Среднему Востоку; примечательно, что в ней содержится предостережение против помощи русских, которые названы «врагами веры».

XXI*. Сипай Мангал Панди (? — 1857), из Тридцать четвертого синайского пехотного полка 29 марта совершил убийство на плацу в Барракпуре, очевидно, накурившись перед этим гашиша, и пытался поднять религиозный бунт, утверждая, что против сипаев двинут британские войска. Он напал на одного из офицеров, потом пытался покончить с собой. Панди был впоследствии повешен.

XXII*. Насчет учений по заряжанию см. «Избранное» Фореста и «Начало мятежа в Мируте в 1857 г.» Дж. А. Б. Палмера, в части, касающейся пособия по взводному учению. Несмотря на то что историки достигли согласия по поводу того, что же произошло во время этих учений, некоторые различия в деталях все же сохранились; записки Флэшмена в целом совпадают с общепринятой версией. Он утверждает, что бумажная упаковка патронов была провощенной, а не смазанной жиром, и поскольку он не упоминает про патроны с пулями, очевидно, что речь идет о холостых зарядах. Однако подобные утверждения не успокоили опасений сипаев, которые продолжали подозрительно относиться к любым патронам. На них также не произвели особого впечатления повторяемые заверения в том, что нет необходимости надкусывать патроны (что могло бы нанести оскорбление религиозным чувствам солдат, если бы они действительно были смазаны жиром). В январе 1857 года, когда было объявлено, что сипаи смогут сами смазывать свои патроны чистыми с точки зрения веры, веществами, также подчеркивалось, что перед выстрелом патрон можно разрывать пальцами (см. Хансард, т. 3, серия 145, 22 мая 1857 года). Сипаи на это отвечали, что могут забыться и все же надкусить патрон.

XXIII*. Британцы действительно более терпимо и гуманно обращались с туземными войсками, чем с теми, где служили белые. Порка практиковалась в английских частях еще долгое время после того, как была отменена в индийских, дисциплина в которых, возможно, именно вследствие этого, была гораздо менее строгой — это особенно подчеркивает субедар Сита Рам, когда обсуждает в своих мемуарах причины Мятежа.

XXIV*. Лейтенант (позднее генерал-лейтенант, сэр Хью) Гауг 9 мая получил предупреждение от одного из туземных офицеров своего отряда, что сипаи восстанут, для того чтобы спасти своих товарищей из тюрьмы. Кармайкл-Смит и Арчдейл Уилсон пренебрегли этим предупреждением.

XXV*. Одной из первых жертв мятежа в Мируте действительно стал британский солдат, убитый на базаре, возле палатки, где продавали лимонад и другие прохладительные напитки.

XXVI*. Хьюитт и Арчдейл Уилсон проявили необычайную медлительность в продвижении британских полков во время начала восстания; они достигли позиций сипаев только после того, как мятежники покинули их и двинулись на Дели.

XXVII*. Как известно, всего во время резни в Мируте был убит тридцать один европеец, среди которых были семьи Доусон, а также миссис Кортни и трое ее детей (все они упомянуты Флэшменом). Полный перечень приведен в «Записях Департамента разведки Северо-западных провинций, 1857», приложение ко второму тому. Обстоятельства их гибели были ужасны — хирург Доусон был застрелен на своей веранде, а миссис Доусон была сожжена на факелах. Также была убита по крайней мере одна беременная женщина — жена капитана Чэмберса. Однако ходили слухи и о других, во многом завышенных данных о зверствах в Мируте, включая рассказы и о сексуальном насилии. Стоит отметить сообщение сэра Уильяма Мьюира, впоследствии — главы Северо-западного департамента разведки, в письме лорду Каннингу (Агра, 30 декабря 1857 года) о том, что несколько британских свидетелей в Мируте были уверены, что случаев изнасилования не было, а многие ужасы преувеличены. Например, утверждалось, что дочь инструктора по верховой езде Лэнгдейла (а не Лэнгли, как у Флэшмена) была замучена до смерти, хотя в действительности она была убита ударом тулвара, когда спала в своей кроватке (см. письмо преподобного Т. К. Смита, датированное 16 декабря 1857 г. в Мируте). Эту тенденцию многих британских наблюдателей к стремлению быть сдержанными и честными в оценке убийств даже в весьма эмоциональной обстановке мятежа и сразу после него, не следует считать направленной на преуменьшение зверств — они просто стремились скорректировать наиболее дикие истории и представить точное число жертв.

XXVIII*. Мятеж и резня в Джханси имели место в точности так, как это описывает Ильдерим-Хан. Массовое убийство 66 британцев (30 мужчин, 16 женщин и 20 детей) произошло в Джокан-баге 8 июня 1857 года; единственными деталями, которыми рассказ Ильдерима дополняет исторические исследования, являются описания заявлений жертв и их палачей. Это вторая по величине массовая резня, случившаяся во время Мятежа, и некоторым образом, самая жестокая, хотя и несколько менее известна, чем ужасы Канпура. Что ни в коем случае нельзя считать определенным, так это степень ответственности за происшедшее рани Лакшмибай — если ее вообще можно обвинять в случившемся. Позднее она отстаивала свою невиновность и существуют значительные сомнения насчет ее поведения по отношению к трем послам Скина перед тем, как форт сдался (не сохранилось письменных свидетельств о смерти «Мюррей-сагиба», как об этом рассказывал Ильдерим-Хан, а также цитируемого им выражения принцессы, что «Ей нет дела до английских свиней», которые должны были бы быть найдены по крайней мере в одном из современных событиям источников, однако пока все сомнения базируются лишь на показаниях одного подозрительного свидетеля-индуса). Возможно, что Лакшмибай была бессильна воспрепятствовать как мятежу, так и резне; с другой стороны, не сохранилось свидетельств, что она пыталась сделать это, и не подлежит сомнению, что вскоре после этих событий она твердо держала Джханси под контролем и была способна справиться с любой угрозой суверенитету своего княжества.

XXIX*. Цитата, приводимая Флэшменом, составляет краткий пересказ последнего письма, которое Уилер отправил из Канпура после одной из самых героических оборон в истории войны. Последующие события несколько затмили ее, но оборона британцев при Канпуре вошла в анналы Великого мятежа — по условиям существования осажденных в укреплении, по количеству жертв и даже скудным подробностям о ходе осады: например, Белла Блэр действительно умерла, Джон Маккиллоп[747] из Гражданской службы действительно целую неделю доставлял воду под постоянным обстрелом, пока не был убит. Сохранились также свидетельства о том, что осажденные предпочитали стрелять в лошадей нападавших, чем во всадников, поскольку таким образом могли разжиться хоть какой-нибудь пищей.

XXX*. Азимула-Хан был в 1854 году послан в Лондон Нана-сагибом, приемным сыном махараджи Пешавара, с петицией против отмены денежного содержания Наны и отказа ему в титуле после смерти отца. Попытка провалилась, зато сам Азимула имел большой успех среди женщин лондонского света — что не добавило ему симпатии в глазах У. Х. Рассела из «Таймс», во время их последующих встреч в отеле «Миссири» в Константинополе в 1856-м, а позже — в Крыму. Считалось, что несмотря на благородное происхождение, Азимуле довелось поработать учителем и официантом. Нана-сагибу, который присоединился к бунтовщикам во время восстания в Канпуре, предстояло стать одним из лидеров мятежа, но Тантия Топи, о котором Флэшмен лишь едва упоминает, составлял гораздо большую угрозу.

XXXI*. Хотя Флэшмен дает неизвестное ранее описание этого военного совета, оно подтверждает известные факты: Уилер хотел продолжать борьбу, и молодые офицеры поддержали его; более пожилые люди предпочитали сдаться, сохранив таким образом жизнь женщинам и детям, так что в конце концов Уилер согласился, хотя продолжал глубоко сомневаться в том, что мятежники исполнят свои обещания. Предложение Нана-сагиба о проведении переговоров, которое приводит Флэшмен, действительно было передано в укрепление через миссис Джекобс, которую один из современников описывает как «пожилую леди».

XXXII*. Детали резни у Сутти-Гат неизбежно противоречивы, но в целом факты соответствуют данному здесь описанию, и в очередной раз многие из разрозненных воспоминаний Флэшмена подтверждаются другими источниками. Например, Эварт действительно был убит по дороге к реке в своем паланкине; вещи Вайберта несли и его жену охраняли мятежники из числа солдат его собственного полка; пятеро сипаев, оставшихся верными присяге, были убиты бунтовщиками; Мур («настоящий защитник Канпура») был убит в воде. Некоторые источники сообщают, что солома на барках была зажжена еще до того, как начался обстрел с берега и одна из служанок Уилера, нянька, рассказала, что генерал был убит на берегу — ему отсекли голову, когда он приподнялся на носилках. Тем не менее вполне вероятно, что он умер в одной из лодок. Что представляется практически несомненным, так это заранее продуманное вероломство атаки — спастись удалось лишь одной лодке (с Вайбертом).

XXXIII*. Рептилии, которые атаковали пловцов, вряд ли были гавиалами (аллигаторами), которые питаются исключительно рыбой. У настоящих крокодилов имеются выступающие четвертые зубы.

XXXIV*. Число спасшихся вниз по реке представляется правдоподобным. Это подтверждает независимый источник — сообщение лейтенанта Томпсона, который упоминает и зажженные стрелы, посадку барки на мель, осаду храма, бегство на берег, исчезновение лодки, крокодилов и прочее. Кроме Флэшмена остались в живых еще четверо — Томпсон, Делафосс, Салливан и Мэрфи — которые, очевидно, были позже спасены Дирибиджа Сингхом.

XXV*. Резня женщин и детей в Канпуре стала одним из самых страшных зверств в истории Мятежа и вызвала наиболее жестокие ответные репрессии со стороны генерала Нейла. Предполагалось, что Нана-сагиб лично не был виноват в этом и что резня была лишь расплатой за наказания, которым войска Нейла ранее без разбора подвергли жителей Аллахабада и деревень, лежащих по пути в Канпур. Не пытаясь оправдать поведение Нейла, которое уже осуждено историками, стоит все же отметить, что все предыдущие массовые убийства, произведенные индусами в Мируте, Джханси и Дели, не носили характера мести. Что абсолютно не вызывает сомнений, так это то, как были приняты события в Канпуре общественным мнением Британии и какую ярость они вызвали в армии — странное эхо тех давних событий тянулось вплоть до Второй мировой войны, когда татуировщики на Хогмаркете в Калькутте все еще предлагали британским рекрутам наколоть изображение легендарного «Канпурского колодца».

XXXVI*. Флэшмен уделяет Т. Генри Каваноу значительно меньше внимания, чем тот того заслуживает. Этот огромный ирландец был, бесспорно, весьма эксцентричен — один из историков мятежа, Райс Холмс, назвал его даже тщеславным и самоуверенным на грани безумия — но его ночное путешествие в лагерь Кэмпбелла, в до смешного примитивной маскировке, было скорее образчиком вполне расчетливого мужества. Возможно, Флэшмена раздражает тот факт, что другие источники, описывающие подвиг ирландца, указывают, что его сопровождал индус. Флэшмен также мог быть уязвлен несколько нескромным заглавием книги, в которой Каваноу описал это свое приключение: «Как я заработал Крест Виктории». Факты, изложенные в ней, в целом совпадают с рассказом Флэшмена — хотя весьма разнятся с ним в том, что касается их духа и интерпретации. Прекрасная схема самого путешествия имеется у Фореста, том 2.

XXXVII*. Многие военные теоретики упрекали Кэмпбелла за его осторожность и за его (а также Мэнсфилда) бережное отношение к жизни — как британцев, так и мятежников; Фортескью полагает даже, что эта политика способствовала продлению мятежа. Это была не та точка зрения, которую Флэшмен склонен был бы разделять. (См. Фортескью, том XIII.)

XXXVIII*. Картина, на которую ссылается Флэшмен, «Хэйвлок и Аутрам встречают Кэмпбелла в Лакноу», была написана знаменитым мастером батальных сцен викторианского периода, Т. Дж. Баркером. Конная фигура, с рукой, поднятой в бурном приветствии, действительно может принадлежать Флэшмену; она несколько напоминает другое его изображение, как сравнительно молодого еще человека — в группе офицеров Объединенного штаба с президентом Линкольном во время Гражданской войны в Соединенных Штатах.

XXXIX*. Старый друг Флэшмена — Уильям Говард Рассел, корреспондент газеты «Таймс», сделал интересные заметки об этом случае в книге «Мой индийский дневник» (стр. 188, том I).

XL*. Картина грабежа, описанная Флэшменом, подтверждается также и самим Расселом, который рассказал о попытках купить драгоценную цепь у солдата-ирландца в своем дневнике; расчеты приведены почти слово в слово — Рассел даже подтверждает, что, как и упоминает Флэшмен, впоследствии за цепь удалось выручить 7500 фунтов.

XLI* Гриф, или гриффин — прозвище новичков, молодых офицеров. Вряд ли это достойное определение для Робертса, который, несмотря на молодость, заслужил Крест Виктории всего через несколько недель. Флэшмен, похоже, недолюбливал этого легендарного «Бобса», который позднее стал фельдмаршалом лордом Робертсом Кандагарским. Вне всякого сомнения, Флэшмен ему попросту завидовал.

XLII* Если не считать Робертса, то, похоже, той ночью вокруг костра действительно собралась компания выдающихся людей. Уильям Стивен Рэйкс Ходсон (1821–1858) к тому времени уже был известен как отважный командир иррегулярной кавалерии и создатель конного полка Ходсона. Он был годом старше Флэшмена и, поскольку они вместе были в Рагби, представляется весьма правдоподобным, что Флэшмен был у него на побегушках. Репутация Ходсона была противоречивой: отличный солдат, он был способен на хладнокровную жестокость, так, например, он убил в Дели принцев, которые сдались ему в плен. Его застрелили в Лакноу 11 марта 1858 года и ходили слухи (повторяемые здесь Флэшменом). что это случилось во время грабежа. Робертс начисто отрицает это, приводя убедительные доказательства (см. Примечание к стр. 404 его книги «Сорок один год в Индии», том I). Сэм Браун, изобретатель пояса, который носит его имя, был еще одним известным кавалерийским командиром; впоследствии он стал генералом и был награжден Крестом Виктории. Он потерял левую руку в одной из перестрелок через несколько месяцев после событий в Лакноу. «Обдирала-Макдоналд», возможно, тот самый Макдоналд, который ранее был провост-маршалом[748] в Крыму.

XLIII*. Как писал позднее один из участников осады Джханси: «Рани, молодая, незамужняя, жаждущая власти, сидела, глядя на тщедушные фигуры, толпившиеся у ее ног… мы наблюдали за этим, теряясь в догадках, как она могла проявлять свое благоволение к наиболее достойным из подчиненных ей вождей и наше пылкое воображение рисовало весьма необычные и жаркие картины». (См.: Дж. Х. Силвестр «Кавалерийский хирург», изд. Маккензи Эннанд, 1971.)

XLIV*. До момента нахождения архива Флэшмена Листер (позже генерал сэр Гарри Хеймон Листер, кавалер Креста Виктории) считался единственным автором плана по захвату рани живьем. Ни один из авторов — современников Великого мятежа не упоминал об этом плане и о нем ничего не было известно до 1913 года, когда преподобный Х. Х. Листер Денни не опубликовал малоизвестную работу «Мемуары из старого дома», содержащую некоторые воспоминания генерала Листера, из которой эта история и стала известна. По словам Листера, Роуз посвятил его в этот план под большим секретом, который сам Листер не разглашал даже через много лет после смерти Роуза. В общих чертах план совпадал с тем, что описан у Флэшмена и включал захват рани во время попытки спастись из города через одни из ворот Джханси, от которых предварительно был специально отозван британский пикет.

XLV*. Битва при Бетве (1 апреля 1858 года) является незаслуженно забытым и при том — ярким примером блестящего тактического мастерства и хладнокровия Роуза. Захваченный врасплох на неудобной позиции, он развернулся от стен Джханси и атаковал свежие силы мятежников, подходящие к городу, которые десятикратно превосходили его. Роуз лично возглавил атаку своей кавалерии, в результате чего армия Тантии была отброшена, потеряв 1500 человек убитыми и 28 пушек. (См.: Фортескью «История Британской армии», том XIII).

XLVI*. Это случилось примерно в двадцати милях от Джханси, сразу после бегства рани, когда с беглецами столкнулся отряд британской кавалерии под командованием лейтенанта Доукера. В соответствии с бытующим мнением (которое теперь подтверждено еще и Флэшменом) всадником из числа мятежников, ранившим Доукера, была сама рани. В то же время Флэшмен, очевидно, ошибается, когда пишет, что рани покинула Джханси через ворота Орча; другие эксперты указывают на ворота Бандхари, отмечая при этом, что рани взяла с собой в седло и ребенка, маленького Дамодара.

XLVII*. Существуют различные версии смерти Лакшмибай, но вариант Флэшмена в общем соответствует основной из них, которая состоит в том, что принцесса была убита в стычке при Кота-ки-серай, неподалеку от Гвалиора, в которой Восьмой гусарский полк атаковал лагерь мятежников у Пхул-бага. Ее видели в гуще схватки, где она рубилась, зажав поводья в зубах и была ранена, вероятно, пулей из карабина. Рани пошатнулась в седле, скрестила клинки с каким-то солдатом и была зарублена. В соответствии с традицией, на ней было надето бесценное ожерелье Сциндии, которое она, умирая, отдала слуге. Позднее на поле битвы был найден ее шатер, в котором были зеркало в полный рост, книги, картины и ее качели.

XLVIII*. Капитан Клемент Хинейдж (Clement Heneage)[749] принимал участие в знаменитой атаке Легкой бригады под Балаклавой, а позже командовал Восьмым гусарским полком в битве 17 июня 1858 года, в которой была убита рани Джханси. Ошибка Флэшмена вполне объяснима тем, что он никогда не видел этого имени в письменном виде.

XLIX*. Несмотря на прискорбное в целом отношение Флэшмена к женщинам, к некоторым из них он явно чувствовал искреннюю привязанность, даже уважение, в том числе к Лоле Монтес и рани Джханси. Лакшмибай, судя по всему, просто очаровала его, однако то, насколько далеко она зашла, отвечая на его чувства, остается вопросом спорным. Сам Флэшмен перевернулся бы в гробу, услышав подобное предположение, однако представляется в высшей степени сомнительным, что она провела ночь с ним в павильоне неподалеку от Джханси. Примечательно, что за все время этой встречи Флэшмен так и не видел четко ее лица, а его описание свидания дает все основания предположить, что леди, которая провела с ним ночь, была скорее профессиональной танцовщицей или куртизанкой, нежели самой рани. Печальной правдой является то, что в обстановке, созданной мятежом, Лакшмибай приписывали все возможные пороки (применяя целый ряд прилагательных — от «пылкая» до «распущенная»), однако не сохранилось свидетельств, что ее личная жизнь и поведение не были абсолютно безупречными.

Это отнюдь не значит, что она не использовала силу своей женственности (так же, как и любое другое оружие) для достижения политических целей; именно в этом и может быть найдено логическое объяснение случаю в павильоне. Основываясь на рассказе Флэшмена, можно предположить, что уже в то время рани была тесно связана с мятежниками, а также с провокаторами вроде Игнатьева. Возможно даже, что по их совету или по собственной инициативе она решила уничтожить Флэшмена как потенциально опасного британского агента. Установить с ним связь, заманить в павильон и натравить на него профессиональных убийц было просто; то что нечто подобное действительно имело место, подтверждается признаниями, которые Ильдерим вырвал у захваченного туга. Что касается страсти к Флэшмену, которую рани продемонстрировала при его последнем визите в Джханси, то она могла быть полностью (а не частично, как он самодовольно предполагал) разыграна ею, чтобы вытащить из него всю информацию, до последней крупинки. Хотя возможно, что она все же не была абсолютно безразлична к нему; по крайней мере, Флэшмен так думал, а уж он-то имел опыт в этом деле.

ФЛЭШМЕН ПОД КАБЛУКОМ

Посвящается К, 6.

Пояснительная записка

С тех пор как десять лет назад мемуары Флэшмена, достопамятного задиры из школы Рагби и славного вояки Викторианской эпохи, впервые вышли на свет, становясь известными публике по мере вскрытия и редактирования пакетов с рукописями, возник вопрос, весьма волнующий многих читателей. Опубликованные до настоящего времени пять томов следуют друг за другом в хронологическом порядке, начиная с 1839 года, когда Флэшмен был изгнан из школы и поступил в армию, заканчиваясь 1858-м, когда он благополучно пережил Сипайское восстание. Но далеко не все годы указанного временного отрезка нашли свое освещение в изданных книгах: первый временной разрыв находится между знакомством нашего героя с Бисмарком и Лолой Монтес в 1842–1843 годах и участием Флэшмена в Шлезвиг-Гольштейнском вопросе в 1848-м; другая лакуна начинается в 1849 году, когда мы последний раз видим его на пристани Нового Орлеана в компании пресловутого капитана Спринга, преподавателя из Оксфорда, доктора наук и работорговца, и простирается сей пробел до 1854-го, призвавшего Флэшмена на службу в Крым. Звучат вопросы: что же происходило в «пропущенные годы»?

Шестой пакет «Записок Флэшмена» позволит отчасти удовлетворить это любопытство, поскольку описывает удивительные приключения автора в 1842–1845 годах. Из рукописи становится ясно, как случайная заметка в спортивном разделе одной из газет привела к тому, что он изменил своему обычному стремлению к хронологии, решив заполнить пробел, относящийся к ранним годам. Можно сделать вывод, что неоткрытые до настоящего времени пакеты содержат мемуары о восстании тайпинов, Гражданской войне в США, а также о борьбе с сиу и зулусами. (Впрочем, когда офицер морской пехоты США сообщил мне, что анналы его корпуса содержат недвусмысленные сведения об участии Флэшмена в Боксерском восстании 1900 года, я уже затрудняюсь предугадать, куда еще могут завести нас его эскапады.)

По нашему мнению, с исторической точки зрения настоящий том ценен сразу в трех областях. Во-первых, он совершенно уникален как рассказ о спортивной жизни ранневикторианской Англии (где Флэшмен играет выдающуюся, хотя и не увенчанную лаврами, роль). С другой стороны, здесь вы найдете описание очевидца той невероятной, давно забытой частной войны, в процессе которой кучка джентльменов-авантюристов продвигала на восток имперские границы Великобритании в 1840-е годы. И наконец, книга проливает новый свет на фигуры двух выдающихся деятелей того времени: первая из них – легендарный создатель Империи, вторая – африканская королева, заслужившая нелестное сравнение с Калигулой и Нероном.

Маленький нюанс, способный вызвать интерес всех, изучавших ранние мемуары Флэшмена, состоит в том, что издаваемая рукопись содержит следы легкой редактуры – как и один из предыдущих томов, – осуществленной рукой свояченицы автора, Гризели де Ротшильд, видимо, вскоре после его смерти в 1915 году. Она подкорректировала резкие выражения автора[750], в остальном же оставила рассказ старого солдата без изменений и даже обогатила его в некоторых местах выдержками из личного дневника своей сестры Элспет, жены Флэшмена, со своими колкими замечаниями на полях. Учитывая наличие столь примечательной редактуры, я ограничился добавлением приложений и примечаний, с удовольствием отметив про себя, что отчет Флэшмена об исторических событиях, как всегда, точен, по крайней мере, насколько это можно проверить.

Дж. М. Ф.

I

Ну вот, опять они талдычат про необходимость менять правило «ноги перед калиткой». Не знаю, чего им надо, потому что не выйдет ничего путного, пока они не вернутся к старому закону, гласящему: «Если ты подставил ногу под мяч с целью воспрепятствовать его попаданию в шест калитки, ты выбываешь» (и поделом, ч-т тебя раздери). Куда же проще, скажете вы. Так нет, эти бараны из клуба Мэрилебон скребут затылки, толкуя то про линии подачи, то про точки приземления, и Б-г знает еще про какую чушь. В итоге они исключают одно слово, добавляют другое, а дело остается таким же запутанным, как раньше. Кучка вздорных баб.

А все из-за тех щитков, что носят теперь отбивающие. Когда я играл в крикет[751], наши драгоценные лытки не защищало ничего, кроме штанов, и если тебе хватало глупости подставить свое колено под бросок ребят типа Эльфи Минна – без разницы, перед калиткой ты находишься или сидишь в своей беседке – с поля ты так и так уйдешь: с ногой в гипсе. Сейчас же все носятся с синяками, как курица с яйцом, а этот фанфарон Грейс верещит как резаный, стоит быстрому мячу просвистеть рядом. Хотел бы я поставить его сторожить калитку сухим летом, когда поле твердое, как камень, и чтобы мы с Минном подавали ему свои фирменные – тогда никому в голову не пришло бы называть его «чемпионом», смею вас уверить. Борода старого у-ка поседела бы после двух серий бросков. То же самое с этим жирным черным навабом[752] и щенком Фраем.

Из вышесказанного вы можете понять, что я сам был не отбивающим, а подающим, причем, осмелюсь заявить, ч-ки классным – старые результаты подтвердят мои слова. Семь из тридцати двух с «Джентльменами Кента», пять из двенадцати с «Англией XI», и изрядное количество очков за подачи в дальний конец, под самый башмак бэттера[753]. Отбивающим я тоже был бы неплохим, но, как уже говорилось, рискованным делом было оказаться напротив шустрого парня в старые времена, когда зона калитки сильно утаптывалась. Скажу вам не таясь, никогда я не становился против по-настоящему хорошего подающего, не обмотав ноги шерстяными шарфами (под бельем) и не прикрыв причиндалы оловянной суповой тарелкой. Спорт – это здорово, конечно, но вовсе не стоит позволять ему сделать вас непригодным для самой мужественной из игр. Нет-нет, ставьте меня отбивающим не раньше восьмого или девятого номера, когда неудачники и слабаки начинают тренировать свое косоглазие и можно без опаски орудовать битой, а потом, во втором иннинге, дайте мне этот самый мяч и место для разбега, и они у меня попляшут.

Вам может прийти в голову, что пристрастие старины Флэши к нашей великой летней игре совсем не вписывается в образ привычного героя из школьной книжки – розовощекого и мужественного, самоотверженно защищающего честь команды и оправдывающего доверие своего капитана, со страстью отдающегося веселому соревнованию мяча и биты, оглашая звонким смехом зеленый газон. Конечно, нет. Да здравствует личная слава и легкие калитки любой ценой, и к дь-лу честь команд – вот мой девиз, добавьте к этому несколько пари, заключаемых на лужайке и погоню за юбками после матча, предметом которой служат одержимые спортом леди, наблюдающие за нами, матерыми игроками, из-под своих зонтиков во время Кентерберийской крикетной недели. Вот где рождается дух, ведущий к победе, и припомните мои слова, размышляя о недавних наших конфузах в играх с австралийцами.[754]

Разумеется, я говорю как человек, учившийся крикету в золотое время, будучи еще жалким фагом[755] в Рагби. Я подхалимничал, стараясь проложить себе путь наверх и сохранить шкуру в этих смертельно опасных джунглях. Если вы спросите, что страшнее – физический вред или моральная травма, буду счастлив ответить – я никогда не колебался в выборе, вот почему стал таким, какой есть, вернее, тем, что от меня осталось. Будучи маленьким мальчиком, я ловчил и изворачивался, стараясь уцелеть, а когда подрос, стал задирать и тиранить других: диву даюсь, какого дь-ла я до сих пор не в палате лордов, с такими-то задатками? Но это так, между прочим; единственные две вещи, которым я действительно хорошо научился в Рагби – это выживание и крикет. Даже в нежном одиннадцатилетнем возрасте я сообразил, что хотя обман, лесть и взятки могут поспособствовать живучести, их совершенно недостаточно для завоевания репутации, а это вещь крайне необходимая. Для этого надо блистать в играх, и крикет был создан как раз для меня.

Не то чтобы я сразу зацепился за него, но другим большим спортом был футбол, а эта штука крайне опасна. Мои достижения в нем ограничивались тем, что я дохрамывал до кучи с запозданием, чтобы во весь голос заорать: «Играйте же, ребята, давайте! Ах, опять эта нога меня подвела!» А сталкиваясь в единоборстве с парнями крупнее меня хотя бы на дюйм, я преднамеренно валился на траву, издавая героические вздохи и вопли.[756] По сравнению с ним крикет – игра мирная и спокойная, без риска получить коленом в пах – и я достиг в нем весьма серьезных успехов.

Все это я говорю без ложной скромности: вам, должно быть, известно, что у меня есть три других превосходных дара – к верховой езде, языкам и соблазнению. Но они у меня от рождения, и хвастать ими смысла нет. Зато игроком в крикет я стал в результате собственных трудов, трудов ч-ки тяжких – видимо, поэтому, озирая мысленным взором плоды и достижения своей богатой на события жизни: медали, рыцарские шпоры, сбережения в наличных, воинская слава, удовлетворенные женщины и все такое, я с особой гордостью вспоминаю про те пять калиток из двенадцати подач против лучшего отбивающего Англии или про ту славную серию в «Лордс»[757] в сорок втором. Но обо всем по порядку, ибо именно здесь начинается эта история.

Наверное, опусти Фуллер Пилч свою биту долей секунды раньше, все повернулось бы совсем иначе. Пиратов Скранга не выкурили бы из их дь-ского гнезда, черная королева Мадагаскара, эта ненасытная ведьма, не досчиталась бы одного из своих любовников (пусть даже и лучшего, осмелюсь заметить), французы и англичане не обстреляли бы Тамитаве, а мне бы удалось избежать смертельного риска и мучительных пыток в самых невообразимых местах. О да, старина Фуллер несет изрядную долю ответственности за все это, да хранит его Господь. Но мы опять спешим: я собирался рассказать вам, как стал самым быстрым подающим в Рагби, вот об этом перво-наперво.

Началось все, как понимаете, в тридцатые, когда вошли в оборот круговые броски, а парни типа Минна стали вскидывать руку на высоту плеча. Это изменило игру как ничто иное, поскольку мы увидели, сколь быстрой может быть подача[758] – а она и впрямь была быстрой: вы можете толковать про Споффорта и Брауна, но ни один из них не умел так выбивать пыль, как те старые мастера. Я видел, как пятеро ближних полевых и трое дальних готовятся подобрать подачу Минна, но тот пробрасывал их всех, и на отскоке мяч долетал до самых ворот «Лордс». «Вот мой билетик», – решаю я и начинаю осваивать новый стиль. Поначалу мной руководило стремление повеселиться: запускаешь эдак какому-нибудь остолопу мяч в ухо, а он не может дать тебе сдачи; но вскоре я уяснил, что против серьезного отбивающего этот номер не пройдет. Тогда я стал набивать руку, пока не научился попадать быстрым мячом в крону четыре раза из пяти, а по мере взросления, подача моя делалась еще стремительнее. Я был уже на полпути к титулу лучшего подающего, когда одним злосчастным вечером этот пуританский ханжа Арнольд подловил меня в пьяном виде и выпер из школы. За две недели до матча в Мэрилебон, заметьте! Разумеется, без меня они продули – вот свидетельство тому, что хотя трезвость и благочестие могут спасти вашу душу, но их совершенно недостаточно, чтобы побить всех в МКК.[759]

Так или иначе, на несколько последующих лет мне пришлось покончить с крикетом, поскольку я отправился в армию, побывал в Афганистане, где пережил ужасы отступления из Кабула и покрыл себя неувядаемой, хотя и незаслуженной, славой при обороне Джелалабада. Об этом я уже поведал ранее[760]; достаточно сказать, что я всю эту ужасную кампанию отлынивал, трясся, спасал шкуру и молил о пощаде при первом удобном случае, но вышел из нее с четырьмя медалями, благодарностью парламента, удостоился личного приема у королевы и рукопожатия самого герцога Веллингтона. Просто удивительно, чего можно достигнуть при плохой игре, если умеешь зайти с правильной карты и напустить на себя в нужное время благородный вид.

Короче, в конце лета сорок второго я вернулся домой знаменитым, и с восторгом был встречен публикой и своей глупой женушкой Элспет. Упиваясь славой и популярностью, я наверстывал упущенное время по части разврата и кутежей, так что не имел времени для прочих дел. Но случилось так, что как-то раз я вечерком прогуливался по Риджент-стрит – в руке трость, шляпа сдвинута на затылок, взгляд ищет, чем бы заняться, – и оказался напротив «Зеленого человека». Я остановился, лениво раздумывая – и в результате секундного замешательства оказался вовлечен, пожалуй, в одно из самых странных приключений в своей жизни.

Сейчас все изменилось, но в те дни «Зеленый человек» служил излюбленным местом сбора крикетистов, и вид бит, калиточных шестов и прочей амуниции пробудил во мне воспоминания и странную тоску – не поучаствовать в игре, нет-нет, а просто желание вновь ощутить ту атмосферу, услышать разговоры подающих и отбивающих, их жаргон и сплетни. Так что я завернул, заказал себе порцию рубца и кварту домашнего пива, перекинулся парой слов с курильщиками у стойки, и вскоре оказался настолько покорен уютом, веселым настроением и добродушным настроем этого места, что решил в качестве противоядия отправиться на Хаймаркет, подыскать себе девчонку погорячее. Время двигалось к ужину, и я собирался уже попросить официанта принести счет, как вдруг заметил парня, пристально наблюдавшего за мной через зал. Поймав мой взгляд, он поднялся со стула и подошел.

– Скажите, – говорит, – а вы не Флэшмен?

Вопрос прозвучал настороженно, словно ему самому не хотелось, чтобы догадка подтвердилась. Со мной подобное случалось сплошь и рядом, все кругом увивались вокруг героя Джелалабада, но этот малый на подлизу не смахивал. Высокий, с меня ростом, загорелый, с квадратным подбородком, подтянутого вида, словно ему не привыкать к холодным ваннам и десятимильным прогулкам. Меня бы не удивило, окажись он истинным христианином и спортсменом, который целый день перед матчем сигару в рот не берет.

Так что я прохладно кивнул и поинтересовался, что за дело ему до меня.

– А ты изменился, – с ухмылкой говорит он. – Видно, не узнал меня?

– И с какой это стати ты мне сдался? – отвечаю. – Эй, официант!

– Нет, благодарю, – заявляет парень. – Я свою сегодняшнюю пинту уже выпил. В сезон никогда не позволяю себе лишнего. – И этот с-н сын усаживается за мой стол, эдак словно у себя дома.

– Отлично, рад слышать это, – говорю я, поднимаясь. – Прошу простить, но…

– Постой, – смеется он. – Я Браун. Том Браун, из Рагби. Только не говори, что не помнишь меня!

Сказать по совести, так оно и было. Это сейчас имя его ажурным вензелем вписано в моей памяти – после того как Хьюз в пятидесятые пропечатал свою адову книженцию, – но это все в будущем, а тогда я никак не мог его вспомнить. Да и не особенно старался: парень излучал мужественность и открытость, которых я на дух не переношу, а одет был в твидовую куртку (готов поклясться – он ею лошадь чистил) и спортивное кепи – совершенно не мой стиль.

– Ты однажды поджарил меня на очаге в общей комнате, – дружелюбно заявляет он, и тут-то я его живо вспомнил и смерил расстояние до двери. Беда с этими маленькими сопляками, которых ты жучишь в школе – они вырастают здоровенными верзилами, занимаются боксом и, как назло, всегда находятся в отличной форме. По счастью, этот, видно, превратился не только в атлета, но и в христианина, вполне усвоив идиотскую доктрину Арнольда: «Возлюби врага твоего», – так что когда я торопливо выразил надежду, что это не нанесло ему серьезного ущерба, Том добродушно рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Э, все это древняя история. Мальчишки есть мальчишки, не так ли? А еще, знаешь, ли, мне даже хочется перед тобой извиниться. Да-да, – он качает головой, выглядя совершенным придурком. – Сказать по правде, – продолжает этот невообразимый осел, – когда мы были маленькими, я даже знать тебя не хотел, Флэшмен. Ну да, ты обращался с нами, фагами, очень мерзко – сам знаешь. Конечно, думаю, все это было от недомыслия, но мы тогда считали тебя законченным подлецом и… и еще трусом.

Браун неловко заерзал, и мне подумалось, не слишком ли далеко он заходит.

– Но ты удивил нас всех, – Браун снова поднял глаза. – Я хочу сказать, то дело в Афганистане… то, как ты защищал наш флаг… ну и прочее. Святой Георг! – на глаза у него буквально навернулись слезы, – это было просто великолепно… и я думаю, что ты… Знаешь, никогда не слышал ни о чем более героическом, и мне хочется извиниться, старина, за то, что плохо думал о тебе… – каюсь, повинен в этом – и, если позволишь, я хотел бы пожать тебе руку.

Он сидел передо мной, вытянув вперед мускулистую клешню, с видом зачарованным и возвышенным, и благородство прямо-таки перло из него. Странное дело, но его разлюбезный дружок Ист, которого я почти так же славно поколачивал в школе, сказал мне почти то же самое, когда мы встретились с ним много лет спустя, будучи пленниками в России: исповедался, что проклинал меня, но теперь-де мои героические поступки уладили старые счеты, и так далее. Даже не пойму: на самом ли деле они верили, что так и есть, или отдавали дань ханжеской моде, или и впрямь ощущали вину за свои дурные мысли обо мне? Остается только гадать – ибо, благодарение Б-гу, викторианская мораль находится за пределами моего понимания. Про себя знаю точно – если некто, причинивший мне зло, превратится в самого архангела Гавриила, я все равно буду ненавидеть у-ка. Но я, знаете ли, мерзавец, и мне недоступны благородные чувства. В любом случае я был рад, что этот здоровенный детина изъявил готовность предать прошлое забвению, поэтому я мигом обратился во Флэши-очаровашку, от души стиснул его пятерню, выразив пожелание отступить хоть раз от своего правила и распить со мной по стаканчику.

– Ладно, согласен, – говорит он.

Когда принесли пиво и мы выпили за нашу дорогую старую школу (с его стороны, тост явно был искренним), он ставит кружку и заявляет:

– Есть еще одно дельце – сказать по правде, это было первое, что пришло мне в голову при виде тебя. Не знаю, конечно, как ты на него посмотришь – быть может, раны твои еще не зажили? – Он замялся.

– Давай, валяй, – говорю, предполагая, что ему, наверное, хочется познакомить меня со своей сестрой.

– Ну, быть может, ты не слышал, но во время последних лет моего пребывания в школе – когда я был капитаном – мы не на шутку сошлись с парнями из «Мэрилебон». Первый иннинг остался за ними, с разницей всего в несколько пробежек, но в итоге мы побили их, обойдя на очко. Тем временем старина Эйслби – помнишь такого? – был так впечатлен нашей игрой, что спросил, не смогу ли я выступить за честь Рагби – с командой бывших и сегодняшних – в матче против Кента. Ну, я подобрал нескольких нормальных игроков: ты знаешь молодого Брука, и Рагглса, – и вспомнил, что ты был отличным подающим, и… Как ты посмотришь на предложение сыграть вместе – если здоровье позволяет, конечно?

Я был захвачен врасплох, и с языка у меня само собой сорвалось:

– Значит, ты решил, что народу соберется больше, если в игре примет участие герой Афганистана?

– Что? Б-же правый, нет! – он покраснел, потом рассмеялся. – Какой же ты циничный, Флэши! Знаешь, – продолжает он с задумчивым видом, – мне кажется, я начинаю понимать тебя. Еще в школе ты всегда говорил ехидные, резкие вещи, ранившие людей прямо в сердце – будто специально старался заставить их плохо думать о тебе. Но все не так, это не имеет ничего общего с правдой, да? Еще бы, Афганистан все расставил по местам. Немецкие доктора много работают над этим: извращенность человеческой натуры, стремление совершенства к саморазрушению, героическая душа боится пасть с высоты и пытается избежать этого. Увлекательно, – Том важно кивнул своей башкой. – Подумываю, не заняться ли мне философией в этом семестре в Оксфорде, знаешь ли. Но это все пустые разговоры. Как насчет моего предложения, дружище? – и он, чтоб ему провалиться, хлопает меня по коленке. – Согласен ли ты помочь нам в «Лордс» своей знаменитой подачей?

Я собирался уже посоветовать ему засунуть свое предложение вместе с вонючими заграничными теориями куда подальше, но одно его слово остановило меня. «Лордс». Мне никогда не приходилось играть там, но найдется ли на свете хотя бы один игрок в крикет, что упустит такой шанс? Вы скажете, что то была детская забава по сравнению с играми, в которые доводилось мне играть потом, но должен признаться – сердце подпрыгнуло у меня в груди. Я был молод, впечатлителен и почти тут же ударил с ним по рукам в знак согласия. Том удостоил меня еще одного громогласного хлопка по плечу (ох, и любили поколошматить друг дружку эти задушевные чемпионы моей юности) и объявил, что дело решенное.

– Тебе, конечно, захочется немного потренироваться, – говорит он и наскоро прочитывает лекцию о том, как сам поддерживает себя в форме: пробежки, упражнения, отработка удара – все, как в школе. Отсюда его снова завернуло к минувшим золотым денькам: он ездил в прошлом месяце всплакнуть над могилой Арнольда (наш достопочтенный ментор сыграл в ящик годом ранее, и, на мой взгляд, вовсе не безвременно). Возбужденный перспективой игры в «Лордс», я был по горло сыт нашим благочестивым мастером Брауном и, когда мы стали прощаться на Риджент-стрит, не удержался от искушения вонзить шпильку под панцирь его самодовольства.

– Даже выразить не могу, как я рад видеть тебя снова, старина, – говорит он, пожимая мне руку. – Так приятно знать, что ты будешь играть за нас, конечно, но лучше всего было повстречать нового Флэшмена, если ты понимаешь, о чем я. Странно, – продолжает он, засунув большие пальцы за пояс, склонив голову и глядя на меня искоса мудрым взором, похожий на сидящую на ветке сову, – это напоминает мне о том, что Доктор говорил на уроках конфирмации – про человека, возрождающегося вновь. Теперь такое случилось с тобой – в моих глазах, если ты понимаешь. Так или иначе, я чувствую, что стал лучше, чем был час назад. Да благословит тебя Господь, старина!

Я по-быстрому вырвал у него руку, пока он не заставил меня хлопнуться на колени для того, чтобы помолиться и хором пропеть «Просвети разум мой». Браун поинтересовался, куда я направляюсь.

– А, вниз, на Хаймаркет, – отвечаю я. – Намерен немного поупражняться.

– Отлично. Нет ничего лучше хорошей пешей прогулки.

– Ну да… Вообще-то, я собирался покататься верхом, знаешь ли.

– На Хаймаркете? – он нахмурился. – Но там ведь нет конюшен?

– Что ты: самые лучшие в городе, – говорю. – Несколько английских ездовых, но по преимуществу французские кобылки. Все в черном и красном шелке; отличное упражнение, только вот ч-ки утомительное. Не желаешь ли попробовать?

На мгновение он растерялся, потом понял, и лицо его сначала сделалось пунцовым, потом побелело. Мне показалось, что Том вот-вот упадет в обморок.

– О Б-же, – прохрипел он.

Я ободряюще похлопал его тростью.

– Помнишь Стампса Хэрроувелла, сапожника из Рагби, со здоровенными икрами? – Я озорно подмигнул ошарашенному Брауну. – Так вот там есть одна немецкая шлюшка, у которой ляжки даже больше. Она как раз с тебя весом – можешь попробовать свои силы.

Я со всевозрастающим удовольствием слушал булькающие звуки, доносящиеся у него из горла.

– Слишком сильно для нового Флэшмена, а? – спрашиваю. – Теперь тебе, наверное, жаль, что ты пригласил меня играть вместе с твоими благонравными дружками? Да вот только поздно, юный Том: мы ведь ударили по рукам, не так ли?

С трудом овладев собой, он сделал вдох.

– Можешь играть, если хочешь, – выдавил Браун. – Глупостью с моей стороны было спрашивать тебя, но если бы ты стал тем человеком, какого я надеялся найти, ты бы…

– Благородно передумал бы, избавив тебя от своей скверной компании? Нет-нет, мальчик мой: я буду там, в такой же прекрасной форме, как и ты. Но готов поспорить – мне мои упражнения приносят больше наслаждения.

– Флэшмен! – восклицает он, едва я повернулся. – Не ходи туда, в это место, умоляю тебя! Оно недостойно…

– Откуда тебе знать? – отмахиваюсь я. – Увидимся в «Лордс».

И я оставил его рыдать от христианского ужаса при виде закоренелого грешника, спешащего в бездну. Лучше всего было то, что муки его при мысли о моем грехопадении вряд ли были слабее тех, которые он испытал бы, если сам оседлал ту немецкую потаскуху – такова сила сострадания. Впрочем, ей все равно не вышло бы от него никакого проку.

* * *

То, что я развеял розовые мечты Тома, вовсе не говорит о несерьезности моего подхода к тренировке. Едва немецкая шлюха перевела дух и дернула за звонок, чтобы принесли чего-нибудь перекусить, я расположился на коврике, отрабатывая свой старый круговой бросок. Я даже заставил нескольких ее товарок бросать в меня апельсины, восстанавливая навык перехвата; вам ни в жизнь не увидать такой уморительной картины: как эти раскрашенные куколки скакали в своих корсетах, швыряясь плодами! Мы устроили такой переполох, что все посетители повысовывали головы из своих комнат, и закончилось все импровизированным иннингом в коридоре – шлюхи против клиентов. Когда-нибудь, если не забуду, я разработаю правила бордельного крикета – самое пикантное в том, что вы не найдете их в «Уиздене».[761] Ясное дело, начался настоящий бардак: крушилась мебель, проститутки кричали и плакали, и вышибалы хозяйки выставили меня вон за устроенные беспорядки – по-моему, излишне суровая мера.

Впрочем, следующее утро застало меня в саду, с мячом. К своему удовольствию, я обнаружил, что прежние мои навыки остались при мне, сломанная в Афганистане нога не доставляла беспокойства, и моя тренировка увенчалась разбитым окном в столовой. Там мой тесть приканчивал свой завтрак; доедая кашку, он как раз читал про «бунты Ребекки»,[762] и поскольку большую часть своей жалкой жизни провел, трясясь от страха перед рабочими, и страдая нечистой совестью, при звуке бьющегося стекла тотчас решил, что толпа все-таки восстала и пришла вершить над ним свою суровую справедливость.

– Ч-тов варрвар! – зарокотал он на своем невообразимом шотландском наречии, выуживая из баков осколки стекла. – Тебе бы только кого резать да калечить: ты ж мог меня убить! Делов, что ли, у тебя нету?

И он принялся разглагольствовать про беспутных тунеядцев, способных только прожигать время и деньги ради собственного удовольствия. Я же пожелал доброго утра Элспет, приступавшей к кофе, и, глядя на эти роскошные золотые пряди и нежную, как персик, кожу, корил себя, что тратил прошлым вечером силы на ту жирную фрау, когда у меня под боком такая красота.

– Отличную семейку ты выбрала для замужества, – бурчит чудо-предок моей благоверной. – Сынок кохряет почем зря имущество, а евонный папаша валяется наверху, нажравшись до бесчувствия. А что, тостов больше нету?

– Это, кстати, наше имущество и наша выпивка, – говорю я, накладывая себе почек. – И тосты тоже наши, если на то пошло.

– Да неужто, сынок? – отзывается тесть, как никогда напоминая злобного гоблина. – А кто за енто платит? Только не ты и не твой транжира-отец. И придержи эти вздохи при себе, моя деточка, – обращается он к Элспет. – У нас все дела улажены, просто и ясно. Кто как не Джон Моррисон оплачивает счета своим шотландским серебришком, кровно нажитым, за этого твоего муженька и почтенного отца семейства? Не забывайте про это. – Он скомкал газету, мокрую от пролитого кофе. – Пр-тье, испортили мне завтрак! Наше имущество и наша выпивка, говоришь? Нос кверху да штаны в заплатах! – Моррисон вскочил, направившись к выходу, но обернулся. – И раз уж ты собираешься вести тутошнее хозяйство, девочка моя, позаботься, чтоб вместо этого французского варенья подавали мармелад! Кон-фи-тюр! Тьфу! Деррьмо с сахаром! – И с грохотом захлопнул дверь.

– Ах, милый, – вздыхает Элспет. – Папа в дурном настроении. Какая жалость, что ты разбил окно, дорогой.

– Твой папа – недоумок, – говорю я, жадно поглощая почки. – Но раз мы избавились от него, давай-ка поцелуемся.

Как понимаете, наш семейный уклад был далек от привычного. Я женился на Элспет по принуждению, за два года до описываемых событий, когда злой рок занес меня в Шотландию и вышла наружу моя проделка с Элспет. Оставалось одно из двух – или идти под венец, или схлопотать пулю от ее чокнутого дядюшки. Затем, когда мой пьяница-сатрап, мой папаша, потерял все на железнодорожных паях, старый Моррисон прибрал к рукам имущество Флэшменов, рассчитывая тем самым обеспечить будущее своей доченьки.

Веселенькое дельце, согласитесь вы, поскольку старый скряга ни мне, ни сатрапу не давал напрямую ни пенни, снабжая деньгами Элспет, к которой мне приходилось обращаться при малейшей надобности. Не то чтобы ее стоило упрекнуть в скупости, тем более что вдобавок к ослепительной красоте жена была тупа, как пробка, а меня просто обожала – или, по крайней мере, делала вид, хотя у меня на этот счет стали зарождаться сомнения. Она была весьма охоча до постельных игр, и во мне крепло сомнение, что во время моего отсутствия Элспет готова покататься на простынях с первым подвернувшимся под руку парнем, да и когда я дома, тоже не обделяет других своими щедротами. Как уже сказано, это были только сомнения – они и остаются таковыми даже сейчас, шестьдесят лет спустя. Беда в том, что я искренне любил ее на свой лад, и вовсе не исключительно плотски – хотя лучшей штучки в постели и желать нельзя. И, несмотря на то, что я изрядно покобелировал и в Лондоне, и по всему миру, ни одна другая женщина не могла сравниться с ней. Ни Лола Монтес, ни Лакшмибай, ни Лили Лангтри, ни дочь Ко Дали, ни герцогиня Ирма, ни Разгоняющая Облака, ни Валентина, ни даже… даже… выбирайте сами, но до Элспет им всем далеко.

Прежде всего, она была счастливейшим существом на земле, и ее до смешного легко было порадовать: Элспет наслаждалась жизнью в Лондоне, представлявшей собой разительную перемену по сравнению с могильным покоем местечка, где жила раньше, – оно называлось Пэйсли. Учитывая ее внешность, мои свежезавоеванные лавры и – в первую голову – шекели старого Моррисона, нас принимали повсюду, предав забвению ее «торговое» происхождение – не бывает таких нонсенсов, как немодный герой и недостойная наследница миллионов. Для Элспет это все было как бальзам на душу, так как такого маленького сноба нескоро встретишь, и стоило мне объявить, что я буду играть в «Лордс», в присутствии элиты спортивного сообщества, она пришла в полный восторг. По ее мнению, появился повод приобрести лишнюю шляпку или платье и покрасоваться в новом оперении перед толпой. Будучи шотландкой и мало в чем разбираясь, она решила, что крикет – джентльменская игра. Не стану отрицать, определенные круги света придерживались подобного мнения уже тогда, но лишь те, которых нельзя было отнести к сливкам общества: сельские бароны и сквайры, процветающие джентри[763], быть может, какой-нибудь свихнувшийся епископ – короче, деревня. В ту пору крикет считался вовсе не таким респектабельным спортом, как сегодня.

Одной из причин тому служило то, что в нем процветали пари и ставки доходили до невероятных высот – мне известно про пятьдесят тысяч фунтов, поставленных на один-единственный иннинг, при том что параллельно били по рукам по мелочи – на гинею и так далее, – споря, сколько калиток возьмет Марсден или сколько мячей перехватят слипы[764], или когда Пилч наберет пятьдесят очков (и наберет ли вообще). При таких деньгах можете себе представить, что не обходилось без темных делишек и обороты были такими, что у дельцов из Сити волосы встали бы дыбом: матчи продавались и покупались, игрокам сулили взятки или расправу, шустрили и с калитками (мне лично известны одиннадцать уважаемых людей, которые всей шайкой тайком пробрались на поле и хорошенько помоч-сь на зону калитки, чтобы их твистеры[765] лучше ложились; я еще тогда подцепил жуткую простуду). Разумеется, коррупция в те славные денечки не являлась повсеместной или даже преобладающей, но имела место – и что бы не заявляли пуристы, тогда в крикете присутствовали жизнь и напор, которых сейчас нет и в помине.

Да и выглядело все иначе. Вот я закрываю глаза и вижу «Лордс» таким, каким он был тогда, и знаю: когда воспоминания об альковных и военных подвигах померкнут и покроются пеленой забвения, это зрелище никогда не потеряет своей яркости. У ворот скопление экипажей и карет, разодетая толпа устремляется к дому Джимми Дарка[766] под деревьями: девицы в своих разноцветных платьях, шляпах и с зонтиками от солнца похожи на порхающих бабочек, мужчины, рассаживающие их по стульчикам, облачены кто в цилиндр и фрак, кто в полосатую куртку и кепи. Джентри застегнуты на все пуговицы, а «городские» и хулиганы красуются в рубашках с рукавами и котелках, с неизменными цепочками от часов и короткими трубочками. Букмекеры занимают места снаружи павильона, призывая делать ставки, ловчилы с шикарными баками и в расшитых жилетах, наводчики, карманники и прочие жулики шныряют в толпе, как хорьки, разносчики из паба мелькают с подносами пива и лимонада, выкрикивая: «Дорогу, дорогу, господа!»; старый Джон Галли, отставной боксер, возвышаясь, словно раскидистый дуб, со своей мягкой улыбкой на губах, ведет беседу с Альфредом Минном, чей алый шарф и канотье магнитом притягивают юнцов-идолопоклонников, держащихся на почтительном отдалении от этих спортивных гигантов. Грумы прокладывают путь некоему престарелому герцогу – все кивают и приподнимают цилиндры – шествующему под ручку с очередной пассией: последняя сладко напомажена и с вызовом смотрит на леди, бросающих ей вслед полные презрения взгляды. Собравшиеся развлекаются игрой в кегли и стрельбой из лука, и звук спускаемой тетивы смешивается с доносящейся издалека мелодией в исполнении артиллерийского оркестра, криками продавцов, скрипом колес экипажей; на зеленом поле, с которого ребята Стиви Слаттера[767] сгоняют забредшую овцу или отваживают игроков, готовых сыграть за шиллинг, стрекочут сверчки; толпа в десять рядов собирается у сеток, где Пилч тренируется в работе с битой, или Феликс, подвижный, как давшее ему имя животное[768], подает свои медленные мячи, висящие в воздухе целую вечность.

Иногда мне представляется летний вечер: игроки в белых шляпах гурьбой уходят с поля, сопровождаемые аплодисментами из-за ограждения, и ребятишки мчатся вперед, чтобы поклониться кумирам, в то время как старые хрычи у павильона кричат: «Хорошая игра!» и поднимают пивные кружки. Капитан кидает какому-нибудь восторженному пацану мяч – тот будет всю жизнь хранить эту реликвию, – а счетчик слезает со своего насеста. Длинные тени ложатся на эту идиллическую сцену спортивной жизни старой Англии; судьи вытаскивают из земли шесты, на ветвях распевают пташки, сумерки опускаются на землю, укрывая павильон, опустевшие скамьи и купу ив, притулившихся за овчарней, где Флэши кувыркается в высокой траве с дочкой трактирщика. О да, крикет в наши дни был настоящим крикетом.

За исключением последней сцены, имевшей место в другой раз, все выглядело абсолютно точь-в-точь тем вечером, когда «Джентльмены из Рагби», включая вашего покорного слугу, вышли играть против сливок Кента (против нас ставили двадцать к одному, и то никто не соглашался). Поначалу я опасался полного отчуждения, но большинство моих товарищей по команде вели себя крайне вежливо – чего же еще ожидать по отношению к Афганскому Гектору? – хотя уязвленный Браун был подчеркнуто холоден, как и Брук. Последний в мои юные годы был главой школьников и являл собой гордость Арнольда – требуется ли дополнительная характеристика? Это был стройный, симпатичный парень, он посещал церковь, не имел нечестивых мыслей, был добр к животным и старушкам и стал мичманом на флоте. Что с ним случилось, не имею понятия: надеюсь, он скрылся с украденными казенными деньгами и адмиральской женой и основал публичный дом где-нибудь в Вальпараисо. Они с Брауном вполголоса переговаривались между собой в павильоне, бросая на меня косые взгляды – сокрушались, надо полагать, о грешнике, так и не вставшем на путь исправления.

Потом пришло время выходить на игру. Браун выиграл жеребьевку и выбрал отбивать – это означало, что следующий час я провел у кресла Элспет, стараясь приглушить ее идиотские замечания об игре и дожидаясь своей очереди. Это заняло некоторое время, так как то ли кентцы не слишком настроились на игру, то ли Брук с Брауном оказались лучше, чем представлялось поначалу, только они пережили бешеный вихрь атак Минна, а когда дошло до парней поплоше, начали с изрядной легкостью набирать очки. Хочу отдать должное Брауну – ему удавалось принимать ч-ки тяжелые мячи, а у Брука был отличный удар. Они отразили тридцать мячей до первой сбитой калитки, и другие наши отбивающие оказались не хуже, так что к концу иннинга мы набрали семьдесят очков, и я распрощался со своей благоверной, которая жутко злила меня, обращаясь к соседям с репликами, что ее муж скоро покажет себя, ведь он такой сильный и ловкий. Я заглянул в павильон, схватил принесенную прислужником кружку эля, но едва успел пригубить, как сбивают еще две калитки, и Браун говорит:

– Тебе выходить, Флэшмен.

Взяв стоявшую у флагштока биту, я стал прокладывать путь сквозь толпу, с любопытством взирающую на нового игрока, и вышел на траву. Если вам приходилось участвовать в этом, то вы не забудете тишину, пока идете к калитке, расположенной так далеко; иногда раздаются жидкие хлопки и выкрики: «Давай, приятель!» Вокруг веревок ограждения располагается еще какая-то часть зрителей, а полевые занимают свои места, едва удостоив тебя взгляда. Мне все это было знакомо, но когда я перешагнул через канаты и поднял глаза, «Лордс» воистину поразил меня. Вокруг просторного поля с изумрудной травой, ровного как бильярдный стол, собралась огромная масса народа – рядов десять – а за ними плотно, колесо к колесу, расположились экипажи, битком набитые леди и джентльменами. Вся эта орда притихла и ждала; солнечные лучи бликовали от тысячи очков и биноклей, нацеленных на меня, – это дь-ски нервировало на столь открытом месте, мой пузырь вдруг оказался переполненным, и мне очень захотелось вернуться назад, под сень гостеприимной толпы.

Вы, наверное, сочтете странным, что это волнение не отпускает меня и сегодня – как никак, моя трусливая натура переживала и более серьезные потрясения: зулусские импи[769], казачья конница, всадники сиу – все на свой лад старались нарушить нормальную работу моего кровообращения и нервной системы. Но тогда я на сцену выходил не один, да и страх тот совсем другого рода. Незначительные на вид испытания зачастую бывают так тягостны, потому что ты знаешь, что от них никак не отвертеться.

Продлилось это ощущение не долее секунды – я сглотнул и, помедлив, шагнул вперед. И случилось удивительное. По рядам людей пробежал ропот, затем он усилился до крика и превратился вдруг в оглушительный рев: казалось, что сама земля задрожала. Леди повскакали с мест, размахивая платками и зонтиками, мужчины кричали «ура» и размахивали шляпами, подпрыгивая в своих экипажах; и посреди этого гомона духовой оркестр грянул «Правь, Британия!», и я понял: они не нового игрока приветствуют, а чествуют героя Джелалабада. От изумления меня буквально зашатало. Тем не менее я овладел собой, вскинул в ответ свою белую биту сначала направо, потом налево и поспешил к своей калитке, как и подобает скромному герою.

Там был юркий маленький Феликс, со своими школьными баками и в очаровательном мальчишеском кепи. Он скромно заулыбался и помахал мне рукой – Феликс, величайший отбивающий в мире среди джентльменов, заметьте, подвел меня к калитке и призвал команду Кента издать троекратное «ура» в мою честь. Потом опустилась тишина, и постукивание моей биты по ямке отдавалось неожиданно громко. Полевые присели на позициях. «О, Б-же, – думаю я, – это серьезная переделка, и мне кровь из носу надо добыть несколько очков после такого-то приема». И, внутренне весь сжавшись, я посмотрел на Альфреда Минна.

В лучшие времена он был верзилой – шесть футов и почти двадцать стоунов, с лицом красным, словно поджаренный бекон в гарнире из черных баков. В тот миг он показался мне настоящим Голиафом, и если вы скажете, что человек не может сойти за башню с расстояния в двадцать пять ярдов, то значит, вы не видели молодого Эльфи. Тот улыбался, лениво подкидывая мяч, казавшийся в его могучей ладони не более чем вишенкой, и притоптывал одной ногой – прямо-таки рыл землю, ей-богу! Старина Эйслби кивнул мне, прохрипел «Играем!», и я покрепче ухватил биту, а Минн, сделав шесть быстрых шагов, взмахнул рукой.

Я видел мяч в его ладони, на высоте плеча, и затем что-то просвистело мимо моего правого колена, и не успел я поднять биту, как кипер уже перекинул мяч стоящему наготове Феликсу. Я в ужасе сглотнул, ибо готов был поклясться, что даже не видел, как летела эта пр-тая штуковина. Кто-то из зрителей закричал: «Здорово зевнули, сэр!». Футах в четырех от меня оседало облачко пыли: видно, сюда он и приземлился. «Г-ди И-се! – подумал я. – Только бы не попал!» Феликс стоял в каких-нибудь десяти футах от меня и не отрывал глаз от моей ноги; Минн снова взял мяч, проделал шесть коротких шагов и я подался вперед, зажмурив глаза и стараясь выставить биту туда, где в прошлый раз взметнулась пыль. Бита подпрыгнула от мощного удара, едва не вывернув мне руки, я открыл глаза и обнаружил, что мяч высоко взвился над калиткой.

– Побежали! – заорал Брук.

Честное слово, я хотел, но ноги отказывались служить, и Брук вернулся назад, качая головой.

«Это надо остановить, – думаю, – пока меня не изувечили насмерть». Паника, смешанная с яростью и гневом, обуяла меня, когда Минн развернулся снова. Он подбежал к черте, взмахнув рукой, и я метнулся в отчаянном прыжке, размахивая что есть мочи битой. Резкий щелчок и мгновенное облегчение подсказали мне, что я отбил низкий мяч с внешней стороны в полную силу, и он, должно быть, уже где-нибудь над Уилтширом – пять пробежек, не меньше. Я готов был сорваться с места, но заметил, что Брук не пошевелился, а Феликс, который со своей позиции полевого разве в карман мне не заглядывал, пожимает плечами и улыбается мне, лениво подкидывая мяч левой.

Один сатана знает, как он сумел поймать эту ч-ву хре-ну – да она должна была лететь как ядро из пушки. Но Феликс даже бровью не повел, и мне не осталось ничего иного, как поковылять обратно в павильон под сочувственный гул толпы; я помахал в ответ битой и приподнял шляпу. В конце концов, я подающий и то хотя бы один раз отразил удар. И встретил лицом к лицу три мяча Альфреда Минна.

Мы закончили отбивать, набрав 91 очко, и Феликс «выловил» Флэши. Счет неплохой, но «Кент» обещал легко обойти нас. Будь это матч в один хэнд, так, скорее всего, и случилось бы. Досадуя на себя за ноль – как же это я не заработал очко на втором мяче? – я был тепло принят в павильоне, поскольку все знали, с кем имеют честь. Несколько человек даже пожали мне руку, а леди любовались моей статной фигурой и перешептывались между собой под зонтиками. Элспет была в восторге от моего мужественного обличья, но недоумевала, почему я вышел, когда калитка моя цела, – разве не она цель игры? Я пояснил, что мой мяч перехватили в воздухе, она же сочла это нечестным и заявила, что тот коротышка в кепи – большой жулик, на что джентльмены вокруг разразились смехом и предложили ей испить пунша с содовой и обратиться в комитет с жалобой на правила.

В преддверие нашего выхода на поле я ограничился бокалом пива, стараясь быть в форме к подачам, но трек-тый Браун не спешил выпускать меня – не сомневаюсь, считал распутника недостойным начинать овер[770]. Я сделал вид, что меня это не волнует, и, расхаживая вдоль ограждения, болтал со зрителями, красноречиво пожимая плечами, когда Феликс и его парни здорово отбивали мяч, а это случалось почти при каждой подаче. Я заявил зевакам, что нам не хватает задора, и вскинул руку; они же в ответ разразились криками: «Даешь Флэша! Да здравствует Афганистан!» и так далее, что было весьма любезно с их стороны.

Мне удалось привлечь к себе внимание леди из расположенных поблизости экипажей, и я настолько увлекся, подмигивая и красуясь, что прозевал длинный отскок и получил за это нагоняй от Брауна. К этому времени пара пташек начала подпевать городским, так что над полем поднялся форменный гвалт: «Даешь Флэша!», в котором сливались низкий бас и высокое сопрано. Наконец Браун не выдержал и махнул мне. Толпа взвыла, а Феликс спокойно, как всегда, улыбнулся и приготовился отбивать.

В целом он отбивал мою первую серию с осторожностью, заработав только одиннадцать очков – намного меньше, чем я заслуживал. Еще бы, волнуясь, я подавал с жуткой силой: первый мяч прошел на уровне его головы, а три последующих легли с кошмарным недолетом. Зрителям это пришлось по вкусу, как и Феликсу – чтоб его! – первую подачу он не достал, зато вторую отбил на четыре очка, срезал третью, а четвертую запустил прямо в экипажи у павильона.

Толпа смеялась и ликовала, Браун тем временем кусал от досады губы, а Брук разочарованно хмурился. Но они не могли убрать меня, не дав закончить серию. Я заметил, как Феликс сказал что-то партнеру, и тот хохотнул. На исходную я шел насупившись и прихлопывал кулаком от досады, при виде чего зрители развеселились пуще прежнего.

– Подсыпь им афганского перчика, Флэши! – вопил один.

– Орудия к бою! – горланил другой.

Я размял кисть, сдвинул на затылок шляпу, и народ опять разразился криками.

Когда Браун пригласил меня подавать второй раз, гул стоял нестерпимый: они ждали продолжения веселья. «Так вы его получите, ребята», – думаю я, подбегая к черте. Толпа следила за каждым моим шагом. Первый мой мяч приземлился в аккурат посередине площадки, высоко взмыл над головой отбивающего и они сделали три пробежки. Это снова поставило против меня Феликса, и я пошел назад, стараясь не слышать криков и ворчания Брауна. Я повернулся и уже по приподнятым плечам Феликса понял, что тот намеревается отправить мой мяч аж до самых деревьев. Я сфокусировал взгляд на точке, расположенной на линии с внешней стойкой калитки, – он был леворукий, а стало быть, для моих правых подкруток калитка оставалась открыта, как амбарные ворота, – и твердо решил подать самый лучший, самый быстрый мяч в своей жизни.

Таким он и стал. Я уже говорил, что был хорошим подающим, а эта подача получилась самой лучшей, можно сказать, неберущейся. Первую я испортил специально, чтобы окончательно убедить всех, что они имеют дело с тупым пулялой, в котором мозгов не больше, чем градусов в несвежем пиве. Готовясь ко второй, я всеми фибрами устремился к цели, вложив в бросок почти все силы, но без излишества, чтобы не сбить мяч с пути. И в тот миг, как он вылетел у меня из ладони, Феликс был обречен. Признаюсь, мне повезло, что точка приземления оказалась лысой; мяч просвистел у него на уровне стоп, в то время как Феликс ждал его на высоте уха, и не успел соперник дернуться, как столбик калитки отлетел прочь.

От рева зрителей вздрогнули небеса; Феликс шел за мной, качая головой и бросая на меня озадаченные взгляды, тогда как товарищи по команде хлопали меня по спине, и даже Брук не удержался, закричав: «Отлично подано!». Восхищение я принимал с видимым безразличием, но в голове крутилась мысль: «Б-же мой, Феликс! Феликс!» Ту калитку я и на титул пэра не променяю. Затем мне предстояло вернуться на землю, так как толпа уже приветствовала нового игрока, и я, подобрав мяч, оказался напротив высокого угловатого малого с длинными руками и укороченной битой.

Мне приходилось наблюдать Фуллера Пилча за игрой в Норвиче – я тогда был совсем юнцом, – когда он побил Марсдена из Йоркшира в однокалиточном[771] чемпионате Англии. Если можно считать, что у меня был герой детства, так это как раз Пилч – лучший среди профессионалов своего времени, а может, и всех времен, хотя мне сдается, этот новичок Родс ему не уступит. «Ладно, Флэш, – думаю, – терять тебе нечего, так вперед!»

Знаете, история с Феликсом – пример отлично выполненной подачи, но случившееся далее – простое везение, и ничего кроме. Не знаю как, но это случилось, и вот как все было. Я ч-ки постарался, чтобы повторить предыдущий великий успех, но на этот раз подал еще быстрее, вследствие чего получился недолет. То ли Пилча сбила с толку скорость, то ли отскок получился выше, чем полагалось по здравому разумению, не знаю, но он промедлил долю мгновения и тем самым подписал себе приговор. Его бита не опустилась на землю вовремя, мяч отскочил от нее прямо вперед и вверх, и я буквально распластался на поле с руками и ногами, пропахав носом борозду. И все-таки едва не промазал: мяч сам собой влетел мне между большим и указательным, и в следующий миг меня уже хлопали по спине, «городские» визжали во весь голос, а Пилч, отвернувшись, досадливо стучал битой.

– Ч-тов грунт! – бурчал он. – У этого Дарка метлы, что ли, нет?

И я готов был с ним согласиться.

Тут я, как понимаете, оказался на вершине: Феликс, а потом – Пилч! Во всем мире не осталось места для подвигов – так я полагал – ибо что способно сравниться с теми двумя славными ударами? Мои внуки, если они родятся, не поверят! Святой Георг, нужно скупить все выпуски спортивных газет за следующий месяц и обклеить ими спальню старого Моррисона! Однако лучшее было еще впереди.

На линию выходил Минн. Вижу его, как сейчас, и в памяти моей всплывает строфа Маколея, написанная в том самом году:

«Раздался возглас: „Астур!“ – и вот через ряды походкой величавой проходит вождь Луны».

Да, это был Альфред Великий от «а» до «й», статный и величественный, препоясанный алым кушаком и с битой размером с небольшое весло. Проходя мимо, Минн одарил меня широкой улыбкой и встал на позицию, лениво обводя взором поле. Сдвинув соломенную шляпу на затылок, он кивнул рефери, старому Эйслби, который, дрожа от возбуждения, вскричал: «Игра!»

Можете быть уверены – я не рассчитывал превзойти свои недавние достижения, но подать намеревался как можно лучше. Готовясь к разбегу, я подумал вдруг: «Старина Эйслби – человек Рагби, и взялся за это дело исключительно ради чести своей школы. Он, ясное дело, честен, как Бог, но, как все энтузиасты, видит то, что хочет видеть, разве не так? А Минн настолько здоров, что попасть в него – дело плевое, если есть желание и подача быстра». Все эти мысли пронеслись в моей голове, пока я двигался к калитке: Феликса я одолел благодаря мастерству, Пилча – с помощью везения, Минна же попробую уделать коварством – или погорю на попытке. Я буквально распластался у линии, запустив превосходный мяч: идеально по дальности, но на фут в сторону от ближней к нему стойки. Мяч подпрыгнул, Минн шустро отступил, пропуская его, но тот чиркнул ему по икре. В этот миг я уже метнулся на три фута в сторону, закрывая Эйслби видимость, и, разворачиваясь в прыжке, закричал во весь голос:

– Ну, что там, сэр?

Подающий, имеющий честь называться джентльменом из Рагби, не станет апеллировать к судье просто так. Пучеглазый идиот Эйслби ни ч-та не видел, поскольку моя плотная фигура находилась как раз между ним и местом преступления, но пришел к выводу, что, раз я обращаюсь к нему, значит, на то есть веская причина. Так я и рассчитывал: когда старина Эйслби протер слезящиеся глаза, Минн вернулся на исходную, оказавшись как раз напротив калитки. И судье надо было обладать более чем человеческими способностями, чтобы не поддаться соблазну и не произнести слово, которое страстно желали услышать все, за исключением Эльфи.

– Выбыл, безоговорочно! – воскликнул Эйслби. – Выбыл! Выбыл!

Начался бедлам: зрители ревели, а товарищи по команде кинулись на меня, устроив кучу-малу. Даже Браун жал мне руку и хлопал по плечу с криком: «Вот это здорово подано, вот это подача, Флэши!» (Отсюда мораль: пока ты способен сбивать калитки, таскайся по шлюхам сколько влезет – никто тебе и слова не скажет.) Подошел Минн, качая головой и бросая укоризненные взгляды на Эйслби, – Эльфи знал, что решение несправедливое, но изображал на багровом лице улыбку, как и полагается настоящему ослу-спортсмену. А потом он сделал то, что стало притчей во языцех: снял шляпу и с поклоном протянул ее мне.

– Такой трюк стоит новой шляпы на каждый день, юноша, – говорит.

Будь я пр-т, если понял, какой именно трюк имеет он в виду[772], да не особенно и вникал. Знаю только, что правило ноги перед калиткой бывает в отдельно взятых случаях очень полезным.

После всего этого оставалось проделать только одно. Заявив Брауну, что испытываю боли в руке: «ревматизм после афганской раны, скорее всего… как жаль, как раз игра пошла… так болит… вот ведь невезение… полевым можно, хотя…» (У меня совсем не было желания схлопотать от какого-нибудь кентца мячом ни за что ни про что.) Так что я отправился на позицию дальнего полевого, сопровождаемый восхищенными овациями зрителей, которые принял с надлежащей скромностью, помахав в ответ шляпой Минна, и наслаждался славой до самого конца матча, проигранного нами с разрывом в четыре калитки. («Вот если бы этот красавец Флэшмен мог подавать постоянно, а? Тогда „Кент“ разделали бы под орех. Говорят, что в правой руке у него до сих пор сидит пуля из джезайля? Нет, это рана от копья – говорю то, о чем читал в газете», и т. д. и т. п.)

После чего в павильоне рекой лилось пиво, сопровождаемое поздравлениями на все лады: Феликс жал мне руку, кивая на свой застенчивый манер головой, а Минн поинтересовался, намерен ли я провести следующий год в Англии: если армия не найдет мне применения, у него оно найдется – намек на совместное участие в Большой Кентерберийской крикетной неделе. Это было в высшей степени лестно, но мне сдается, что самой большой похвалы я удостоился, когда Фуллер Пилч сел на скамью со своей кружкой и добрые две минуты, нахмурив лоб, пристально смотрел на меня, не говоря ни слова.

Даже трясущийся герцог подошел поздравить меня и сказал, что мой стиль в точности напомнил ему его собственный.

– Я не говорил тебе, дорогая, – обращается он к своей скучающей пироженке, которая, прячась под зонтиком и подавляя зевок, показывала мне свой хорошенький профиль, одновременно оценивающе глядя в мою сторону краем глаза, – что бросок мистера Флэшмена очень напоминает подачу, поданную мною Боклерку в Мэйдстоне в шестом году? Я нацелил ее во внешнюю стойку, сэр, подловив его на возвратном движении, как понимаете. Мяч упал с недолетом и врезался в центральную стойку, развалив калитку напрочь. Ха-ха! А, что?

Мне удалось отговорить старого идиота от демонстрации своего подвига, и его гурия, оказав поддержку, не упустила возможности прижаться ко мне своим пышным плечиком.

– Надеюсь, вы не лишите нас удовольствия видеть вас следующим летом в Кентербери, мистер Флэшмен, – промурлыкала она, и старый пень, удаляясь с ней под ручку, верещал: «Да, да, превосходная идея!»

Я решил не упускать ее из виду, придя к выводу, что за зиму она может прикончить своего старикашку.

Только выйдя из ванной и приступая к пуншу из бренди, я поймал себе на мысли, что не видел Элспет с самого конца матча. Это было странно, поскольку не в ее правилах было упускать шанс понежиться в лучах моей славы. Я оделся и обошел все вокруг – никаких следов: ни среди редеющей толпы, ни у павильона, ни за чайными столиками для дам, ни в нашем экипаже. Кучер тоже ее не видел. У паба было настоящее столпотворение, но вряд она направится туда… Тут кто-то потянул меня за рукав, и, обернувшись, я увидел рядом высокого, краснорожего субъекта с черными, похожими на пуговицы глазами.

– Мистер Флэшмен, мое почтеньице, сэр, – говорит он, толкнув свою плоскую шляпу тростью. – Извиняйте за вольность. Тигг, Дедалус Тигг, так меня все кличут. Агент и счетовод для господ из джентри, – и сальными пальцами протягивает мне визитку. – Имея шанс, дорогой мой сэр и спортсмен, спешу засвидетельствовать свое почтение, и…

– Благодарствую, – говорю. – Но пари меня покуда не интересуют.

– Дорогой мой сэр! – расплывается Тигг в улыбке. – Ажно и в мыслях не держал! – и призывает в свидетели своих дружков, целую шайку. – Моим сильнейшим желанием, дорогой сэр, было пригласить вас разделить со мной мою удачу, благо и вам она сопутствовала. А для начала пропустим по глоточку этой французской шампани – кое-кто называет ее пудельковой м-чой, но когда сие подают в лучших заведениях таким парням, как мы, – в самый раз, сэр. Винсент, принеси-ка бокал нашему отважному…

– В другой раз, – отвечаю я, пытаясь оттеснить его плечом, но плут набрался нахальства схватить меня за руку.

– Погодить-ка, сэр! – кричит. – Минуточку, это было лишь вежливое начатие. Меня переполняет желание пожаловать вашему превосходительству…

– Убирайтесь к дь-лу! – не выдержал я. От него несло бренди.

– …сумму в пиисят гоблинов[773] в знак величайшего моего почтения и восторга. Винсент!

И чтоб мне провалиться: проныра, стоящий рядом с ним, протягивает мне одной рукой бокал с шампанским, а другой – пачку банкнот. Я обомлел.

– Какого ч-та?..

– Исключительно из уважения, – говорит Тигг. Разговаривая со мной, он слегка пошатывался; запах перегара, покрой сюртука, цепочка от часов на расшитом шелковом жилете, яркий цветок в петлице – все указывало на его плебейский вкус, зато маленькие глазки на жирной физиономии были остры, как буравчики. – Вы добыли их для меня, дорогой мой сэр. И еще кучу сверху, будь я пр-т. Раззе не так? – Его присные, сгрудившись вокруг, одобрительно загудели и подняли бокалы. – Своим собсснным потом – прошу прощения, сэр – выступившим на вашем челе́, и своей велликолепной правой: вы выбили Феликса, Пилча и Альфреда Минна тремя поддачами, сэр. Гляньте-ка.

Винсент, повинуясь движению указательного пальца, бросил бокал и раскрыл кожаную сумочку, висевшую у него на поясе. Она была набита банкнотами и монетами.

– Вы это заслужили, сэр. Ага. Когда вы вышибли Фуллера Пилча – ну раззе не отличный мяч, а? – я грю Толстому Бобу Нэпперу, которого все признают за короля чета-нечета: «Нэппер, – грю, – во отличный поддающий, слышь? Чё дашь, если он выбьет Минна с первой поддачи?» «Чепуха, – грит тот. – Троих подряд – никада! Тыща к одному, и плати щас». Щедрое предложение, соглсситесь?

Пройдоха подмигнул и шмыгнул носом.

– Я кладу фунт – и вот она нэпперова тыща, наличью – и полссотни из нее причитаюца вам, отважный сэр, с наилуч-чими пожеланиями от Дедалуса Тигга, ик-сквайра, агента и счетовода джентри, который предлагает выпь-пить за… – он поднял бокал и пьяно рыгнул. – Прось-ссите, ваше превосходительство, ч-вы огурцы, – за самую оп-па…сссную правую руку в срременном крикете! Гип-гип-гип… ура!

Против воли я развеселился, глядя на этого скота и его банду – пьяные букмекеры и жулики настолько увлеклись кутежом, что совершенно забыли про приличия.

– Спасибо на добром слове, мистер Тигг, – говорю я, поскольку не грех быть вежливым с букмекером, а настроение у меня было отличное. – Можете выпить на эти деньги за мое здоровье. – И я решительно отодвинул его, отчего он тяжело плюхнулся на землю, прямо в лужу из дешевого шампанского. Сами едва стоящие на ногах, приятели Тигга сгрудились, поднимая его. Не то чтобы мне некуда было деть полсотни, но кому захочется иметь дело с парнями такого сорта, тем более брать от них деньги? Я помчался дальше под аккомпанемент криков: «Удачи, сэр! За молодчину Флэша!» Приступив к дальнейшим поискам Элспет, я все еще улыбался, но, когда дошел до полигона, где стреляли из лука, улыбка стерлась с моего лица. На длинной аллее между ограждениями стояли двое: Элспет и высокий мужчина, сжимавший ее в объятиях.

Я замер, онемев. По трем причинам. Во-первых, я был изумлен. Во-вторых, судя по внешности, этот скот был здоровяком: этакие массивные плечи, облаченные в шикарного кроя сюртук (дорогой, похоже). И в-третьих, я тут же сообразил, что Элспет является не только моей женой, но и источником существования. Пища для размышлений, как видите. Но прежде чем я успел поразмыслить хоть мгновение, они повернулись, и мне стало видно, что Элспет занята тем, что натягивает тетиву дамского лука, хихикая и очаровательно дурачась, а ее спутник, расположившись рядом, показывает, как надо держать руки, для чего ему, само собой, приходится обнимать ее, прижимая головку Элспет к своему плечу.

Все совершенно невинно – кому это знать как не мне, столько раз пользовавшемуся подобными ситуациями для того, чтобы зажать или ущипнуть красотку?

– А, Гарри, – кричит она. – Где ты пропадал все это время?! Знаешь, дон Соломон учит меня стрелять из лука. А я представляю собой такое печальное зрелище!

Подтверждая свои слова, она дернула тетиву, неловко повернула держащую лук руку и с притворным ужасом запустила стрелу в ограду. – Ах, дон Соломон, я совершенно беспомощна, если вы не держите мои руки!

– Это моя вина, дорогая миссис Флэшмен, – спокойно говорит он. Обвив ее, Соломон помог ей нацелить лук на меня. – Но вот является Марс, который, не сомневаюсь, может лучше меня послужить учителем для Дианы. – Он улыбнулся и приподнял шляпу. – Ваш покорный слуга, мистер Флэшмен.

Я кивнул, подчеркнуто холодно, и бросил на него взгляд поверх носа – это оказалось непросто, так как он был одного со мной роста и раза в два крупнее: дородный, если не сказать толстый, с мясистым улыбчивым лицом и превосходными былыми зубами, сверкающими на фоне смуглой кожи. Даго[774], видать, может, даже азиат – волосы и баки у него были иссиня-черные и курчавились, а в походке его, вопреки массивной туше, читалась присущая латиносам вычурная грация. И похоже, из важных, судя по одежке: булавка с бриллиантом в галстуке, пара колец на толстых коричневых пальцах, и – Б-г ты мой! – даже маленькое золотое колечко в ухе. Полуниггер, как пить дать, и из тех, что богаты к тому же.

– Ах, Гарри, нам было так весело! – прощебетала Элспет, и сердце мое екнуло, стоило мне взглянуть на нее: золотые сережки под вычурным беретом, розовые щечки на молочно-белом личике; вся ее невинная красота выразилась в том, как она рассмеялась, взяв меня за руку. – Дон Соломон учил меня играть в боулинг и стрельбе – пусть и безуспешно! – и развлекал меня: ведь крикет такой скучный, когда ты не играешь, а эти противные кентцы все отбивают и отбивают, и…

– Что? – я оторопел. – Ты хочешь сказать, что не видела моих подач?

– Ах, нет Гарри, но мы ведь так хорошо провели время среди этих развлечений, ели мороженое и, хоп-ля… – она продолжала лепетать, а черномазый вскинул брови, с улыбкой переводя взгляд то на меня, то на нее.

– Вот так так, – начинает он, – боюсь, я отвлек вас от вашего долга, дорогая миссис Флэшмен. Простите меня, – дон поворачивается ко мне, – что до сих пор не представился. Дон Соломон Аслам, к вашим услугам. – Он кивает и взмахивает платочком. – Мистер Спидикат, ваш приятель, насколько мне известно, представил меня вашей очаровательной супруге, и я взял на себя смелость предложить… небольшую прогулку. Если бы я знал, что вас это расстроит… Но скажите: вам сопутствовала удача?

– Ну, не без этого, – отвечаю я, весь кипя при мысли, что, пока я демонстрировал свои способности, Элспет таскалась в компании этого сального парня. – Феликс, Пилч и Минн в три подачи: можете назвать это удачей. А теперь, дорогая, если мистер Соломон извинит нас…

К моему удивлению, он расхохотался.

– Назову ли я это удачей? Да я, наверное, сплю – такого не могло случиться!

– Почему же, – вскидываюсь я. – Я разбил калитку Феликса, перехватил мяч Пилча и попал Минну в ногу перед калиткой. Но это, вероятно, ни о чем не говорит иностранцу…

– Б-же правый! Не может быть! Вы, должно быть, разыгрываете нас?

– Эй-эй, поосторожнее с…

– Что вы, что вы… О, мой Б-г! – Соломон что-то залопотал, потом вдруг схватил мою ладонь и принялся тискать ее, прямо светясь от удовольствия. – Дружище, я просто не могу поверить! Всех троих? И подумать только: я все проглядел! – Он покачал головой и снова рассмеялся. – Ах, что за дилемма! Возможно ли сожалеть о часе, проведенном с самой прекрасной девушкой в Лондоне? Но в то же время, миссис Флэшмен, как дорого это мне обошлось! Подобного не случалось никогда! И я все пропустил, подумать только! Что ж, приходится платить за то, что не смог устоять перед красотой! Браво, молодой человек! Браво! Однако это стоит отметить!

Предложение застало меня врасплох. Элспет выглядела очаровательно-растерянной, но нам не оставалось ничего иного, как последовать за ним туда, где разливали спиртное, и он шаг за шагом вытянул из меня описание всех трех моих великих подач. Никогда мне не приходилось видеть столь взволнованного человека, и я поймал себя на мысли, что чувствую расположение к нему: Соломон хлопал меня по плечу, а когда я закончил рассказ, шлепнул себя по коленке от восторга.

– Здорово, будь я проклят! Да, миссис Флэшмен, ваш муж не простой герой – он гений! – Элспет расцвела и сжала мою ладонь, после чего остатки моего дурного настроения испарились. – Феликс, Пилч и Минн! Невероятно! Да, я тоже, на свой скромный лад, почитал себя игроком в крикет – играл в Итоне, знаете ли. К сожалению, нам ни разу не довелось выходить против Рагби. Впрочем, я в любом случае закончил на год или два раньше вас, дружище. Нет, это превосходит все достижения!

Это было весьма приятно, и не в последнюю очередь благодаря эффекту, оказанному на Элспет. Этот иностранный хлыщ, только что увивавшийся вокруг этой маленькой вертихвостки, теперь совершенно переключился на мой крикет. Она разрывалась между гордостью за меня и обидой за небрежение к ней, однако, когда пришло время расставаться – с его стороны, с россыпью комплиментов и уверений, что мы обязательно должны как можно скорее нанести ему визит, и с искренней любезностью с моей – он вернул себе утраченные позиции в сердце Эспет, поцеловав ее руку так, будто собирался обглодать до косточек. Но меня это теперь не волновало: парень, похоже, не из низов по происхождению, а раз учился в Итоне, то должен, по идее, иметь определенный вес, да и в деньгах явно недостатка не испытывает. К тому же вокруг Элспет увиваются все, без исключения.

Так закончился этот великий день, который я никогда не забуду, поскольку в ушах у меня всегда буду звучать знаменитые имена: Феликс, Пилч и Минн, а также три оглушительных вопля, изданных толпой, когда выбывал каждый из них. А еще это был день, когда в почву упали семена великих событий, в чем вы еще убедитесь, и первый маленький плод ждал нас уже по возвращении в Мэйфер. Им оказался небольшой пакет, засунутый в ручку двери и адресованный мне. Он содержал чек на пятьдесят фунтов и скверно отпечатанную записку со словами: «С благодарностью от Д. Тигга, эск.». Что за несносная дерзость: этот ч-тов букмекер, или кто там он есть, набрался наглости послать мне наличные, словно я был какой-нибудь профессионал, играющий за деньги.

Окажись он здесь сам, я бы дал ему такого пинка, что он летел бы до Уайтчепела, или отходил бы для науки тростью. Но раз его не было, я сунул чек в карман, а письмо сжег – это единственный способ указать выскочкам, где их место.

* * *

[Выдержка из дневника миссис Г. Флэшмен, 1842 г., день и месяц не указаны]

…сказать по правде, для Г. очень свойственно оказывать в «Лордс» некоторое внимание другим леди, которые буквально с ума по нему сходят. И мне ли осуждать вас, мои менее удачливые сестры? Он такой высокий, статный и красивый, настоящий Английский Лев, что я почти лишаюсь чувств от любви и гордости… Знать, что этот удивительный человек, вызывающий у всех зависть и восхищение – мой муж!! Он – совершенство, и я люблю его сильнее, чем способна передать.

И все же мне хотелось бы, чтобы Г. обращал меньше внимания на окружающих леди, которые улыбаются и машут ему, когда он на поле, а подчас настолько забывают о рамках приличия, присущих нашему нежному полу, что заговаривают с ним! Разумеется, ему нелегко казаться безразличным – такому Обожаемому, – и в силу своей бесхитростной, рыцарской натуры он, я знаю, чувствует себя обязанным принимать их заигрывания из страха проявить, по его мнению, недостаток обходительности, присущей истинному джентльмену.

Он настолько Благороден и Вежлив, даже с такими déclassé[775] персонами, как одиозная миссис Лео Лейд, компаньонка Герцога, чье внимание к Г. носит настолько открытый и бесстыдный характер, что послужило поводом для некоторых разговоров и заставило меня вспыхнуть от стыда за ее репутацию, которой, уверена, у нее нет вовсе!!! Но Г., по своей наивной, мальчишеской доброте, не способен ни в ком разглядеть недостатков – даже в такой падшей женщине, каковой она, не сомневаюсь, является, так как ходят слухи… Но не будем марать твои чистые страницы, дорогой мой дневник, присутствием таких Мелких Сущностей, как миссис Лео.

Но воспоминание о ней снова говорит мне о Долге Защищать моего любимого – поскольку он совсем еще мальчишка, с присущей им naiveté[776] и восторженностью. Сегодня, скажем, он выглядел весьма задетым и разъяренным по причине внимания, оказанного мне доном С.А., человеком, абсолютно sans reproche[777]и наделенным выдающимися личными качествами. Говорят, с имений и предприятий в Дальней Ост-Индии он имеет пятьдесят тысяч в год, вращается в Лучшем Обществе и даже был на приеме у Е.К.В. Это настоящий англичанин, хотя мать его была испанской донной, и наделен в высшей степени обворожительными манерами, обращением и вообще один из самых приятных людей. Признаюсь, меня не на шутку позабавило произведенное мною на него впечатление, что носит характер совершенно безобидный и естественный, поскольку замечено: Джентльмены его Типа даже более чувствительны к красоте, чем те, в чьих жилах течет чистая Европейская Кровь. Боюсь, бедный Г. был не слишком обрадован, но я не могу удержаться от мысли, что ему следует знать о равенстве обоих полов в части безобидного ухаживания, и раз уж особы, подобные миссис Л.Л., так увиваются вокруг него, несправедливо будет возражать против естественного внимания ко мне со стороны дона. К тому же их нельзя ставить на одну доску, так как дон С.А. в высшей степени наделен тактом и обхождением: он приятный, с деньгами, лишен фамильярности в обращении. Наверняка мы частенько будем встречаться с ним в Обществе этой зимой, но, обещаю, не настолько, чтобы заставить моего Драгоценного Героя слишком страдать от ревности – он ведь такой чувствительный…

[Конец выдержки. – Г. де Р.]

II

До поры, когда я вновь вспомнил о крикете, прошло восемь месяцев, но должен признать, что стой лето хоть с октября по март, мне все равно было бы некогда. Поглядел бы я, как вам удалось сочетать страстную связь с Лолой Монтес, из-за которой вы по уши вляпались в историю с Отто Бисмарком, – что и приключилось со мной той осенью – и в то же время находить свободное время для спорта! Кроме того, это был период, когда слава моя стояла в зените – после визита во дворец за Кабульской медалью – и я шел нарасхват, а Элспет, обожающая вращаться в свете, позаботилась, чтобы у меня не было ни единой свободной минуты: балы, приемы, обеды – ни малейшей возможности всерьез повеселиться. Это, конечно, здорово – быть кумиром дня, но ч-ки утомительно.

Впрочем, в отношении нашей истории не случилось почти ничего стоящего упоминания, за исключением того, что дородный дон Соломон Аслам в течение зимнего сезона стал занимать в наших делах все более значимое место. Любопытный это был субъект, право слово. Никто, даже его бывшие однокашники по Итону, не знали о нем ничего, кроме того, что это своего рода набоб с большими связями на Лиденхолл-стрит, но его хорошо принимали в обществе, где деньги и манеры решают все. И похоже, его везде держали за своего: в посольствах, модных домах, спортивных обществах, даже на политических обедах; он был на дружеской ноге как с Хаддингтоном и Стэнли по одну сторону лестницы, так и с прохвостами вроде Глухого Джима Берка и Бругама с другой. В один вечер он мог ужинать с Абердином[778], а следующий скоротать в Рошервилль-Гарденс или в «Сайдер-Селларс». А еще у него имелся невероятный дар знать все обо всем и обо всех: хотите узнать новости о бунтах против дорожных пошлин или услышать историю о вельветовых брюках Пиля – спросите Соломона; он расскажет вам последние анекдоты про Элис Лоу и про Нельсонову колонну, ему заранее все известно про скачки в Эскоте и не составит труда напеть вам в своей гостиной арию из «Богемской девушки» за несколько месяцев до того, как оперу поставят на лондонских подмостках[779]. В то же время его нельзя было назвать сплетником или болтуном: просто о чем бы ни зашел разговор, он всегда знал ответ на любой вопрос.

По идее, он должен был вызывать раздражение, но, как ни странно, ничего подобного не происходило, потому что Соломон не выпячивал себя и не красовался. Жил дон на широкую ногу, устраивал в своем доме на Брук-стрит «китайские приемы», обходившиеся ему, по слухам, в двадцать тысяч и служившие предметов для разговоров в течение нескольких последующих недель, а внешность его принадлежала к типу, которые дамы называют романтическим – достаточно напомнить про колечко в ухе, – но при этом Соломон ухитрялся выглядеть скромно и не вызывающе. Ему был присущ шарм, вынужден признать, а еще – дар втираться в доверие, выказывая к собеседнику самый оживленный интерес. Ну и, конечно, у него имелись деньги, чтобы сорить ими налево и направо.

Впрочем, он не слишком занимал мои мысли: со мной он был по-прежнему любезен и, с тех пор как я сделал вывод, что его энтузиазм по отношению к Элспет несколько поостыл, стал относиться к Соломону вполне терпимо. Она была готова флиртовать с любым существом, одетым в брюки, и даже – подозревал я – более чем флиртовать, но имелось много куда более опасных рогонаставителей, нежели наш дон. Взять, к примеру, хотя бы этого у-ка Уотни или развратного сноба Ранелага; не удивлюсь, если и юный Конингэм тоже увивался вокруг нее. Да Соломон и не выказывал склонности к распутству – у него, насколько известно, не имелось даже любовницы, и на Виндмилл-стрит и в других подобных местах я, по крайней мере, его не встречал. Еще одна причуда – он в рот не брал спиртного, вообще.

Впрочем, в качестве самой большой странности стоит отметить отношению к нему моего тестя. Несколько раз за зиму старый Моррисон покидал свое логово в Пэйсли и отправлялся на юг, чтобы обрушиться на нас и постенать по поводу расходов, и во время одного из таких визитов нам случилось пригласить на обед Соломона. Моррисон глянул на модный покрой сюртука и ньюгейтские нокеры[780], хмыкнул и пробормотал что-то про «очереднова шаркуна, у которого денег больше, чем здравого смысла», но не успел обед подойти к концу, как он готов был есть из руки Соломона.

Старикан, как обычно, бодро ныл про плачевное состояние нации, так что начали мы с супа с луком и курицей, палтуса под устричным соусом и налога на доход, на смену им пришли пирог с рубленой курятиной, отбивные котлеты из ягненка и Акт о шахтах, за которыми последовали оленина в бургундском, фрикассе из говядины и чартисты, а увенчали все десертом из мороженого с виноградом, черничного торта и ирландского вопроса. После чего наши леди (Элспет и любовница моего отца, Джуди, к которой Элспет, Б-г весть отчего, питала сильную привязанность) удалились, и за портвейном мы перешли к забастовкам шахтеров и Всеобщей Гибели Страны.

Отличная тема. Мой сатрап захрапел в кресле под разглагольствования Моррисона о происках подлых шахтеров, которые имеют наглость не соглашаться с тем, что их голые дети должны тягать вагонетки с углем всего по каких-нибудь пятнадцать часов в день.

– Это все трреклятая Королевская Комиссия, – вопит тесть, – от нее все зло – и оно будет распространяться, попомните мои слова! Коль парням моложе десяти нельзя работать под землей, так долго ли нам дожидаться, как их и на заводы запретят брать, а? Чтоб сдох этот молокосос Эшли! «Им учиться надоть», – говорит этот сопляк! А кто их выучит, как не я? Теперь будем ждать Акта о заводах – ей-ей!

– Поправки не примут еще года два, – спокойно говорит Соломон, и Моррисон изумленно уставился на него.

– А вам откудова знать?

– Но это же очевидно. Вышел Акт о шахтах, взбудораживший всю страну. И скоро наступят тяжелые времена – не через два, так через три года. Из доклада мистера Хорна это совершенно очевидно.

Его спокойная уверенность произвела впечатление на Моррисона, не привыкшего слышать от кого-либо лекции по деловым вопросам. Впрочем, упоминание имени Хорна снова вывело старикашку из себя – насколько я понял, этот достопочтенный сэр собирался опубликовать некий документ, касающийся детской занятости, что неизбежно повлечет за собой банкротство всех честных работодателей вроде моего тестюшки, раздачи бесплатного пива и устройство праздников для нищих, а также восстание рабочих и вторжение французов.

– Не стоит преувеличивать, – улыбается Соломон. – Но его доклад поднимет целую бурю, это уж точно. Я его читал.

– Вы его читали?! – восклицает Моррисон. – Но он же выйдет только после Нового года! – Несколько секунд тесть сердито пыхтел. Потом нервно глотнул портвейна. – Однако вы парень far ben[781], сэр. А нет ли там… хм… Случаем, вам не попалось упоминания про Пэйсли, а?

Соломон не помнил точно, но сказал, что в докладе приводится ряд шокирующих примеров: как надсмотрщики жестоко наказывают детей, секут их голыми на улице за опоздание, а на одном заводе их даже прибивали за уши к столбу за плохую работу.

– Вранье! – взвизгнул Моррисон, грохнув бокал на стол. – Бессовестное вр-ранье! Да ни одного малого на моей фабрике никто и пальцем не трогал! Бог мой: молитвы в семь, стакан молока и кусок пирога на обед – из моего собственного кармана! Да еще и по ярду пряжи в подарок каж-но-му, хотя от таких растрат я скоро по миру пойду…

Соломон успокоил его, выразив уверенность, что заводы Моррисона – суть рай на Земле. Потом мрачно добавил, что, учитывая доклад Хорна[782] и общий упадок торговли, производителей в ближайшие годы ждут веселенькие времена. Вложения в заморские предприятия – вот это, дескать, дело: человек, понимающий в бизнесе (вроде него самого), способен делать на Востоке миллионы. И хотя Моррисон фыркал и называл это все заманухой, можно было заметить, что он, сам того не желая, заинтересовался. Тесть начал задавать вопросы, спорить; у Соломона же на все находился ответ. На меня это все навевало смертную скуку, и я предоставил им молоть языком, а сатрапу – храпеть и рыгать – единственные вразумительные звуки, услышанные мной за тот вечер. Зато потом старый Моррисон заметил, что «у юного Соломона есть башка на плечах, ей-ей, замечательный молодой человек – не то что некоторые, способные только болтаться и пить все время, да тратить не ими нажитое». Ну и так далее.

Одним из последствий разговора стало то, что дон Соломон Аслам стал в нашем доме еще более частым посетителем, деля свое время между Элспет и ее батюшкой – причудливое разнообразие, если угодно. С Моррисоном он бесконечно толковал про восточную торговлю, побуждая тестя заняться ею – даже намекал старому хрычу, что неплохо бы ему лично побывать в тех краях – тут я его готов был поддержать руками и ногами. Короче говоря, они нашли друг друга, и поскольку Моррисон в это время расширял свои предприятия, а Аслам имел хорошие связи в Сити, смею предположить, что мой драгоценный родственничек находил знакомство полезным.

Так прошли зима и весна, а в июне я получил два письма. Одно было от моего дяди Биндли. Тот сообщал, что решается вопрос о предоставлении мне места лейтенанта в Королевской Конной гвардии. Он давал понять, что это великая честь, которой я обязан своими афганскими подвигами, а не происхождением, бывшим, по его представлению, низким – дядя происходил, как помните, из пэджетовской моей родни и открыто презирал Флэшменов, что подтверждает наличие у него скорее здравого смысла, нежели хороших манер. Новость буквально окрылила меня, почти так же, как и второе письмо. Его прислал Альфред Минн, напомнивший мне о предложении сыграть вместе с ним в Кентербери. Я провел несколько игр за «Монпелье» на поле у Бихайва и был в форме, так что согласился не раздумывая. И не только ради крикета – у меня имелись три весомые причины оказаться подальше от столицы, и поскорее. Во-первых, я только что организовал провал Лолы Монтес на лондонских подмостках[783] и имел основания полагать, что эта бешеная с-ка выслеживает меня с пистолетом в руке – она, как вы знаете, была способна на все, включая убийство. Во-вторых, одна акробатка, с которой я имел связь, заявляла, что понесла, и с угрозами и слезами требовала компенсации. И в-третьих, я вспомнил, что миссис Лейд, молодая пассия герцога, должна быть в Кентербери во время Недели крикета.

Как понимаете, смена обстановки – как раз то, что требовалось старине Флэши. Кабы знать, к чему это все приведет, я бы заплатил акробатке, послал бы миссис Лейд ко всем чертям, подставил бы Лоле спину под выстрел – и считал бы себя еще везунчиком. Но нам, по воле Небес, не дано предвидеть будущее.

Я намеревался поехать в Кентербери один, но за неделю или около того до отправки, когда мы с Элспет были у Аслама, проронил словечко о своих планах. Дон тут же пришел в восторг, заявляя, что это самое то: будучи без ума от крикета, он снимет в Кентербери домик на неделю, а мы станем его гостями. Соломон обещал устроить вечеринку, а это шанс отлично провести время. Это в его стиле: любые затраты – для него пустяк, и вот Элспет уже хлопает в ладоши, предвкушая пикник, танцы и прочие развлечения.

– Ах, дон, это изумительно! – вопит она. – О, это будет так здорово, ведь Кентербери, уверена, славное местечко. Да, там ведь стоит полк. Но Б-же мой, что же я надену? За пределами Лондона мода совсем другая, особенно если нам придется часто завтракать al fresco[784], да и многие вечеринки наверняка будут происходить под открытым небом. Ах, но как же мой драгоценный бедный папочка?

Забыл добавить, что еще одной причиной покинуть Лондон для меня было стремление улизнуть от старого Моррисона, продолжавшего отравлять нам жизнь. Надо сказать, что в мае его скрутила болезнь – к несчастью, несмертельная. Сам он грешил на переутомление, но я точно знал – причиной стал выход доклада комиссии по детской занятости, который, как и предсказывал дон Соломон, вызвал настоящую бурю, поскольку доказывал, что условия труда на наших заводах хуже, чем в сибирских соляных копях. Имен не называлось, но в парламенте стали звучать вопросы, и Моррисон трепетал при мысли, что его вот-вот уличат как грязную рабовладельческую свинью, которой он и являлся. Так что маленький мерзавец слег в кровать вроде как с нервными приступами и развлекался тем, что пр – нал членов комиссии, ворчал на слуг и задувал из экономии свечи.

Аслам, естественно, заявил, что папаша поедет с нами – мол, свежий воздух пойдет ему на пользу. По моему убеждению, старому хрычу на пользу пошла бы только полная остановка дыхания, но, понятное дело, ничего подобного сказать я не мог, и поскольку первая моя игра за команду Минна намечалась на понедельник, было решено тронуться в путь днем ранее. Мне удалось увильнуть от поездки вместе со всеми – дело в том, что молодой Конингэм заказал комнату в «Сороке», чтобы поглядеть на казнь, назначенную на утро понедельника, – но Элспет я об этом ничего не сказал. Дон Соломон препроводил всю орду на станцию, к нанятому им специальному поезду. Там была Элспет с чемоданами и коробками, достаточными для основания новой колонии, старый Моррисон, укутанный в плед и стенающий по поводу необходимости путешествовать по железной дороге в воскресный день, и Джуди, штучка моего батюшки, наблюдавшая за происходящим с ехидной усмешкой.

Мы с ней в те поры не общались. Я как-то завалил ее (один раз) в стародавние времена, воспользовавшись отсутствием сатрапа, но потом она дала мне от ворот поворот, и между нами случилась оживленная перепалка, в ходе которой я поставил ей фингал. С тех пор мы находились исключительно в светских отношениях, ради сатрапа, но когда некоторое время тому назад его снова увезли к эскулапам в надежде излечить от белой горячки, Джуди заделалась компаньонкой у Элспет – о, мы представляли собой вполне приличную семейку, ей-богу. Девчонка была симпатичной и толковой, и, помогая ей сесть в экипаж, я пару раз ущипнул ее, за что удостоился ледяного взгляда. Помахав на прощание, я обещал присоединиться к компании завтра в полдень в Кентербери.

Не помню, с какой стати устраивать казнь в понедельник, что, впрочем, и не важно, но это был единственный раз, когда мне довелось наблюдать, как вздергивают человека в Ньюгейте. Кроме того, там произошла встреча, имеющая отношение к нашей истории. Прибыв в воскресенье вечером в «Сороку», Конингэма с дружками я не застал – они отправились в тюремную часовню, наблюдать за последней службой приговоренного. Я немного потерял, так как, вернувшись назад, парни жаловались, что чуть не умерли от скуки: капеллан без конца бубнил молитвы, а убийца сидел в темном закутке и болтал с тюремщиком.

– Они даже не сажали его на гроб, – заявляет Конингэм. – Мне казалось, они всегда используют его как сиденье, Бересфорд мне об этом говорил, чтоб ему!

– Ну, знаешь, все-таки не каждый день видишь парня, присутствующего на собственной похоронной службе, – говорит один. – Хотел бы ты выглядеть таким же живым на своей собственной, а, Коннерс?

Затем они занялись картами и вином с легкой закуской, а ближе к вечеру появились, само собой, и девки – шлюхи из Сноу-Хилла, к которым я и на пушечный выстрел не подойду. Мне было любопытно наблюдать, как Конингэм и прочие юнцы просто подпрыгивают от возбуждения – отчасти из-за игры и разврата, но больше всего из-за предстоящего зрелища казни. Для меня-то это все были пустяки: мне за время странствий приходилось видеть, как людей вешают, обезглавливают, распинают и вообще Б-г знает что творят; просто мне было интересно посмотреть, как английского преступника будут вздергивать перед лицом английской толпы. Пока же я уселся за экарте со Спидикатом и благодаря шулерству обчистил его напрочь.

К тому времени большая часть компании упилась и храпела, но выспаться не удалось, так как спозаранок прибыли строители виселицы и устроили на улице такой перестук, что все проснулись. Тут Конингэм сообразил, что у него имеется ордер шерифа, и мы всей толпой побрели в Ньюгейт, чтобы поглядеть на того парня в камере смертников. Помню, как эта пьяная, шумная компания затихла, стоило нам оказаться внутри Ньюгейт-Ярд, с тамошними сырыми темными стенами, обступающими со всех сторон. Наши шаги гулко отдавались по каменным коридорам, дыхание сделалось сдавленным, а голос понизился до шепота, тюремщики же жутко ухмылялись и вращали глазами, стараясь сполна отработать заплаченные Конингэмом денежки.

Сдается, впрочем, что юные повесы ничего не поняли, так как спешили увидеть человека, забывшегося сном на каменной скамье, рядом с которым на матрасе лежал надзиратель. Пара ребят из наших, слегка уже протрезвев, настаивала, чтобы осужденного разбудили. Они, как я понимаю, надеялись, что он начнет стенать и молить. Конингэм, самый рьяный из всех, разбил о решетку бутылку и заорал, побуждая парня подниматься, но тот только тупо поглядел на нас. Зато на сцене появился похожий на церковного старосту тип в черном плаще и высокой шляпе. Он обрушился на нас с яростью урагана.

– Бездельники! – закричал он, топая ногами и побагровев. – У вас совсем совести нет? Б-же правый, и это те, кого называют цветом нации! Пр-тье! Пр-тье! Что вам всем, к ч-тям, провалиться!

Он буквально обезумел от гнева и клялся, что тюремщик заплатит за это своим местом, потом начал толкать Конингэма. Но нашего бравого Кони так просто не смутишь: отвечая ругательством на ругательство, он пьяно проковылял к эшафоту, который был почти закончен – черный брус, ограждения и все такое – и стал плясать на ступенях, пока разозленные рабочие не спихнули его на дорогу.

Дружки со смехом и шутками подняли лорда и повели обратно в «Сороку». Было теплое летнее утро; собравшаяся уже толпа улюлюкала и ухмылялась, пока мы пробирались сквозь нее, но кое-кто бросал на нас хмурые взгляды и кричал: «Позор!» На улице пирожники расхваливали свой товар, а продавцы моделей виселиц, признаний Курвуазье[785] и кусков веревки с последней казни (приобретенных, без всякого сомнения, в бакалейной лавке этим же самым утром) сидели за завтраком в «Ягненке» или «Сороке», дожидаясь, пока народ соберется по-настоящему. Подтягивалась мелкая воровская шушера и шлюхи, у окон занимали места благопристойные семьи, решившие устроить себе пикник; извозчики расположили свои экипажи у стен домов, предлагая выгодные места по шестипенсовику за штуку. Лавочники и привратники, которым нельзя было бросить работу, кляли тех, кто мешался у них под ногами, констебли парами сновали туда-сюда, отгоняя нищих и пьяниц и не спуская глаз с явных жуликов и воров. Ханжеского вида малый в одежке священника с живым интересом наблюдал, как Конингэма втаскивали в «Сороку» и далее наверх по лестнице. Он вежливо кивнул мне.

– Пока все довольно тихо, – говорит, и я подметил, что правая его рука свисает под странным углом: она была скрюченной и имела восковой оттенок. – Не возражаете, сэр, если я составлю вам компанию? – И он назвал мне свое имя, вот только теперь, хоть убейте, не помню, какое.

Я не возражал, и он поднялся наверх, в руины передней из наших комнат. Лакеи убирали объедки от ночной пирушки и выпроваживали шлюх, жалобно скуливших; почти все наши представляли собой жалкое зрелище и вовсе не спешили лакомиться вырезкой с почками.

– Первый раз для большинства из них, – говорит мой новый знакомый. – Интересно, сэр, очень интересно.

Следуя моему приглашению, он налил себе холодного пива, и мы, устроившись у окна, за едой и разговором, наблюдали, как прибывает толпа. Наконец она разрослась настолько, что заполонила всю улицу в оба конца от эшафота: бурлящее, необъятное живое море, ограниченное оцепившими место казни легавыми, плотное настолько, что даже карманникам было затруднительно промышлять своим ремеслом. Должно быть, тут собрались представители всех слоев Лондона: гнусные отбросы общества бок о бок с торговцами и людишками из Сити; клерки и приказчики из магазинов; отцы семейств с сынишками на плечах; нищая братия, собирающая подаяние. У стены стоит карета лорда, и толпа веселится, наблюдая, как кучер помогает хозяину вскарабкаться на крышу; из каждого окна высовываются зеваки; на крышах оборудованы галереи с сидячими местами; даже с водосточных труб и фонарных столбов свисают зрители. Какой-то оборванный пацан, словно мартышка, лезет по стене «Сороки»; его грязные пальцы цепляются за наш подоконник, а голодные глаза обозревают тарелки. Мой собеседник протягивает ему кусок мяса, который в мгновение ока исчезает в чавкающем рте.

Кто-то окликает нас снизу, и я замечаю дородного курносого малого, глядящего в нашу сторону. Мой сухорукий сосед пытался докричаться до него, но шум толпы не способствовал разговору. В итоге мой компаньон бросил это дело и говорит мне:

– Так и знал, что он придет. Выдающийся писатель – затмил всех нас. Вы не следили за «Мисс Тиклтоби»[786] прошлым летом?

Отсюда я сделал вывод, что увиденный нами под окном субъект – не кто иной, как мистер Уильям Мейкпис Теккерей. Впрочем, этой встречей все мое знакомство с ним и ограничилось.

– Чудовищная идея, – продолжает мой сосед, – но если б казни проводились в церкви, у нас не было бы недостатка в прихожанах – может, собиралось бы даже больше, чем сейчас. Как думаете? Ага, пошло!

Загудел колокол, и толпа хором начала отсчитывать удары: «Один, два, три…» – пока не пробило восемь, после чего раздалось раскатистое «ура», заметавшееся между домами. Вдруг оно смолкло, и наступила тишина, прерываемая только пронзительным детским плачем.

– Колокол церкви Гроба Господня начинает звонить, – прошептал мой компаньон. – Да смилуется Господь над душою бедняги.

Когда гул толпы снова усилился, мы устремили взоры поверх бушующего человеческого моря к эшафоту и увидели констеблей, выходящих из тюрьмы через Ворота Должников. Окружив заключенного, они поднялись по ступеням на платформу. Приговоренный пребывал, казалось, в полусне. «Наркотик, – пояснил мой приятель, – ему сейчас на все плевать». Это точно, зато народ начал топать, орать и свистеть, заглушая слова священника. Тем временем палач наскоро соорудил петлю, накинул на голову обреченного капюшон и встал, готовый вытащить болт. Теперь не раздавалось ни звука, только чей-то пьяный голос изрек: «Будь здоров Джимми!» Раздались смех и крики, и все в ожидании уставились на фигуру в белом, застывшую под перекладиной.

– Не смотрите на него, – шепчет мой приятель. – Посмотрите на своих товарищей.

Я бросил взгляд в сторону соседнего окна: лица застыли, рты приоткрыты, кто-то улыбается, кто-то бледен от страха, некоторые физиономии выражают почти экстатическое удовольствие.

– Продолжайте наблюдать, – говорит сосед, и тут раздается стук, звук падения, мощный стон толпы, и по всем лицам у того окна разливается удовольствие: Спидикат злорадно улыбается, Бересфорд вздыхает и облизывает губы, по суровому лицу Споттсвуда пробегает тень мрачного удовлетворения, а его девка тем временем жмется к нему, стараясь спрятать лицо.

– Интересно, не правда ли? – спрашивает сухорукий; он взял шляпу, нахлобучил ее и дружески кивнул. – Весьма признателен вам, сэр.[787]

И был таков. На той стороне улицы под перекладиной крутилось тело, закутанное в белое. Констебль придерживал раскачивающуюся веревку. Прямо внизу окраины толпы стали рассеиваться, расходясь по тавернам. В углу комнаты рвало Конингэма.

Я спустился вниз и стал ждать, пока толпа поредеет, но большинство еще рассчитывало посмотреть на тело повешенного, поскольку из-за скопления людей впереди ничего не было видно. Я прикидывал, удастся ли мне добраться до кэба, как вдруг передо мной возник человек, и я сразу узнал красную рожу, круглые глаза и расшитый жилет мистера Дедалуса Тигга.

– Во-во, сэр, – говорит он. – Обратно мы свиделись! Слыхал, вы едете в Кентербери: славно, вы им покажете, как надо играть, ага! – Потом он кивает в сторону эшафота. – Видали вы худшее убожество, мистер Флэшмен? Глянуть не на чё, просто не на чё. Ни слова не сказал – ни единого звука, ни жалобы, не трепыхался даже, шоб мне лопнуть! Эт не то, чё называлось «повесить» в наши молодые годы! Прикиньте, – говорит Тигг, засунув большие пальцы за жилет, – не, тока представьте, шобы в наши дни этакий вот молодой жулик не сказал бы ни слова, не предпринял бы ничего! О, не, сэр! Када человеку выпадает такая возможность, он должен выказать себя с лучшей стороный, проявить стойкость, а не накачиваться до поросячива визгу. Где была его чессь, када он позволил вздернуть себя вот так, вместо того шоб, видя интерес всех собравшихся тут, присноровиться удовлетворить его?

Он улыбнулся мне, склонив на бок голову.

– Никакой твердости, мистер Флэшмен. Никакова духа. Вот вы бы, сэр, придись вам оказаться в его шкуре – от чего избавь мой бок – показали бы как нада. И я тоже, слышьте? Мы б дали людям то, за чем те пришли, как и подобает настоящим англичанам. Шо до игры, – продолжает Тигг, – то я надеюсь, шо вы к Кентербери подошли в лучшей форме. Я рассчитываю на вас, сэр, рассчитываю. Слышьте?

Нечто в его тоне пробудило во мне легкое беспокойство. До того я смотрел на него холодно, теперь взгляд мой сделался ледяным.

– Понятия не имею, о чем вы, приятель, – говорю. – И знать не хочу. Можете оставить при себе…

– Нет-нет-нет, дорогой мой юный сэр! – Тигг расплывается в еще более радушной улыбке. – Вы меня совсем не так поняли. Я хотел тока сказать, что заинтересован – очень сильно заинтересован – в успехе команды мистера Минна. Вот шо мне нужно в первую очередь – к вашему удовольствию и моей выгоде. – Он плутовски прищурил глаз. – Припоминаете, сэр, как выразил я вам свое восхищение вашей незабываемой игрой в «Лордс» в прошлом годе, отправив вам в знак своего восхищения небольшой подарочек…

– Я никогда не получал от вас этой вещи, – прерываю его я, быть может, слишком поспешно.

– Не получали, грите? Шоб мне треснуть, удивляете вы меня, сэр – ей-бо. Я особливо озаботился, шоб направить их вам – а вы не получали? Ну и ну, – и черные глазки словно окаменели. – Неужто этот подлец Винсент прикарманил их, вместо того шоб отправить вам? Человеческая испорченность, мистер Флэшмен, нет ей конца. Но не стоит переживать, сэр, – мошенник весело рассмеялся, – мы добудем еще больше, сэр. И вот шо скажу, сэр: если вы сегодня вечером удержите биту против «Любителей», можете рассчитывать на три сотни, вот вам мое слово. Ну, как?

Разинув рот, я уставился на него, не в силах вымолвить ни слова. Он добродушно подмигнул мне еще раз, потом огляделся вокруг.

– Жуткое дело, сэр, просто кошмар. Пока ищейки не в силах избавить нас от этих ч-товых воров и карманников, дженты вроде вас не могут чувствовать себя в безопасности. Стоит только мальца зазеваться, и тут же окажетесь в ихней пасти. Безобразие сэр: шо вам нужно, так это кэб. Ага.

Тигг кивнул; здоровенный детина, крутившийся рядом, издал пронзительный свист, и не успели бы вы глазом моргнуть, как через толпу к нам двинулся экипаж. Недостаточно шустрых кучер подгонял крепким словцом. Здоровяк схватил лошадь под уздцы, другой его сообщник распахнул дверцу, и мистер Тигг, держа шляпу в руке, подсадил меня внутрь, сияя пуще прежнего.

– Удачи вам сегодняшним вечером, сэр! – кричит. – Уверен, вы накидаете этим любителям по первое число, но главное, – он снова подмигнул, – надеюсь, вы удержите биту, мистер Флэшмен. Эй, возчик, к Лондонскому мосту!

И кэб покатил, увозя крайне озадаченного, можете мне поверить, джентльмена.

Всю дорогу до Кентербери я размышлял про удивительного мистера Тигга и пришел к выводу, что раз ему угодно бросать на ветер свои деньги, то это исключительно его дело. С какой стати ему ставить на то, что я, будучи весьма посредственным отбивающим, не дам разбить свою калитку?[788] Кто рискнет поставить на это три сотни? Ну, это его забота, но мне лучше быть поосторожнее: не стоит шутить с такими типами; кроме того, подкупая меня, он хотя бы не требует, чтобы я «слил» игру – даже наоборот, побуждает к лучшему. М-да…

В итоге я хорошо подавал за команду Минна, а когда пришел мой черед отбивать, стоял у своей калитки, как приклеенный – к разочарованию зрителей, ожидавших от меня сумасшедших мячей. Будучи третьим с конца, я мог рассчитывать, что долго это не продлится, а учитывая, что на другом конце стоял сам Минн, командовавший пробежками, тактика моя оказалась абсолютно верной. Мы выиграли с перевесом в две калитки, и Флэши не выбыл. И вот наутро, после завтрака, меня ожидал неподписанный конверт с тремя сотнями в векселях.

Я уже было запечатал конверт и собирался приказать лакею вернуть его посыльному, но не сделал этого. Дельце с душком, но три сотни есть три сотни, а кроме того, это ведь подарок, не правда ли? При случае я всегда могу откреститься – Б-же, каким же наивным я был тогда, вопреки всем своим военным компаниям!

Естественно, все это происходило в доме, который Аслам снял на окраине Кентербери. Отличное местечко: дорожки из гравия, шикарные лужайки, кустарники-деревья, газовое освещение, удобные комнаты, отменные напитки и закуски, лакеи тут и там – в общем, все в лучшем виде. Нас, гостей, насчитывалось около дюжины, так как размещение было превосходное, а Аслам из кожи вон лез, чтобы обеспечить комфорт. В тот первый вечер, в понедельник, он задал роскошную вечеринку, на которой присутствовали Минн и Феликс, и разговор, разумеется, шел только о крикете, но было еще и несколько дам, включая миссис Лео Лейд, бросавшую на меня через стол огненные взоры из-под копны своих похожих на колбасные кольца кудрей и облаченную в столь откровенное декольте, что ее полушария едва не падали в тарелку с супом. «Ставлю все наши подачи за неделю на то, что она не девственна», – думаю я, посылая Элспет, сидевшей во главе стола рядом с доном Соломоном и прямо-таки сияющей, самую любящую из своих улыбок.

Вскоре, впрочем, ее радость померкла, так как дон дал понять, что эта неделя станет последней для его пребывания в Англии: в конце месяца он уезжает с намерением посетить свои владения на Востоке и понятия не имеет, когда вернется – может, даже через годы. При этом за столом воцарилась неподдельная печаль, ибо собравшиеся знали толк в дармовщинке и понимали, что без щедрого дона Соломона у наших светских гиен станет одной кормушкой меньше. Элспет была в полном отчаянии.

– Но дорогой наш дон Соломон, что же мы будем делать? О, вы, должно быть, пугаете нас: ваши противные владения прекрасно могут обойтись и без вас, тем более что вы наверняка нанимаете для них только самых лучших управляющих, – и женушка мило надула губки. – Вы не можете быть так жестоки со своими друзьями! Миссис Лейд, мы ведь не отпустим его, не правда ли?

Соломон рассмеялся и погладил ее по руке.

– Дорогая моя Диана, – Дианой он взял за правило называть ее с того самого урока стрельбы из лука, – можете не сомневаться, что только непреодолимая необходимость вынуждает меня лишиться вашего милейшего общества, так же как общества Гарри и вообще всех вас. Однако мужчина должен работать, а моя работа лежит за морем. Так что, – Соломон покачал головой, и его полное, симпатичное лицо осенила грустная улыбка, – мне предстоит пережить эту муку, и сильнее всего заставляет меня страдать разлука с вами, – он посмотрел на Элспет, потом на меня, – потому как вы сделались мне словно братом и сестрой.

И чтоб мне лопнуть, большие темные глаза этого парня натурально подернулись слезой. Все за столом сочувственно закивали – все, кроме старого Моррисона, который с наслаждением чавкал своим бланманже и, судя по издаваемым звукам, разыскал в нем кости.

Элспет так расчувствовалась, что зарыдала, при этом груди ее содрогались столь бурно, что старый герцог, сидевший по другую руку от Соломона, уронил свои вставные челюсти в бокал с вином и пришлось прибегнуть к помощи дворецкого. Соломон, похоже, пришел в некоторое замешательство: он пожал плечами и бросил на меня почти умоляющий взгляд.

– Мне жаль, дружище, – говорит он, – но именно это я и хотел сказать.

Я так и не понял, что именно: сожалел о расставании с Элспет? Любой мужчина жалел бы. Неужели он питал столь дружеские чувства ко мне? Ну, я был довольно любезен и являлся ее мужем; быть может, именно те очаровательные манеры, на которые намекал Том Хьюз, возымели свое действие на этого впечатлительного даго? Так или иначе, требовалось что-то сказать.

– Знаете, дон, – говорю, – нам всем очень жаль терять вас, и это факт. Вы ч-ки славный парень, и я хочу сказать, не стали бы лучше, даже будь вы… будь вы англичанином. – Как понимаете, в мои намерения вовсе не входило распинаться перед ним, но все вокруг заверещали: «Верно, верно», – а Минн в знак согласия хлопнул по столу. – Так выпьем же за ваше здоровье, – подытожил я, и все выпили, а Соломон, склонив голову, радушно улыбнулся мне.

– Я понимаю, – говорит он, – как значим этот комплимент. Благодарю вас – всех вас, и в особенности моего дорогого Гарри. Единственное, чего мне хочется… – тут он смолк, качая головой. – Но нет, просить об этом будет уже слишком.

– Ах, просите все, что угодно, дон! – восклицает Элспет идиотски-умоляющим тоном. – Вы знаете, мы не сможем отказать вам!

Аслам принялся отнекиваться: мол, это все глупости, что, разумеется, только раззадорило ее выяснить, в чем дело. Выдержав паузу, он, поигрывая ножкой бокала, говорит:

– Боюсь, это покажется вам блажью, но просьба моя, драгоценная Диана, касается Гарри, вас и вашего батюшки, которого я считаю мудрейшим среди своих друзей, – тут он кивнул в сторону старого Моррисона, уверявшего тем временем миссис Лейд, что не хочет больше бланманже, зато не откажется «от еще одного кусочка ентова кукурузного пудинга». – И вот что я подумал: раз уж мне нужно ехать, то почему бы вам троим не отправиться со мной?

И он заискивающе улыбнулся каждому из нас по очереди.

Я глядел на этого малого онемев, решив, что он шутит, Элспет – блондинка в недоумении, – сидя с отвисшей челюстью, переводила взгляд с меня на Соломона и обратно.

– Отправиться с вами?

– Ну, в конечном счете, речь идет всего лишь о той стороне этого света, – замысловато изрекает Соломон. – Нет-нет, я совершенно серьезен: все не так уж страшно. Вы знаете меня достаточно, чтобы понимать – я не предложу вам ничего, что вы найдете неприятным. Мы отправимся в плавание на моем паровом бриге – он оснащен не хуже любой королевской яхты, и весьма приятно проведем время. Будем приставать к берегу где захотим: в Лиссабоне, Кадисе, Кейптауне, Бомбее, Мадрасе – куда заведет нас наша фантазия. О, это будет поистине великолепно! – Он с улыбкой наклонился к Элспет. – Подумайте о местах, которые мы увидим! Какое удовольствие доставит мне, Диана, показывать вам чудеса Африки со шканцев: таких красок вы не способны даже представить! Берега Индийского океана – о, эти коралловые острова! Ах, поверьте мне: не бросав якорь в Сингапуре, не побывав в тропических лесах Суматры, Явы и Борнео, не видав славного Китайского моря, где всегда утро – о, моя дорогая, вы, можно сказать, не видели ничего!

Чепуха, конечно – Восток воняет. Всегда и везде. Но Элспет глядела на него, как зачарованная; потом резко обернулась ко мне.

– Ах, Гарри, а можно мы..?

– Даже не обсуждается?.. – говорю. – Это же у ч-та на куличках.

– В наши-то дни? – восклицает Соломон. – Да при помощи пара вы можете оказаться в Сингапуре через э-э… три месяца самое большее. Прибавим еще три месяца в качестве гостей в моих владениях – и вы, Диана, узнаете, каково быть королевой Востока, уверяю вас, – и три месяца на обратную дорогу. Вы окажетесь дома уже к Пасхе.

– Ах, Гарри! – Элспет буквально светилась от радости. – Ах, Гарри, давай мы… О, Гарри, пожалуйста!

Парни за столом одобрительно закивали, а дамы завистливо зашушукали. Слышно было, как старый герцог сказал, что это самое настоящее приключение, лопнуть ему на месте, и будь он помоложе, ни за что не упустил бы шанса.

Дудки: никто не затащит меня снова на Восток – одного раза вполне достаточно. Кроме того, с какой стати я буду путешествовать по милости какого-то богатого даго, решившего покрасоваться перед моей женой? И у меня имелась еще одна веская причина для вежливого отказа.

– Это невозможно, дорогая моя, – говорю. – К сожалению, я солдат и нахожусь на службе. Долг и лейб-гвардия зовут, не так ли? Мне так печально лишать тебя такого, без малейшего сомнения, увлекательного путешествия, – признаюсь, сердце мое защемило при виде горя, исказившего ее милое личико, – но ехать мне нельзя, сама понимаешь. Боюсь, дон, что я вынужден отклонить ваше любезное приглашение.

– Ничего не поделаешь, – Соломон добродушно пожал плечами. – Хотя очень жаль, – он ободряюще улыбнулся Элспет, готовой вот-вот разрыдаться, – быть может, на следующий год. Впрочем, если Гарри нельзя уехать, быть может, ваш отец согласится составить нам компанию?

Произнесено это было столь естественно, что я не сразу уяснил смысл, но как только до меня дошло, потребовались большие усилия, чтобы сдержать грубый ответ. «Ах ты у-ок, – думаю, – так вот что ты затеял: выждал, пока старина Флэши сойдет с дистанции, и с невинным видом предлагаешь план, как увезти мою жену за тридевять земель, где ты сможешь без труда увиваться вокруг нее?» Все было ясно, как день: все мои дремлющие подозрения насчет этого поганого черномазого ожили в один миг, но я помалкивал, наблюдая, как Элспет смотрит на меня через стол. И, черт побери, во взгляде ее читались колебания.

– Но… но без Гарри это не будет весело, – проговорила она, и если был миг, когда я любил эту девчонку, то именно тогда. – Я не знаю… а что папа скажет?

Папа, по видимости, занятый поглощением своего пудинга, не пропустил ни слова, можете быть уверены, но в то же время ничего не сказал, пока Соломон излагал свое предложение.

– Припоминаете, сэр, мы обсуждали возможность того, что вы составите мне компанию в путешествии на Восток, с целью лично ознакомиться с перспективами расширения дел, – распространялся дон, но Моррисон оборвал его в своем очаровательном стиле:

– Вы обсуждали, не я, – говорит тесть, чавкая бланманже. – У меня и тут делов по горло, не хватает еще в моем-то возрасте шляться по Китаям, – он взмахнул ложкой. – К тому ж муж с женой должны быть всегда вместе – эк плохо было, когда Гарри уехал в Индию, оставив мою милую крошку с разбитым сердцем. – Раздался звук, который все приняли за сентиментальный всхлип, но я решил, что это в рот тестя отправилась очередная порция бланманже. – Не-не, мне нужна более веская причина, чтоб тащиться в такую даль.

И он ее получил. До сих пор я не до конца уверен, что это подстроено Соломоном, но готов побиться об заклад: без него не обошлось. На следующее утро старый хрыч опять почувствовал себя плохо – не знаю, способно ли переедание бланманже вызвать нервический приступ, но к вечеру тесть уже стенал в кровати, трясясь от лихорадки, и Соломон настоял на приезде из Лондона своего медикуса – обросшего бакенбардами субъекта с приставкой к имени и такими обволакивающе важными манерами, что мог бы зарабатывать в Мэйфере тысяч по пять в год. Он серьезно посмотрел на больного, скорчившегося под одеялами, словно крыса в норе, со своими затерявшимися на морщинистом лице глазами-бусинками, и мрачно шмыгнул носом.

– Переутомление, – объявляет костодав, закончив обследование и выслушав нытье Моррисона. – Система совершенно изношена, вот и все. Физического нездоровья нет и в помине: внутренне, дорогой мой сэр, вы так же крепки, как и я. Ну, надеюсь, что я могу сравниться с вами, ха-ха! – Его улыбка была чинной, как у епископа. – Но механизм, даже не нуждающийся в починке, требует отдыха – продолжительного отдыха.

– Это серьезно, док? – пискнул Моррисон. Внутренне, быть может, он был и в порядке, зато внешне напоминал картину «Умирающий Яков I».

– Разумеется, нет, если вы сами себя не доведете, – заявляет магистр припарок, качая головой в суровом восхищении. – Вы, флагманы коммерции, приносите в жертву свое здоровье, работая на благо своей семьи, страны и всего человечества. Но, дорогой мой сэр, бесконечно так продолжаться не может. У каждого есть предел – и вы достигли своего.

– А может, плеснете какой баланды из своей там шаланды? – прохрипел флагман коммерции, и когда его просьбу перевели на английский, медикус покачал головой.

– Я могу выписать рецепт, – говорит он, но никакое лекарство не заменит вам… ну, нескольких месяцев на озерах в Италии, скажем, или на французском побережье. Тепло, солнце, отдых – полный покой в приятной компании – вот ваша «шаланда», сэр. И если вы не последуете моему совету, я снимаю с себя ответственность за последствия.

Вот и все. В один миг я скумекал, чем все кончится. Соломон напомнил, что не далее как вчера предлагал подобное путешествие, и эскулап тут же согласился, что плавание подходит просто идеально. Сопротивление Моррисона было сломлено мольбами Элспет и строгими увещеваниями профессора пилюль – все, как по нотам, хоть бери да играй. Потом все обернулись ко мне, но я сказал «нет».

Последовала болезненная сцена с глазу на глаз между Элспет и мной. Я говорил, что если старому Моррисону угодно поплавать с доном Соломоном, то скатертью дорожка. Она отвечала, что немыслимо отпустить дорогого папу без ее присмотра: это-де ее святой долг – принять щедрое предложение дона и отправиться вместе со старым козлом. Я настаивал на необходимости оставаться в армии, и что без меня ей будет одиноко. «Почему, ах, почему ты все-таки не можешь поехать? Зачем нам эта армия, у нас достаточно денег», – ну и далее в том же духе. Я стою на своем, добавляя, что со стороны Соломона было безумием рассчитывать на мое согласие отпустить ее одну; она же разразилась слезами, заявив, что я просто ревную, причем не столько к ней, сколько к богатству и благородному происхождению дона. Не имея-де ни того ни другого, я из зависти лишаю ее маленького удовольствия; да и как может произойти нечто непристойное, если она поедет в сопровождении своего драгоценного батюшки, которого я, кстати, своим отказом до срока отправляю в могилу.

Я оставил ее рыдать, а когда позже Соломон стал пытать меня, заявил, что военный долг делает мой отъезд невозможным, а расставания с Элспет я не вынесу. Он вздохнул, но заявил, что слишком хорошо понимает меня. Будучи на моем месте, говорит дон с подкупающей искренностью, он поступил бы так же. На миг мне подумалось, не оклеветал ли я его: как правило, я сужу людей по себе и, кстати, редко ошибаюсь, но время от времени встречаются на свете порядочные и бескорыстные люди. Я собственными глазами видел нескольких.

Старый Моррисон, кстати сказать, не проронил ни слова; ему, конечно, не составило бы труда принудить меня, но будучи истинным пресвитерианином-лицемером, он мог обчистить до нитки сироту, но твердо стоял на том, что жена беспрекословно должна подчиняться мужу, и не вмешивался в наши с Элспет споры. Так что я незыблемо говорил «нет», и Элспет дулась до тех пор, пока не пришло время примеривать новую шляпку.

Так миновало несколько дней, в течение которых я играл в крикет за Минна, разбив несколько калиток своими кручеными и совершив несколько пробежек (не слишком много, всего восемнадцать за один иннинг, что весьма порадовало меня, и снова перехватил мяч Пилча: одной рукой, очень низкий, в момент, когда Пилч хотел отрезать Минна, и мне пришлось распластаться во весь рост). Пилч клялся, что вышел бамп[789], но его не было – уж вам-то я бы признался. Элспет тем временем купалась в восхищении окружающих и весело проводила время, Соломон вел себя, как несравненный хозяин и кавалер, старый Моррисон восседал на террасе, ворча и читая молитвы вперемежку с биржевыми индексами, Джуди же прогуливалась с Элспет, бросая злобные взгляды, но не говоря ничего.

Все началось в пятницу, и, как это часто бывает с катастрофами, сперва все шло лучше некуда. Всю неделю я пытался подбить клинья к соблазнительной миссис Лейд, но будучи занят сам и принимая во внимание факт, что старый герцог не спускает с нее ревнивого ока, оставался при своих интересах. Но поскольку ей хотелось не меньше, чем мне, вопрос был только во времени и месте. В самом деле, после обеда в понедельник мы ухитрились оказаться наедине, спустившись в сад, но не успел я задрать ей юбки в зарослях бирючины, а она совсем откусить мне половину уха, как появляется эта ч-ва стерва Джуди и зовет нас послушать, как Элспет будет в гостиной петь «Ясеневую рощу». Мы, дескать, ни за что не согласимся пропустить такое представление, заявляет она с ехидной улыбочкой.

Наконец утром в пятницу Элспет с Соломоном направилась в какую-то картинную галерею, Джуди пошла с несколькими гостями по магазинам, и в доме не осталось никого, за исключением сидящего на террасе Моррисона. Тут как раз появляется миссис Лейд с вестью о том, что герцога приковал к постели приступ подагры. Ради прикрытия мы немного поболтали с Моррисоном, доведя его до белого каления, и удалились, неспеша, порознь, чтобы встретиться вновь в гостиной, просто пылая от страсти и нетерпения. Дело не было в новинку никому из нас: пока я одной рукой извлекал ее груди, а другой спускал с себя бриджи, ногой прихлопнув за нами дверь, она сбросила с себя все, и на пути к кушетке мы уже слились в объятиях, что вызвало бурю животрепещущих звуков со стороны дамы. Святой Георг, ну и тяжелая она была! И в то же время гибкая, как угорь, при ее-то весе. Мне трудно припомнить какую-либо другую из своих партнерш, кто был бы способен выделывать такие штуки по ходу любовной игры – разве что Элспет, когда выпьет.

Дело шло полным ходом, приближаясь к финишу, и я уже прикидывал, как бы нам продолжить наше знакомство по-новой, как вдруг услышал звук, заставивший меня подскочить с такой силой, что просто удивительно, как наша кушетка не развалилась. Это были быстрые шаги, приближающиеся к двери гостиной. Я оценил обстановку: штаны спущены, один башмак снят, до окна или любого другого возможного убежища меня отделяют целые мили. Миссис Лейд стоит на коленях на кушетке, я, прильнув к ней сзади, выглядываю из под ее украшенной плюмажем шляпки, которую она забыла снять. «Как любезно с ее стороны», – подумалось мне. Ручка двери повернулась. Захвачен врасплох, ни единого шанса на спасение – остается только спрятать лицо в жирных складках ее тела и надеяться, что вошедший не сумеет узнать меня по оставшимся неприкрытыми частям тела. Скандала опасаться не стоило – уж точно не в 1843-м – если только это не герцог, а шаги явно не принадлежали подагрику.

Дверь распахнулась, шаги замерли; наступило то, что в дамских романах называют драматической паузой, тянувшейся, как показалось мне, не менее трех часов, и нарушаемой только экстатическими стонами миссис Лейд – полагаю, она даже не подозревала, что на нас смотрят. Я исхитрился бросить косой взгляд через перья ее шляпки на зеркало на каминной полке, и едва не лишился чувств, поскольку у двери, опираясь на ручку, стоял Соломон и озирал открывшуюся перед ним сцену.

Он даже бровью не повел; затем, услышав звуки приближающихся шагов за спиной, отступил назад и прикрыл дверь.

– Нет, здесь никого нет, давайте посмотрим в оранжерее, – донесся до меня его голос. Хоть и даго, этот парень был ч-ки гостеприимным хозяином.

Не успела еще захлопнуться дверь, как я уже попытался высвободиться, но без успеха, поскольку в тот же миг руки миссис Лейд метнулись назад и сомкнулись, словно челюсти, на моих ягодицах, а голова ее откинулась, оказавшись рядом с моей.

– Нет, нет, нет, только не сейчас! – выдыхает она. – Не уходи!

– Дверь, – поясняю я. – Надо запереть дверь. Кто-нибудь увидит.

– Не оставляй меня! – кричит миссис Лейд, и я сомневаюсь, что она отдавала себе отчет, где находится; закатив глаза, дама заклинала меня не покидать ее. Сложная ситуация, признаюсь вам: меня буквально раздирало надвое.

– Ключ, – промямлил я, высвобождаясь. – Всего один миг, и тут же назад.

– Возьми меня с собой! – простонала она, и мне не оставалось ничего иного. Уж не знаю, как мне удалось дотащиться до двери с этой тушей на весу. По счастью, все счастливо закончилось именно в тот момент, когда ноги мои не выдержали, и мы рухнули на порог в сладостном изнеможении. Я при этом еще ухитрился и ключ в замке повернуть.

Так ли ловко она умела одеваться, как и скидывать одежду, сказать не берусь, поскольку, когда я привел себя в порядок и стал спускаться вниз по плющу, она еще охала и вздыхала, привалившись к стене вместе со своей всклокоченной пернатой шляпой. Дельце получилось горяченькое, и чем скорее я окажусь подальше отсюда, добывая себе алиби, тем лучше. То что мне настоятельно было нужно в этот момент – это короткая прогулка; помимо прочего, вечером меня ждал матч, и я хотел быть в форме.

* * *

[Выдержка из дневника миссис Флэшмен, …июня 1843 года]

…никогда еще не чувствовала себя такой виноватой, и все-таки, что могла я поделать? Мое сердце предупреждало меня, когда дон С. сократил наш визит в галерею – а там нашлось несколько Превосходных Акварелей, которые я с удовольствием не спеша осмотрела бы, – сказав, что у него имеется своя Причина вернуться домой пораньше.

Смысл своих Предчувствий я не могла объяснить, но, увы, они оправдались, и я чувствую себя самым Падшим Существом на земле!! Дом был почти пуст, если не считать дремлющего на террасе Папы, и Нечто в манерах дона С. – быть может, Страстный Блеск в его глазах – побуждали меня разыскать моего Драгоценного Г., не теряя ни минуты. Ах, если бы мы нашли его! Мы обыскали все-все, но никого не нашли, и, войдя в оранжерею, дон С. наполнил меня Стыдом и Тревогой, открывшись передо мной в самых недвусмысленных выражениях. Благодаря растениям, делавшим атмосферу крайне Удушливой и собственному моему волнению, мне сделалось дурно, и я вынуждена была опереться на его руку и преклонить голову к плечу дона.[Свежо предание!!! – Г. де Р.] Представьте себе мое невыразимое отчаяние, когда, воспользовавшись моментом моей слабости и выгодами ситуации, он прильнул своими губами к моим!! Я была настолько обескуражена, что потребовалось довольно продолжительное время, прежде чем смогла оказать ему сопротивление, и вовсе не без труда удалось мне Выскользнуть из его Объятий. Он употреблял в мой адрес самые Восторженные Выражения, называя своей Дорогой Дианой и Златой Нимфой (что даже в этот Миг Смятения заставило меня поразиться столь поэтическому сравнению), в Следствие чего я столь ослабла, что оказалась неспособной сопротивляться ему, когда он опять прижал меня к своей груди и Поцеловал с Силой еще большей, нежели прежде. К счастью, послышались приближающиеся шаги одного из садовников, и мне, в полном смятении чувств, благополучно удалось вырваться. Легко представить себе мой Стыд и Угрызения Совести, и, как будто чтобы нарочно усилить их, я внезапно замечаю в саду моего милого Г. По его словам, он упражнялся перед вечерним матчем. При виде его раскрасневшегося мужественного лица и мысли о том, что он занимался столь здоровым, невинным делом, в то время как я бессильно билась в Жарких Объятиях другого – пусть даже и против собственной воли – в сердце мое вонзился острый нож. Усиливая боль, он назвал меня своей Милой Старушкой и стал с интересом расспрашивать про картинную галерею; я растрогалась едва не до слез, а когда мы вместе пришли на террасу, где встретили миссис Л.Л., мне стало совершенно очевидно, что Г. уделяет ей не больше внимания, чем полагается исходя из элементарной вежливости (да и не удивительно, ибо трудно было найти в ней что-либо, способное Соблазнить мужчину – настолько помятой она выглядела), зато по отношению ко мне был весь доброта и внимание, как и положено самому лучшему из мужей, каковым Г. и является.

Но что мне стоит думать про поведение дона С.? Не стоит мне судить его слишком строго: учитывая пылкий темперамент, прорывающийся наружу то тут то там, удивительно ли его Стремление к тому, что он находит привлекательным? Разве стоит мне винить себя за то, что я – не по своей воле – Щедро одарена Природой формами и чертами, которые Сильный Пол находит такими красивыми? Я утешаю себя мыслью, что такова Женская Доля, и если дама наделена качествами, достойными обожания, ей не стоит упрекать себя до тех пор, покуда она не Поощряет Фамильярность, но держится с Подобающей Скромностью…

[Чушь и бахвальство! Конец выдержки. – Г. де Р.]

III

Нет сомнений, что хорошие скачки – лучшая из всех тренировок перед матчем, ибо тем вечером я подал лучшую свою серию за команду Минна против Сборной Англии № 11: пять калиток из двенадцати в одиннадцати оверах, причем среди прочих Лиллиуайт выбыл из-за ноги перед калиткой, а Марсден вылетел вчистую. Я никогда не делал ставки на всякие там холодные ванны и гантели, так что, как видите, к нашим парням на тестовых матчах нужно только приставить спортивных дамочек навроде миссис Лео Лейд, и тогда австралийцам останется только в ногах у нас валяться.

Только маленькое облачко омрачало мой горизонт, когда мы всей честной компанией сели пить чай в шатре (Элспет прильнула к моей руке, а Минн то и дело поднимал бокал за Кубок вызова, который мы должны взять): узнал ли меня Соломон в гостиной этим утром, и если узнал, то станет ли молчать? Меня это не слишком беспокоило, так как все, что ему было видно в зеркале, – это моя мужественная спина и ягодицы да очумевшая физиономия миссис Лейд. Мне было совершенно начхать, что он предпримет на ее счет, но даже узнав во втором совокупляющемся меня, вряд ли дон станет болтать – в то время среди парней такое было не принято. Да и когда он подошел, чтобы поздравить меня, весь сияющий, и наполнил мой бокал, говоря Элспет, что ее муж – лучший подающий в стране и ему место в сборной Англии, не меньше, – в глазах его не читалось ни малейшего намека на осведомленность. Кое-кто из присутствующих закричал: «Правильно! Правильно!», и Соломон восхищенно качал головой – изощренный, коварный негодяй.

– Знаете, – обращается он к сидящим поблизости, в числе каковых оказались многие из его гостей, а заодно Минн, Феликс и Понсонби-Фейн, – не удивлюсь, если Гарри уже сейчас является самым быстрым подающим в Англии. Я не говорю «лучшим», чтобы не обидеть никого из присутствующих, – и Соломон вежливо поклонился Минну, – но быстрейшим – бесспорно. Что вы об этом думаете, мистер Феликс?

Феликс покраснел и заморгал, как делал всегда, когда оказывался в центре внимания, и заявил, что не знает. Потом добавил серьезно, что, стоя у линии, не забивает себе голову милями в час, но может заявить с полной ответственностью: любому отбивающему, вышедшему против Минна или меня, будет что рассказать своим внукам. Все засмеялись. Соломон же восклицает, что начинающий крикетист подпрыгивал бы до небес, выпади ему шанс сыграть с нами несколько оверов. Они, ясное дело, не продлятся долго, но честь стоит того.

– Конечно, я не смею и надеяться, – добавляет он, теребя серьгу в ухе и лукаво глядя на меня, – что вы согласитесь сыграть со мной матч в одну калитку, не так ли?

Будучи подогрет игристым и своими пятью из двенадцати, я засмеялся и заявил, что буду счастлив оказать ему эту услугу, но ему в таком случае стоит запастись страховым полисом Ллойда или одеть доспехи.

– Ну, – говорю, – согласны попытать счастья?

Дон пожал плечами и ответил, что неуверен: зрелище, мол, будет неважное, но он, пожалуй, рискнет.

– В конце концов, – говорит Соломон с поддевкой, – как отбивающему вам, сами знаете, далеко до Фуллера Пилча.

Бывают моменты, причем им свойственно оставаться в памяти, когда баловство и веселье внезапно оборачиваются чем-то крайне серьезным. Как сейчас, вижу перед собой картину: шатер, полный одетых в белое мужчин и леди в ярких летних нарядах, бьющие в ноздри запахи травы и парусины, полы шатра хлопают на теплом ветру, звуки разговора и негромкий смех; Элспет с милой улыбкой занята клубникой со сливками; раскрасневшееся лицо Минна блестит от пота, а Соломон возвышается напротив меня – темно-зеленый сюртук, булавка с изумрудом в шарфе, смеющиеся глаза на загорелом блестящем лице, аккуратно причесанные черные кудри и баки; крупная ухоженная рука сжимает ножку бокала.

– Чисто ради развлечения, – говорит он. – Будет-таки чем похвастать. Сыграем на моей лужайке перед домом. Идемте, – и дон легонько тыкает мне в грудь. – Я вызываю вас, Гарри.

Остальные при этом рассмеялись, говоря, что дон – отчаянный парень, ей-ей.

Откуда мне было знать, что затевается, хотя что-то подсказывало мне – где-то кроется подвох. Но под действием шампанского и мурлыканья Элспет я отринул все прочь.

– Отлично, – говорю, – посчитаем вам ребра. Сколько игроков с каждой стороны?

– А, только мы двое, – отвечает. – Никаких полевых: границы, конечно, но никаких зачтенных мячей или пробросов. Мое сложение, знаете ли, – и он с улыбкой похлопывает себя по пузу, – не способствует беготне. Один на один – пойдет? Удваивает мои шансы на пробежку-другую.

– А ставки? – смеется Минн, подмигивая мне. – Такие матчи на тиззи[790] не играются.

– Да все что угодно, – махает рукой Соломон. – Мне все равно: «пятерка», «пони», «обезьянка»[791], тысяча – без разницы, потому как я так и так проиграю.

Разговор повернул в русло, когда любой разумный человек, как правило, хватает шляпу и мчится к ближайшему выходу – в противном случае через час тебе придется царапать на листке: «Я, такой-то, должен такому-то…» – и думать о смене имени. Но не в этот раз: в конечном счете, я был мастером, в отличие от него – его никто даже и не видел в игре. Ему не на что было рассчитывать против моих ураганных подач, да и в деньгах моих он не нуждался.

– Погодите-ка, – говорю, – мы ведь не какие-нибудь набобы – лейтенант на половинном жалованье не может…

Тут Элспет, чтоб ей, махает своим ридикюлем и шепчет, что я могу поддержать любую ставку дона Соломона, и пока я пытался утихомирить ее, Соломон говорит:

– Не стоит беспокоиться об этом: со своей стороны я ставлю тыщу – это же, в конце концов, мое предложение, так что мне и расхлебывать. Гарри может поставить, что захочет. Ну как, приятель, идет?

Ну, кто не знает, что у этого парня денег куры не клюют, так что если у него есть желание расстаться с тысчонкой за право получить у меня урок крикета, ему и карты в руки. И все-таки мне не приходило в голову, что поставить против его денег, о чем я и заявил.

– Тогда пусть это будет пинта эля, – заявляет Соломон, щелкнув пальцами. – А знаете что: я назову вашу ставку и обещаю, что в случае проигрыша уплата ее не будет стоить вам ни гроша.

– И что же это? – спрашиваю, тут же насторожившись.

– По рукам?

– Сначала скажите, что за ставка, – говорю.

– Ну уж, можете не беспокоиться, – с торжествующей улыбкой заявляет он. – Ставка такая: если побеждаете вы – получаете тысячу фунтов, побеждаю я – что, согласитесь, весьма маловероятно, – Соломон сделал паузу, нагнетая интерес, – если побеждаю я, вы разрешите Элспет с ее отцом отправиться в плавание со мной. – Он обвел компанию лучезарным взором. – Можно ли предложить что-либо более честное, а?

От такой откровенной наглости я просто опешил. Этот жирный выскочка с замашками ниггера, уже заявлял о своем интересе к моей жене и публично предложил ей отправиться с ним в путешествие, оставив меня подращивать рога дома, и получил от ворот поворот. И вот теперь опять взялся за свое, только пытается провернуть все под видом легкомысленной игры. Я едва не закипел от ярости: неужто он столковался обо всем с Элспет? Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять – она изумлена не меньше меня. Впрочем, все остальные улыбались, и я заметил как две леди шушукались под зонтиками; миссис Лейд наблюдала с интересом.

– Ну-ну, дон, – с напускной веселостью говорю я. – А вы не слишком торопитесь?

– Ах, бросьте, Гарри! На что мне рассчитывать? Вы ведь наверняка выиграете. Разве он не всегда побеждает, миссис Лейд? – И он с улыбкой посмотрел на нее, потом на меня, потом на Элспет, и все это без тени эмоции.

Б-г мой, неужели он все-таки узнал мою корму там, в гостиной, и теперь как бы дает понять: «Прими мое предложение, дай мне шанс, или я уничтожу тебя»? Я не был уверен, но это и не важно, так как сообразил, что в любом случае обыграю его, как пить дать. Как, неужели Флэши, этот героический спортсмен, спасует перед каким-то новичком и тем самым признает, что ревнует свою жену к этому жирному щеголю? Нет, мне придется играть и делать вид, что все в порядке. Б-же, он надул меня, как сказал бы старый герцог.

Но на что он надеется? На один шанс из миллиона? Игра в одну калитку – дело случая, но даже так ему не светит побить меня. И все-таки он настаивает на своем, готов уцепиться за любую, самую призрачную, возможность, как это водится у подлых заносчивых типов вроде него. Терять ему нечего – тысяча монет для него все равно что полушка. Ну ладно, остается только уделать мерзавца и поблагодарить его за щедрость.

– Тогда решено, – радостно говорю я. – Только раз уж вы установили для меня ставку, я установлю вашу. Проигрыш будет стоить вам две тысячи, а не одну. Идет?

Естественно, дон со смехом согласился, заметив, что раз уж я поставил такое кабальное условие, то должен сделать и ему шаг навстречу, отдав ему ничью – то есть при равном счете победа оставалась за ним. Мне оставалось только побеждать – но это все ерунда, поскольку я намеревался разгромить его вчистую. Исключительно для порядка, однако я попросил Феликса выступить в роли рефери – мне вовсе не хотелось, чтобы какой-нибудь карманный человечек Соломона поднес ему игру на блюдечке.

Итак, с матчем было решено, и Элспет даже соблаговолила не говорить, что рассчитывает на мое поражение; в самом деле, позже она призналась, что считала дона Соломона неважным игроком, которому нечего надеяться заполучить ее даром.

– Ты же знаешь, Гарри, я никогда не согласилась бы ехать с ним и с папой против твоей воли. Но раз уж ты принял его ставку, это меняет дело, и… О, как замечательно было бы увидеть Индию и… другие чудные места! Но ты, ясное дело, должен постараться и не проиграть меня…

– Не беспокойся, старушка, – говорю я, подхватывая ее. – Не проиграю.

Это было перед обедом. К ночи я уже не был настолько уверен.

Пока остальные сидели за портвейном, я решил обследовать площадку и едва только подошел к воротам, как из тени послышалось: «Тсс!», и, к своему изумлению, увидел две или три темные фигуры, выбравшиеся на дорогу. Одна из них выступила вперед, и чирута едва не вывалилась у меня изо рта, когда я узнал славные черты Дедалуса Тигга, ик-сквайра.

– Какого ч-та вы тут делаете? – обрушился на него я. Мерзавец попадался мне на глаза во время одно или двух игр, но я, естественно, избегал встреч с ним. Тигг приподнял шляпу, оглянулся и попросил разрешения уделить ему пару минут. Я порекомендовал ему проваливать куда подальше.

– О, нет, сэр! – говорит он. – Вы не можете желать такого – только не вы. Не уходите, мистер Флэшмен: обещаю, я не задержу вас надолго. Ну, леди и джентльмены покуда в гостиной, осмелюсь заметить, и вы не замедлите вернуться. Но я слыхал, вы намерены сыграть однокалиточный матч завтра, против отличного спортсмена, мистера Соломона Аслама? Очень знаменитый тип, можно сказать, шикарный…

– Откуда вам известно о его крикете? – спрашиваю я, и мистер Тигг хмельно фыркает.

– Да уж, сэр, говорят, он в поиграл в свое время… Но, Б-же правый, против такого, как вы, ему не выстоять. Да-а, будь это дело в городе, я бы поставил против него полсотни, а можа, и сотню…

– Весьма вам признателен, – говорю я и отворачиваюсь, но тут он заявляет:

– Прикиньте, сэр, могут найтись такие, кто поставит на него чисто из расчета, шо ему попр-лявезет выиграть – но это, канеш, совершенно невозможно против такого сильного игрока, как вы. И все-таки даже такие иногда проигрывают – а если вы проиграете? Ну, тогда тот, кто поставил тысячу на Аслама – ну только допустим, канеш – этот парень получит тыщ пятьдесят, не меньше. Полагаю, – добавляет он, – мои ращеты верны.

На этот раз я чируту едва не проглотил. Дерзкая, неприкрытая наглость идеи валила с ног – а не было ни малейшего сомнения, что затеял этот подонок: и без слов ясно, какого рода предложение он собирается сделать. Так меня еще никогда не оскорбляли, и я от души пр-лял его нахальство.

– Не к чему повышать голос, сэр, – говорит Тигг. – Не сомневаюсь, вам не по вкусу придется, если услышат, шо вы разговариваете с кем-то вроде меня. Или если узнают, шо в прошлом вам кое-чё перепадало за услуги, которые…

– Бессовестный лжец! – кричу я. – Я не получал ни единого пенни из твоих трек-тых денег!

– Ну и ну, подумать только! Неужто этот Винсент опять их прикарманил? Только вот как бы ему это удалось: письма и деньги были вложены в конверт и запечатаны в присутствии двух моих надежных приятелей, которые могут поклясться, шо их отправили вам. А вы, грите, не получали? Ну, видать, этот Винсент шустрее, чем я думал, – придется оторвать ему ч-товы ноги, чтоб поучить уму-разуму. Ну, это по ходу дела, вопрос в том, – тут он ткнул меня пальцем в ребра, – шо мои надежные приятели могут поклясться – и кое-кто им поверит, шо вы получали денежки от букмекера. О, да, за победу, подарок, но все равно получится грязный скандал. Очень грязный.

– Пр-тье! – ярость душила меня. – Если вы надеетесь запугать меня…

Он воздел руки в притворном ужасе.

– Никогда и не допускал такой мысли, мистер Флэшмен! Я знаю, шо вы храбры, как лев, сэр, – о, вам даже не страшно разгуливать по ночам одному по Лондону. Посещать кое-какие странные местечки, полагаю. Места, где иные молодые люди попадают в лапы к разбойникам, которые бьют их едва не до смерти. Да вот, есть у меня один юный друг – точнее, был, потому как нагрубил мне; так с ним случилась такая вот история. Искалечили на всю жизнь, сэр, страшно сказать. А мерзавцев так и не нашли, нет. Ну конечно, ищеек в наши дни жутко не хватает…

– Подлец! Да я тебе…

– Ни-ни-ни, мистер Флэшмен. Весьма не советую предпринимать резких движений, сэр. Да и разве есть в этом необходимость, в конце-то концов? – я словно воочию видел на его лице гнусную усмешку, хотя было уже темно. – Просто мистер Аслам должен выиграть завтра – и вы мигом станете богаче на пять тыщонок, дорогой мой сэр. Мои надежные приятели забудут… то, шо видели… и, осмелюсь заявить, никакие бандиты не помешают вам ходить где вздумается. – Он помолчал, потом снова коснулся шляпы. – А теперь, сэр, не смею вас долее задерживать: ваши леди уже заждались. Желаю приятнейшей ночи и выражаю самые прискорбные сожаления, шо не могу пожелать вам победы завтра утром. Но только подумайте, как будет ликовать мистер Аслам, а? Для него это будет такая неожиданность.

С этими словами фигуры растаяли в темноте, до меня долетел смешок Тигга, когда тот со своими дружками затопал по дороге.

Когда я пришел в себя, первой моей мыслью было, что за всем этим стоит Аслам, но здравый смысл подсказывал – он не такой дурак: только молокососы типа меня способны попасть на крючок к субъектам вроде Дедалуса Тигга. Б-же, каким тупым ослом я был, прикоснувшись к его деньгам! Ему ничего не стоило сделать скандал, да и подстроить мне ловушку темной ночью с него тоже станется. Как же, ч-т побери, мне быть? Если я не позволю Асламу выиграть… Да чтоб я сдох, если позволю! Устроить ему развлекательный тур вокруг света в обществе Элспет, а самому остаться гнить в своей каморке в Сент-Джеймсе? Не пойдет. Но если я побью дона, Тигг придет в ярость, и одной прекрасной ночью его бандиты превратят меня в фарш на какой-нибудь тихой улочке…

Как понимаете, в кровать я лег не в лучшем расположении духа, да и выспался не очень.

Беда не приходит одна. Утром я все еще бился над своей дилеммой, когда на меня обрушился еще один удар, на этот раз посредством пакостного участия мисс Джуди, сатраповой шлюхи. Я расхаживал по гравийной дорожке, нервно куря и барабаня пальцами, и наблюдал, как садовники Соломона устанавливают на главной лужайке калитку для нашего матча. Потом принялся бесцельно бродить вокруг дома. Джуди сидела в одной из зеленых беседок, почитывая газету. Когда я, намеренно не обращая на нее внимания, проходил мимо, она только скользнула по мне взглядом, но стоило мне отдалиться, за спиной раздался негромкий голос:

– Ищете миссис Лео Лейд?

Не самое лучшее начало для разговора. Резко остановившись, я повернулся к ней. Переворачивая страницу, она продолжила:

– На вашем месте я бы не стала этого делать. Боюсь, нынче утром она не принимает.

– На кой ч-т она мне сдалась?

– Вот это и герцога интересует, осмелюсь доложить, – говорит мисс Джуди, пряча за газетой лукавую улыбку. – К вам он еще не обращался с расспросами? Ну что ж, всему свое время, без сомнения. – И Джуди, вся такая невозмутимая, чтоб ей сд-уть, продолжила чтения, в то время как у меня сердце застучало, как молот.

– К чему ты, ч-т возьми, клонишь? – говорю, и, поскольку она не удостоила меня ответом, вышел из себя и вырвал газету у нее из рук.

– Ах, вот и мой малыш! – восклицает она, глядя теперь прямо на меня и оскалившись в иронии. – Может, ты собираешься меня ударить? Лучше не стоит – поблизости так много людей, и им лучше не видеть, как герой Кабула бьет леди. Не так ли?

– Не «леди»! – ору я. – Надо говорить «шлюху».

– Мне сказали, что именно так герцог обозвал миссис Лейд, – отвечает Джуди, грациозно поднимаясь и раскрывая над собой зонтик. – Хочешь сказать, что не слышал этого? Ну так услышишь, и довольно скоро.

– Прямо сейчас! – говорю я, хватая ее за руку. – Б-же правый, если ты или кто-нибудь еще распространяют тут обо мне разные сплетни, вы за это ответите! У меня нет ничего общего ни с миссис Лейд, ни с герцогом, ясно тебе?

– Неужели? – она смерила меня с головы до пят взглядом, сопровождаемым своей ехидной ухмылкой, и резко высвободила руку. – В таком случае миссис Лейд лжет. В чем я и не сомневалась.

– Что ты имеешь в виду? Ты скажешь мне прямо сейчас или…

– О, даже не собираюсь лишать себя такого удовольствия, мне просто хотелось немного помучить тебя сначала. Итак: одна маленькая пташка из отеля герцога нашептала мне, что вчера ночью между герцогом и миссис Лейд произошла ссора – полагаю, такое случается частенько: его подагра, знаешь ли. Разговор шел на повышенных тонах – сначала с его стороны, потом с ее, и в ход шли разные эпитеты – ну ты, наверное, знаешь, как это бывает. Всего лишь обычная семейная сцена; но боюсь, миссис Лейд – женщина не слишком умная, так как когда речь зашла о… способностях его светлости – даже и не знаю, с какой стати – она имела глупость упомянуть твое имя, да еще проведя невыгодное для герцога сравнение. – Мисс Джуди мило улыбнулась, эффектным движением поправив свои каштановые пряди. – Мне сдается, ее слишком легко удовлетворить. И уж совсем безумием было так выдавать своего воздыхателя. Так или иначе, его светлость, был так уязвлен, что его ревность…

– Это ч-ва ложь! Я и близко не подходил к этой потаскухе!

– Ну конечно, без сомнения, она перепутала тебя с кем-то еще. Видно, ошиблась в подсчетах. Однако его светлость поверил ей: ревнивые любовники часто исходят из худшего. Кончено, мы надеемся, что он простит ее, но не удивлюсь, если на тебя его прощение не распространится, и…

– Заткни свой поганый рот! – кричу я. – Все это вранье: если эта тварь оболгала меня, или это ты распускаешь обо мне грязные слухи, клянусь Б – ом, вы обе пожалеете, что на свет родились…

– Ну вот, ты опять цитируешь герцога. Похоже, весьма скорый на руку пожилой джентльмен. Он заявил – самым громким голосом, если верить постоялице отеля, – что натравит на тебя боксера-профессионала. Кажется, у него в подопечных значатся такие личности, как Конт и Большая Пушка, но я плохо смыслю в таких вещах…

– До Элспет дошли эти гнусные измышления? – восклицаю я.

– Если бы я знала, что она поверит, сама сказала бы ей, – заявляет эта подлая дрянь. – Чем скорее станет ей известно, за какого кобеля она вышла замуж, тем лучше. Но Элспет достаточно глупа, чтобы боготворить тебя – большую часть времени. Будет ли она находить тебя столь же привлекательным после того, как герцогский боксер тебя хорошенько поколотит, это другой вопрос. – Удовлетворенно вздохнув, она повернулась прочь. – Ну и ну, Гарри, ты же весь дрожишь – а тебе ведь нужно быть твердым в преддверии матча с доном Соломоном. Все так ждут этого зрелища…

Как можете себе представить, я остался стоять, обуреваемый злобой и мрачными предчувствиями. Было трудно поверить, что эта тупая корова Лейд похвасталась своему покровителю про то, как наставляла ему рога со мной, но некоторые женщины бывают так глупы, особенно в запале – и вот теперь эта мстительная старая развалина напустит на меня своих псов[792] – прибавьте к сказанному вчерашние угрозы Тигга, и получится более чем достаточно. Неужели самовлюбленный старый пень не понимает, что его резвая кобылка нуждается время от времени в молодом седоке, чтобы поддерживать себя в форме? Вот так я и стоял: куда ни глянь – всюду тучи, и как быть в матче с Соломоном, тоже неясно. В этот момент приходит Минн, чтобы проводить меня к площадке для великого поединка. О крикете в эту минуту я думал меньше всего.

Наша компания, разбавленная изрядным числом местных сливок, уже устроилась в креслах и шезлонгах на лужайке перед домом. Благодарение Г-ду, герцога и миссис Лейд не было – скорее всего, еще крушат друг об друга мебель в отеле, – зато Элспет занимала место в самом центре, а рядом с ней сидела Джуди, с видом таким, будто только что подлизала остатки торта. «Болтливая потаскушка, – подумал я, стиснув зубы, – я с тобой еще поквитаюсь».

На другой стороне лужайки собралась пестрая толпа, так как Соломон по такому случаю открыл ворота, а также установил шатер, в котором жаждущие могли угоститься бесплатным пивом и закусками. Что ж, если ему так хочется быть принародно побитым, это его дело. Впрочем, Б-же мой, неужели я решусь побить его? В довершение моего смятения среди группы ярко одетых субъектов, стоящих под деревьями, я заметил не что иное, как алый жилет и столь же красочную физиономию Дедалуса Тигга, ик-сквайра, пришедшего, надо полагать, проследить за судьбой своей большой ставки. Рядом с ним толпились несколько столь же неотесанных парней, дувших эль и похохатывавших.

– Ты разошелся во мнениях с завтраком, Флэши? – говорит Минн. – Ты выглядишь несколько нездоровым. Эге, твой соперник уже готов. Идем же.

Соломон был уже на лужайке, весь такой деловой в своих вельветовых брюках, спортивных туфлях и с соломенной шляпой на темной голове. Он улыбнулся мне и пожал руку, на что сливки общества вежливо захлопали, а простонародье разразилось криками и стуком кружек. Я скинул сюртук и переобулся, после чего малыш Феликс подкинул монетку. Я назвал «решку» и угадал.

– Отлично, – говорю я Соломону. – Вы отбиваете первым.

– Превосходно, – восклицает он, сверкнув зубами. – И пусть победит сильнейший!

– Так и будет, – отвечаю я и прошу подать мяч, тогда как Соломон, вот наглец, отправляется прямиком к Элспет и разыгрывает целую комедию, прося пожелать ему удачи. Он даже набрался дерзости потребовать у нее платочек, чтобы привязать к своему поясу.

– Я должен носить цвета своей дамы! – восклицает он, вызвав всеобщее веселье.

Разумеется, она пошла ему навстречу, но потом, перехватив мой взгляд, пролепетала, что я тоже должен носить ее цвета, чтобы было честно. Но другого платка у нее не нашлось, и подлюка Джуди предложила дать мне свой – и все закончилось тем, что я засунул сморкальник этой шлюхи себе за ремень, а она наблюдала за этой картиной, всласть потешаясь исподволь.

Мы вместе подошли к калитке, и Феликс поставил Соломона на позицию. Тот, не теряя времени даром, стал деловито осваиваться на площадке и настукивать ямку для биты, меня же всего трясло, пока я разминал руку. Я подметил, что играть нам предстоит на рыхлом дерне, что особых выгод мне не сулит, ибо Соломон наверняка тоже принял это в расчет. Тем лучше для него.

– Играем! – дает команду Феликс, и на лужайке воцаряется тишина. Все ждали первого броска. Соломон приготовился; я же, подтянув ремень, подал ему одну из своих фирменных – поклясться могу, он побледнел, когда мяч со свистом пролетел мимо его лодыжки и коснулся поля уже в кустарниках. Толпа завопила; я развернулся и подал снова. Он не был плохим отбивающим. Следующий мой мяч он отразил с лету, третий отбил прямо на меня, а на четвертом сорвал всеобщие аплодисменты, совершив две пробежки. «Эге, – думаю я, – и что мы тут имеем?» Я подал медленно, и Соломон запулил мяч аж в деревья, и мне пришлось продираться сквозь толпу, а он тем временем заработал пять очков. Возвращаясь к линии подач, я пыхтел и был вне себя от ярости, но встряхнулся и послал мяч по прямой, с ураганной силой; дон отскочил и перевел его за калитку. Зрители взвыли от восторга, а я стиснул зубы.

До меня начало доходить, какой поганой затеей может быть однокалиточный матч без полевых, когда тебе приходится носиться за каждым мячом. Силы расходуются, а для быстрого подающего это смерти подобно. Хуже того, отсутствие полевых означает, что некому ловить мячи сразу за шестами, а для игроков моего стиля это утрата доброй половины калиток. Приходилось самому подавать и самому подбирать, и с учетом скользкой травы и удачной работы моего соперника битой я вскоре выглядел так, будто на мне мешки таскали. Переводя дух, я подал ему медленную, а следом четыре самых быстрых, какие только мог. Первая из них чиркнула по столбу, зато три прочих дон принял молодцом, полной битой, и заработал на них пять пробежек. Зрители хлопали, как сумасшедшие, а Соломон улыбался и махал шляпой. «Ладно, – думаю, – мы еще поглядим».

Я сделал еще несколько подач – они принесли ему еще восемь осторожно набранных очков – пока не дождался удобного момента. Мяч на отскоке полетел в мою сторону, с левой руки, и я, побежав на перехват, намеренно поскользнулся и дал ему проскочить. Соломон, оставшийся на месте, при виде такого дела ринулся вперед с расчетом выгадать пробежку. «Ну держись, у-к», – думаю я и, раскорячившись у него на пути, от души заезжаю ему пяткой в колено, вроде как случайно. Он вскрикнул, но я уже несся во весь дух, подобрал мяч, сбил калитку и после обернулся, как бы посмотреть, где дон. Но я-то знал где! Соломон катался на своей жирной заднице, тетешкая колено и ругаясь по чем зря.

– Ну и дела, дружище, – говорю. – Что случилось? Поскользнулись?

– А-а-а! – стонет дон, и на этот раз на лице у него не было улыбки. – Вы сломали мне ногу, вот что!

– Как? Не может быть! О Г-ди, неужто я мог? О, мне страшно жаль, правда! Видите, я сам поскользнулся. О, Б-же правый! – говоря я, схватившись за голову. – А я еще сбил вашу калитку! Если бы я знал… я хочу сказать… Феликс, дон ведь не выбит, правда? Ведь это было бы нечестно!

Феликс заявил, что он выбит, без всякого сомнения: разве виноват Флэши в том, что поскользнулся и Соломон врезался в него? Я стал отнекиваться, что не могу, мол, воспользоваться такой случайностью, и пусть дон доиграет свой иннинг. Соломон уже поднялся, потирая колено, и стал твердить, что игра сыграна и тут ничего не поделаешь. Улыбка снова вернулась к нему, только теперь она вышла немножечко кособокая. Так мы и продолжали препираться, как полагается добрым христианам. Я рассыпался в сожалениях, настаивая разрешить ему отбивать дальше, пока Феликс не поставил точку, объявив, что Соломон вышел, и на этом все. И очень вовремя: терпение у меня заканчивалось, и я уже готов был сам обвинить дона.

Выходит, настала моя очередь отбивать. Я качал головой и продолжал твердить, что мне так стыдно за случившееся; Соломон возражал, что причиной всему его неуклюжесть, и мне не в чем винить себя, а толпа одобрительно гудела при виде столь спортивного духа.

– В следующий раз врежь ему по причиндалам! – раздался мне в спину голос из-под деревьев, но я сделал вид, что не слышу.

Я встал на линию. У Соломона двадцать одно очко; посмотрим, как он проявит себя на подачах.

Зрелище было комичное. В качестве отбивающего дон смотрелся неплохо, несмотря на массивность, но когда я увидел его, ковыляющего к линии подач, словно обожравшаяся утка, и покрасневшего от волнения, то сразу понял – в обращении с мячом он профан. Я был почти изумлен: обычно грациозный и подвижный для своей комплекции, на подаче Соломон напоминал ломовую лошадь, которую тащат на убой. Разбежавшись торжественно-сосредоточенно, как вдова, бросающая мяч в кокос, он подал, и я усмехнулся про себя. Проследив за траекторией, я уверенно взмахнул битой и… отбил мяч прямо ему в руки, вылетев, таким образом, из игры.

Зрители в изумлении взвыли, и не они одни, клянусь святым Георгом. Я с проклятием вертанул битой; Соломон недоверчиво таращился на меня, наполовину хмурясь, наполовину радуясь.

– Уверен, вы сделали это намеренно! – кричит он.

– Еще чего! – огрызаюсь я.

У меня был расчет врезать ему при удобном случае, но не сейчас. Стоит заметить, кстати, когда дело слишком простое, мы так часто его портим – не правда ли? Я готов был пинать себя за разгильдяйство – то есть вел себя, как крикетер. С двадцатью одной пробежкой мне ничего не стоило теперь проиграть матч. Вопрос был только в том, хочу ли я этого? Под деревьями мелькал красный жилет Тигга; с другой стороны, вот сидит Элспет, вся такая сияющая, хлопает затянутыми в перчатки руками и кричит: «Отлично сыграно!». Соломон элегантно коснулся шляпы, а я попытался сделать вид, будто ничего не случилось. Ч-т, она болеет за него – без сомнения, ей уже мерещится прогулка под тропической луной, в то время как этот зануда Флэши остался далеко-далеко… Ну уж нет; к дь-лу Тигга и его угрозы: я намерен выиграть этот матч, и пусть все отправляются куда подальше.

Покуда окружившие нас сливки общества тараторили наперебой, мы подкреплялись сандвичами, а местный врач наложил мазь на колено Соломона.

– Шикарный матч, дружище! – кричит дон, поднимая в мою честь бокал с лимонадом. – Я намерен подать вам еще несколько своих высоких!

Я рассмеялся и выразил надежду, что они не получатся такими неберущимися, как первая, оставившая меня совершенно не у дел, и этот ч-ов фермер прямо-таки расплылся в улыбке.

– Это так восхитительно! – говорит Элспет. – Ах, кто же выигрывает? Даже не знаю, вынесу ли я, если кто-то из них проиграет? А ты, Джуди?

– Еще бы, – отвечает Джуди. – Такая игра! Но только подумай, дорогая, ты не проиграешь в любом случае: если победит дон, ты отправишься в роскошный вояж, а при успехе Гарри утешишься двумя тысячами фунтов, которые сможешь потратить как тебе заблагорассудится.

– Ах, об этом я и не подумала! – восклицает моя очаровательная супруга. – Главное – это игра.

Ч-ва дура.

– Продолжаем, джентльмены, – объявляет Феликс, хлопнув в ладоши. – С едой и питьем покончим после крикета. Вашу руку, дон, – и он вывел нас на второй иннинг.

За свою первую серию подач я многому научился, подметив слабые и сильные стороны Соломона. Он был быстр, крепок в ногах и превосходно отбивал назад, но я подметил, что с ударами вперед у него не так здорово, так что решил подавать с отскоком повыше, метя в ближний к ноге шест калитки – у меня теплилась надежда если не заехать ему в живот, так заставить попрыгать. Но он принял хорошо, держа биту на весу, и сделал одну пробежку. Но я тоже не дурак: успокоив его мячом, направленным прямо под ноги, следующий я подал в обвод – дон даже не шелохнулся, и его внешний шест был сбит напрочь.

На этот раз ему удалось сделать десять пробежек, так что мне для победы нужно было тридцать две – и хотя против слабака-подающего это не так много, единственная ошибка может стать фатальной. К тому же отбивать – не мой конек. Но если постараться, мне по силам оставить мастера Соломона с носом. Если захочу, конечно, поскольку, встав в позицию, я заметил краем глаза красный жилет Тигга, и по моей спине побежали мурашки. Клянусь Георгом, если я выиграю и его денежки пойдут прахом, он ни перед чем не остановится, чтобы разделаться со мной – как в прямом, так и в переносном смысле, и костоломы герцога ему в этом охотно помогут. Надо же было угодить в такую переделку! Но Феликс уже закричал: «Играем!» – и дон разбежался для первой из своих уродских подач.

Странное дело с этими плохими подачами – их бывает ч-ки трудно отбить, особенно если на кону твоя шкура и тебе не до своего привычного бесшабашного стиля. В обычной игре я бы размазал Соломона по лужайке, но теперь боязливо жался назад, принимая его простейшие мячи – ни малейшей подкрутки, только прямая линия – и так нервничал, что некоторые отразил самым краем биты. Будь в поле хоть старуха, чтобы ловить отскок, со мной все было бы кончено. В него это вселило ложную уверенность в своем превосходстве, а толпа радовалась каждому мячу, предвкушая посрамление бедолаги Флэши.

Но я, стряхнув первоначальное оцепенение, ухитрился хорошо запустить пару мячей и испытал немалое удовольствие, видя, как он носится, обливаясь потом, пока я делаю несколько одиночных. Есть проблема с однокалиточными матчами: даже хороший отбой может не принести тебе большой выгоды, так как ради одного очка тебе надо добежать до линии подач и вернуться, в то время как в обычном матче это даст целых два. Все эти рейды по полю никак не отразились на его подачах, оставшихся такими же скверными и такими же прямыми, как раньше. Я приспособился и набрал двенадцать, а когда он подал мне без отскока, дал мячу пролететь и запулил его прямо через крышу. Мне удалось сделать восемь пробежек, пока дон, под свист пацанов и возбужденные крики дам, сломя голову огибал дом. Я метался между калитками под дружный отсчет толпы, и начал уже думать, что обойду его по очкам, но тут он появился снова, красный как рак, и метнул мяч к линии, заставляя меня остановиться.

Итак, я набрал двадцать пробежек, и для победы нужно было еще двенадцать, и оба мы пыхтели, как киты. Теперь откладывать было некуда, настала пора решать: выиграть и получить проблемы с Тиггом или проиграть, предоставив Соломону целый год безнаказанно соблазнять Элспет на своем проклятом корыте. Представив, как он сально жмется к ней, разомлевшей от луны и лести, у гакаборта, я едва не взбесился и отбил следующий мяч прямо к парадной двери, заработав еще три очка. Но пока я ждал следующей подачи, заметил эту сволочь Тигга – тот стоял, надвинув шляпу на брови и засунув большие пальцы за жилет, в окружении своих головорезов. Я замешкался, прозевал мяч, и тот пролетел на волосок от перекладины.

Как же, ч-т возьми, быть? Тигг бросил через плечо реплику одному из своих присных – и я с силой отбил следующий мяч, послав его высоко над головой Соломона. Я ринулся в пробежку, успев добавить к ней еще две. Итого до победы оставалось семь. Дон снова подал, и на этот раз здорово: мне едва-едва удалось достать мяч, отбив его на расстояние, достаточное для одиночной пробежки. Еще шесть, и зрители хлопали и смеялись, не сводя с нас глаз. Я облокотился на биту, наблюдая за Тиггом и пытаясь унять безотчетный страх – нет, он не был безотчетным. Мне грозила перспектива быть уличенным в том, что я брал деньги у жулика, да вдобавок его головорезы разукрасят мне физиономию в какой-нибудь тихой аллейке Хаймаркета. Нужно проиграть: если даже Соломон будет наставлять мне с Элспет рога по всему Востоку, я этого хотя бы не увижу. Я посмотрел на нее: она стояла и так мило махала мне, подбадривая; поглядел на Соломона, разбегающегося для подачи, – его черные волосы блестели от пота, а глаза горели.

– Нет, Б-ом клянусь! – вскричал я и отбил подачу с такой силой, что мяч пулей просвистел через окно цокольного этажа.

Как же они кричали, когда Соломон ломился через ряды сидений, заставляя дам прыскать врассыпную, в то время как мужчины едва не валились на землю от хохота. Дон влетел в парадную дверь, а я, заканчивая вторую пробежку, бросил взгляд на зловещую фигуру в красном жилете. Только он и его дружки стояли спокойно и молча посреди беснующейся толпы. ч-ов Соломон – он что, будет искать этот ч-ов мяч вечно? Я продолжал бегать, чувствуя, как снова теряю уверенность; тут, к концу третьей пробежки, из дома донесся вопль и Соломон, растрепанный, но довольный, выскочил наружу. Еще три очка, и матч будет мой.

Но я смогу, не посмею выиграть – помимо прочего, будь я твердо убежден в целомудрии Элспет, а так: одним Соломоном больше, одним меньше – никакой разницы. Лучше уж быть рогоносцем, чем опозоренным калекой. Последние полчаса меня кидало из стороны в сторону, но теперь я твердо решил слить игру. Взмахнув битой, я пропустил мяч, но тот не попал в калитку; потом отбил прямо на него, но с недолетом; на следующей подаче начал пробежку, которую не должен был закончить, но этот жирный олух, которому только и оставалось, что сбить победную калитку, промазал от волнения. Я приплелся на рубеж под возбужденный шум зрителей. Соломон – Флэши 31:30, и даже коротышка Феликс в нетерпении перетаптывался с ноги на ногу, давая дону сигнал подавать.

На поле не слышалось теперь ни звука. Я замер у черты сам не свой, а Соломон отошел на двойную дистанцию, переводя дух, потом взял мяч. Я все прикинул в уме: будет прямая подача, которую я пропущу и позволю выбить себя из игры.

И можете себе представить: следующие три подачи оказались кривыми, как совесть еврея! У забегавшегося Соломона бока ходили, как у молочной коровы, и ему никак не удавалось придать мячу нужное направление. Я позволял ему пробовать, пока толпа гудела от разочарования. Когда очередная подача полетела опять же криво, я решился-таки действовать: подпрыгнув, я постарался отбить по направлению к нему, приговаривая: «Раз уж ты не можешь выбить меня, жирнозадый увалень, так хоть вылови, Хр-та ради!» В спешке я споткнулся, инстинктивно взмахнул битой, и отраженный мяч взмыл в небо, пронесясь, как казалось, в нескольких милях над его головой. Он повернулся и побежал за ним, а мне оставалось только плестись к другому концу поля, молясь, чтобы он поймал мяч. Когда я дошел до линии подач и обернулся по пути назад, мяч еще был в воздухе; Соломон – с разинутым ртом и распростертыми руками пытался вычислить место падения, а все на поле затаили дыхание. И вот мяч опускается в его подставленные ладони; дон хватает его, спотыкается, теряет равновесие – и к моему ужасу, сопровождаемому дружным воплем зрителей, – роняет. Он делает судорожное движение руками и растягивается во весь рост на дерне, тогда как ч-ов мячик катится себе по траве все дальше и дальше.

– Ах ты… ты, криворукий у-к! – заорал я, но голос мой потерялся в общем гомоне.

Я достиг своей линии, заработав очко, и мне оставалось только отправиться во вторую, победную, пробежку, а Соломон так и лежал плашмя, в десяти ярдах от мяча.

– Беги! – раздался вопль. – Беги, Флэши!

И бедному, отчаявшемуся Флэши ничего не оставалось как покориться – судьба матча была в моих руках, и я не мог перед глазами сотен зрителей дать понять, что проиграл его намеренно.

И я снова пустился бежать, изображая рвение, и артистично споткнулся в надежде дать ему шанс добраться до мяча и выбить меня. Упав, я посмотрел на него: Пр-тье, мерзавец все еще полз за своей упущенной добычей. Вечно лежать было нельзя, так что я поднялся как можно медленнее, с видом до предела уставшего человека, но даже так достиг черты раньше, чем Соломон подобрал мяч; теперь единственной его надеждой было бросить с добрых тридцати ярдов и разбить мою калитку, пока я бегу обратно к линии отбивающего. Было ясно как день, что шансов с такого расстояния у него никаких – и мне оставалось только ринуться вперед, к победе и гибели от рук Тигга. Толпа буквально бесновалась, когда я достиг первой линии: еще три шага – и меня ждут выигрыш и катастрофа. Тут вдруг земля медленно уходит у меня из под ног, люди и калитка пропадают из виду, звуки стихают до невнятного шепота, я аккуратно приземляюсь и скольжу по траве, думая: «Вот то, что нужно: приятный, сладкий отдых; как удивительно хорошо…»

Я гляжу в небо, вид которого загораживает Феликс, обеспокоенно глядящий на меня, за его спиной проявляется мясистое лицо Минна, который говорит: «Подними голову, пусть дышит. Вот, дайте ему глотнуть». По зубам моим стучит горлышко бутылки, и нёбо обжигает вкус бренди. Потом проявляется жуткая боль в затылке и еще несколько взволнованных лиц; среди гомона голосов я различаю пронзительный голос Элспет.

– Что… Что случилось? – спрашиваю я, когда меня приподняли.

Ноги мои были, как ватные, и Минну пришлось поддержать меня.

– Все в порядке! – говорит Феликс. – Он попытался сбить твою калитку и попал мячом тебе по черепу. Ну и ну, ты свалился, как подстреленный кролик!

– И калитку твою он тоже сбил – уже после, чтоб ему провалиться, – добавляет Минн.

Я заморгал и ощупал голову – на ней вздулась шишка размером с футбольный мяч. Тут появляется Соломон, ревущий, как белуга; он всплескивает руками и кричит: «Дорогой Гарри, вы в порядке? Бедный мальчик, дайте же мне взглянуть!» Он разразился извинениями, но Минн, как я подметил, смотрел на него с прохладцей, а Феликс суетился, стараясь сдержать любопытствующих.

– Вы имеет в виду, что я выбыл? – говорю я, пытаясь собраться с мыслями.

– Боюсь, что так! – вопит Соломон. – Знаете, я так увлекся, бросая мяч, что не заметил, как он попал в вас… Смотрю, вы лежите, мяч валяется… Ну, в волнении я просто подбежал и схватил его… И разбил калитку. Мне жаль, – опять затараторил дон. – Конечно, я бы никогда не воспользовался таким преимуществом… Если бы имел время поразмыслить. Все произошло так стремительно, знаете ли. – Он обвел взглядом собравшихся, глупо ухмыляясь. – Да, это было случайно, как в первом иннинге, когда Флэши меня выбил.

Тут все загалдели, потом подбежала Элспет, охая по поводу моей головы и требуя принести нашатырь и соли. Успокаивая ее, я собирался с мыслями и прислушивался к спорам: Минн настаивал, что это нечестно – выбивать парня, когда он без сознания. Феликс возражал: с точки зрения правил, я-де выбит честно, да и как ни крути, сперва подобная вещь произошла с Соломоном, что, конечно, очень необычно, если поразмыслить над совпадением. Минн утверждал, что это другое, так как мне было невдомек насчет того, что Соломон вне игры. Если на то пошло, говорил Феликс, Соломон тоже не знал, что я вне игры. Минн же фыркнул, выражая сомнение, и заявил, что если у них в Итоне было принято так играть, то неудивительно, что… И так далее.

– Но… Кто же победил? – спрашивает Элспет.

– Никто, – отвечает Феликс. – Ничья. Флэши сделал пробежку, в результате чего счет стал равным – 31:31, и бежал еще одну, но был выбит. Так что победителя нет.

– А если припоминаете, – заявляет Соломон – и, хотя улыбка его была такой же любезной, как всегда, скрыть торжествующий блеск в глазах ему не удалось, – вы обещали отдать мне ничью, что означает, – и он поклонился Элспет, – что я буду иметь честь пригласить вас, любезная Диана, и вашего батюшку, подняться на борт моего судна. Мне искренне жаль, что наша игра закончилась вот так, дружище, но мне не остается ничего иного, как затребовать свой выигрыш.

Кто бы сомневался. Он поквитался со мной за то, что я подбил его в первом иннинге, и то, что я провернул свое мошенничество ловчее, чем он, утешало слабо – особенно при виде ликующей Элспет, хлопающей в ладоши от радости и одновременно пытающейся утешить меня.

– Это не крикет, – буркнул мне Минн, – но ничего не поделаешь. Плати и улыбайся: ч-ки плохо быть англичанином и играть против иностранцев – они не джентльмены.

Сомневаюсь, что Соломон слышал его – он слишком был занят собой. Обняв меня за плечи, дон приказал подать в доме устрицы и шампанское, простому же люду принести еще пива. Так вот он выиграл пари, не победив в матче. Отлично, теперь я хотя бы избавлюсь от Тигга, так как… И тут меня пронзила ужасная догадка – как раз в тот самый миг, когда я поднял глаза и разглядел в толпе красный жилет, а над ним – раскрасневшуюся злую физиономию. Стиснув губы, Тигг смотрел на меня, рвя на куски нечто, что, как я догадался, было квитанцией на ставку. Он дважды с угрозой кивнул мне, резко развернулся и был таков.

Тигг тоже потерял свои деньги. Он поставил на мое поражение и победу Соломона – а у нас вышла ничья. Из-за своего невезения и колебаний я получил самый скверный результат из возможных: Элспет едет с Соломоном в трек-тый круиз (как ни крутись, никуда не денешься), а Тигг потерял свою тысячу. Теперь он растрезвонит всем, что я брал у него деньги, и натравит на меня своих мерзавцев… Ох, И-се, тут еще и герцог, пообещавший отомстить мне за совращение своей красотки. Что за дь-ская переделка!

– Эй, вы в порядке, приятель? – восклицает Соломон. – Вы что-то снова побледнели. Ну-ка, помогите мне отвести его в тень. Давайте приложим лед к голове…

– Бренди, – прохрипел я. – Нет-нет… все отлично, просто минутная слабость. Удар и старая рана, понимаете ли. Мне нужно немного времени… чтобы прийти в себя… собраться с мыслями…

Ну и неприятные были это мысли! Как, ч-т побери, мне выбираться из такой западни? И они еще называют крикет безобидным времяпрепровождением!

* * *

[Выдержка из дневника миссис Флэшмен, … июня 1843 года]

Произошла самая удивительная вещь – милый Гарри согласился поехать с нами в путешествие!!! Я счастлива сверх всякой меры! Он даже пожертвовал Перспективой Назначения в Лейб-гвардию – и все ради Меня! Это было так неожиданно (но так похоже на моего Милого Героя). Едва закончился матч, и дон С. заявил права на свой Приз, Г. очень серьезно так говорит, что хорошенько поразмыслил, и хотя предложенная ему Военная Карьера очень привлекает его, он не вынесет расставания со мной!! Такое Свидетельство Привязанности растрогало меня до слез, и я не могла удержаться, чтобы не обнять его – боюсь, это вызовет некоторые пересуды, но мне все равно!

Дон С., разумеется, с радостью согласился на то, что Г. едет с нами, едва только убедился, что мой драгоценный принял окончательное решение. Дон С. так добр: он напомнил Г. про то, какую высокую честь тот отклоняет, не вступая в Лейб-гвардию, и спросил, твердо ли намерен Г. отправиться в путь, ибо ему не хотелось бы стать для него причиной тех или иных затруднений. Но Мой Любимый, потирая свою бедную голову и выглядя таким бледным, но решительным, ответил в прямолинейной своей манере: «Я еду, если вы не против». Я была вне себя от радости и желала уединиться с ним, чтобы сполна выразить свою Глубокую Признательность за его решение, так же как и свою неисчерпаемую любовь. Но увы – это пока невозможно, так как почти тут же Г. объявил, что ему необходимо уехать в Город, чтобы уладить до отплытия Срочные Дела. Я, конечно, предложила поехать с ним, но он не захотел и слышать – так не хотелось ему прерывать мой отдых здесь. Ах, Лучший из Супругов! На том и порешили. Г. пояснил, что Дела потребуют времени, и он не знает, когда освободится, но присоединится к нам уже в Дувре, откуда мы отправимся на Загадочный Восток.

И он уехал, не приняв даже приглашения нашего драгоценного друга Герцога посетить его. Мне было сказано отвечать на все расспросы, что он уехал по Личным Делам – без сомнения, всегда найдутся Люди, жаждущие докучать моему милому, ставшему таким знаменитым – не только Герцог и ему подобные, но и Простые Смертные, рассчитывающие пожать ему руку и хвастать этим впоследствии перед своими Знакомыми. Пока же мне, дорогой мой дневник, остается в одиночестве – если не считать компании дона С., разумеется, и моего дорогого Папы – дожидаться начала Великого Приключения и Радостного Воссоединения с моим Ненаглядным в Дувре, каковое послужит Прелюдией, как я надеюсь, к нашему Сказочному Путешествию в Романтическую Неизвестность…

[Конец выдержки. – Г. де. Р.]

IV

Одно дело было – принять решение плыть в круиз с Соломоном, но совсем другое – благополучно попасть на борт. Мне предстояло десять дней скрываться в Лондоне, словно участнику порохового заговора, шарахаясь от собственной тени и прячась от наймитов герцога – и Дедалуса Тигга. Вы можете сказать, что я перестраховывался и опасность была не так велика, но вы не знаете, на что способны были люди вроде герцога в дни моей юности: им все еще казалось, что на дворе восемнадцатый век, а значит, они могут натравить на обидчика своих костоломов и полагаться на свой титул, который избавит их от любых неприятных последствий. Я лично никогда не являлся сторонником Билля о Реформе, но нет никакого сомнения, что аристократия нуждалась в узде.

Короче говоря, не требовалось высшей математики, чтобы понять: страну надо покидать немедленно. Конечно, жалко было упускать Лейб-гвардию, но если Тигг затеет скандал, мне так и так придется забыть о ней; ты можешь быть дебилом-виконтом с волчьей пастью и тебя сочтут пригодным командовать Королевской Конно-гвардейской бригадой, но если узнают, что ты брал у букмекера деньги за услуги – то да смилуются над тобой небеса, будь ты хоть лучшим солдатом в мире. Так что не оставалось ничего иного, как залечь до отплытия на дно, предприняв только краткий визит в Конную Гвардию, дабы сообщить дяде Биндли плохие вести. Услышав их, тот от удивления весь аж вытянулся.

– Правильно ли я понимаю, – говорит, – что ты отказываешься от назначения – бесплатного патента, смею напомнить – в Конно-гвардейскую бригаду, выхлопотанного тебе по личному настоянию лорда Веллингтона, ради того, чтобы шляться по заграницам в обществе своей жены, ее экстраординарного папаши и этого… этого типа с Треднидл-стрит?[793] – Дядю передернуло. – Это же почти как путешествие по торговым делам.

– Ничего не в силах поделать, – отвечаю. – Не могу сейчас оставаться в Англии.

– Ты отдаешь себе отчет – это равносильно тому, что отклонить честь, предложенную непосредственно Троном? Что никогда больше тебя не удостоят подобного отличия? Я понимаю, что ты глух к большинству норм поведения и здравого смысла, но даже тебе должно быть понятно…

– Пр-тье, дядя! – перебиваю его я. – Мне нужно уехать!

Он окинул меня своим высокомерным взглядом.

– Звучит почти отчаянно. Я не ошибусь, предположив, что в противном случае тебя ожидает скандал?

– Да, – неохотно соглашаюсь я.

– Ну, это все меняет! – восклицает он. – И почему ты сразу не сказал? Видимо, тут замешана некая дама.

Я кивнул и дал понять, что в дело вовлечен герцог и что все это выдумки, на что Биндли снова фыркнул и заявил, что никогда еще акции Палаты пэров не стояли так низко. Дядя пообещал переговорить с Веллингтоном, и раз уж, с точки зрения чести семьи, нежелательно, чтобы мой отъезд выглядел как бегство, найти для моего визита на Дальний Восток некое официальное прикрытие. В итоге через пару дней в комнату над ломбардом, которую я избрал своим тайным прибежищем, был доставлен документ, поручающий мне отправиться в Сингапур с целью проинспектировать первую партию австралийских лошадей, предназначенную для передачи следующей весной в распоряжение индийской армии Компании.[794] Отличная работенка, старина Биндли! Да, у дяди были свои методы.

Так что теперь дело было только за тем, чтобы пробраться последнего числа месяца в Дувр, что я и проделал, приехав после наступления темноты и просочившись со своим саквояжем на причал под прикрытием толпы. Я молил Б-га, чтобы ни Тигг, ни герцог не расставили здесь своих подонков с целью перехватить меня – ничего, конечно, не случилось, но я не прожил бы такую долгую жизнь, если бы не исходил из худшего и не готовился к нему. Лодка перевезла меня на паровой бриг Соломона, где состоялось великое воссоединение двух влюбленных: Элспет квохтала надо мной, сгорая от нетерпения вызнать, где я пропадал, – она-де так переживала, а старый Моррисон пробурчал: «Хм, явился, и, как всегда, с последней кукушкой». И добавил что-то про татя в нощи. Соломон внешне был весь радушие – но не ему было обмануть меня: он просто маскировал свое разочарование тем, что я встал между ним и Элспет. Это почти примирило меня с путешествием: в каком-то смысле оно было дь-ски неудобным, и сам я вряд ли бы с легким сердцем вернулся на Восток, но так хотя бы моя ветреная пташка окажется под присмотром. Поразмыслив, я пришел к выводу, что это и послужило главной причиной моего отъезда, а вовсе не Тигг или герцог – с середины Ла-Манша их фигуры не казались и вполовину такими страшными, как прежде, – и решил извлечь все возможное из круиза, который, кстати, обещает оказаться весьма приятным.

В этом я мог положиться на Соломона, не поскупившегося на оснащение своего брига «Королева Сулу». Судно было самое современное, приводимое в движение винтом, с двумя мачтами для хода под парусами и с трубой, смещенной далеко назад, так что вся передняя часть палубы, отведенная для нас, оказывалась свободной от клубов дыма, улетавшего за корму и черным облаком стелющегося за нами. Каюты наши, напротив, располагались на корме, подальше от трюмного смрада, и там все было по первому разряду: дубовая мебель с изогнутыми ножками, персидские ковры, отделанные панелями переборки с картинами акварелью, туалетный столик с зеркалом, при виде которого Элспет захлопала в ладоши, китайские ширмы, великолепный хрусталь и шикарный бар с напитками, механические вентиляторы и двуспальная кровать с шелковым бельем не хуже, чем в лучших публичных домах Нового Орлеана. «Отлично, – думаю я, – это получше, чем „жариться на решетке“[795]. Мы тут будем как дома».

Прочая обстановка была под стать: салон, в котором мы обедали, не оставлял желать лучшего по части еды, напитков и обслуживания – даже старый Моррисон, канючивший с тех самых пор, как согласился поехать, сразу успокоился, стоило подать первый наш «морской обед». Тесть даже улыбнулся, чего я не видал со времени, как он в последний раз урезал зарплату своим рабочим. Соломон проявил себя радушным хозяином, стараясь предупредить малейшее наше желание: первую неделю он даже специально держался у берега, чтобы мы могли обрести «морские ноги»[796]. Перед Элспет же вообще раболепствовал: когда выяснилось, что она забыла дома туалетную воду, он высадил ее горничную в Портсмуте с поручением доехать до Лондона и ждать нас в Плимуте. Обходился он с нами по-королевски, ей-богу, и не смущался перед расходами.

Только две мелочи вносили для меня разлад в эту роскошную идиллию. Первая – команда: в ее составе не было ни одного белого. Когда я взбирался накануне вечером на борт, мне помогали два ухмыляющихся желторожих мерзавца в бушлатах и без башмаков; я обратился к ним на хинди, но они только оскалили коричневые клыки и затрясли головами. Соломон пояснил, что это малайцы; помимо них на борту есть несколько арабов, служащих механиками и кочегарами, но ни одного европейца, за исключением шкипера – довольно неприветливого лягушатника, в шевелюре которого угадывалась примесь негритянской крови. Последний обедал в своей каюте, и мы его почти не видели. Меня эта желтая команда не слишком заботила, но все-таки я предпочитаю слышать на баке голоса британцев или янки – так как-то спокойнее. Как ни крути, Соломон был торговцем с Востока и сам полукровка, так что это, видимо, было вполне естественно. К тому же они у него ходили по струнке и от нас держались на расстоянии, за исключением узкоглазых стюардов, молчаливых и вышколенных по первому разряду.

Другой мелочью было то, что «Королева Сулу», будучи оборудована, как плавучий дворец, несла десять орудий – почти максимальное для брига вооружение. Я заметил, что это многовато для прогулочной яхты, на что Соломон говорит с улыбкой:

– Это судно слишком ценное, чтобы им рисковать. В Восточных водах английские и голландские военные корабли не слишком гарантируют безопасность. А еще, – он кланяется нам, – оно несет дорогой груз. Пиратство, знаете ли, не чуждо тем островам, и хотя добычей по большей части становятся беззащитные местные суденышки, лишние меры предосторожности не помешают.

– Вы говорите, что там опасно? – вытаращил глаза Моррисон.

– Нет, не опасно, – отвечает Соломон, – когда у нас на борту десять орудий.

Чтобы успокоить старого Моррисона и покрасоваться перед Элспет, он созвал все четыре десятка своих матросов для орудийных учений. Парни оказались на высоте, нет слов: они сновали по выскобленной добела палубе в своих бушлатах и коротких штанах; по дудке боцмана-араба четко, как гвардейцы, накатывали пушки, забивали в ствол ядро и застывали у орудий подобно тем желтым божкам. Потом нам продемонстрировали упражнения с холодным и огнестрельным оружием, и снова ребята работали, как часы, – мне пришлось согласиться, что даже наши обученные войска не смогли бы лучше. Прибавьте к этому скорость и маневренность «Королевы Сулу» и поймете, что она не уступила бы даже военному кораблю.

– Но это по большей части перестраховка, – говорит Соломон. – Мои владения находятся в мирных краях, по преимуществу, в материковой Малайзии, и я не рискую забираться в опасные воды. Но, по моему мнению, лучше быть готовым ко всему, и он стал распространяться про железные баки для воды и запасы из консервированных продуктов.

Но мне все равно доставило бы удовольствие видеть среди нас побольше белых лиц и каштановых бакенбард. А так белых было всего трое – ну и Соломон, естественно, – а впереди нас ждал, как никак, далекий путь.

Впрочем, увлекательное путешествие вскоре заставило забыть о сомнениях. Не стану докучать вам описаниями, просто скажу, что это был самый приятный круиз в моей жизни, и мы даже не замечали, как пролетают неделя за неделей. Соломон говорил про три месяца, необходимых на дорогу до Сингапура – на деле мы потратили вдвое больше, но не пожалели ни об одной минуте. В течение лета мы неспешно плыли вдоль берегов Франции и Испании, посетили Брест, Виго и Лиссабон, будучи радушно приняты местным обществом – у Соломона был просто талант по части заведения знакомств, – а потом спустились в теплые широты, к Африке. Оглядываясь на прошлое, могу заявить, что мне бессчетное число раз приходилось проделывать этот путь на самых разных средствах – от «индийца» до «работорговца», но тот круиз не имел ничего общего с прочими путешествиями. Еще бы: мы устраивали пикники на марокканском побережье; совершили экскурсию к забытым развалинам под Касабланкой; катались на верблюдах с закутанными в чалмы погонщиками; бродили по берберским базарчикам; любовались танцами с огнем на фоне массивных стен древних корсарских замков, наблюдали за скачками среди бедуинского племени; пили кофе с седобородыми пашами в тюрбанах; даже купались в теплой голубой воде, расположившись на протянувшимся на многие мили пустынном песчаном пляже под сенью покачивающихся на ветру пальм. И каждый вечер по возвращении нас ожидала роскошь «Королевы Сулу», с ее белоснежными простынями, сверкающим серебром и хрусталем, и китайскими стюардами, ловящими в прохладном сумраке салона малейшее твое желание. Ну, однажды за время своих странствий мне довелось быть кронпринцем, но никогда не переживал я ничего подобного тому вояжу.

– Это просто сказка! – то и дело восклицала Элспет, и даже папаша Моррисон признавал, что все не так уж плохо – старый хрыч сделался прям б-жим одуванчиком – да и почему бы нет, благо два дюжих косоглазых молодца таскали его по берегу в паланкине во время всех наших экскурсий?

– Мне от этого лучшее, – приговаривал он. – Ажно чувствую, как легчает.

А Элспет тем временем мечтательно вздыхает, лежа в теньке под сенью опахал, а Соломон улыбается и распекает стюарда за то, что тот положил мало льда в бокалы, – забыл сказать, у него имелся даже патентованный ледник, размещавшийся где-то в глубине трюма.

По пути далее на юг, к поросшим джунглями или пустынным берегам, недостатка в развлечениях тоже не наблюдалось: экскурсия вверх по лесной реке на шлюпке, когда Элспет то мило вздрагивала при виде крокодилов, то смеялась над ужимками обезьян или восхищалась роскошью листвы и оперения птичек.

– Разве не говорил я вам, Диана, как здорово будет? – спросит ее бывало Соломон, и она восторженно защебечет:

– О, да, говорили, говорили! Но это превосходит все ожидания!

А еще летучие рыбы или дельфины! А когда мы обогнули Мыс[797], где потратили неделю, обедая на берегу и побывав на балу у губернатора, что без меры осчастливило Элспет, нас поджидали по-настоящему голубые воды Индийского океана и новые чудеса, способные удивить моих ненасытных на впечатления близких. Мы рассекали его воды на пути в Индию, наслаждаясь идеальной погодой; по ночам Соломон брал свою гитару и распевал в сумерках испанские серенады, пока Элспет грезила в шезлонге у поручней, а Моррисон обжуливал меня в экарте; иногда мы играли в вист, а то и просто с наслаждением бездельничали. Это было золотое времечко, если угодно, но я тем не менее не дремал, глаз не спуская с Соломона.

И не без оснований – чем дальше мы уплывали, тем сильнее он менялся. Солнце воздействовало на него очень сильно, и вскоре дон сделался одним из самых темнокожих на борту – но я напоминал себе, что он ведь наполовину даго по происхождению. Вместо привычной рубашки и брюк он облачился в безрукавку и саронг, отшучиваясь, что такова-де настоящая тропическая мода; затем стал расхаживать босиком, а однажды, когда команда занялась ловлей акулы, Соломон вместе с ними тянул из воды жуткого монстра. Вы бы видели его: голый по пояс, в каплях пота, покрывающих загорелое тело, он выкрикивает что-то, налегая на линь и отдает приказы своим людям на их особом наречии. Да уж, вам бы и в голову не пришло, что это тот самый человек, который подавал медленные мячи в Кентербери и обсуждал новости Сити за бокалом портвейна.

Когда все кончилось и он присел на палубу, освежаясь содовой со льдом, я заметил, что Элспет томно этак окидывает взором его могучие плечи, а он, зачесывая назад свои влажные темные волосы, улыбается ей. Заметьте: этот парень много месяцев был другом семьи, примелькался даже – но тут я сказал себе: «Опа, в последнее время он стал выглядеть ч-ки лихо и романтично». Хуже того, он отпустил бородку клинышком, на манер негритянского царька. Элспет заявила, что это делает его похожим на корсара, и я озаботился дважды приласкать ее в ту ночь – исключительно с целью выбить из нее всякие девчоночьи фантазии. Все эти байроны не доводят до добра юных леди.

Прямо на следующее утро мы, выйдя на палубу, увидели в нескольких милях слева по борту высокий, поросший лесом берег: покрытые джунглями склоны возвышались над пляжем, за ними виднелись горы; Элспет выразила желание узнать, где мы оказались. Подошедший к поручням Соломон странно этак рассмеялся.

– Может статься, это самые удивительные места на свете, – говорит. – Удивительные и в то же время дикие и опасные. Немногие европейцы бывали здесь, но я – отваживался. Они, знаете ли, очень богатые, – добавляет дон, поворачиваясь к старому Моррисону. – Камедь и бальзам, сахар и шелк, индиго и пряности. Не удивлюсь, если найдутся также уголь и железо. У меня есть надежда расширить свою небольшую торговлю, заведенную здесь. Но тут живут дикие, грубые люди – с ними приходится держать ухо востро и не спускать глаз со своей причаленной шлюпки.

– Как, дон Соломон! – охает Элспет. – Разве мы не высадимся здесь?

– Я – да, но не вы: «Королева Сулу» останется лежать на удалении от берега и возможной опасности.

– Какой опасности? – спрашиваю я. – Людоедов на боевых пирогах?

Он рассмеялся.

– Не совсем. Не знаю, поверите ли вы мне, если скажу, что в столице этой страны проживает пятьдесят тысяч человек, половина из которых – рабы? И что правит ею ужасная черная королева, которая одевается по последней моде восемнадцатого века, ест руками со столового серебра и золота работы лучших мастеров Европы, сидя за столом, где место каждого гостя указано на его карточке, на стене у нее висят картины, изображающие победы Наполеона, а после обеда она отправляется поглядеть, как сжигают на кострах преступников и распинают на крестах христиан? Что телохранители ее маршируют почти обнаженными – за исключением патронташей у пояса – под звуки оркестра, играющего «Британских гренадеров»? Что ее главное удовольствие – убивать и мучить? О, я видел ритуальные казни, когда сотни людей сжигали заживо, распиливали пополам, сбрасывали со…

– Ах, дон Соломон, нет! – визжит Элспет, затыкая уши, а старый Моррисон бормочет что-то про присутствие дамы. Да, лондонский дон Соломон никогда не заикнулся бы про такие ужасы при леди, а если даже и так, то тут же рассыпался бы в извинениях. Но сейчас он лишь улыбнулся и пожал плечами, переведя разговор на птиц и зверей, встречающихся только здесь и нигде больше. Из его рассказа мы услышали про гигантских цветных пауков, фантастических хамелеонов и про странные обычаи местных судов, которые заставляют обвиняемого выпить особый напиток и определяют вину по тому, как его вырвет. По словам дона, тут господствуют суеверия и дикие законы, и горе тому, кто попробует противостать им.

– Да, странное местечко, – говорю я. – И как же оно называется?

– Мадагаскар, – отвечает он и смотрит на меня. – Вам, Гарри, доводилось бывать в разных ужасных местах. Но если, по несчастью, вас занесет туда, – Соломон кивнул на зеленый берег, – вы будете считать себя везунчиком, если успеете пустить себе пулю в лоб. – Он огляделся, желая убедиться, что Элспет нас не слышит. – О судьбе любого чужестранца, оказавшегося здесь, страшно даже подумать: говорят, королева знает только два способа обращения с мужчинами-иностранцами: сначала подчиняет их своей воле, если вы понимаете, что я хочу сказать, а потом подвергает самым жестоким пыткам, какие только может изобрести.

– Забавная маленькая леди, не так ли?

– Думаете, я шучу? Дружище, она уничтожает по двадцать или тридцать тысяч человек ежегодно – у нее, видите ли, есть намерение истребить все племена, кроме ее собственного. Когда она несколько лет назад всходила на трон, вокруг нее на коленях расставили двадцать пять тысяч пленников. И по ее сигналу – фють! – всем им одновременно отрубили головы. Впрочем, несколько тысяч она приберегла, конечно, чтобы зашивать их живьем в бычьи шкуры, сварить или зажарить на огне – как заблагорассудится. Это Мадагаскар.

– Здорово, – говорю. – Не хуже Брайтона[798], сдается мне. И вы собираетесь на берег?

– Всего на несколько часов. Губернатор города Тамитаве, расположенного на побережье, весьма цивилизованный туземец – правящий класс весь такой, включая королеву: одежда с Бонд-стрит, как я уже говорил, и пианино во дворце. Последний, кстати сказать, весьма примечательное местечко: огромный, как собор, и весь покрыт серебряными колокольчиками. Даже ума не приложу, зачем это им.

– Вы бывали там?

– Видел, но не заходил. Зато встречался с теми, кто был внутри, и даже видел королеву Ранавалуну и пережил эту встречу, чтобы рассказать про нее. Кое-кто из них европейцы.

– Какого ч-та они там делают, позвольте спросить?

– Европейцы? Ну, они там рабы.

В то время мне, разумеется, показалось, что он просто сгущает краски с целью впечатлить слушателей – но это оказалось не так. Нет, весь его рассказ про Мадагаскар был правдив, как Святое Писание, но ему не ведома была даже десятая доля истины. Ее знаю я – усвоил на личном опыте.

Впрочем, с моря все выглядело вполне мило. Тамитаве оказался очень большой деревней из желтых деревянных домов, расположенных правильными рядами на берегу; в отдалении от города обнаружился изрядных размеров форт, обнесенный высоким частоколом – поблизости проводили учения солдаты. Пока Аслам был на берегу, я разглядывал их через подзорную трубу: дюжие ниггеры в белых килтах, вооруженные копьями и мечами; ловкие парни, и двигались строем, что нечасто увидишь у черных войск. Впрочем, мне показалось, что это не совсем настоящие ниггеры: когда Аслам вернулся, его провожала шлюпка эскорта, на корме которой сидел малый, одетый точь-в-точь как наш морской офицер – синий мундир, эполеты и треуголка с галуном. Выглядел он скорее как мексиканец, если на то пошло, со своим округлым, сальным лицом, зато гребцы были черными и кучерявыми, с прямыми носами и почти правильными чертами.

Таково было самое близкое знакомство, сведенное мной на ту пору с малагасийцами, и вы согласитесь, что углублять его было ни к чему. Соломон, казалось, был доволен тем, как обернулись его дела не берегу, и на следующее утро мы уже рассекали волны, оставив Мадагаскар далеко позади.

Как и обещал, не стану утомлять вас подробностями о путешествии, так что едва упомяну про Цейлон и Мадрас – большего они и не заслуживают, – перенесу вас через Бенгальский залив, мимо жутких Андаманских островов и южной оконечности Большого Никобара в бурные воды изобилующего огромными медузами пролива между Малайей и Суматрой – этим причудливым, покрытом джунглями островом с его человекообразными обезьянами, и далее к морю, откуда восходит солнце и где на тысячу миль между Южно-Китайским морем, Австралией и другим концом Тихого океана раскиданы драгоценной цепью острова. Эти острова и есть Восток, и можете поверить тому, кто знает Индию вдоль и поперек: нигде нет моря такого синего, берегов таких зеленых, солнца такого яркого, как за Сингапуром. Как это выразился Соломон: «Здесь царит вечное утро». Так и есть, и в той части памяти, где у меня хранятся приятные воспоминания, такими эти острова и останутся.

Но это только одна их сторона. Откуда мне было тогда знать, что Сингапур был последним рубежом, за которым начинался мир столь же жуткий, сколь и прекрасный, мир невероятного богатства, роскоши, дикости и коварства; что моря и земли здесь еще оставались неизведанными, и даже могучий британский флот осмеливался посылать туда только корабли-разведчики, и что горстка белых искателей приключений, сумевших выжить, обязана этому быстроте своих судов и тому, что даже во сне не выпускала из рук ружей. Теперь там спокойно, и законы – британские и голландские – царят от Зундского пролива до Соломоновых островов: берега усмирены, последние отрезанные головы-трофеи уже почернели и сморщились в длинных домах[799], и вряд ли вы сыщите человека, собственными ушами слышавшего звон военного гонга, в который били, когда пиратские флотилии вырывались из моря Сулу. Но я-то его слышал, и причем слишком ясно, и каким хорошим ни было бы мое мнение обо островах, признаюсь как на духу: знай я во время того путешествия столько, сколько узнал потом – спрыгнул бы с корабля в Мадрасе.

Но я пребывал в счастливом неведении, и когда прекрасным апрельским утром сорок четвертого годы мы миновали поросшие сахарным тростником островки и бросили якорь на рейде Сингапура, все выглядело вполне безопасно. В бухте было полно кораблей, в их числе не меньше сотни крупных парусников: огромные «индийцы» под своим решетчатым флагом, стройные клиперы Южного маршрута под «звездами и полосами», английские «купцы» под «ведром», и вообще кого там только ни было. Соломон показал мне синий крест России, красные и золотые полосы Испании, желтый на синем крест Швеции, даже золотого льва, принадлежащего, по его словам, Венеции. Ближе к берегу пузатые джонки и торговые прао теснились так, что по ним, казалось, можно, не замочив ног, дойти до берега. Пока гребцы Соломона пробирались между ними к пристани на реке, их полуголые команды из малайцев, китайцев и представителей всех цветов кожи от бледно-желтого до угольно-черного едва не оглушили нас своим птичьим гомоном. Это был настоящий бедлам: казалось, вся Азия собралась на берегу, не забыв прихватить с собой свои пряные ароматы и громогласные звуки.

Тут и там сновали кули в соломенных шляпах или грязных тюрбанах, сгибая голые спины под тюками и ящиками. Они копошились на пристани, на заполонивших реку сампанах, около складов и амбаров. Их расталкивали на своем пути капитаны-янки, облаченные в короткие тужурки и высокие шляпы, и выпускающие чируту из мощных, как капкан, челюстей исключительно для того, чтобы сплюнуть или выругаться. Армянские евреи в черных кафтанах, с длинными бородами, горланящие на весь свет; британские матросы в парусиновых рубашках и штанах; длинноусые китайские купцы в круглых шапочках, едущие в паланкинах; торговцы-англичане из Зунда с пистолетами у пояса; загорелые парни с клиперов в лоцманских кепи, лающиеся на ливерпульском и нью-йоркском наречиях; плантаторы в панамах, подгоняющие своих ниггеров тростью; группы закованных в кандалы каторжников с конвоем из солдат в красных мундирах – тут одновременно слышались английский, голландский, немецкий, испанский, хинди и вдобавок большинство диалектов Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии и американский морской жаргон. Б-г знает, какие еще тут присутствовали туземные языки, но звучали они во всю мощь, и после относительной тишины, к которой мы привыкли, голова пошла кругом. Да и вонь стояла жуткая.

Ясное дело, пристани везде похожи – стоило вам удалиться от реки и оказаться в фешенебельной части города, которая тянется вдоль Бич-роуд, вы нашли бы ее вполне сносной. Именно там располагался особняк Соломона – прелестное двухэтажное здание в глубине сада, обращенное фасадом к морю. Мы расположились в просторных комнатах с вентиляторами и ширмами, имея в своем распоряжении легион китайских слуг, галлоны прохладительных напитков и, будучи свободны от всяких забот, предались отдыху после тягот нашего путешествия, чем и занимались последующие три недели.

Старый Моррисон самозабвенно предавался безделью: пугающе растолстев вследствие обжорства, он только лежал, рыгал и с комфортом маялся от жары. Элспет, напротив, не могла ни минуты усидеть на месте: не успев толком закончить туалет, женушка уже ныряла в паланкин, чтобы нанести визит кому-нибудь из тех, кого называла «Светскими Людьми»; она выясняла кто есть кто и транжирила деньги по магазинам и базарам. Соломон подсказывал ей верное направление, давал инструкции, но затем рассыпался в извинениях, что его ждет куча работы в торговом доме на пристани; он уверял, что как только освободится, то провезет нас по своим владениям, которые, как я понял, располагались где-то на восточном берегу полуострова.

Я же умирал от скуки, и не без причин. Даже выразить не могу, как мне все надоело, – ну, круиз удался на славу, это да, зато я был по горло сыт Соломоном и его плавучим дворцом со всей этой роскошью, где все так правильно, так выверено и точно, а отборные яства и вина у меня уже из ушей лезли. Меня уже тошнило от всего этого шика, от мерзкой физиономии старого Моррисона, от бестолковой болтовни Элспет и от того, что мне нечем даже заняться, кроме как есть да спать. Полгода без единого низменного удовольствия – для меня это все равно что вечность. «Ладно, – думаю, если уж Сингапур, средоточие Востока, не сможет за три недели перед долгим путешествием назад утолить мою страсть к пороку, значит, я ничего не смыслю в таких делах; дайте мне только побриться да сменить сорочку, и мы поставим этот город на уши».

Послонявшись по округе с намерением оглядеться, я ринулся в водоворот развлечений. В фешенебельной части города располагаются восемь пересекающихся улиц, на которых стоят все богатые дома, и раскинувшийся у подножья Губернаторского холма просторный парк, где по вечерам любит собираться Общество. И разве это не здорово? За пару часов тебе предстоит раз сто поднять шляпу, приветствуя встречные пары, а когда надоест, садишься в экипаж и мчишься по Бич-роуд, поглядеть на корабли или потанцевать в Зале собраний, где можешь сплясать даже польку с замужней дамой – при условии, что ее муж и твоя жена рядом. Незамужние леди не вальсируют, разве что друг с другом – вот маленькие плутовки!

Следом идет обед в отеле «Дютранкуа», после чего все обсуждают, стоит ли возрождать клуб «Раффлз» и как подвигается строительство новой китайской больницы для нищих, и каковы цены на сахар, и что написано в передовице «Фри-пресс»; парни погорячее могут сыграть в пирамиду на бильярдном столе – я оторвался на славу. Элспет, конечно, была неутомима по части развлечений и таскала меня на все суаре, балы и пикники, какие возможно, включая воскресную службу в церкви и митинг в поддержку сбора средств для строительства нового театра. Пару раз мы даже встречались с губернатором, полковником Баттервортом. «Да, – пришел я к выводу, – Сингапур недурное местечко, но чтоб мне сдохнуть, если я готов задержаться здесь надолго».[800]

Как-то раз спрашиваю я подходящего вида малого – худого, как щепка, и с напомаженными волосами – где тут можно найти не столь респектабельные развлечения, если таковые, конечно, имеются? Тот слегка покраснел, шмыгнул носом и говорит:

– Ну, есть китайские процессии – только немногие отваживаются посмотреть на них, потому как они – к-хм– начинаются в туземных кварталах, знаете ли.

– Клянусь Георгом, – говорю, – плохая новость. Может, мы все-таки рискнем – всего на минутку?

Он упирался, но я оказался настойчив, и мы отправились на прогулку. Малый бурчал, что это не дело и что-де скажет Пенелопа, когда узнает, – даже подумать страшно. Это разожгло мое любопытство, и я аж подпрыгивал от нетерпения, завидев процессию. Шествие состояло из двух десятков узкоглазых, которые били в гонг, пускали клубы дыма и свистели, и полудюжины сопляков в татарских одеждах с зонтиками, горланивших кто во что горазд.

– И это все? – спрашиваю.

– Все, – кивает он. – Пойдем скорее отсюда, а то увидит кто-нибудь. Это, мой дорогой Флэшмен, совсем не дело – смотреть на эти туземные представления.

– Удивляюсь, как власти их разрешают? – говорю я. Он же заявляет, что «Фри-пресс» давно ратует за запрет, но индийские процессии еще хлеще – в них участвуют парни на ходулях и с факелами, а еще ходят даже слухи про факиров на той стороне реки, так те ходят по раскаленным углям.

Это навело меня на правильный путь. С пристанью, с ее нескончаемым рядом торговых палат и складов, я, естественно, был знаком, зато лежащий на другом, западном, берегу туземный город выглядел убогим и вряд ли заслуживал более близкого знакомства. Но однажды вечером, когда Элспет отправилась на какой-то девичник, я, доведенный до отчаяния, перебрался на ту сторону и почувствовал себя настоящим отважным первопроходцем.

За скоплением хижин начинался Китайский квартал: улицы ярко освещены фонарями, игровые дома и казино на каждом углу, уличные представления и акробаты – индийские огнеходцы в том числе, мой напомаженный друг не соврал, – сводники осаждают тебя на каждом шагу, обещая познакомить со своей сестрой, которая сладострастна, как королева Виктория. Какими судьбами наша царственная госпожа ухитрилась быть в течение большей половины прошлого века образцом плотского соблазна для всего Востока, остается для меня загадкой; быть может, им казалось, что каждый настоящий бритт обязан питать к ней похоть? А шлюх вокруг столько, что хватило бы удовлетворить целую армию: выглядывающие из окошек китаянки с бледно-фарфоровыми лицами; высокие, грациозные клингийки с Короманделя, прохаживающиеся по улице с застенчивой улыбкой; нахальные малайки, зазывно махающие клиентам, выставив напоказ свои прелести. Это была настоящая ярмарка тщеславия, но все не то. По большей части, одна зараза – самое то для пьяных матросов, которым все равно, оберут ли их – а то и зарежут, – но мне хотелось найти чего получше. И я не сомневался, что найду, и быстро, раз уж напал на верный след. Но для начала решил ограничиться разведкой, так что, отшвырнув в сторону нескольких сводников и самых наглых шлюх, я направил свои стопы обратно к мосту.

И встречаю не кого иного, как Соломона, выходящего из своей конторы. При виде меня он оторопел.

– Б-же правый, – говорит, – не хотите ли вы сказать, что были в торговой части города? Дружище, знай я, что это вас интересует, организовал бы охрану – это, знаете ли, не самое безопасное место на земле. Уж по крайней мере, для вас, как мне кажется.

Думаю, он смекнул что к чему, но если ему угодно было разыгрывать невинность, тем лучше. Я сказал, что тут очень интересно, как во всех туземных городах, и ничего со мной не случилось, не о чем волноваться.

– Вот и прекрасно, – отвечает он, беря меня под локоть. – Я и забыл: вам в свое время довелось повидать экзотику. Но Сингапур… хм-м, это весьма своеобразное место, даже для бывалых парней. Вам не приходилось слышать про банды «чернолицых»? Китайцы, да, – ничего общего с «тонгами» и «хью» – тайными обществами, которые заправляют в этих местах, но тоже опасные мерзавцы. Слыхал, они недавно даже на восточном берегу объявились: грабежи, похищения и все такое. А лица чернят сажей. Безоружный белый человек, расхаживающий в одиночку – для них как приманка. Если соберетесь вернуться сюда, – он посмотрел на меня и тут же отвел взгляд, – дайте мне знать – в северной части туземного города можно найти действительно приличные заведения: богатые китайцы ходят туда, а это народ изысканный. «Храм Неба» – одно из лучших: никаких воров или жуликов, и обслуживание по первому разряду. Кабаре, туземные танцы… ну и все такое, в общем.

«Погодите-ка, – думаю, поскольку до меня дошло, к чему он клонит, – неужто Соломон предлагает себя в роли сводника?» Быть может, намерен вовлечь меня в греховные удовольствия, чтобы без помех обхаживать Элспет, или это своего рода вежливость – направить меня в лучший бордель города? Я не успел прийти к окончательному выводу, как он продолжил:

– Кстати, о богатых китайцах – вам с Элспет еще не приходилось встречаться с ними? Это сейчас самые интересные люди этого города – парни вроде Вампоа или Тан Ток Сенга. Мне нужно было давно озаботиться – боюсь, я непростительно пренебрегал вами, но когда проведешь в отсутствии три года… столько дел накопилось, вы же понимаете, – и он лукаво усмехнулся. – Признайтесь: сингапурское общество вам показалось немного скучноватым, не так ли? Болтовня старины Баттерворта… да и Логана и Дайса… Это совсем не Гайд-парк, правда? Но не печальтесь – я организую вам визит к Вампоа, там-то не до скуки, уверяю вас!

И он не обманул. Соломон сдержал слово, и на третий день Элспет, я и старый Моррисон отправились в паланкине в особняк Вампоа. Местечко было шикарное, скорее дворец, нежели дом, с освещенным фонарями садом, а сам хозяин с поклонами встречал нас у дверей. Им оказался крупный, толстый китаец с бритой головой и косицей, свисающей аж до пят, одетый в черный шелковый халат, расшитый алыми и зелеными цветами – прям вылитый Аладдин, если не принимать в расчет бокал шерри в руке – он никогда с ним не расставался, и бокал этот никогда не пустел.

– Добро пожаловать в мое ничтожное убогое жилище, – говорит он, сгибаясь настолько, насколько позволял объемистый живот. – Так всегда говорят китайцы, не правда ли? На самом деле я нахожу свой дом превосходным, быть может, лучшим в Сингапуре. Но должен признаться, никогда его не посещала столь прекрасная гостья, – это к Элспет, зачарованно глазевшей на роскошные лакированные панели, украшенные золотыми листочками колонны, орнамент зеленого камня и шелковую драпировку, которыми были отделаны покои Вампоа. – Вам следует сесть за обедом рядом со мной, прекрасная златовласая леди, и пока вы будете восхищаться убранством моего дома, я буду любоваться вашей несравненной красотой. И тогда мы оба проведем замечательный вечер, ублажая себя приятным разговором.

Так он и поступил, усевшись рядом с Элспет и потягивая свой неизменный шерри, пока мы угощались китайскими блюдами в столовой, по сравнению с которой покои Версаля показались бы жалкой мансардой. Еда была ужасная, как и вся китайская кухня, – впрочем, некоторые супы и каштаны в сливках оказались весьма недурны – зато прислуживали нам симпатичные китаяночки в обтягивающих шелковых одеждах, у каждой своего цвета. Даже тухлые яйца с гарниром из водорослей и мерзким соусом кажутся не так плохи, когда их подносит милашка с раскосыми очами, обдающая тебя ароматом духов, которая склоняется над тобой весьма волнующим образом, показывая, как надо орудовать палочками для еды. Чтоб мне провалиться, если эта наука легко далась мне – потребовалось целых две учительницы, обступивших меня с обоих боков, чтобы показать что к чему. Элспет посетовала Вампоа, что меня стоило бы оснастить ножом и вилкой.

Не считая нас троих и Соломона других гостей почти не было – только Балестье, американский консул – шустрый плантатор-янки с неисчерпаемым запасом веселых историй, да Качик Мозес – большая шишка в местном армянском сообществе.[801] Последний оказался самым приличным из евреев, которых мне приходилось встречать, и мигом нашел общий язык со старым Моррисоном. Они сразу принялись спорить о ценах, и когда к ним присоединился и Вампоа, Балестье воскликнул, что не успокоится, пока не расскажет один анекдот на тему: «Встречаются как-то китаец, шотландец и еврей…», – чем рассмешил всех. Вечеринка оказалась веселой, и по части напитков недостатка не наблюдалось, но некоторое время спустя Вампоа сделал знак, и началось небольшое представление, включавшее несколько китайских песен и сценок – худшего сорта пантомимы еще поискать, но костюмы и маски довольно милые, – да двух китайских танцовщиц: очаровательные чертовки, вот только, увы, закутаны с головы до пят.

Затем Вампоа провел для меня и Элспет экскурсию по своему удивительному дому – все стены в резных панелях из черного дерева и слоновой кости – сквозняки там, видать, жуткие, но выглядит красиво, – а двери овальные, с нефритовыми ручками и позолоченными притолоками. По моим прикидкам, стоило это все не меньше полмиллиона. Под конец он подарил мне нож в форме миниатюрного кинжала с перламутровой инкрустацией. Чтобы продемонстрировать его остроту, хозяин бросил на лезвие муслиновый платок, и тот, увлекаемый вниз лишь собственным ничтожным весом, оказался рассечен надвое. Я с тех пор никогда не точил этот нож, но он и сейчас, спустя шестьдесят лет, остается таким же острым. Элспет получила фигурку лошади, вырезанную из нефрита со стременами и поводьями, сделанными из крошечных цепочек того же камня – Б-г знает, сколько она стоила.

Женушка тут же помчалась к остальным, призывая Соломона восхититься подарком, а Вампоа негромко говорит мне:

– А вы давно знаете мистера Соломона Аслама?

Я ответил, что мы познакомились в Лондоне с год назад. Он кивнул своей лысой башкой и обратил ко мне бесстрастное, как у Будды, лицо.

– Он, полагаю, намерен провезти вас по своим владениям? Это должно быть интересно – надо спросить у него, где они находятся. Мне и самому хотелось бы побывать там как-нибудь.

Я ответил, что, по моему мнению, они расположены где-то на полуострове, на что он важно кивнул и отхлебнул шерри.

– Без сомнения. Мне он кажется человеком практичным и предприимчивым, хорошо умеющим вести дела. – Из столовой донесся смех Элспет, и желтое лицо Вампоа расплылось вдруг в улыбке. – Как вам повезло, мистер Флэшмен! На свой скромный – ну, не такой уж и скромный, как видите, – лад, я знаю толк в красивых вещах, особенно в женщинах. Можете заметить, – китаец обвел комнату рукой с нечеловечески длинными ногтями – я окружил себя ими. Но при виде вашей жены, Элспет, я понял, почему старинные сказители всегда изображают богов и богинь белокожими и златовласыми. Будь я моложе лет на сорок, то попробовал бы отбить ее у вас, – он отпил еще амонтильядо, – без успеха, конечно. Но такая красота таит опасность.

Вампоа посмотрел на меня, и, сам не знаю почему, я ощутил вдруг леденящий ужас – не перед ним, а перед его словами. Но прежде чем я обрел дар речи, Элспет уже вернулась, щебеча по поводу подарка и рассыпаясь в благодарностях, он же стоял и с улыбкой взирал на нее, словно некий добрый, пропитанный шерри бог.

– Вы отблагодарите меня, прелестное дитя, если снова посетите сей скромный дом, который воистину опустеет без вашего присутствия, – говорит китаец.

Потом мы присоединились к остальным и после бесконечного обмена комплиментами покинули этот роскошный дворец. Все были счастливы и веселы – вот только я, выходя на улицу, ощутил холодную дрожь, что было странно, ибо ночь стояла теплая и душная.

Я постарался выбросить все из головы, но спать отправился не в лучшем расположении духа. Я грешил на отвратительную китайскую жратву, но так или иначе мне стали сниться очень яркие кошмары. В них я играл однокалиточный матч на лестницах дома Вампоа, и его одетые в шелк китайские шлюшки учили меня держать биту – эта часть была что надо, ибо они льнули ко мне, томно нашептывая что-то и держа за руки, – но мне постоянно мерещились темные тени, мелькающие за панелями. Тут Дедалус Тигг подает мне мяч, и я отбиваю его прямо в китайский фонарь, который взлетает в темноту и взрывается тысячью ракет, а ко мне подскакивают старый Моррисон и герцог в саронгах, сообща убеждая меня делать перебежку, и я бегу, проламываясь через панели, за которыми витают невообразимые ужасы, и пытаюсь поймать Соломона, тенью скользящего передо мной и выкликающего из темноты, что опасности нет, поскольку у него десять орудий. Я чувствую, как некто или нечто подбирается ко мне, и слышу голос Элспет: она зовет меня, но с каждым разом все слабее, и я понимаю – стоит мне обернуться назад, предо мной разверзнется такой ужас, что… Тут я просыпаюсь весь в поту, уткнувшись лицом в подушку, а рядом мирно посапывает Элспет.

Должен признаться, это выбило меня из колеи, потому как в прошлый раз я видел подобный кошмар в темнице Гюль-шаха за два года до того, и воспоминание было не из приятных. (Странное дело, замечу по ходу, но большинство самых ужасных видений посетили меня в тюрьме: могу припомнить несколько причудливых, как, например, в форте Раим на Аральском море, когда мне приснилось, как старый Моррисон и Руди Штарнберг разрисовывают мне зад гуталином; или в форте Гвалиор, где я вальсировал в кандалах с капитаном Черити Спрингом, дирижирующим оркестром. Но самый жуткий кошмар мне привиделся в мексиканской каталажке во время дела Хуареса: я скакал в атаку на балаклавские пушки во главе эскадрона скелетов в квадратных академических шапках, распевавшего «Ab and absque, coram de»[802], а впереди плыл на своей яхте лорд Кардиган, который ухмылялся мне, срывая с Элспет одежды. Заметьте, чили с бобами я не едал уже неделю с лишним.)

Как бы то ни было, после вечеринки у Вампоа я потерял сон и на следующее утро был страшно не в духе, в результате чего мы с Элспет поссорились, и она заливалась слезами до тех пор, пока не пришел Соломон и не предложил нам поехать на пикник на другую сторону острова. Мы-де обогнем его на «Королеве Сулу» и отлично развлечемся. Элспет тут же захлопала в ладоши, старый Моррисон тоже высказался «за», но я стал отпираться, ссылаясь на недомогание. Я знал, что поставит меня на ноги, и это был вовсе не завтрак на природе в тени мангровых деревьев в обществе этой троицы; пускай отправляются себе, а мне предоставят поближе познакомиться с китайским кварталом и, быть может, вкусить лакомств в одном из тех роскошных заведений, о которых упоминал Соломон: название «Храм Неба» четко отложилось у меня в памяти. Отчего бы там не найтись таким же милашкам-прислужницам, как в доме Вампоа, чтобы поучить меня пользоваться палочками?

Так что когда они отправились, причем Элспет, не замечая во мне намерения идти на поклон, задирала носик, я проваландался до вечера и подозвал паланкин. Мои носильщики проталкиваются через заполоненные народом улицы, и как раз к сумеркам мы оказываемся в месте назначения – уединенном райончике внутри китайского квартала, с большими домами, прячущимися среди деревьев с развешанными на ветвях бумажными фонариками. Все выглядело очень прилично и уютно.

«Храм Неба» оказался большим каркасным зданием, стоящим на небольшой возвышенности и почти совсем не различимым среди деревьев и кустарников. Извилистая дорожка вела к веранде, на которой горел приглушенный свет, играла тихая музыка, а слуги-китайцы встречали гостей, приглашая пройти в дом. Внутри обнаружилась просторная прохладная комната, где я отведал превосходной европейской еды с полбутылкой шампанского, и прибывал в прекрасном настроении, предвкушая развлечения, когда ко мне подошел слуга-индус и поинтересовался, все ли устраивает джентльмена и не желает ли он чего еще? Может быть, заглянуть в кабаре или посмотреть произведения китайского искусства, или концерт, если господин любит музыку…

– Все это ч-ва чепуха, – говорю я, – потому как дома меня не ждут до утра, если ты понимаешь, о чем я. Я шесть месяцев провел в море, так что веди сюда всех, самбо[803], и пошустрее.

Тот улыбается, кланяется на свой раболепный индийский манер, хлопает в ладоши и в альков, где я размещался, входит самое прелестное создание, какое только можно себе представить. Это была китаянка с иссиня-черными волосами, уложенными вокруг головы, с лицом правильным и чистым, как жемчуг, с раскосыми глазами, облаченная в облегающее тело красное шелковое одеяние, которое английские путешественники назвали бы «чуточку чрезмерным на вкус европейца», но которое меня, будь я скульптором, побудило бы отбросить молоток и резец и заняться созерцанием скрытой под ним фигуры. Руки ее были обнажены, и она мило сложила их при поклоне, приоткрыв в улыбке рубиновые губы, за которыми блеснули правильные зубки.

– Это мадам Сабба, – объявляет лакей. – Если ваше сиятельство позволит, она препроводит вас…

– Позволит, и еще как, – говорю. – Где тут у вас верхние покои?

Как можете заметить, я ожидал, что здесь все, как везде, но мадам Сабба, сделав знак следовать за ней, провела меня под аркой и пошла по длинному коридору, поглядывая, иду ли я. И я шел, затаив дыхание и не отрывая глаз от стройной талии и соблазнительного зада; нагнав девицу у самых дверей, я ущипнул ее, но понял, что мы оказались на крыльце. Она выскользнула из моих жарких объятий и указала на паланкин, стоящий в футе от ступенек.

– Это еще зачем? – говорю.

– Развлечения, – отвечает она, – находятся поблизости отсюда. Вас отнесут.

– Развлечения находятся на этом самом месте, – и я с рычанием бросаюсь на нее, обхватив руками.

Клянусь Георгом, удержать эту штучку оказалось непросто: она извивалась, пытаясь вырваться, но я сжимал кольцо все крепче, вдыхая аромат ее духов и покрывая лицо и губы поцелуями.

– Но я же только провожатая, – хихикнула она, отстраняясь, – моя задача – проводить вас…

– До ближайшей кровати, крошка. Об остальном я позабочусь сам.

– Вы хотите меня? – говорит Сабба, изображая удивление, я же тем временем тискал ее все яростнее. – Ну… но здесь это не удобно. Поблизости есть место… Но я уверена, как только вы увидите другие предложения, то и думать забудете про Саббу. – С этими словами она запускает мне в рот свой язычок и вталкивает в паланкин. – В путь, это совсем рядом.

– Если дальше чем в десяти шагах, то это напрасная поездка, – говорю я, пока мы забирались внутрь и задергивали шторку.

Я прямо-таки кипел и хотел заняться делом немедленно, но, к несчастью, паланкин был из тех двойных седанов, в которых пассажиры сидят напротив друг друга, так что мне только оставалось лапать ее, ругаться, борясь с застежками платья и присвистывать, ощутив то, что скрывается внизу. Она же целовала и ласкала меня, со смехом прося потерпеть, а носильщики безбожно трясли нас, не давая возможности толком перейти к действиям. Мне было все равно, куда нас несут: взбудораженный страстью и шампанским, я потерял интерес ко всему, кроме красотки, дразнящей меня в темноте; наконец мне удалось вытащить одну грудь, и я прильнул к ней, но тут паланкин остановился, и мадам Сабба осторожно высвободилась.

– Одно мгновение, – говорит, и я догадался, что она приводит в порядок одежду. – Подождите здесь, – ее пальчики нежно коснулись моих губ, потом мелькнула серая полоска – это Сабба скользнула за шторку, и наступила тишина.

Полыхая от страсти и нетерпения, я прождал с полминуты, потом высунул голову. Некоторое время ничего не удавалось разглядеть во тьме, потом я понял, что паланкин стоит посреди какой-то зачуханного вида улицы, между темных зданий. Носильщиков и Саббы не было и следа. Кругом темень, ни огонька и ни звука, кроме отдаленного шума города.

Мое недоумение продлилось секунды две, потом его сменила ярость – отдернув занавеску, я, чертыхаясь, вылез из паланкина. И не успел еще почувствовать первый приступ страха, как заметил темные фигуры, скользящие по направлению ко мне с другого конца улицы.

Тем, что произошло потом, гордиться не стану. Понятное дело, я был юн и беззаботен, и славные деньки, когда мне удавалось без рассуждений давать деру – еще впереди, но даже тогда, учитывая афганский опыт и врожденную трусость, мою реакцию нельзя оправдать. В зрелые годы я не тратил драгоценных секунд на недоуменную ругань – еще задолго до появления темных фигур мне бы уже стало ясно, что исчезновение мадам Саббы предвещает страшную опасность, и я бы уже перепрыгнул через ближайшую стену и мчался бы по направлению к обжитым местам. Но в тот миг я, наивный юнец, просто таращился на них и кричал:

– Эй, кто вы такие, ч-т возьми? И где моя шлюха, чтоб ей сдохнуть?!

А они мчались ко мне, совершенно бесшумно, и меня вдруг озарило, что дело касается моей жизни. Тут-то Флэши проявил себя с лучшей стороны, да поздно. Один вопль, три прыжка, и я уже на шатком заборе между двумя домами; на миг я завис на нем, бросив взгляд на четыре приближающихся с ошеломляющей быстротой тени. Что-то пролетело у меня над головой, и я мигом оказался внизу и понесся по переулку, слыша позади глухие шлепки – это преследователи перемахивали изгородь следом за мной. Крича во все горло: «На помощь!», я свернул за угол и изо всех сил помчался по улице.

Если чему я и обязан спасением, так это своему малодушию. Даже герой не стал бы принимать бой – не в таких обстоятельствах, не в таком месте – но он хотя бы оглянулся, чтобы оценить, как близко преследователи, может быть, даже притормозил, размышляя, что предпринять дальше. И это стало бы смертельной ошибкой, так как скорость, с которой они передвигались, была ужасной. Мне хватило одного взгляда на их вожака: гибкое, как у пантеры, тело, в руке что-то сверкает, – чтобы я понесся, как угорелый, перепрыгивая через все препятствия, непрерывно призывая на помощь, но ни на йоту не сбавляя хода. Вот что советую усвоить всем юношам – если вы убегаете, бегите вовсю и не думайте ни о чем другом: не оглядывайтесь, не прислушивайтесь, не сомневайтесь ни мгновения – дайте страху управлять вами – вот ваш самый лучший друг.

Именно он вел меня добрую четверть мили сквозь пустынные улицы и аллеи, через изгороди, канавы и ямы – и ни одной живой души, пока, свернув за угол, я не оказался в узком переулке, ведущем к явно оживленной улице, так как на дальнем конце горели фонари, мелькали тени, а еще дальше на фоне ночного неба высились мачты судов с зажженными на них огнями.

– Помогите! – ревел я. – Убивают! Грабят! Ч-това сила! На помощь!

Вопя, я помчался по переулку, и тут, вот дурень, все-таки бросаю взгляд через плечо. А он тут как тут, выныривает, словно ангел тьмы, из за угла в каких-нибудь двадцати ярдах от меня. Я припустил еще быстрее, но пока вертел головой, потерял направление; внезапно передо мной выросла ручная тележка, забытая каким-то растяпой-кули посреди дороги. Пытаясь обогнуть ее, я споткнулся и растянулся на земле. Через долю секунды я снова был на ногах, откуда-то спереди доносились крики, но мой преследователь успел сократить разделяющую нас дистанцию наполовину, и, кинув на него испуганный взгляд, я заметил, как его рука взметнулась над головой, что-то блеснуло, завертелось в воздухе и нестерпимая боль пронзила мое левое плечо. Я упал в кучу ящиков, а рядом звякнул метательный топорик.

Он настиг меня: перепрыгнув, словно заправский скакун, через тележку, преследователь приземлился на ноги, и пока я тщетно пытался заползти в поисках укрытия под разломанные ящики, выхватил из-за пояса второй топорик, перехватил поудобнее и стал тщательно прицеливаться. С конца переулка доносился топот ног, крики, но было поздно: в свете фонаря я видел, как ужасная фигура с похожим на черную маску поблескивающим лицом, по виду китайским, отвела назад руку, размахиваясь для броска…

– Джинго! – прозвучал чей-то голос, и в тот же миг что-то прошелестело над моей головой, человек с топориком вскрикнул, зашатался, и, к своему изумлению, я заметил, что из-под его вскинутого подбородка торчит предмет, напоминающий короткую вязальную спицу. Пальцы негодяя потянулись к ней, но тело будто отказывалось служить ему, и он неподвижно распластался на дороге. Не сознавая своего подражательства, я последовал его примеру.

Если от боли и ужаса я и отключился, то только на секунду, поскольку тут же почувствовал, как сильные руки поднимают меня, и услышал голос, сказавший по-английски:

– Слушайте, да его порезали. Эй, прислоните раненого к стене.

Потом другие голоса, в удивлении перебивавшие друг друга:

– Как китаеза?

– Мертвее не бывает – Джинго засадил ему в самое яблочко.

– Вот это да, здорово… Эй, гляньте-ка, шевелится!

– А, ерунда, яд свое дело сделает. Еще никто не выживал!

– Доверьтесь нашему маленькому Джинго – перебить человеку горло, да еще и отравить в придачу, каково?

Я был слишком слаб, чтобы понять разговор, но одно слово из этой перебранки смогло пробиться к моему сознанию даже сквозь такую сумятицу чувств.

– Яд! – выдохнул я. – Топор был отравлен! Б-же, я умираю! Доктора! Моя рука уже онемела…

Тут я открываю глаза и вижу удивительное зрелище. Надо мной склоняется коренастый, жутковатого вида туземец, голый, если не считать набедренной повязки, в руке бамбуковое копье. Рядом с ним высокий араб в белых штанах с малиновым кушаком, голова обернута зеленым шарфом, рыжая борода ниспадает до пояса. Было еще несколько полуголых туземцев и человека три, по виду явно напоминавших матросов, а по правую руку от меня опустился на колени молодой светловолосый парень в полосатом свитере. Такого пестрого сборища мне еще не приходилось видеть, но, повернув голову, чтобы разглядеть того, кто осматривал мое раненое плечо, я забыл про остальных – на этого малого стоило поглядеть.

Лицо у него было мальчишеское – так казалось на первый взгляд, вопреки бронзовому загару, крупным чертам, вкраплениям седины среди черных кудрей и баков, резкой линии рта и подбородка и полузажившему сабельному шраму, шедшему от правой брови через щеку. Ему было лет сорок, и годы эти явно прошли не в покое, но его синие глаза казались невинными, как у десятилетнего ребенка, а когда он улыбался, как сейчас, тебе сразу приходили на ум украденные яблоки и розги учителя.

– Яд? – говорит он, отрывая мой пропитавшийся кровью рукав. – Да ничего подобного. Китайские топорщики им не пользуются, только темные дикари вроде нашего Джинго. Джинго, поздоровайся с джентльменом!

Пока абориген с копьем кивал мне головой, скорчив жуткую улыбку, белый бросил мое плечо и, подойдя к телу моего убитого преследователя, вытащил у него из шеи спицу.

– Взгляните-ка, – говорит он, осторожно держа ее в руке, и я увидел тонкую стрелу длиной в фут. – Это страсть Джинго. И она спасла вам жизнь, не так ли? Разумеется, любой уважающий себя ибан[804] попадает в фартинг с расстояния в двадцать ярдов, но Джинго – с пятидесяти. На острие яд раджуна – для человека не смертелен, как правило, но это и не важно, если стрела пробьет тебе яремную вену, не правда ли? – Он отшвырнул дь-скую штуковину и снова занялся моей раной, негромко напевая:

Эй, ответь-ка поскорей, был ли ты в Мобайл-бей?

И ужель за доллар в день хлопок скручивать не лень?

Джонни, эй, пока светло,

Джонни, эй, махнем в Хило…

Я вскрикнул от боли, и он осуждающе зацокал языком.

– Не стоит ругаться, – говорит. – Богохульники не попадут на небо, когда придет их смертный час. Да и переживать не о чем – это всего лишь царапина: пара швов – и будете как новенький.

– Это агония! – застонал я. – Я истекаю кровью!

– Ничего подобного. Да и кстати сказать, такому дюжему парню небольшое кровопускание не повредит. Не распускайте нюни. Вот, когда я заработал это, – его пальцы коснулись шрама на щеке, – то даже не пискнул. Подтверди, Стюарт?

– Ага, – кивает светловолосый. – Ревел, как буйвол, и звал мамочку.

– Ни слова правды, а, Пейтинги?

Рыжебородый араб сплюнул.

– Тебе нр-равится боль, – говорит он с сильным шотландским акцентом. – Ты собирраешься оставить этого человека лежать тут всю ночь?

– Надо показать его Макензи, Джей Би, – заявляет светловолосый. – Вид у него неважнецкий.

– Шок, – говорит мой врачующий ангел, перевязывая мое плечо платком под аккомпанемент моих жалобных стонов. – Но вы правы. Мак зашьет его, и наутро он будет готов встретиться лицом к лицу с двумя десятками топорщиков. Не так ли, приятель? – этот чокнутый подмигнул мне и потрепал по волосам. – Кстати, он преследовал вас в одиночку? Как вижу, он из «Черных лиц», они обычно охотятся шайками.

В промежутках между стонами я поведал ему, что мой паланкин атаковали четверо – про мадам Саббу я умолчал, – и он, перестав улыбаться, нахмурился.

– Трусливые, подлые у-ки! – восклицает он. – Даже не знаю, куда смотрит полиция? Предоставьте это мне, и я за две недели вышвырну этих мерзавцев из города! – У него был вид человека, вполне способного это сделать. – Все это отвратительно. Но вам повезло, что мы оказались поблизости. Идти сможете? Эй, Стюарт, помоги ему. Ну вот, – продолжает этот бессердечный скот, когда меня подняли на ноги, – вам ведь уже лучше? Я же говорил!

В любое другое время я высказал бы ему все, что о нем думаю, ибо больше всего на свете ненавижу этих самовлюбленных, заботливых, мускулистых христиан, которые так и норовят облегчить твои страдания именно в тот момент, когда тебе больше всего хочется лежать и стенать. Но плечо слишком болело, да и кроме того, ему с его причудливой шайкой из дикарей и матросов я был явно обязан спасением своей филейной части, так что мне не оставалось ничего иного, как пробормотать как можно вежливее слова благодарности. Джей Би рассмеялся, ответив, что это все пустяки, не стоит беспокойства, и предложил отправить меня домой в паланкине. Пока несколько человек побежали за транспортом, он с прочими, прислонив меня к стене, принялся обсуждать, как поступить с убитым китайцем.

Любопытный это был разговор, надо заметить. Кто-то вполне резонно предложил погрузить его на тележку и сдать в полицию, но светловолосый, Стюарт, покачал головой и заявил, что им надо оставить его здесь и написать во «Фри-пресс» жалобу на мусор, валяющийся на улицах. Араб, которого звали Пейтинги Али – обладатель совершенно неуместного шотландского акцента, высказался за христианское погребение, а зловещий маленький туземец Джинго, ожесточенно жестикулируя и топая ногами, явно давал понять, что желает отрезать трупу голову и захватить ее с собой.

– Не годится, – говорит Стюарт. – Ты не сможешь обработать ее, пока мы не доберемся до Кучинга, а она протухнет задолго до этого.

– Я не допущу таких вещей, – заявляет их вожак, которого называли Джей Би. – Отрезание голов – варварский обычай, и я решительно против него. Но заметьте, – добавляет он, – с точки зрения Джинго, его требования выглядят гораздо весомее ваших – голова принадлежит ему, раз именно он убил того малого. Ага, вот и Кримбл с паланкином. Залезайте, приятель.

Слушая их, я задавал себе вопрос: может, у меня бред, вызванный раной? Если же нет, то я связался с шайкой безумцев. Но мне было слишком плохо, чтобы переживать об этом: я позволил усадить себя в паланкин и лежал там в полубесчувственном состоянии, пока они спорили, где можно застать Макензи – доктора, надо полагать, – в такое время ночи. Похоже, никто не знал, где он, и тут кто-то говорит, что тот собирался поиграть в шахматы с Вампоа. Моя голова работала достаточно, чтобы вспомнить имя, и я прохрипел, что дом Вампоа мне вполне подойдет: мысль, что какая-нибудь из его очаровательных китаяночек может выступить в роли моей сиделки, взбодрила меня даже в таком состоянии.

– Так вы знакомы с Вампоа? – говорит Джей Би. – Ну вот и прекрасно. Вперед, Стюарт. Кстати, – продолжает он, пока мой паланкин поднимали, – меня зовут Брук – Джеймс Брук.[805] А еще называют Джей Би. – А вас?

Я сказал ему, и даже в своем тяжком состоянии был польщен, увидев, как синие глаза распахнулись от удивления.

– Неужели тот самый парень из Афганистана? Ну и ну, чтоб мне провалиться! О, как бы я хотел быть с вами там, два года назад! И подумать только, не проходи мы мимо, вас бы…

От боли и усталости голова моя пошла кругом, и больше я ничего не слышал. Помню только трясущийся паланкин и то, как провожатые мои распевали:

Эй, скажи-ка, с плантатором ты ведь знаком?

С его черной женой и кобылой с хвостом?

Эй, Джонни, махнем-ка с тобою в Хило,

О, старый приятель мой!..

Потом я, должно быть, потерял сознание, потому что первое, что помню, – это удушливый аромат аммиака под носом, а открыв глаза, вижу, что сижу в кресле, в ярко освещенном холле дома Вампоа. Сюртук и сорочку с меня сняли, и какой-то дородный чернобородый субъект заставляет меня дергаться и стонать, прикладывая к ране горячий тампон. Ага, рядом с ним стоит одна из тех красоток с миндалевидными глазами, держа в руках котелок с кипящей водой. Она была единственным приятным зрелищем во всей комнате, поскольку, приглядевшись к свету, ярко бликующему от серебра, нефрита и слоновой кости, я увидел, что лица окружающих меня мужчин серьезны, хмуры и неподвижны, как у статуй.

В середине стоял Вампоа собственной персоной, невозмутимый, как всегда, и в своем обычном черном шелковом платье. Рядом был Качик Мозес, с блестящей лысиной и выражением печали на доброй еврейской физиономии. Брук теперь не улыбался – челюсть словно окаменела, губы плотно сжались, а на лице стоявшего рядом Стюарта читались ужас и боль. «Какого ч-та они на меня так пялятся, – думаю. – Неужели я настолько плох?» Потом заговорил Вампоа, и я услышал такое, по сравнению с чем переживания ночи и боль от раны показались сущей ерундой. Ему дважды пришлось повторить сказанное, прежде чем смысл его дошел до меня; потом же я мог только с ужасом и недоверием глазеть на него.

– Ваша прекрасная супруга, леди Элспет, исчезла. Человек по имени Соломон Аслам похитил ее. «Королева Сулу» вышла сегодня вечером из Сингапура, и никто не знает куда.

* * *

[Выдержка из дневника миссис Флэшмен, … июля 1844 г.]

Пропала! Пропала! Пропала! Никогда в жизни не переживала такой Неожиданности. Всего миг назад наслаждалась Покоем и Обожанием, среди Любимых Друзей и Близких, надежно оберегаемая Преданным Мужем и Благородным Родителем – а в следующий – дерзко захвачена увезена одним из тех тем, кого ценила и кому доверяла больше всех знакомых джентльменов (за исключением, разумеется, Г. и дорогого Батюшки). Увижу ли я их снова? Что за чудовищная судьба ожидает меня? Ах, я могу представить ее слишком хорошо, поскольку прочитала Греховную Страсть в его глазах, и глупо было бы полагать, что, так безжалостно похищая меня, он готовит мне иную участь, кроме одной-единственной! Я настолько сражена Стыдом и Ужасом, что Разум покидает меня – если это так, мне нужно описать свою Жалкую Долю, пока ясность мысли еще сохраняется, а дрожащая рука еще способна держать перо!

Ах, какая жалость, что я покинула Г., будучи в ссоре и обиде – и из-за каких-то Ничтожных Пустяков: он швырнул об стену кофейник и пнул слугу – самое меньшее, чего заслуживал этот бездельник, поскольку был Невнимателен и Фамильярен, а также не вычищал ногти, собираясь прислуживать нам. А я, глупая Негодница, обидела моего Любимейшего, и приняла сторону Плохого Слуги, так что завтракали мы, будучи в ссоре, обмениваясь лишь самыми Короткими Репликами в течение большей части дня. Я, со своей недостойной стороны, Дулась и Капризничала, а мой Любимый бросал Сердитые Взгляды и Выражения. Только теперь понимаю я, как терпелив он был с таким Ветреным и Избалованным созданием, как мое я. Ах я, Несчастная, безрассудная женщина, ибо только из-за Пышущего Гнева согласилась я сопровождать дона С., этого Змея, в предложенной им экскурсии, намереваясь Наказать тем самым своего милого, родного, терпеливого Защитника! Ах, это себя саму наказала я за свой эгоизм и взбалмошное поведение!

Все шло хорошо до нашего пикника на берегу, хотя мне показалось, что с шампанским что-то не так, ибо после него мной овладела странная сонливость, так что мне пришлось отправиться на борт судна и прилечь. Не подозревая об Опасности, я заснула, а проснувшись, обнаружила, что мы плывем, а дон С. на палубе дает своим людям команду идти полным ходом. «Где Папа? – вскричала я. – И почему мы удаляемся от земли? Смотрите, дон Соломон, солнце садится – нам пора возвращаться!» Лицо его было Бледным, вопреки полнокровию, а взгляд Диким. С грубой откровенностью, хотя и в Сдержанном Тоне, он порекомендовал мне Успокоиться, поскольку мне уже не суждено увидеть моего дорогого Папу снова.

– Что вы хотите сказать, дон Соломон? – возмутилась я. – Мы же приглашены на обед к миссис Алек Миддлтон!

Именно в этот момент, голосом, дрожащим от Чувства – так не похожим на обычную его Сдержанную манеру, хотя было заметно, как пытается он овладеть Собой, – дон. С. сообщил мне, что назад дороги нет, что с самой Первой нашей Встречи им овладела Всепобеждающая Страсть ко мне.

– Жребий брошен, – объявил он. – Я не могу жить без вас, поэтому решил завладеть вами, вопреки всему свету и вашему супругу, а это значит, что мне придется разорвать все связи с цивилизацией и увезти вас туда, где нас никто не найдет, в свое собственное далекое царство, где, уверяю вас, вы будете Королевой не только моих Владений, но и моего Сердца.

– Это безумие, дон Соломон! – восклицаю я. – У меня же нет с собой вещей. И к тому же я замужняя женщина и занимаю Положение в Обществе.

На это он просто махнул рукой и вдруг Заключил меня в свои Сильные Объятия, отчего у меня перехватило дыхание, и он заявил, что я тоже люблю его – ему это подсказали Поощрительные Знаки, проявлявшиеся в моем поведении. Все это, разумеется, было не более чем Гнусным Измышлением, которое его Воспаленный Ум построил на тех общепринятых знаках уважения и любезности, которыми Леди обычно вознаграждают Джентльменов.

Я была страшно обескуражена, оказавшись в столь ужасной ситуации, но не настолько, чтобы утратить способность к Здравому Рассуждению. Увещевая его отказаться от безумной затеи, сулившей позор для меня и Крах для него, и унизившись даже до бессмысленных попыток освободиться от его объятий, таких Страшно Крепких и жестоких, вкупе с громкими криками о помощи и пинками по лодыжкам, я успокоилась и упала в Обморок. Я рассудила, что не бывает Испытаний, которые оказались бы не по Силам Англичанке, особенно если она из Шотландии, и стала черпать твердость из уроков нашего наставника из Академии для Юных Леди и Благородных Девиц в Ренфрью мистера Бьюкенена – ах, милый дом, неужели мне предстоит навсегда проститься со Сценами моей Юности? – который учил, что в Минуту Опасности прежде всего необходимо все Тщательно Обдумать, а затем действовать быстро и решительно.

Таким образом, я безвольно поддалась жестоким – хотя он наверняка полагал их страстными – объятиям моего Похитителя, и едва тот ослабил хватку, я вырвалась и подбежала к поручням, намереваясь отдаться на милость волн и доплыть до берега, ибо я – Хорошая Пловчиха и даже удостоилась сертификата Западно-Шотландского Общества Физического Развития за Спасение Утопающих, причем сертификат этот был выдан мне – тогда еще ребенку – одной из Первых с момента образования этого Института в 1835 или в 1836 году. До берега, впрочем, было не так далеко, но не успела я броситься в море, вверяя себя Всемогущему Господу, как оказалась схвачена одним из Безобразных и Зловонных туземцев дона С., и вопреки моему сопротивлению была по приказу дона С. заперта в салоне, где и пишу этот печальный отчет.

Что делать мне? Ах, Гарри, Гарри, дорогой Гарри – приди и спаси меня! Прости мне Неразумное и Своенравное поведение и вырви меня из Лап сей Недостойной Личности. Полагаю, дон С. сошел с ума – но в то же время такое Страстное Обожание не является чем-то из ряда вон выходящим, и мне уже приходилось принимать Комплименты, расточаемые представителями его пола моей красоте, так что я не вправе делать вид, что не понимаю смысла столь Ужасного и Неблагородного Обхождения. Страшит меня то, что Помощь может не успеть до того момента, когда Животное пересилит в нем Лучшие Чувства – ибо даже сейчас я не допускаю мысли о полной Гибели Порядочности в нем, хотя как долго продлится это Сопротивление, не знаю.

Так что поспеши, поспеши, единственная любовь моя, ибо как могу я, слабая и беззащитная, отстаивать себя в одиночку? Пребываю в ужасе и растерянности в девять часов пополудни. Погода по-прежнему хорошая.

[Конец выдержки. Вот к чему приводит распущенность и нескромное поведение. – Г. де. Р.]

V

– Не могу простить себе, – говорит Вампоа, отхлебывая шерри. – Когда много лет ведешь дела с кем-то, чей кредит высок, а торговля процветает, одного щелчка абака[806] достаточно, чтобы отбросить все сомнения, которые возникают при взгляде на него. – Китаец развалился за столом, невозмутимый, как Будда, а одна из его чертовок стояла рядом с бутылкой амонтильядо в руках. – Я знал, что он не прост, но закрывал глаза, даже в тот миг, когда заметил, как смотрел он на вашу золотую супругу третьего дня. Это обеспокоило меня, но я ленивый, нелюбопытный и самовлюбленный дурак, не предпринял ничего. Можете обвинить меня, мистер Флэшмен, и мне останется лишь покорно склонить свою недостойную голову пред вашим праведным гневом.

Он кивнул мне, ожидая, пока наполнят его бокал, но тут вступил Качик Мозес:

– Но я еще глупее, ей-б-гу, а ведь еще называюсь деловым человеком! Да! Разве не видел я, как все прошедшие недели он ликвидирует свои активы, закрывает лавки, продает долю в моем обществе, выставляет на аукцион суда? – Еврей всплеснул руками. – Но разве кому есть дело? Соломон был из тех, кто платит, сколько скажешь, и потому меня не волновало, откуда он взялся и почему никто не знал его еще десять лет назад. У него пряности, говорили все, шелк, сурьма, и еще Б-г весть что, и плантации на побережье и где-то еще на Островах. А теперь ты заявляешь, Вампоа, что никто никогда не видел его владений?

– Эти сведения я получил в последние несколько часов, – мрачно говорит Вампоа. – Заключаются они в следующем: он очень богат, но никто не знает, откуда взялись его деньги. Торговый посредник из Сингапура – разве мало таких? У него имелось доброе имя, потому как он хорошо вел дела…

– И вот теперь он обвел нас! – кричит Качик. – Здесь, в Сингапуре! Под самым нашим носом, в самом уважаемом в Азии обществе, он крадет достопочтенную английскую даму! Что станут говорить о нас по всему миру, а? Где теперь наша репутация, наше доброе имя, хотел бы я знать? Улетели, уплыли прочь на борту его проклятущего брига! Пираты – вот как будут называть нас, а еще ворами и похитителями! Вот что я скажу тебе, Вампоа: это похоронит нашу торговлю лет на пять…

– Очнись, парень, Б-га ради! – восклицает Брук. – Миссис Флэшмен это может похоронить навечно!

– Ой-хой! – застонал Качик, обхватив руками голову; потом подбежал и положил мне руку на плечо. – О, мой бедный друг, простите меня! Бедный мой друг!

Уже светало, ибо за столь содержательной беседой мы провели часа два. Вернее, они: пока я, подавленный и страдающий от боли, сидел молча, Качик Мозес стенал и рвал бакенбарды, Вампоа изливал свой гнев в подчеркнуто правильных грамматических конструкциях и заглотил полгаллона мансанильи; Балестье, американский консул, тоже бывший в числе гостей, рекомендовал Соломону провалиться в геенну огненную, а то и куда подальше; несколько прочих достопочтенных горожан качали головами и охали время от времени. Брук по большей части слушал, отправив своих людей разузнать новости; Вампоа-китаец тоже задействовал свои немалые ресурсы, но все это мало прибавило к тому, что нам уже было известно. А известно нам было достаточно, чтобы прийти в ужас.

И большую часть сведений сообщил старый Моррисон, которого оставили на берегу бухты, где проходил пикник. По его словам, он заснул – наверняка накачанный снотворным – и очнулся поздно вечером, обнаружив, что «Королева Сулу» почти скрылась за горизонтом, под полными парами идя на восток. Это подтвердил и капитан американского клипера, некто Уотермен, разминувшийся с бригом на подходе к острову. Моррисона подобрали туземные рыбаки, и к ночи он оказался на пристани, поведав свою историю, и теперь все сообщество всполошилось. Вампоа сразу взял бразды в свои руки – у него повсюду имелись осведомители, надо полагать, – а Моррисона уложил в постель, где старый козел и лежал, впав в прострацию. Поставили в известность губернатора, получив в итоге нахмуренные брови, страшные ругательства, сжатые кулаки и исчезновение с прилавков нюхательной соли. Не сомневаюсь, что такой сенсации в городе не бывало со времен последней благотворительной распродажи в пресвитерианской церкви. Но, как и следовало ожидать, ничего не было сделано.

Поначалу все твердили, что это, должно быть, ошибка – «Королева Сулу» отправилась на небольшую прогулку. Но когда Качик и Вампоа сложили все вместе, сомнения отпали. Выяснилось, что Соломон распродал все свое сингапурское имущество, что о нем никто ничего не знает и что все указывало на его намерение исчезнуть, не оставив ни единого следа. Отсюда и громкие самообвинения, и горестные стенания – стоило им вспомнить о моем присутствии, – и постоянные призывы решить, как быть дальше.

Мысли по этому поводу имелись, похоже, только у Брука, но и от них было мало толка.

– В погоню! – заявляет он, сверкая взором. – Ее надо спасти, так не будем же терять ни минуты! – Джей Би хлопнул меня по больному плечу. – Я с вами, как и все мы, и если спасение моей души что-либо значит, я не успокоюсь, пока мы не вернем ее и не накажем как следует этого мерзавца. Мы найдем ее, даже если для этого придется прочесать все море отсюда до Австралии и обратно! Даю вам слово.

Остальные одобрительно загудели, с решительным видом колотя себя в грудь. Потом Вампоа делает девице знак подлить вина и серьезно так говорит:

– Естественно, все поддержат вас в этом начинании, ваше величество, – ничто не может служить более явным свидетельством моего плачевного состояния, чем то, что меня совсем не поразило это странное обращение, адресованное к какому-то английскому морячку в зеленом бушлате и лоцманской шапочке, – но будет весьма непросто организовать преследование, пока у нас нет точных сведений, куда же они делись.

– Б-г мой, это правда, – стонет Качик Мозес. – Они могут быть где угодно. Сколько миллионов миль открытого моря, сколько островов – две тысячи, пять? – и половина из них даже не нанесена на карту. И что за острова: кишащие пиратами, каннибалами, охотниками за головами! Б-же правый! Друг мой, этот подонок мог увезти ее куда угодно. Да и в порту нет корабля, способного догнать винтовой бриг.

– Это работа для Королевского флота, – заявляет Балестье. – И наших флотских ребят тоже. Они выследят этого мерзавца, загонят его на край света и…

– Чепуха! – вскакивает Качик. – О чем вы таком говорите? Какой Королевский флот? Какие флотские ребята? Где Белчер со своей эскадрой? В двух тысячах миль отсюда, гоняется вокруг Минданао за разбойниками-ланунами. А где ваш единственный американский военный корабль? Вы знаете это, Балестье? Где-то между Японией и Новой Зеландией! Где «Странник» Сеймура или Гастингс со своим «Арлекином»?

– «Дидона» должна прийти через два или три дня из Калькутты, – говорит Балестье. – Кеппел знает эти воды не хуже других…

– И чего стоит это «не хуже»? – вздыхает Качик и махает рукой. – Будьте реалистом! Взгляните правде в глаза! Там до сих пор «терра инкогнита» – мы это знаем, все знают! И она громадна! Собери мы здесь весь Королевский флот с американским и голландским в придачу, со всех морей и океанов, этим кораблям и ста лет не хватит, чтобы обследовать даже половину мест, где способен укрыться этот негодяй. К тому же он может оказаться где угодно: при необходимости его бриг легко обойдет вокруг света, разве мы не знаем?

– Думаю, нет, – спокойно возражает Вампоа. – У меня есть причины полагать – и я боюсь оказаться правым, – что он не покинет пределы наших Индий.

– Но даже в таком случае разве не найдется десяти миллионов укромных местечек между Кохином и Явой?

– И десяти миллионов пар глаз, чтобы заметить паровой бриг и сообщить нам о месте его стоянки, – парирует Брук. – Взгляните-ка, – тут он хлопнул рукой по разложенной на столе Вампоа карте. – Последний раз «Королеву Сулу» видели направляющейся на восток, если верить Уотермену. Прекрасно: назад он не повернет, Суматра ему явно ни к чему. И не думаю, что его прельстит уйти на север – там только открытое море или малайское побережье, где мы его быстро найдем. На юг – возможно, но стоит ему пройти через Карамату, мы мигом об этом узнаем. Так что не сомневаюсь: он останется на первоначальном курсе. А это означает – Борнео.

– Ой-хой! – полунасмешливо-полускорбно восклицает Качик. – И это, по-вашему, пустяки? Борнео, где каждая река – гнездо пиратов, каждая бухта – военный лагерь, где даже вы, Джей Би, не рискнете продвинуться далеко без целой армейской экспедиции. А если и решитесь, вы же знаете, там – не то что здесь, охота может продлиться вечность!

– Я знаю, на что иду, – отвечает Брук. – И если даже эта охота продлится вечно… Что ж, рано или поздно я его все равно найду.

Качик бросил беспокойный взгляд на меня – я сидел в углу, баюкая раненое плечо – и, потянув Брука за рукав, пробормотал что-то, из чего до меня донеслись только слова: «…может быть, уже поздно». После этого настала тишина; Брук лазил по карте, а Вампоа молча сидел, прихлебывая свое тре-тое шерри. Балестье и прочие переговаривались вполголоса, а Качик рухнул в кресло и засунул руки в карманы, являя собой олицетворение печали.

У вас может возникнуть вопрос, о чем думал я, пока кипели эти страсти, и почему не делал того, что полагается обездоленному и безутешному супругу: издавать крики бессильной ярости и боли, взывать к небесам, клясться отомстить – всего того, чем обычно маскируют бездеятельность. Ответ крылся в том, что у меня и так хватало забот – плечо болело невыносимо, и я еще не настолько оправился от переживаний ночи, чтобы растрачивать оставшиеся эмоции – пусть даже на Элспет, хотя из всех печальных новостей худшей была новость о ее исчезновении. Она пропала – похищена этим мерзавцем-полукровкой; и мысли мои крутились по большей части вокруг него. Этот гнусный, двуличный, коварный пес в течение многих месяцев вынашивал свой замысел – это было невероятно, но он, похоже, настолько втюрился в нее, что пошел на похищение, даже ставя себя в положение изгнанника и изгоя, порывая исключительно ради нее все связи с цивилизацией. Полное безумие – ни одна женщина такого не стоит. Да, сидя и обмозговывая все это, я пришел к выводу, что сам ни за что не поступил бы так: ни за Элспет и понюшку табаку, ни за саму Афродиту и десять тысяч в год в придачу. Впрочем, я ведь не богатый чокнутый даго. Но даже для него это слишком.

Не поймите меня превратно: я любил Элспет, и очень нежно, без дураков. Любил даже в тот миг, если называть любовью стремление зажимать ее в любом удобном месте и ощущение потери при слишком долгом ее отсутствии. Но у всякой любви есть границы, и это я понял тогда. С одной стороны, она была редкая красавица и лучшая кобылка из тех, которых мне приходилось объезжать, плюс наследница изрядного состояния; зато с другой – меня принудили жениться на ней, и большую часть нашей совместной жизни мы провели порознь, не сокрушаясь об этом, и мне вовсе не светило рисковать ради нее своей шкурой. Говоря начистоту, самая страшная для нее опасность – что этот негодяй овладеет ею, если он уже этого не совершил у меня за спиной, – ну, это для нее не ново: женушка уже наставляла мне рога и наслаждалась этим, я не сомневался, что был не единственным ее партнером. Так что быть изнасилованной Соломоном для нее не представляло большой беды – не сильно ошибусь, если маленькой потаскушке еще и понравится.

Если отбросить это, то, если она не наскучит ему – а принимая в расчет принесенные на ее алтарь жертвы, он, видимо, рассчитывает остаться с ней – Соломон, скорее всего, будет относиться к Элспет достаточно хорошо. Размаха ему не занимать, и он вполне сможет свить для нее роскошное гнездышко в каком-нибудь экзотическом уголке мира. Ей, конечно, придется забыть про Англию, но в целом ее перспективы выглядели не так уж и плохо. Перемена обстановки может пойти ей на пользу.

Но это, разумеется, только с одной точки зрения – с точки зрения Элспет. Кстати, то, что первоначально я встал именно на нее, не свидетельствует ли в мою пользу, как не такого уж, в конце концов, эгоиста? Что по-настоящему заставляло меня кипеть от гнева, так это стыд и поруганная гордость. Моя жена – благоверная доблестного героя Флэши – украдена грязным распутным ниггером с итонским дипломом, который кувыркается с ней сейчас как душеньке его угодно, а я сижу и ничего не могу поделать! Б-г мой, он наставляет мне рога, как, быть может, уже раз двадцать до этого – приятная мысль, не правда ли? – да и кто сказал, что она не поехала с ним по своей воле? Но нет, какой бы вертихвосткой и дурой она ни была, это для нее слишком. Да, за ней и Соломоном придется отправляться в погоню, к тому же напрасную – в те первые часы, как видите, я был уверен, что она пропала с концами: Качик прав и у нас нет ни единого шанса. И что далее? Месяцы, возможно, годы, пройдут в бесплодных поисках приличия ради; затраты, опасности – а в итоге приеду я домой и в ответ на расспросы буду отвечать: «Ах, ее, знаете ли, похитили на Востоке. Нет, никто так и не узнал, что с ней сталось». Б-же, я сделаюсь посмешищем для всей страны: «тот самый Флэши, чью жену увел миллионер-полукровка… Близкий друг семьи, кстати… Да, говорят, украл, но кто знает? Может, она немного устала от старины Флэши, а? Решила отведать восточного барашка для разнообразия, ха-ха!»

Стиснув зубы, я проклинал тот день, когда впервые увидел ее, но сильнее всех иных чувств была ненависть к Соломону – такой ярости мне не приходилось питать еще ни к одному живому созданию. Это все он мне устроил – нет казни слишком жестокой для этой жирной крысы, только вот очень мало шансов исполнить приговор, насколько можно судить на данный момент. Я бессилен, дон же тем временем, этот пр-тый черномазый, на всех парах удаляется прочь с моей женой. В моем воображении вставали картины, как он скачет на ней, изображающей девичью скромность, а весь мир покатывается надо мной со смеху. Видимо, от отчаяния и злобы с уст моих сорвался сдавленный крик, так как Брук отрывается от карты, подходит, становится на одно колено перед моим креслом, сжимает мою руку и говорит:

– Вот бедняга! Как должны переживать вы сейчас! Это невыносимо – представлять свою любимую в руках этого негодяя. Могу разделить ваши чувства, – продолжает он, – ибо представляю, что ощущал бы я, окажись на ее месте моя мать. Нам нужно положиться на Господа и наши старания. Не сомневайтесь, мы вернем ее.

Честное слово, в глазах у него стояли слезы, и ему пришлось отвернуться, пряча свои эмоции. До меня донеслось, как он пробормотал что-то про «плененную даму», «голубые глаза» и «золотистые кольцами кудри, как цвет гиацинта» или еще какую-то романтическую чепуху.[807] Потом, пожав мне руку, Брук вернулся к карте и заявил, что если мерзавец увез ее на Борнео, он, Брук, вывернет весь остров наизнанку.

– Неисследованный край размером с Европу? – уныло говорит Качик. – И это еще только предположение. Идя на восток, он может с равным успехом оказаться на Целебесе или Филиппинах.

– Он жжет дрова, не так ли? – отзывается Брук. – В таком случае ему придется зайти на Борнео – а это мой округ. Пусть только сунет туда свой нос, и я буду знать об этом.

– Но вы же не на Борнео, друг мой…

– Я окажусь там не долее как через неделю после того, как Кеппел придет сюда на «Дидоне». Вы ее знаете – восемнадцать орудий, две сотни синих бушлатов, и Кеппел способен дойти с ней до полюса и обратно! – Глаза его заблестели. – Мы с ним взяли больше призов, чем вы можете себе представить, Качик. Стоит нам взять след лиса, и никакие увертки ему не помогут – мы возьмем его! Да, он может уйти в Китай…

– Иголка в стоге сена, – говорит Балестье, и Качик и еще несколько человек согласились с ним. Кто-то, впрочем, поддержал Брука, остальные же покачали головами. Тем временем в комнату проскользнула одна из китаянок Вампоа и начала шептать что-то на ухо нашему хозяину. Тот отставил свой бокал, а щелочки глаз его на толику расширились – для него это было равносильно, как если бы он вскочил и заорал «Боже правый!» Вампоа постучал по столу и все заткнулись.

– Прошу простить, что вмешиваюсь, – говорит китаец. – Я получил информацию, которая, уверен, может оказаться жизненно важной для нас и спасения прелестной миссис Флэшмен. – Он кивнул мне. – Некоторое время назад я высказал свое скромное предположение, что похититель не покинет здешних вод. Я исходил из теории, основанной на разрозненной информации, имеющейся в нашем распоряжении. За несколько часов, истекших со времени этого позорного преступления, мои агенты проверили ее. Она касается установления личности загадочного дона Соломона Аслама, известного в Сингапуре как торговца и посредника в течение… Скольких лет?

– Примерно десяти, – подсказывает Качик. – Он приехал сюда еще юношей, году в тридцать пятом.

– Именно, – Вампоа признательно поклонился, – это сходится с моими представлениями. С тех пор, основав здесь торговый дом, он посещал наш порт только наездами, проводя большую часть времени… Где? Никому не известно. Предполагалось, что он странствует по торговым делам или пребывает в своих владениях, о которых ходили расплывчатые слухи. Затем, года три назад, он возвращается в Англию, где учился в школе. А теперь приезжает сюда в обществе супружеской четы Флэшмен и мистера Моррисона.

– Ну, – не выдержал Качик. – Это мы все знаем. Что дальше?

– Нам не известно ничего о его предках, рождении, ранних годах жизни, – продолжает Вампоа. – Мы знаем, что он сказочно богат, в рот не берет спиртного и, насколько я уяснил из разговора с мистером Моррисоном, пребывая на своем бриге, ходит обычно в саронге и босиком.

Он пожал плечами.

– Это мелочи, но на что они указывают? Соломон – полукровка, это известно; предположим также, что он мусульманин, хотя никто не видел его исполняющим обряды этой веры. Итак: богатый мусульманин, бегло говорящий по-малайски…

– На Островах таких полно! – восклицает Брук. – К чему вы клоните?

– … который известен в наших водах десять лет за исключением трех, проведенных в Англии. Он носит имя Соломон Аслам, к которому добавляет аристократическое испанское «дон».

Все замерли, ловя каждое слово. Вампоа обвел собравшихся взглядом ничего не выражающих глаз и осушил свой бокал, который его ведьма тут же наполнила.

– Хотите сказать, это вам ни о чем не говорит? Тебе, Качик? Вам, мистер Балестье? Вам, ваше величество? – последнее предназначалось Бруку, который отрицательно покачал головой. – Мне тоже не говорило, – продолжил Вампоа, – пока я не поразмыслил над его именем и что-то шевельнулось в моей худой памяти. Другое имя. Вашему Величеству известны, без сомнения, имена всех крупных пиратов побережья Борнео за изрядное количество лет. Не соизволите ли назвать нам некоторые из них?

– Пиратов? – удивляется Брук. – Не хотите же вы сказать….

– Будьте любезны, – настаивает Вампоа.

– Ну, давайте попробуем, – Брук нахмурился. – Джаффир из форта Линга; Шариф Муллер из Скранга – мы почти загнали его в угол возле Райанга в прошлом году; потом еще Пангеран Сува из Брунея; Сулейман Усман из Малуду – но о нем уже давно ничего не слышно; Шариф-сагиб из Патусана; Рану…

Он замолк, так как Качик Мозес издал одно из своих причудливых еврейских восклицаний и уставился на Вампоа, важно кивнувшего ему.

– Ты догадался, Качик. Как и я. И спросил себя: почему мне это давным-давно не пришло в голову? Это имя… – китаец отхлебнул шерри и посмотрел на Брука, – Сулейман Усман из Малуду, о котором уже давно ничего не слышно, – повторил он слова англичанина. – Полагаю, нет, даже уверен: не слышно о нем именно три года. Сулейман Усман – Соломон Аслам.

Вампоа поставил бокал на стол. Некоторое время висела мертвая тишина, потом Балестье не выдержал:

– Но это невозможно! Как – пират побережья – и он, по-вашему, устраивает здесь, среди нас, торговый дом, ведет дела, тем временем разбойничая на стороне? Да это же безумие…

– А что может послужить лучшим прикрытием пиратству? – спрашивает Вампоа. – Как еще удобнее можно собирать сведения?

– Но ч-т возьми, этот Аслам закончил престижную школу, разве не так?! – кричит Брук.

– То, что он учился в Итонском колледже, – мрачно парирует Вампоа, – само по себе никак не означает невозможности вести в последующие годы преступную жизнь.

– Но подумайте! – вмешивается Качик. – Если все так, как вы сказали, то станет ли любой здравомыслящий человек принимать имя, столь схожее со своим собственным? Почему бы не назваться Смитом, Брауном или… или еще как-нибудь?

– Не было необходимости, – говорит Вампоа. – Не сомневаюсь – когда его отец – или кто там еще – устраивал его в английскую школу, то записал под настоящим именем, которое вполне могло быть превращено англичанами в «Соломон Аслам». Имя представляет собой точный перевод; фамилия же звучит по-английски очень похоже на «Усман». И нет ничего невозможного в том, что богатый раджа или шериф Борнео отправляет своего сынка в английскую школу – необычно, быть может, но почему бы нет? А сын, идя по стопам отца, занимается пиратством, служащим, как нам известно, ремеслом для половины населения Островов. В то же самое время он развивает свои предприятия в Англии и в Сингапуре. Правда их он теперь решил ликвидировать.

– И, украв чужую жену, он намеревается отвезти ее в свое пиратское логово? – фыркает Балестье. – Ах, но это же совершенное безумие…

– Едва ли меньшим безумием будет предположить, что дон Соломон Аслам, не будучи пиратом, решится похитить английскую леди, – возражает Вампоа.

– Но мы ведь только строим предположения! – восклицает Качик. – Совпадение имен…

– И дат. Соломон Аслам отправился в Англию три года назад – и Сулейман Усман исчез в это же время.

Аргумент заставил всех замолчать, потом Брук говорит негромко:

– Это может оказаться правдой, но в любом случае разницы для нас никакой…

– Не совсем, полагаю. Поскольку если это правда, нам нет необходимости искать «Королеву Сулу» где-либо еще, кроме Борнео. Малуду находится на севере, за рекой Папар, в неизведанной стране. Он может отправиться туда или укрыться у своих союзников на реке Серибас или в Батанг-Лупаре…

– Если так, то ему конец! – решительно заявляет Брук. – Я запру его там или где-нибудь еще между Кучингом и мысом Серикей!

Вампоа сцедил еще немного шерри.

– Это может оказаться не так просто. Сулейман Усман был человеком могущественным: его форт в Малуду слыл неприступным, а при необходимости ему по силам собрать огромный флот из пиратов лануна и баланьини, малуку и джилалао[808]. Я знаю, ваше величество, вам приходилось бить пиратов, но вряд ли в таком количестве.

– В этой войне мне предстоит биться со всеми морскими разбойниками от Лусона до Суматры, – заявляет Брук, – и одолеть их. И в итоге всего качаться Сулейману Усману на рее «Дидоны».

– Если, разумеется, это тот самый человек, который нам нужен, – говорит Качик. – Вампоа может ошибаться.

– Конечно, по своему неразумию я нередко совершаю ошибки, – отвечает Вампоа. – Но, думаю, не в этом случае. У меня есть еще доказательство. Никто из нас, полагаю, не видел Сулеймана Усмана из Малуду? И не встречал никого из знакомых с ним? Нет. Тем не менее мои агенты произвели дознание, и теперь у меня имеется его описание. Лет примерно тридцати, более двух ярдов ростом, плотного сложения, лицо без особых примет. Этого не достаточно?

Уж, по крайней мере, для одного из слушателей было достаточно. Почему бы и нет: вряд ли это являлось более необычным, чем остальные события этой ужасной ночи. И действительно, стоило Вампоа указать на связь, и все признали ее резонной.

– Осмелюсь также предположить, – начал Вампоа, – что нам нет необходимости отыскивать объяснения к факту нападения на мистера Флэшмена банды «Черных лиц», – он посмотрел на меня. – Скажите, сэр: перед нападением вы обедали в ресторане? Насколько я понимаю, это был «Храм Неба»…

– Б-же! – прохрипел я. – Это же Аслам порекомендовал его!

– Удалите мужа, и самый ревностный преследовать окажется выведен из игры, – пожал плечами Вампоа. – Такое покушение вряд ли смог бы устроить обычный сингапурский негоциант, но для пирата, имеющего связи с преступным сообществом, это пара пустяков.

– Трусливая свинья! – взревел Брук. – Но его негодяям не повезло, а? И преследователи уже готовы ринуться по его следам, не так ли, Флэшмен? И говоря между нами, этот мерзавец Усман, или Аслам, еще пожалеет о дне, когда осмелился положить глаз на английскую даму. Мы выкурим его из норы и его гнусную шайку вместе с ним. Мы ему устроим!

Признаюсь, в тот миг я не заглядывал так далеко, да и воспринимал Джеймса Брука исключительно как забавного придурка в лоцманской шапочке и со странными пристрастиями в выборе друзей и соратников. Знай я о нем правду, то почувствовал бы себя даже еще хуже, чем было. Когда разговор-таки закончился, мне помогли подняться по лестнице в роскошную опочивальню, уложили на шелковые простыни и перевязали раны под надзором доктора Макензи. Я не вполне осознавал, что со мной: ум мой погрузился почти в совершенное оцепенение. Но когда все вышли и я остался лежать, глядя на тонкие лучики света, пробивающиеся сквозь ширмы – на улице наступил уже день – передо мной внезапно во всей полноте разверзся ужас произошедшего. Элспет пропала: она в лапах туземного пирата, который увезет ее за пределы, обозначенные на европейских картах, в какой-нибудь жуткий замок, где ей предстоит стать его рабыней, а мы не сумеем найти ее. Моя прекрасная, глупая Элспет, с белоснежной кожей и золотистыми волосами, идиотской улыбкой и роскошным телом – ты потеряна для меня навсегда!

Я не сентиментален, но ощутил вдруг, как слезы бегут у меня по лицу. Я снова и снова шептал в темноте ее имя, лежа в пустой кровати, где ей – такой нежной, теплой и чувственной – следовало быть рядом со мной, как вдруг в дверь легонько постучали, и за ней возник Вампоа. Поклонившись с порога, он, спрятав ладони в рукавах, подошел к кровати и посмотрел на меня сверху вниз. Поинтересовался, не беспокоит ли меня плечо. Я ответил, что это настоящая агония.

– Но вряд ли более ужасная, – вставляет он, – чем та, что творится у вас в рассудке. И нет средства облегчить страдания. Потеря, которую вы претерпели, не может не вызвать сострадания у любого нормального человека. Понимаю, что никто не может заменить вам прекрасную златовласую леди, при одной мысли о которой у вас мучительно сжимается сердце. Но в качестве маленького, ничтожного средства от телесных и душевных терзаний, осмелюсь предложить вам лучшее, что есть в моих бедных апартаментах.

Вампоа сказал что-то по-китайски, и, к моему изумлению, через порог скользнули две его маленькие узкоглазые девицы – одна в красном, другая в зеленом. Они вышли вперед и расположились по обеим сторонам моей кровати, эти аппетитные куколки, и начали расстегивать свои одежды.

– Это Белая Тигрица и Мед-с-Молоком, – заявляет Вампоа. – Предложить вам услуги одной из них показалось мне оскорбительным в сравнении с магическим очарованием вашей супруги, поэтому я прислал обеих, надеясь, что количество хотя бы отчасти сможет возместить качество, которого им никогда не достигнуть. При том, что замена эта несопоставима, они могут, пусть в ничтожной степени, умерить вашу боль. По нашим меркам, они искусны, но если выкажут себя непонятливыми и неловкими, можете побить их ради наущения и своего удовольствия. Прошу простить меня за дерзость, что осмеливаюсь предложить вам столь недостойный дар.

Пятясь, китаец поклонился, и дверь закрылась за ним как раз в тот миг, когда два платья с мягким шелестом соскользнули на пол, и в полумраке послышались два девичьих смешка.

Как известно, на Востоке не принято отказываться от подарков. Таким поступком вы обижаете хозяина: остается только подчиниться и делать вид, что вам это нравится, и не важно, так это на самом деле или нет.

* * *

Четыре долгих дня провел я в доме Вампоа, залечивая раненое плечо, и никогда в жизни не было у меня более изнурительно-приятного выздоровления. Даже любопытно, что при наличии времени произошло бы ранее: я бы оправился от раны или помер от назойливых забот соблазнительных девчонок Вампоа? Мне самому кажется, что я протянул бы ноги как раз к тому моменту, когда надо было бы снимать швы. Но случилось так, что мое заточение было прервано прибытием и стремительным выходом в море корабля Ее Величества «Дидона» под командованием капитана Кеппела. Волей-неволей, мне – еще не окрепшему от потери крови, ну и так далее – пришлось подниматься на борт судна, лихорадочно цепляясь за поручни: не столько для поддержки, сколько для того, чтобы меня не унес первый же порыв ветра.

Как понимаете, считалось само собой разумеющимся, что, будучи преданным мужем и военным героем, я сгораю от нетерпения броситься вслед за похищенной супругой и вором. Таково было одно из неудобств жизни на границах ранней Империи: от тебя ожидалось, что ты при посильной помощи властей сам должен вершить месть и восстанавливать справедливость. Это вовсе не в моем стиле – дайте Флэши отправиться в ближайший полицейский участок, написать заявление о похищении жены, оставить адрес, и пусть они себе ищут. В конце концов, им за это деньги платят, и для чего тогда еще с каждого фунта моего дохода отлущивают по семь пенсов?

Все это я изложил старому Моррисону, полагая, что подобные взгляды найдут в нем отклик, но платой за мои старания были только слезы и проклятия.

– Это ты виноват! – проскулил он, поскольку слишком ослаб, чтобы кричать. Видок у него был, как у покойника: глаза запали, щеки ввалились, но ненависть ко мне осталась прежней. – Кабы ты был порядочным мужем, этого никогда не случилось бы. О, Боже, моя бедная овечка! Крошка моя! А ты? Где был ты? Распутничал в каком-нибудь заведении сомнительной репутации, не иначе, пока…

– Ничего подобного! – возмущаюсь я. – Я был в китайском ресторане.

При этих словах он поднял жуткий вой, накрыв голову одеялом и причитая о несчастной своей доченьке.

– Ты должен вернуть ее! – стенал он. – Спаси ее – ты же военный, с наградами, а она – твоя благоверная супруга! Обещай, что вернешь ее старому бедному отцу! Ты ведь вернешь ее? Ты же славный парень, Гарри, ты не оставишь ее!

И далее в таком же духе, перемежаясь только для того, чтобы дать страшную клятву не ступать ни ногой никуда и никогда из родного Глазго. Спору нет, звучало жалобно, и не будь я так озабочен собой и не презирай так искренне эту скотину, мог бы почувствовать к нему сочувствие. Впрочем, сомневаюсь.

Предоставив ему ныть, я ушел, потирая раненое плечо и угрюмо размышляя о том, что горю не поможешь – мне предстоит возглавить преследование, готовое вот-вот начаться. Этот малый, Брук, не знаю уж, по какой причине, взял на себя заботы по планированию экспедиции, принимая за данность мое участие в ней, а когда прибыл Кеппел, тут же заявивший, что «Дидона» и ее экипаж полностью в нашем распоряжении, оттягивать далее время стало невозможно.

Брук прямо изводился от нетерпения, и буквально затопал ногами, услышав заявление Кеппела, что ему необходимо по меньшей мере три дня, прежде чем выйти в море: нужно было выгрузить привезенные из Калькутты сокровища и погрузить припасы, потребные для экспедиции.

– Насколько понимаю, это будет речная война, – зевая, говорит он.

Капитан оказался сухопарым, приятного вида малым с ярко-рыжими волосами и заспанными веселыми глазами.[809]

– Вылазки, лазанье по джунглям, засады, ну и все такое? Ну вот, тебе ли не знать, что случается, когда делаешь все с наскока? Помнишь, как Белчер вспорол в прошлом году себе днище на мели у Самаранга? Я намерен перераспределить балласт «Дидоны» – это во-первых, а еще хочу взять пару дополнительных баркасов.

– Я не могу ждать! – кричит Брук. – Мне срочно надо в Кучинг, чтобы узнать новости про этого негодяя Сулеймана и собрать своих людей и лодки. Слышал, «Арлекин» в пределах видимости – я пойду на нем. Гастингс возьмет меня, когда узнает, как я спешу. Нам нужно догнать этого мерзавца и освободить миссис Флэшмен без малейшего промедления!

– А ты уверен, что он на Борнео? – спрашивает Кеппел.

– Обязан быть там! – заявляет Брук. – За два последних дня ни один пришедший с юга корабль его не видел. Судя по всему, он двинулся либо к Малуду, либо к рекам.

Для меня все это была полная тарабарщина, причем подразумевавшая чудовищный риск и активные действия. Но Бруку здесь, похоже, в рот заглядывали, и на следующий день он отплыл на «Арлекине». Из-за раны я остался в Сингапуре до момента отхода «Дидоны», зато вынужден был присутствовать на причале, когда Брук со своей пестрой шайкой садился в шлюпку с «Арлекина». Прощаясь, он схватил меня за руку.

– Ко времени, когда вы придете в Кучинг, мы будем готовы поднять флаг и выдвинуть орудия! – восклицает он. – Вот увидите! И не печальтесь, дружище – мы вернем вашу драгоценную леди в целости и сохранности, и скорее, чем вы думаете. Залечивайте быстрее свою боевую руку, и мы с вами зададим эти псам афганского перца. Ну, у нас в Сараваке мы такие вещи каждый день творим перед завтраком! Не правда ли, Пейтинги? А, Макензи?

Я смотрел им вслед: Брук сидел на корме в лихо заломленной лоцманской шапочке, смеясь и похлопывая рукой по коленке от нетерпения; рядом с ним здоровенный Пейтинги; чернобородый Макензи пристраивал в шлюпке свой саквояж с инструментами и другие ящики; зловещий коротышка Джинго в набедренной повязке нянчился со своей духовой трубкой. Вот в такой причудливой компании мне предстоит отправиться в экспедицию, при одной мысли о которой у кого хочешь волосы встанут дыбом – жуткая перспектива. Стоило мне осознать ее, как меня обуяло страшное негодование на злую свою судьбину, снова уготовившую мне западню. Будь пр-та Элспет, это безмозглая, похотливая, наглая маленькая шлюха; будь пр-т Соломон – этот ч-тов вор, которому мало оказалось своих темнокожих баб; и будь пр-т этот деловитый, кровожадный сумасшедший Брук: кой ч-т дал ему право втягивать меня в свои идиотские предприятия? Кто он вообще такой, и почему все тут ходят перед ним по струнке, словно это помесь Господа Бога с герцогом Веллингтоном?

Это я выяснил в тот самый вечер, когда отплыла «Дидона». Выслушав прощальные напутствия: вой и стенания от Моррисона, чинные пожелания успеха от гостеприимного Вампоа и последние экстатические стоны от милых моих сиделочек, я буквально на четвереньках, как уже говорилось, вполз на борт. Мне помогал Стюарт, которому Брук поручил выполнить кое-какие задания и заодно приглядеть за мной. Именно в тот момент, когда мы стояли на корме корвета, глядя на исчезающий в залитом солнцем море остров Сингапур, я случайно обронил реплику про его чудаковатого командира. Как помните, у меня не было ни малейшего представления о том, кто он такой, и нечто подобное я и высказал. Стюарт выпучил на меня глаза.

– Кто такой Джей Би? – вскричал он. – Неужто вы не знаете? Кто такой Джей Би?! Да вы с ума сошли! Да это же величайший человек на Востоке, если на то пошло! Да нет, вы верно шутите – сколько времени вы уже в Сингапуре?

– Не так уж и долго. Все, что мне известно, это как он, вы и ваши э-э… друзья… отважно спасли меня той ночью, и с тех пор Брук любезно взял на себя труд оказать ту же услугу моей жене.

Стюарт еще раз смачно выругался и с пугающим энтузиазмом принялся просвещать меня:

– Джей Би, он же его королевское величество Джеймс Брук – король Саравака, вот кто это такой. Мне казалось, весь свет слышал о Белом Радже! О да, это величайший человек в этих краях со времен Раффлза[810] – нет, даже больше. Он – закон, пророк, Великий Панджандрум, туан бесар[811] – и все такое прочее! Он – ужас всех пиратов и разбойников побережья Борнео – самый выдающийся военный моряк со времен Нельсона – если судить с моей колокольни. Он усмирил Саравак, бывший самым страшным гнездом мятежников и охотников за головами по эту сторону от Папуа. Он – защитник, правитель, а для туземцев – еще и святой! О, они простираются пред ним ниц – и недаром, поскольку в целом мире не найти такого верного друга, справедливого судьи, благороднейшего и умнейшего человека! Вот кто такой Джей Би!

– Вот это да, как же повезло мне встретиться с ним, – говорю. – Даже не знал, что у нас есть такая колония – Саравак, так кажется?

– Нет такой колонии. Это не британская земля. Номинально Джей Би подчиняется султану Брунея. Но его королевство принадлежит ему, и никому более. Как он добыл его? Ну, мы отправились туда четыре года тому назад, после того как дь-ская армия Компании уволила его со службы за просроченный отпуск. Отец оставил ему кое-какие денежки, и Брук купил бриг «Роялист» и стал сам по себе, – Стюарт рассмеялся, качая головой. – Б-же, мы были сумасшедшими! Нас было всего девятнадцать на крошечном кораблике с шестью шестифунтовыми пушками, и мы добыли целое королевство! Джей Би освободил туземцев от рабства, изгнал их угнетателей, установил справедливое управление – и вот теперь с горсткой небольших судов, своими преданными аборигенами и теми из нас, кто выжил, он в одиночку борется с пиратами, стремясь изгнать их и сделать Острова безопасными для честных людей.[812]

– Весьма похвально, – говорю я. – Но разве это не задача Ост-Индской компании? Или флота?

– Господь с вами, они к ней даже еще не приступали! – отвечает тот. – В этих необъятных водах с трудом наберется небольшая британская эскадра, а пиратов тут тысячи тысяч. Мне приходилось видеть флот из пяти сотен прао и банконгов – так называются их военные суда – собранных в единый кулак. Суда были утыканы воинами и орудиями, и оставляли по пути сотни миль опустошенного побережья: города сожжены, тысячи убитых, женщины угнаны в рабство, все мирные корабли ограблены и потоплены. Испанский Мэйн по сравнению с этим – детский лепет, скажу я вам! Везде, где они проходят, остается след разрушения и мук. Наш флот и голландский вынуждены исключительно обороняться. Пираты держат Острова в страхе – у них есть на Сулу невольничий рынок, где ежедневно сотни людей продают в рабство. Даже короли и раджи платят им дань – если, конечно, сами не являются пиратами. Джей Би не приемлет всего этого и намерен положить пиратству конец.

– Постойте-ка, как же ему это удастся, если даже военный флот бессилен?

– Это ведь Джей Би, – пожимает плечами Стюарт с тем восторженно-довольным видом, какой можно увидеть у ребенка, которому отец чинит поломанную игрушку. – Ясное дело, он привлекает флот на помощь – вот, в феврале, когда он разгромил грабителей Суматры, ему подсобляли три военных судна из Мурду, – но главная его опора – порядочные местные жители. Некоторые из них были сами пиратами и охотниками за головами, вроде морских даяков, пока Джей Би не наставил их на путь истинный. Он вдохнул в них храбрость, он кнутом и пряником держит в узде раджей, он собирает сведения о пиратах, и когда те меньше всего ожидают подвоха, обрушивается на их форты и гавани, уничтожает все под корень, сжигает корабли и заставляет вожаков дать клятву соблюдать мир! Вот почему в Сингапуре все подпрыгивают, стоит ему свистнуть – как думаете, сколько времени потребовалось бы им, чтобы послать кого-нибудь за вашей миссис? Месяцы, если не годы. А Джей Би стоило сказать: «Вперед!», – и дело в шляпе! И пойди я сегодня утром по Бич-роуд, предлагая людям пари на то, что Джей Би не сумеет вытащить ее в целости и сохранности и наказать эту свинью Сулеймана Усмана, никто не принял бы ставки, даже сто против одного. Он это сделает, ей-богу. Вот посмотрите.

– Но с какой стати? – вырвалось у меня неосторожно. Стюарт нахмурился. – Хочу сказать, – пояснил я, – что он едва меня знает, жену мою и вовсе никогда не встречал, но ведет себя так, как будто мы – его ближайшие родственники.

– Ну, знаете, в этом он весь. Для друга готов на все, а если замешана еще и дама, то его уже ничто не остановит. Он своего рода странствующий рыцарь, наш Джей Би. А вы ему нравитесь.

– Я? Да он меня даже не знает.

– Да неужели? Помнится, когда мы получили вести о ваших подвигах в Афганистане, Джей Би несколько дней только об этом и говорил. Он перечитал все газеты и не уставал восхищаться вашей обороной форта Пайпера. «Вот этот парень по мне! – говаривал он. – Эх, Джинго, вот бы заполучить его сюда! Мы с ним на пару всех пиратов Китайского моря разделаем под орех!» Так что он вас знает, и не удивлюсь, если ради вас готов будет перерыть небо и землю.

Можете себе представить, какое это произвело на меня впечатление. Мне ли было не понять, что Джей Би – как раз тот, кто нужен для нашего дела: если кто сумеет вытащить Элспет, более-менее целую и невредимую, так именно он, поскольку Брук был из той породы отчаянных, не останавливающихся ни перед чем авантюристов, которых я знал по Афганистану – типа Джорджи Броудфута, скажем, или Секундара Бернса. Проблема в том, что с такими парнями ч-ки опасно находиться поблизости. Было бы здорово устроить так, чтобы Брук отправился в экспедицию, а я остался бы в тылу, подбадривая его криками, но рана моя заживала слишком быстро, дь-л ее побери, и надеяться было не на что.

Этот вопрос не давал мне покоя все четыре дня, когда «Дидона», под всеми парусами рассекая зеркальную гладь моря, подошла к устью реки Кучинг. Тут я впервые увидел эти великолепные золотые пляжи, обрамленные полоской пены, густые зеленые заросли мангра, склоняющиеся над самым урезом воды крошечных островков, усеянные пальмами речные дельты и расплывающиеся в южной дымке горы Борнео.

– Рай! – восклицает Стюарт, втягивая теплый воздух. – Меня ни капли не огорчает, если я никогда не увижу больше меловых скал Дувра. Гляньте-ка: полмиллиона квадратных миль красивейшей в мире земли, совершенно неисследованной, за исключением этого крошечного уголка. Знаете, тут, в Сараваке, цивилизация начинается и заканчивается: один дневной переход в том направлении, – он указал на горы, – и вы, если уцелеете, окажетесь среди охотников за головами, ни разу не встречавших белого человека. Разве не здорово?

Я не был склонен с ним согласиться. Река, по которой мы поднимались, выглядела достаточно широкой, а берега зелеными и плодородными, но вид этой местности вызывал мысли о лихорадке, а воздух был горячий и влажный. Мы миновали несколько деревушек, которые частью стояли прямо в воде, на сваях, состоя из длинных, примитивных домов из тростника; река прямо кишела пирогами и мелкими суденышками, которыми управляли коренастые, неказистого вида парни вроде Джинго. Полагаю, вряд ли кто из них был выше пяти футов ростом, но выглядели они крепкими, словно из дуба. Из одежды на них были только набедренные повязки, кольца на коленях и тюрбаны; некоторые носили в волосах черные и белые перья. Женщины были поприятнее мужчин, хотя вряд ли выше ростом, и тот, кому по душе дерзкие, курносые лица, счел бы их вполне симпатичными. У них были длинные черные волосы, спускающиеся на спину, и не имея ничего, кроме коротких юбчонок, они колыхали своими прелестями так, что прям сердце радовалось. Кстати сказать, до любви они были охочи, как кошки, но только с теми парнями, кто безоговорочно доказал свою храбрость. В стране, где вместо обручального кольца дарят человеческую голову, тебе, если хочешь удовлетворить похоть, приходится быть кровожадным.

– Морские даяки, – говорит Стюарт. – Храбрее и отважнее их не найти: дерутся, как тигры, жестоки, как духи зла, но преданны, как швейцарцы. Прислушайтесь к их говору – это прибрежный лингва-франка, состоящий по большей части из малайского, но с примесью португальского, французского, голландского и английского. Amiga sua! – прокричал он одному из лодочников.

Это, как я понял, означало «мой друг», что может дать вам некоторое представление.

По словам Стюарта, Саравак был цивилизованным уголком Борнео, но когда мы подошли к Кучингу, город трудно было принять за нечто иное, как простой укрепленный лагерь. Поперек реки был сооружен мощный деревянный бон, который развели, давая отверповать «Дидону» вверх по течению, а по его оконечностям были сооружены батареи, с торчащими из земляных укреплений жерлами орудий. Пушки располагались также на трех странного вида судах, стоящих на якоре под защитой бона. Выглядели они, как галеры, с высокой кормой и баком, имели футов шестьдесят-семьдесят в длину и весла, колышущиеся в воде, словно лапы какого-то гигантского насекомого.

– Боевые прао, – восклицает Стюарт. – Юпитер! Дела идут: это лодки из Лунду. Джей Би собирает силы!

Обогнув поворот, мы оказались в виду собственно Кучинга – вряд ли это был настоящий город, скорее разросшееся туземное селение с несколькими швейцарскими коттеджами, притулившимися на возвышенности, зато река была усеяна кораблями и лодками всех сортов: по меньшей мере десятка два прао и барж, легкие парусные куттеры, баркасы, пироги и даже изящный колесный пароходик. Шум и гам стояли несусветные, и стоило «Дидоне» бросить на середине потока якорь, как ее тут же окружила туча лодок, с одной из которых на палубу вскарабкалась исполинская фигура Пейтинги Али. Араб поздоровался с Кеппелом, потом подошел к нам.

– Ага, хоррошо, – заявляет он со своим удивительным акцентом, звучащим еще более странно благодаря вырывавшимся у него время от времени мусульманским словечкам. – Он опять оказался пррав. Хвала Единому.

– Ты о чем? – спрашивает Стюарт.

– Корабль-рразведчик вчера веррнулся от Будраддина. Парровой бриг, который не может быть не чем иным, как «Королевой Сулу», вошел четырре дня назад в Батанг-Лупар и направился вверх по рреке. Будраддин следит за эстуарием, но не стоит бояться, что бриг ускользнет, потому как по всему поберрежью только и слухов, что великий Сулейман Усман вернулся и напрравляется в форт Линга, чтобы присоединиться к Шариф-сагибу. Он на рреке, точно – нам остается только прийти и взять его.

– Ура! – кричит Стюарт, вскинув руку. – Да здравствует старина Джей Би! Он говорил, что это будет Борнео, и оказался прав! – Он повернулся ко мне. – Слышите, Флэшмен: теперь мы знаем, где ваша леди, и похитивший ее мерзавец тоже! Предположения Джей Би подтвердились в точности – теперь вы верите, что это самый великий человек на Востоке?

– Хотел бы я знать, как это ему удается? – проворчал Пейтинги. – Не знай я, что он добрый прротестант, обвинил бы его в союзе с шайтаном. Идемте: он сейчас дома и шибко собой доволен. Бисмилла! Может, когда он будет рразговаривать лично с вами, то будет не столь невыносимым.

Но когда мы добрались до дома Брука, носившего название «Роща», великий человек едва выслушал свежие новости, принесенные Пейтинги – как оказалось, так он проявил свою деликатность: ему не хотелось ранить меня даже разговорами про бедственное положение Элспет. Вместо этого, когда нас проводили в тенистое бунгало, расположенное на высоте, являвшей прекрасный вид на оживленную реку и пристани, и подали стаканы с араковым пуншем, он завел разговор – о чем бы вы подумали? – о розах.

– Я намерен засадить ими все вокруг, – говорит. – Представьте этот идущий к реке склон, весь усеянный английскими цветами; подумайте о теплых сумеречных часах, об аромате, наполняющем веранду. Святой Георг, сюда бы еще норфолкские яблони, вот было бы здорово! Представляете: крупные красные плоды, как те, что растут вдоль дорог в Северном Уолшеме, а? Оставь свои манго и пау-пау, Стюарт – чего бы не отдал я сейчас за одно доброе старое яблоко! – Брук вскочил. – Пойдемте, Флэшмен, поглядите на мой сад. Слово даю, такого вы больше не найдете, по крайней мере на Борнео!

И он провел меня по усадьбе, показывая жасмин, сандал и прочее, расхваливая их ночные ароматы. По временам он вдруг хватал лопатку и обрушивался на какие-то растения.

– Эти мне тупые китайские садовники! Даже краснокожие – и то справлялись бы лучше, – сетовал он, орудуя лопаткой. – Впрочем, стоит ли рассчитывать, что такие нечистоплотные, неуклюжие и неблагодарные люди, как китаезы, будут любить цветы? Понятное дело, они ребята предприимчивые и добродушные, но это не совсем то, что требуется.

Брук продолжал болтать: про то, как дом его предусмотрительно построен на пальмовых сваях, чтобы избежать насекомых и сырости, и как он пришел к мысли соорудить его.

– У нас случилась сумасшедшая заварушка с охотниками за головами из Лунду – как раз тут, через реку, – и мы зализывали раны в маленьком грязном кампонге[813], ожидая новой атаки. Дело к вечеру, воды нет, да и порох заканчивается. И вот я сижу и думаю: «Джей Би, сынок – все, что тебе нужно, так это удобное кресло, английская газета и ваза с розами на столе». И так это было здорово представлять, что я решил построить себе дом, где будут все эти вещи, и всякий раз, приезжая на Борнео, возвращаюсь сюда, – он указал на дом. – И вот, извольте: все на месте, кроме роз. До них дойдет в свое время.

Брук не преувеличивал: главная комната дома с примыкающими к ней спальнями и выходом на веранду, выглядела в точности, как помесь гостиной и охотничьего зала английских имений, если не считать, что материалом для большей части мебели послужил бамбук. Здесь имелись удобные кресла и прошлогодние экземпляры «Таймс» и «Пост», аккуратно сложенные в стопку, кушетки, полированные столики, эксминстерский ковер, цветы в вазах, а на стенах висели все виды оружия и картины.

– Если мне вдруг хочется позабыть про пиратов, войны, лихорадку и вообще про все «онг-онг-онги» – это мой собственный такой термин для всего малайского, – я просто усаживаюсь и начинаю читать, какой дождь шел в Бате прошлым летом или как какого-нибудь мерзавца посадили по решению Экзетерских Ассизов[814] в тюрьму за карманную кражу. Даже цены на картошку в Ланкашире подойдут… Ой… я хотел сказать… то есть…

Я задержался, чтобы разглядеть лежащую на столе миниатюру, изображающую пресимпатичную блондиночку. Брук подпрыгнул и потянулся к ней. Лицо показалось мне знакомым.

– Эге, – говорю. – Да это никак Энджи Коуттс?

– Вы знаете ее? – воскликнул он, заливаясь до корней волос краской и меняясь в лице. – Никогда не имел чести встречаться с ней, – продолжает Джей Би сдавленным голосом, – но давно преклоняюсь перед ее здравыми суждениями и непреклонным стремлением отстаивать правое дело. – Он глядел на миниатюру завороженно, как лягушка на удава. – Скажите, она … хм… так же … ну, как ее портрет?

– Даже еще красивее, если вы это имеете в виду, – отвечаю я, поскольку, как и любой мужчина-лондонец, обожал крошку Энджи, правда, не только за ее здравые суждения, но и за прекрасные формы – груди у нее были, как футбольные мячи, – и два миллиона на банковском счете. Как-то раз я даже попытался потискать ее во время игры в жмурки на вечеринке на Страттон-стрит, но Энджи только гордо выпрямилась и стряхнула мой палец. Вредная маленькая лицемерка.[815]

– Быть может, как-нибудь, когда я вернусь в Англию, вы представите меня ей, – сглотнув, сказал Брук и сунул картину в ящик стола.

«Так-так, – говорю я себе, – кто бы мог подумать: отчаянный истребитель пиратов и любитель роз вздыхает над портретом Энджи Коуттс. Готов поспорить: каждый раз, как он на него насмотрится, местным даякским девушкам самое время прятаться кто куда».

Тем же самым вечером я тонко, с присущей Флэши поддевкой, намекнул на это Стюарту. Но честный малый только покачал головой и глубоко вздохнул.

– Мисс Бердетт-Коуттс? – говорит. – Бедняга Джей Би. Он рассказывал мне о своей глубокой к ней симпатии, хотя, вообще-то, очень скрытен в таких вещах. Смею предположить, из них получилась бы отличная пара, но это, увы, невозможно – даже если его мечта встретиться с ней воплотится в жизнь.

– Почему же? – выражаю удивление я. – Брук – привлекательный малый и именно тот человек, который способен разжечь пламя в такой романтической натуре, как малютка Энджи. Да они подходят друг другу, как утятина и зеленый горошек.

Ловкий сводник старина Флэш, скажете вы.

– Невозможно, – повторяет Стюарт, на этот раз покраснев и начав запинаться. – Видите ли… Жуткое дело… Но Джей Би никогда не женится… Это невозможно, и все тут.

«Ну и ну, – присвистнул я про себя. – Неужто он из бригады Дика-с-ленточкой-на-шляпе? Даже и думать не хочется».

– Об этом, разумеется, никогда не говорят, – продолжал мяться Стюарт, – но будет неплохо предупредить вас, чтобы где-нибудь в разговоре вы случайно не обронили чего такого… ну, болезненного. Дело, знаете, было в Бирме, когда он служил в армии. Его ранили… покалечили в бою. Сначала полагали, что пуля попала в легкое… но на деле… она не попала.

– Б-же правый, не хотите ли вы сказать, – восклицаю я, непритворно побледнев, – что ему отстрелили причиндалы?

– Лучше не будем об этом, – говорит он, но я должен признаться вам, что весь вечер то и дело возвращался мыслями к услышанному. Несчастный Белый Раджа – вам ли не знать, что я человек черствый, но есть трагедии, которые берут меня за сердце. Сходить с ума по очаровашке Энджи Коуттс, быть самодержцем страны, в которой полно темнокожих красоток, только и жаждущих, чтобы повелитель осуществил свое право первой ночи, и в то же время остаться со сломанным шомполом. Даже не знаю, когда я был еще так сильно тронут. Впрочем, если именно Джей Би предстоит спасать Элспет, лучшего варианта не придумаешь.[816]

Это была своевременная мысль, потому как тем же вечером, после обеда в «Роще», мы собрались на совет, на котором Брук изложил свой план действий. Обед оказался не менее чопорным, чем любой из наших английских – в этом был весь Брук: только что на веранде он смеялся и шутил, играя в чехарду со Стюартом, Кримблом и верзилой Пейтинги – готов побиться об заклад, Джей Би мог перескочить любого из них с бокалом в руке, не разлив при этом ни капли – но стоило прозвучать колоколу, как все успокоились и молча потянулись в большой зал.

Вижу их, как сейчас: Брук сидит во главе стола в своем большом кресле, с наглухо застегнутым воротничком и аккуратно завязанным черным шейным платком, в черном сюртуке с манжетами в оборку; его загорелое лицо серьезно, и только одна деталь выбивается из общей картины – его непослушные кудри, которые ему никогда не удавалось распрямить. С одного бока от него Кеппел, при полном параде: в мундире и при эполете, на нем шикарный черный галстук, а вид у него сонный и торжественный. Затем размещаются Стюарт и я, в самых чистых штанах, которые нам удалось сыскать. Следом Чарли Уэйд, лейтенант Кеппела; Пейтинги Али, весьма браво выглядящий в накидке из темной шотландки, отделанной золотом и прихваченной широким малиновым кушаком, и Кримбл, еще один из помощников Брука, одетый вообще во фрак и модный жилет. За каждым сиденьем стоит слуга-малаец, а в углу, не говоря ни слова, но не упуская ничего, располагается криворылый Джинго – даже он сменил набедренную повязку на серебристый саронг, а волосы и ствол своего сумпитана[817], прислоненного к стене, украсил перьями птицы-носорога. Я ни разу не видел Джинго без его трубки или бамбукового колчана с этими адскими стрелами.

Про сам обед многого не скажу, за исключением того, что еда была вкусной, а вино – отвратительным и что застольная беседа состояла из бесконечного монолога Брука – как большинство деятельных людей, он был мастер навевать жуткую скуку.

– Без моей помощи на Борнео не возникнет ни одной христианской миссии, – помнится, говорил он, – потому что они бывают двух видов: плохие и американские. Плохие заталкивают христианство туземцам в глотку, заявляя, что их боги ложные…

– Что есть правда, – спокойно вставляет Кеппел.

– Конечно, но джентльмену не пристало так говорить, – продолжает Брук. – У американцев подход верный: они посвящают себя медицине и образованию и не говорят о религии или политике. И у них нет привычки относиться к аборигенам, как к низшим – именно это и губит нас в Индии, – тут он указует перстом на меня, будто это я был в ответе за британскую политику. – Мы внушили им сознание их собственной неполноценности, а это большая глупость. Сами подумайте: если у вас есть младший брат, который слабее вас, вы, в стремлении ободрить его, скажете, что он способен бегать или прыгать не хуже вас. Не так ли? Он знает, что не может, но это не важно. Вот так и туземцы знают о своем приниженном положении, но будут намного лучше относиться к вам, если вы сделаете вид, что не замечаете этого.

– Ну, быть может, вы и правы, – говорит Чарли Уэйд, оказавшийся ирландцем. – Но хоть убейте, не пойму, как вы можете ожидать, что они разовьются до нашего уровня или обретут хоть какое-нибудь самоуважение?

– А этого и не случится, – заявляет Брук. – Азиаты не способны править.

– А еврропейцы способны, значит? – фыркает Пейтинги.

– Управлять азиатами, – говорит Джей Би. – Еще бокал вина, Флэшмен. Но вот что я скажу, Пейтинги: ты можешь править азиатами, только если живешь среди них. Нельзя делать это из Лондона, Парижа, Лиссабона или…

– А как насчет Данди[818]? – спрашивает Пейтинги, поглаживая рыжую бороду.

Когда взрывы хохота стихли, Брук говорит:

– Ну ты, старый язычник, ты же не бывал к Данди ближе, чем в Порт-Саиде! Обратите внимание, – обращается он ко мне, – что на примере старины Пейтинги вы можете наблюдать плоды смешения востока и запада: его отец – араб, а мать – каледонка. Ах, как печальна доля полукровки – он потратил пятьдесят лет, чтобы примирить шотландскую Библию с Кораном.

– Не так уж они и ррасходятся, – пожимает плечами Пейтинги. – По кррайней мере, они на голову выше «Книги общей молитвы»[819].

Мне было любопытно следить, как они подначивают друг друга – так могут только очень близкие друзья. Брук явно питал огромное уважение к Пейтинги Али; но стоило разговору коснуться темы религии, как Джей Би снова оседлал конька и принялся разглагольствовать про недавно написанный им трактат против пункта 90 «Оксфордских статей»[820] – уж не знаю, о чем там в нем говорилось, – и так до конца обеда. Потом, с подобающей торжественностью, он предложил тост за королеву, который мы выпили по морскому обычаю – сидя. Пока прочие болтали и курили, Брук совершил небольшую своеобразную церемонию, которая, думаю, лучше всего показывает отношение к нему его туземных подданных.

Во время обеда происходили весьма любопытные вещи. Пока в должном порядке на столе сменялись блюда и вина, я подметил, что через каждые несколько минут в комнату входит малаец, даяк или полукровка; проходя мимо Брука, каждый касался его руки и присаживался на корточки у стены рядом с Джинго. Никто не обращал на них ни малейшего внимания: казалось, здесь были все, от полуголого нищего до богатого малайца в золотом саронге и шапке, но все непременно при оружии – позже я узнал, что считается великим оскорблением появиться пред очами Белого Раджи без своего криса, как называется странный местный нож с волнообразным изогнутым клинком.

Когда мы принялись за сигары, Брук развернул кресло и стал поочередно принимать посетителей, негромко разговаривая с ними по-малайски. Один за другим они подходили, опускались на корточки и излагали свои просьбы или истории, он же слушал, наклонившись вперед и положив локти на колени, и важно кивал. Потом спокойно объявлял что-то, и посетитель, снова коснувшись его рук, отходил в сторону; нас будто и не существовало в комнате. Когда я потом спросил Стюарта, что это было, тот ответил: «Вот так Джей Би управляет Сараваком. Просто, не правда ли?»[821]

Когда ушел последний туземец, Брук продолжал некоторое время сидеть в задумчивости, потом резко повернулся к столу.

– Петь сегодня не будем, – говорит. – Дела. Подай-ка ту карту, Кримбл.

Мы столпились вокруг. Свет развернутых ламп заиграл, пробиваясь сквозь облака сигарного дыма, на загорелых лицах. Брук постучал по столу. Я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой.

– Мы знаем, что надо делать, джентльмены, – начинает он. – И я готов поручиться, что это дело из тех, которое зажигает огонь в сердце каждого из нас. Прекрасная благородная леди, супруга одного из присутствующих здесь, находится в лапах подлого пирата. Ее надо спасти, его – уничтожить. По милости Божией, нам известно, где он прячется: не далее чем в шестидесяти милях от нас, в Батанг-Лупаре – крупнейшем притоне разбойников на Островах, не считая Минданао. Смотрите, – палец его вонзился в карту, – в авангарде у них Шарифа Джаффира со своим невольничьим флотом в форте Линга; следом за ним мощнейший замок Шарифа-сагиба в Патусане; еще дальше, в Ундупе, самый крепкий орешек из всех – крепость пиратов Скранга под началом Шарифа Муллера. Где вы еще найдете такую коллекцию негодяев на одной реке? Прибавьте сюда еще архизлодея Сулеймана Усмана, так предательски похитившего миссис Флэшмен. Она служит ключом к его подлому плану, джентльмены, так как он отдает себе отчет, что мы не позволим ей оставаться в его лапах хоть на час долее, чем возможно. – Брук крепко стиснул мое плечо. Остальные тщательно избегали смотреть мне в глаза. – Сулейман понимает, что рыцарский дух не позволит нам медлить. Вы его знаете, Флэшмен: будет ли он рассуждать именно так?

Я не сомневался в этом, что и озвучил.

– А еще он нажил состояние в Лондоне и имеет привычку ч-ки грязно играть однокалиточные матчи, – добавил я, и Брук сочувственно кивнул.

– Сулейман знает, что я не стану медлить, даже если это означает ринуться в бой с теми ничтожными силами, которые у меня здесь: пятьдесят прао и две тысячи человек, треть из которых мне придется оставить в качестве гарнизона в Кучинге. Даже в этом случае Усман понимает, что мне необходима по меньшей мере неделя на подготовку – неделя, за которую он сможет собрать в кулак свои прао и дикарей, превосходя нас десять к одному, и подготовить засады на Лупаре, пребывая в уверенности, что мы попадем в них полубезоружными и плохо подготовленными…

– Прекратите, а то я начну жалеть, что не нахожусь на его стороне, – буркнул Уэйд.

Брук залился своим самодовольным смехом и откинул назад черные кудри.

– Конечно, он намерен уничтожить нас всех до единого! – восклицает он. – Таков его дьявольский замысел. Так, – Джей Би обвел нас снисходительным взглядом, – рассчитывает Сулейман Усман.

– Но он, ясно дело, заблуждается, этот бедный язычник, – вздохнул Пейтинги. – И вы скажете нам в чем.

– Можете поставить целый банк против ломаного гроша, что он ошибается! – провозглашает Брук, и лицо его вспыхнуло от волнения и восторга. – Он ждет нас через неделю – а мы нагрянем через два дня! Он ждет нас с двумя третями сил – ладно, а мы приведем все! Я заберу из Кучинга всех до последнего, оставив его беззащитным, поставлю все на один удар! – Его взгляд буквально светился гордостью. – Внезапность, джентльмены – вот в чем соль! Я застану мерзавца врасплох, до того как он расставит свои адские ловушки! Что скажете?

Я бы сказал, что думаю, если бы мог. Никогда в жизни не приходилось мне слышать большей чуши, да и остальным, судя по их виду, тоже.

– Вы сошли с ума! – фыркнул Пейтинги. – Ничего не выйдет!

– Знаю, дружище, – ухмыльнулся в ответ Брук. – Но что еще остается?

– Да вы сами сказали! Между морем и Скрангом сто миль рреки, и каждый ярд ее утыкан пиратами, рработорговцами, ната-хутанами[822] и охотниками за головами. За каждым поворротом – туча боевых прао и банконгов, не говоря уж о фортах! Внезапность, говорите? Клянусь Иблисом, даже и не знаю, кого возьмут вррасплох! Нам довелось хлебнуть лиха в рречных битвах, но это… – араб взмахнул своей могучей рукой. – Без хоррошо оснащенной и многочисленной экспедиции… Приятель, это полное безумие!

– Он прав, Джей Би, – говорит Кеппел. – Даже те скромные силы, что в нашем распоряжении, мы не сумеем подготовить в два дня…

– На самом деле можем. Даже в один, если потребуется.

– Ну хорошо. Но даже тогда – мы можем внезапно атаковать форт Линга, но потом они будут готовы встречать нас в верхнем течении реки.

– Только не при той скорости, с которой я намерен двигаться! – возражает Брук. – Мы будем сидеть на пятках у гонца, который понесет в Патусан весть о падении Линга! Если надо, мы станем бежать всю дорогу до Скранга!

– Но Кучинг? – запротестовал Стюарт. – Да ведь баланьини или эти скоты-лануны сровняют его с землей за время нашего отсутствия.

– Ни за что! – Брук весь кипел от возбуждения. – Они же не знают, что он пуст! А если и узнают, что из того: начнем все сызнова, и только. Вы говорите о трудностях, поджидающих нас в Лупаре, но страшнее ли они тех, что встретили нас в Серибасе или Мурду? Было ли нам проще, когда мы с тобой, Джордж, овладели всем Сараваком, имея только шесть пушек и прогулочную яхту с течью в трюме? Заявляю вам, джентльмены, я могу осуществить этот план за две недели! Вы сомневаетесь во мне? Терпел я когда-нибудь неудачи? И потерплю ли сейчас, когда бедное, несчастное создание просит о помощи, а я, британец, слышу этот зов? Когда в моем распоряжении отважные сердца и добрые суда, с которыми мне по силам осуществить задуманное и выкурить этих ос из гнезда прежде, нежели они пустят в ход свои ядовитые жала? Ну? Говорю вам, весь королевский флот, вся королевская армия не будет иметь таких шансов, и я не намерен их упускать![823]

До той поры мне не приходилось наблюдать такого – хотя впоследствии я не раз видел, как один человек, чокнутый на всю голову и пьяный от собственной гордыни, ухитряется повести за собой нормальных людей, отметая прочь их здравые суждения. Такое умели Китаец Гордон и киргиз Якуб-бек, а еще Джеб Стюарт и этот всемогущий маньяк Джордж Кастер. Они с Бруком могли организовать свой клуб. Как сейчас вижу его: прямой, голова откинута, глаза горят – точь-в-точь как какой-нибудь паршивый актер, декламирующий азенкурский монолог Генриха V перед толпой деревенщин в палаточном театре. Не думаю, что ему удалось убедить их – ну, Стюарта или Кримбла, быть может, но не Кеппела и прочих. И уж точно не Пейтинги. Но они знали, что не в силах противостоять ему и той мощи, которую он излучает. Брук все равно сделает по-своему, и они это знали. Все молчали; Кеппел, как мне показалось, был сбит с толку. Потом Пейтинги говорит:

– Отлично. Как я понимаю, на меня будет возложено командование рразведывательными судами?

На этом все кончилось. Брук успокоился, и все принялись яростно обсуждать пути и способы, я же сидел, размышляя о безумии этой затеи и прикидывая способы, как бы от нее отвертеться. Ясно, что они идут навстречу гибели и меня тянут с собой, а поделать нечего. В уме моем прокручивались одна за другой разные схемы: от возможности сказаться больным до бегства. Наконец, когда все, кроме Брука, поспешили заняться приготовлениями, требующими от них всей ночи и следующего дня, я предпринял робкую попытку отговорить его от этого сумасбродного предприятия. Быть может, обронил я как бы невзначай, Элспет можно выкупить – мне приходилось слышать, что такие штуки в ходу у пиратов Востока, а старый Моррисон под завязку набит деньгами, которые он с радостью…

– Что? – вскричал Брук, помрачнев как туча. – Договариваться с этими мерзавцами? Никогда! Я не потерплю такого… Ах, я понял, в чем дело! – он подскочил и положил руку мне на плечо. – Вы опасаетесь, что, когда начнется битва, жизнь вашей возлюбленной окажется в опасности? Не стоит этого бояться, дружище, – ей не причинят ни малейшего вреда.

Хм, мне было не понять, каким образом он намерен гарантировать это, но Брук все объяснил, и даю слово, что передаю его речь в точности. Для начала он усадил меня в кресло и налил арака.

– Нет ничего удивительного, Флэшмен, что вы подозреваете пирата в самых страшных намерениях… в отношении вашей жены. В самом деле, из того, что мне приходилось слышать о ее грации и красоте, они вполне способны разжечь… ну, да… могут пробудить в нем… э-э… неправедную страсть. – Брук замялся и отпил из стакана, явно подбирая слова, способные передать, что Сулейман может ее изнасиловать, но при этом не ранить мою гордость. Наконец он затараторил дальше:

– Он не станет! Ну, это самое… Я не верю, что с ней… ну, будут плохо обращаться, если вы понимаете. Я убежден, что она просто пешка в его замысле, сплетенном с достойным Макиавелли коварством, и играет роль наживки, способной заманить меня в западню. Таков, – продолжает этот косматый псих, ни мало не смутившись, – его истинный замысел, потому как он и подобные ему знают – им не найти спасения нигде, покуда я жив. Главная цель его козней – вовсе не она, уверяю вас. Во-первых, он уже женат, знаете ли. О да, мне удалось добыть за прошедшие несколько дней немало сведений, и они подтверждают: пять лет назад Сулейман женился на дочери султана Сулу, и хотя мусульмане, конечно, не сторонники единобрачия, нет оснований полагать, что их союз… не является счастливым. – Пока я недоуменно разевал рот, Джей Би описал круг по комнате. – Так что я вполне уверен – ваша супруга надежно защищена от… от… чего-либо этакого. Чего-либо… – он взмахнул бокалом, расплескав арак. – …чего-либо ужасного, если так выразиться.

Вот так он и сказал, провалиться мне на месте. Я не верил собственным ушам. На миг мне показалось, что потеря любовной мышцы пагубно сказалась на рассудке моего собеседника; потом я пришел к выводу, что он несет эту несусветную чушь исключительно с целью подбодрить меня на свой совершенно рехнутый лад. Не исключено, ему казалось даже, что в своем отчаянии я готов буду проглотить любой бред, даже про парня, который не посмеет оседлать бабенку, раз у него есть своя собственная. А может, он и сам в это верил?

– Она вернется к вам… – Брук замялся в поисках подходящего слова, и нашел-таки, – незапятнанной, можете не сомневаться. Я даже уверен, что для него ее безопасность будет превыше всего, поскольку если с ней что-то случиться, пусть даже в запале битвы… или еще как… ему не сдобровать, и он это знает. И в конце концов, – выкладывает Брук мысль, явно только что пришедшую ему в голову, – пусть он и пират, зато получил в Англии образование джентльмена. Не могу представить, что в нем умерли все остатки чести. Кем бы он ни стал… Дайте-ка наполню ваш бокал, дружище, – мы обязаны помнить, что было время, когда он мог стать… да-да, одним из нас. Полагаю, вам эта мысль доставляет некоторое облегчение, не так ли?

* * *

[Выдержка из дневника миссис Флэшмен, …августа 1844 г.]

Отныне я Лишена Надежды и Безнадежно Одинока в своем Заключении, подобно Узнику Шильона[824], за той лишь разницей, что он находился в темнице, а я – на паровом корабле, что в тысячу раз хуже, ибо в темнице ты хотя бы остаешься на месте, а не уносишься все далее от Дорогих Друзей! Уже неделя, как я лишена свободы – нет, она кажется мне целым Годом!! Мне остается только тосковать по утраченной любви и в Ужасе гадать, какую же Судьбу готовит мне мой бессердечный похититель. Колени мои подгибаются, а сердце замирает – как завидую я доле Шильонского Узника (см. Выше), поскольку над ним не нависал такой Страх, и у него хотя бы была мышка, с которой можно играть и которая тыкалась ему носиком в ладонь в знак симпатии. Не то чтобы я люблю мышей, но еще меньше мне по нраву тот Отвратительный Туземец, что приносит мне еду, которую я не в силах поглощать, хотя в последние дня два, когда мы, как я заметила через окошко в борту, приблизились к берегу, к рациону прибавились некоторые весьма Вкусные Фрукты. Суждено ли этому причудливому и враждебному тропическому берегу стать Ареной моего Рабства? Продадут ли меня здесь, на Землях Индии? Ах, милый Батюшка и добрый, благородный, великодушный Г. – мне больше вас никогда не увидеть!!

Но даже горечь потери не страшнее, чем Неопределенность, терзающая меня. С того самого жуткого дня моего похищения я не видела дона С. Поначалу мне казалось, что это результат Стыда и Раскаяния, которые не позволяют ему посмотреть мне в глаза. Я воображала его Мечущимся по своему Кораблю, терзаемого муками совести, грызущего ногти и Глухого к мольбам матросов, требующих указать им курс, пока судно бесцельно качается на волнах. О, как заслужил он эту Пытку! Но все же чрезвычайно странно, после всех его Страстных Излияний, что он целых семь дней Избегает видеть меня, Объект своего Помешательства. Не могу уразуметь этого, поскольку вряд ли вообще ему знакомо понятие о Совести, и не могут же корабельные дела занимать все его время! Почему же тогда Жестокий Злодей не спешит насладиться видом Беспомощной Жертвы и Позлорадствовать над жалким ее видом, поскольку тафта на моем платье совсем перепачкалась, да и в каюте так жарко, что мне по неволе пришлось выбрать одно из туземных одеяний, называемых саронга, из числа предложенных уродливой маленькой китаянкой, которая прислуживает мне – желтолицее создание и ни слова по-английски, хотя вовсе не такая неряха, как некоторые из известных мне служанок. Мне приглянулась саронга из красного шелка – она, кажется, идет мне лучше других, – и еще одна, синяя с золотой вышивкой, весьма милая. Но они, конечно, слишком простые и легкие и совсем не сочетаются с европейской одеждой, разве в качестве déshabillé[825]. Но мне ничего не остается, а поскольку каблук на левой туфле сломался, пришлось снять их совсем. Туалет мне тоже совершать нечем, поэтому волосы мои пришли в форменный беспорядок. Дон С. – Негодяй и Скотина: во-первых, потому что похитил меня, а во-вторых, потому как столь бессердечно пренебрегает мной в таких прискорбных обстоятельствах!

По полу дни ПП

Наконец он пришел, и я обескуражена! Пока я поправляла, насколько возможно, страшный небольшой ущерб, нанесенный моей внешности жестоким заточением, и прикидывала, как моя саронга (та, что красная) будет сидеть элегантнее – ибо существует превосходное правило, обязывающее Благородных Женщин в любых Обстоятельствах выглядеть как можно лучше и сохранять достойный вид, – как вдруг Заметила его Присутствие. На мои Возмущенные Протесты он ответил комплиментом по поводу того, как идет мне саронга, сопроводив его таким жгучим Взглядом, что я тут же пожалела о снятом платье, опасаясь, как бы мой вид в Туземном Убранстве не распалил в нем темную страсть. В ответ на мои настойчивые требования немедленно вернуть меня Домой и мои Укоры в пренебрежении мной он совершенно спокойно и дотошно стал расспрашивать, Удобно ли мне тут!

– Верните меня сей же час к семье, и мне не понадобятся ваши никчемные удобства! – с ядовитым презрением парировала я.

Он не обратил ни малейшего внимания на мой выпад и заявил, что мне стоит навсегда выбросить подобные мысли из головы.

– Что? – вскричала я. – Вы отказываете мне даже в нормальной одежде, туалетных принадлежностях, ежедневной смене белья и разнообразии в меню, оставив только жареную свинину, от которой меня уже тошнит, и даже не собираетесь проветривать и убирать мое помещение?

– Нет-нет, – запротестовал он. – Это все вы получите, как и прочее, что вашей душе угодно будет, но про возвращение к семье придется забыть. Это не обсуждается!

– Это мы еще посмотрим, приятель! – вскричала я, пряча Страх, который в моей Трепещущей Груди пробудили его Жестокость и Бессердечие, под маской Напускной Храбрости. Тут он, к моему изумлению, падает на колени и хватает – правда, с должным уважением, – мою руку и начинает говорить в такой трогательной и умоляющей манере, прося извинить его за дерзость и клянясь, что, разделив его Любовь, я стану Настоящей Королевой, и малейший мой каприз будет приказом, и меня никто и пальцем не тронет. Видя мою слабость, дон С. с жаром заговорил о Добрых Отношениях, связывавших нас, и я, вопреки самой Себе, растрогалась до слез.

– Зачем, ах, зачем, дон С., вы погубили это все своим бездумным и неблагородным поведением после такого приятного путешествия? – вскричала я. – Это так низко с вашей стороны!

– Я не мог выносить пытку, видя вас в руках другого! – отвечает он.

– Как? Каких Какого другого вы имеете в виду, дон С.? – спрашиваю я.

– Вашего мужа! – отвечает он. – Но теперь, кля-сь н-бом, он вам больше не муж!

Дон вскочил и стал уверять меня, что мой Дух не уступает моей Красоте, каковую он превозносил в словах, которые я не берусь повторить, хотя, осмелюсь утверждать, комплименты эти высказывались от чистого сердца. Потом он решительно заявил, что завоюет мое сердце любой ценой. Вопреки моему сопротивлению, жалобам и тщетным мольбам о Помощи, которой, понятно, ждать было неоткуда, он раз за разом силой припадал к моим губам, и так страстно, что я провалилась в Спасительное Забытье, в коем и провела пять или десять минут, пока, по Вмешательству Небес, один из матросов не вызвал его на палубу, и он, повторяя клятвы Верности, оставил меня в самых расстроенных чувствах.

До сих пор нет признаков погони со стороны Г., на что я так сильно надеялась. Неужели я и впрямь забыта теми, кто больше всего дорог мне, и неужели действительно мне не на что рассчитывать? Обречена ли я на вечную разлуку, или же дон С. когда-нибудь очнется от своей неумеренной страсти ко мне – нет, точнее, к моему Внешнему Облику, – толкнувшей его на столь неразумный шаг? Молюсь, чтоб это было так, и часами напролет плачу, нет, даже проклинаю ту Пышность Форм и Правильность Черт, которыми когда-то так гордилась. Ах, почему бы мне не родиться просто милой, как моя сестренка Агнес, или наша Мэри, которая еще менее симпатична, но все-таки сложена не так уж дурно, или…[826] Ах, милые мои сестрицы, нам уже никогда не свидеться! Если бы вы только знали и могли посочувствовать мне в горе! Где же Г.? Дон С. прислал мне в каюту большой букет тропических цветов. Они такие милые, но совершенно безвкусные.

[Конец выдержки, служащей примером крайнего бесстыдства, лицемерия и самомнения! – Г. де Р.]

VI

С вечерним приливом следующего дня мы направились вниз по течению реки Кучинг. Разномастная флотилия судов проследовала мимо разведенного бона и заскользила в сумерках меж поросших джунглями берегов к открытому морю. Как Бруку это удалось, не знаю – наверное, в его или Кеппела дневниках вы найдете, как они смогли собрать, вооружить и снарядить этот пестрый флот почти из восьмидесяти судов, несущий совершенно невообразимую толпу из пиратов, дикарей и чокнутых, и вывести его в Китайское море, словно на какую-нибудь ч-ву регату. Я сам точно сказать не могу, потому как всю ночь и весь день в доках Кучинга творилось настоящее светопреставление, в котором, будучи новичком, я играл не самую заметную роль.

Но сохранились привычные для меня обрывки воспоминаний. Помню, как обливающиеся потом малайцы подводят длинные боевые прао с седловатыми палубами и лесом весел к причалу, и туземные союзники устремляются на борт – гомонящая, полуголая орда даяков, кто в килтах и саронгах, кто в набедренных повязках и леггинсах, некоторые в тюрбанах и с перьями в волосах, но все до одного страшные и оскаленные, до зубов вооруженные своими сумпитанами, стрелами, крисами и копьями. Хоть французов пугай.

Потом пошли малайские меченосцы, грузившиеся на сампаны: крупные плосколицые мерзавцы с ружьями и заткнутыми за пояс жуткими кампиланами – тесаками с прямым лезвием. Английские матросы в парусиновых куртках, брюках и соломенных шляпах, утирая струящийся по раскрасневшимся лицам пот, грузятся в пинасу с «Дидоны», горланя «Виски, Джонни!». Молчаливые китайские пушкари устанавливают на носах сампанов и баркасов легкие пушки и размещают бочонки с порохом и фитили; поджарые, с оливковой кожей пираты-линга располагаются на разведывательных судах Пейтинги – любопытные это были штуки, похожие на университетские спортивные лодки: с тонкими бортами, длинные и узкие, как игла, с тремя десятками весел, способными перемещать их по воде со скоростью бегущего человека. За ними шли прочие суда: длинные, элегантные прао, пинаса с «Дидоны», катера, баркасы и каноэ, шлюп «Веселый Холостяк» – флагманский корабль самого Брука и, конечно, венец флотилии – ост-индский колесный пароход «Флегетон» со своим массивным колесом, платформой и трубой, извергающей клубы дыма. Они покрыли собой всю реку, заполонив ее переплетением весел, канатов и прочей ерунды, и посреди этого гремел несмолкающий хор проклятий и команд на полудюжине различных языков – впечатление создавалось такое, что ты угодил на пикник свихнувшихся лодочников.

Их арсенал заставил бы биться в истерике любого оружейника: помимо уже упомянутых мной орудий, имелись луки и стрелы, всех сортов мечи, топоры, копья, современные нарезные ружья, многоствольные револьверы, седельные пистолеты, игольчатые винтовки, фантастически изогнутые китайские кремневые мушкеты, шестифунтовые морские пушки и даже пусковые станки для ракет Конгрива, примостившиеся на баках трех прао. «Господь, сохрани того, кто окажется на пути этого сборища», – думал я. Такое нечасто увидишь: вот английский морской офицер в кителе и зюйдвестке проверяет механизмы своей пары Мантонов[827], его морячки острят кортики с медными рукоятками, а в шаге от них шайка весело переговаривающихся даяков макает свои ч-вы дротики в кипящий котел с ядом раджуна.

– Давай-ка убедимся, не забыл ли ты продуть свою пукалку, Джонни! – кричит один из матросов и подкидывает вверх, ярдов на двадцать, пробку от шампанского, привязанную на леске; один из ухмыляющихся дикарей сует в сумпитан стрелу, подносит оружие ко рту – и через миг пробка уже болтается на леске, пробитая иглой длиной в фут.

– Г-ди И-се! – присвистывает матрос, – только не направляй свою трек – тую штуку мне в зад, ладно?

Остальные хлопают даяку и предлагают сменять на него своего пушкаря.

Так что можете сами судить, что за армию вывел Джеймс Брук из Кучинга в море утром 5 августа 1844 года, и если вы, подобно мне, печально качали головой при виде этого разношерстного сброда, собравшегося у доков, то вам предстоит присвистнуть от удивления, наблюдая, как флотилия организованно и бесшумно рассекает воды Китайского моря в первых лучах рассвета. Никогда не забуду этой картины: пурпурные волны, подгоняемые утренним ветерком; с правой стороны от нас, не далее чем в кабельтове, покрытые мангровыми зарослями берега; первые ослепительные солнечные лучи превращают море в кипящее серебряное озеро, которое вспарывают носы наших кораблей, обращенные на восток.

Впереди шли разведывательные лодки. Десять из них сформировали перпендикулярную линию длиной в милю; казалось, они скользят над водой, отталкиваясь от нее тонкими усиками своих весел. За ними сдвоенной колонной следуют прао – паруса развернуты, а мощные весла взбивают воду, – таща на буксире мелкие сампаны и пироги. Пинаса «Дидоны» и «Веселый Холостяк» идут под парусами, а позади, замыкая строй, пыхтит «Флегетон», поднимая колесом тучи брызг. Под навесом парохода царственно прохаживается Брук, повелитель всего обозримого, и ведет беседу с восхищенным Флэши. Последний оказался там вовсе не потому, что искал его общества – просто поразмыслив, я пришел к выводу, что безопаснее всего будет держаться рядом с Бруком, на борту самого крупного из имеющихся судов. Что-то подсказывало мне: если кого первого отправят вперед ногами, то явно не Брука, а кормежка тут уж наверняка будет самой лучшей. Так что я в лучшем своем стиле стал подхалимничать перед ним, он же в ответ заморил меня скукой едва не до смерти.

– Это вам повеселее, чем проверять ремешки стремян в Конной Гвардии! – вещает он, с довольным видом обводя рукой растянувшийся по залитому солнцем морю флот. – Чего еще желать мужчине, а? Твердая палуба под ногами, древний флаг над головой, верные парни рядом, а впереди – злейший враг. Вот это – настоящая жизнь, сынок!

Как по мне, так это скорее походило на настоящую смерть, но я, понятное дело, только усмехнулся и кивнул: куда ж лучше, мол.

– И есть правое дело, которое надо защищать, – продолжает он, – наказать негодяя, защитить Саравак, ну и спасти вашу леди, конечно. Да, эти берега станут чище и спокойнее, когда мы покончим с ними.

Я спросил Брука, собирается ли он всю свою жизнь посвятить борьбе с пиратами. Он посерьезнел, устремив взгляд в море, кудри его трепетали на ветру.

– Эта работа может занять всю жизнь, – говорит. – Знаете, наши в Англии не отдают себе отчета, что пират здесь – вовсе не преступник в привычном для нас смысле: на Островах пиратство – профессия, способ существования, как для британца торговля или ремесло. Так что речь идет не о том, чтобы искоренить нескольких негодяев, а о необходимости перевоспитать весь народ, обратить его к честным, мирным занятиям. – Брук засмеялся и покачал головой. – Это не так просто. Знаете, что сказал мне как-то один из них? И это был много повидавший, умудренный вождь: «Я знаю, что английская система хороша, туан бесар. Моя видеть Сингапура и солдат, и купцов и большие корабли. Но я жить ради добычи, и мне смешно, когда я вспоминать, как ограбил мирное племя, отобрав все, вплоть до глиняных горшков». Ну, и что прикажете делать с таким малым?

– Вздернуть его, – говорит Уэйд, игравший, сидя на палубе, в main chatter[828] с малышом Чарли Джонсоном, одним из парней Брука.[829] – Это ведь был Макота, не так ли?

– Ага, Макота, – кивает Брук. – И он еще лучший из них. Один из самых преданных друзей и союзников, которые у меня были. Пока не переметнулся к работорговцам из Садонга. Теперь он поставляет рабочих и наложниц правителям побережья, которые делают вид, что с нами, но в тайне, из страха и жажды наживы, ведут дела с пиратами. Вот еще с чем надо нам бороться, помимо собственно пиратства.

– Зачем вам это все? – спрашиваю я, ибо вопреки рассказам Стюарта желал услышать ответ из собственных уст Брука – не слишком я доверяю этим паладинам-буканьерам, знаете ли. – Хочу сказать, у вас есть Саравак – разве вам недостаточно хлопот с ним?

– Это мой долг, – отвечает он, как другой мог бы отметить, что для этого времени года погода слишком теплая. – Полагаю, это началось с Саравака: сперва я, терзаемый сомнениями, воспринимал его как ребенка-подкидыша, порученного моим заботам. Но приемыш оказался благодарным. Я освободил этих людей и их торговлю, дал им свод законов, поощрял развитие промышленности и китайскую иммиграцию, обложил исключительно легкими налогами и защитил от пиратов. О, я мог бы нажить состояние, но удовольствовался малым – знаете, можно стать благородным человеком или авантюристом в поисках наживы, и избави меня Бог уподобиться последним. Но я щедро вознагражден, – негромко добавляет он, – ибо мои добрые дела служат мне утешением.

«Эти бы слова на музыку, да петь на мотив гимна, – думаю. – Старине Арнольду понравилось бы». Но вслух сказал, что это не иначе как Божий промысел, и можно только сожалеть, что о его подвигах никто не знает – они-де заслуживают рыцарских шпор, по меньшей мере.

– Титулы? – улыбается он. – Они словно богатая одежда, фанфары или черепаховый суп – шуму много, толку мало. Нет-нет, я слишком прост, чтобы быть героем. Все, что мне нужно, это приносить пользу Борнео и его людям: я показал, чего можно достичь на этой ниве, но оставляю решать нашему правительству на родине, какие средства предоставить в мое распоряжение, чтобы расширить и углубить эту работу. Если оно сочтет необходимым.

В глазах его блеснуло выражение, которое можно подметить у бродячих проповедников и бухгалтеров крупных компаний.

– Я коснулся лишь поверхности, но мечтаю проникнуть в глубины этой удивительной земли, исследовать ее на благо ее же народа, исправить национальный характер, изменить к лучшему ее удел. Но вам ли не знать наших политиков и бюрократов – им наплевать на заморские авантюры, и ко мне, признаюсь вам, они относятся весьма настороженно.

Брук снова рассмеялся.

– Они подозревают, что я затеваю то одно предприятие, то другое, исходя исключительно из собственной выгоды. И что я могу им ответить? Страны они не знают, а те инспекции, с которыми ко мне приезжали, были краткими и официозными. Ну в чем может разобраться адмирал за какую-то неделю? Будь у меня деловая хватка, я бы напечатал проспектов, создал совет директоров и выпустил бы акции. Общество с ограниченной ответственностью «Борнео», как вам? Вот это бы их заинтересовало, как пить дать! Но это было бы обманом, конечно. Так что единственное, в чем убеждено правительство, это в том, что я не кто иной, как флибустьер – Тич Черная Борода, только в чистой сорочке. Тут уж ничего не поделаешь, – он вздохнул. – И все же как горд был бы я, увидев однажды Саравак и все Борнео под британским флагом – на благо не столько нам, сколько туземцам. Такого может никогда не произойти, к величайшему сожалению, но я тем временем продолжаю выполнять свой долг по отношению к Сараваку и его жителям. У них нет другого защитника, и если мне предначертано отдать за них жизнь, что ж – я умру не напрасно.

Да, не раз мне доводилось наблюдать чистой воды бахвальство, я и сам при случае отдавал ему дань, но Джей Би явно заткнул всех за пояс. Заметьте, в отличие от большинства арнольдовых лицемеров, он, как мне сдается, действительно верил в то, что говорил; по крайней мере, был достаточно глуп, чтобы руководствоваться своими принципами по жизни. Это явно подтверждает мой вывод насчет того, что Брук явно не дружил с головой. А еще припомните, чем прогневал он Гладстона[830] – ну разве это не настоящая гиря на чаше весов нашего приятеля, а? Но в тот самый миг, когда я пришел к выводу, что передо мной очередной чопорный и лживый ханжа-псалмопевец, не думающий ни о чем, кроме молитвы и выгоды, он несколькими словами развеял в прах все мои умозаключения:

– Кстати, – со смехом заявляет он, – помимо того, что я творю доброе дело, это еще и жутко весело! Не знаю, доставила бы мне задача оборонять и развивать Саравак хотя бы половину того удовольствия, если бы она не была связана с необходимостью биться с этими пиратами и охотниками за головами! Мне повезло, что мой долг неразрывно связан с такими развлечениями – может статься, что на самом деле я не так уж далеко ушел от Макоты и ему подобных мерзавцев? Они рыщут по морям ради добычи и жажды крови; я – во имя справедливости и порядка. Не такая уже большая разница, как полагаете? Боюсь, вы сочтете меня сумасшедшим – он даже не подозревал, насколько попал в точку, – но иногда мне кажется, что негодяи вроде Шариф-сагиба, Сулеймана Усмана или морских волков из племени баланьини – лучшие мои друзья. Быть может, наши радикалы из парламента не так уж заблуждаются, и я в глубине сердца и впрямь настоящий пират?

– Ну, выглядишь ты очень похоже, Джей Би, – говорит, отрываясь от шахматной доски, Уэйд. – Ходит шах – дело швах. Игра моя, Чарли.

Он подошел к поручням и с улыбкой махнул в сторону даяков и малайцев, скучившихся на платформе идущего перед нами прао.

– Как-то они не слишком напоминают учеников воскресной школы, а, Флэшмен? А вот на пиратов смахивают куда больше!

– Когда Флэшмен встретит настоящих пиратов, – возражает Брук, – то мигом заметит разницу.

Я заметил, и не далее как этим же вечером. Весь день мы споро плыли вдоль побережья, подгоняемые теплым бризом, пока солнце, превратившись в багрово-красную розу, не нырнуло в море в аккурат позади нас, и с первой вечерней прохладой достигли наконец широкого эстуария Батанг-Лупара. Он был в несколько миль шириной, и среди заросших джунглями островков западного берега мы наткнулись на якорную стоянку морских оборванцев в побитых штормами сампанах. Малайцы называют их «оранг лаут» – «морские цыгане». Скитаясь вдоль побережья, они переходят от одного сборщика долгов к другому и питаются крохами с их стола.

На одном из своих разведчиков Пейтинги доставил на «Флегетон» их предводителя: грязного, оборванного дикаря. Брук расспросил его, после чего предложил мне составить ему компанию в прогулке на одном из судов Пейтинги. Мне-де не помешает «почувствовать» разведывательное судно, прежде чем мы войдем собственно в реку. Мне это все ни о чем не говорило, но я послушно занял за ним место на носу, там, где планшири сжимают тебя с обоих боков, а ногой приходится двигать осторожно из опасения проломить насквозь хрупкий борт. Пейтинги скрючился позади, а надо мной расположился дозорный из лингов, вставший, раздвинув ноги, прямо на планшири.

– Мне это не нравится, – говорит Брук. – Этот баджуз сказал, что видел горящие деревни на пути к Раджангу, а этого не должно быть, поскольку все мерзавцы обязаны стягиваться к Лупару, готовясь встречать нас. Надо держать нос по ветру. Вперед!

Узкий «разведчик» полетел, как пущенная из лука стрела, подгоняемый бесшумными ударами тридцати весел. Корпус судна опасно вибрировал. Мы промчались мимо островков; Брук вперил взгляд в далекий берег, почти расплывающийся в меркнущем свете дня. За нами море скрылось в туманной дымке, поглотившей флот, и пелена медленно надвигалась на нас со стороны моря, укутывая маслянистую поверхность воды призрачным одеялом. Наступил полный штиль, и от влажности все тело становилось мокрым. Брук приказал поднять весла, и мы скользнули под сень мангровых деревьев, с их зловеще трепыхавшимися листьями. Я видел, как Брук беспокойно вертит головой, и тут сидевший позади меня Пейтинги вздрогнул.

– Бисмилла! Джей Би, – прошептал он, – пррислушайся!

Брук кивнул, а я навострил уши, с тревогой вглядываясь в подкрадывающуюся все ближе к нам пелену. Потом я услышал нечто. Поначалу мне показалось, что это стук моего собственного сердца, но определил этот звук как мерные, глухие удары, едва доносящиеся из тумана, но становящиеся все громче. Они были мелодичными, но зловещими: от этого низкого металлического звона волосы дыбом встали у меня на голове. Сзади донесся шепот Пейтинги:

– Боевой гонг. Замррите, не дышите даже!

Брук вскинул руку, призывая к тишине. Мы ждали, затаившись под мангровыми ветками, а этот ч-в гул разрастался постепенно до настоящего грома, и мне показалось, что помимо него я слышу какое-то шевеление, словно какая-то громадина движется к нам. Облизывая пересохшие губы, я напряженно вглядывался в туман, ожидая, что из него вынырнет нечто ужасное. Так и есть: из мглы, словно поезд, вылетающий из туннеля, возник огромный алый объект. Через несколько секунд он снова исчез, но в моей памяти навсегда запечатлелась картина длинного, мерцающего красного корпуса с возвышающимися баком и кормой. Платформа над фальшбортами была усеяна людьми: плоские желтые лица с повязками на лбу, спутанные волосы ниспадают на рубашки без рукавов; блестят мечи и наконечники копий, а от штевня до штевня, проходя под платформой, как чудовищные бусы, натянуты веревки с нанизанными на них круглыми предметами. Черепа! Сотни черепов! Длинные весла пенят воду, на юте горят факелы, длинные шелковые вымпелы извиваются в тумане, словно змеи, полуголый гигант задает ритм гребцам ударами громадного бронзового гонга. И тут все это исчезает, так же стремительно, как и появилось; по мере того как корабль поднимается по Батанг-Лупару, звон постепенно тонет в тумане.[831]

Мы ждали. Я весь покрылся холодным потом, видя, как еще два прао, идя в кильватер первому, вынырнули и снова скрылись во мгле. Потом Брук поворачивается к нам с Пейтинги.

– У нас сложности, – говорит он. – Первые два принадлежат, насколько понимаю, ланунам, а третья – малуку. Что думаете?

– Пираты лагуны с Минданао, – отзывается Пейтинги. – Но какого шайтана они тут забыли? – Араб сплюнул в воду. – Конец нашей экспедиции, Джей Би: на каждой из этой черртовин по тысяче человек – нам столько ни в жизнь не собррать и…

– …и направляются они на соединение с Усманом, – подхватывает Брук. Он тихонько присвистнул, почесав прикрытый лоцманкой затылок. – Скажи-ка мне, Пейтинги: сдается, этот парень принимает нас всерьез, а?

– Ага. Чего и по отношению к нему советую. Если мы оберрнемся до Кучинга к утру, то сможем прриготовиться к обороне, поскольку, клянусь бородой проррока, скоро у нас такая каша заваррится…

– Не у нас, – говорит Брук. – У них. – Его зубы блеснули в сгущающихся сумерках. Парня буквально трясло от возбуждения. – Знаешь что, старина: мне кажется, это именно то, что нам нужно. Теперь я знаю, что нас ждет! Мне все стало ясно – ты только подумай!

– Ага, если пойдем назад полным ходом…

– Никакого назад! – отрезает Брук. – Идем вперед, и немедленно! На весла!

На миг мне показалось, что Пейтинги опрокинет лодку: раздражение и растерянность хлынули из него потоком, и чудовищная смесь проклятий из шотландского Ветхого Завета и ста имен Аллаха пронеслась у меня над головой. Брук только смеялся, подскакивая от нетерпения, и Пейтинги, все еще ругаясь и споря, направил наше суденышко обратно к «Флегетону».

Срочно созвали командиров всех судов, и Брук, выглядевший так, будто принял сильнодействующий наркотик, устроил на платформе, освещенной единственным штормовым фонарем, военный совет.

– Время пришло – я знаю! – заявляет он. – Эти три прао из лагуны идут к Линга: они весь день напролет грабили и убивали на побережье и этой ночью выше не пройдут. На рассвете мы застанем их у Линга. Кеппел, ты берешь ракетные прао – сжигаешь этих пиратов прямо на якорях, высаживаешь матросов, направляешь их на штурм форта и перегораживаешь реку Линга, не пропуская никого вниз по течению. Не думаю, что тебя ожидает сильное сопротивление со стороны людей Джаффира, или я сильно заблуждаюсь. Тем временем мы проскакиваем вверх, направляясь к Патусану. Вот где настоящая злодейская кухня – мы ударим по ней, как только дождемся лодок Кеппела…

– Вы хотите сказать, что мне не нужно никого оставлять в Линга? – говорит Кеппел. – А если из Минданао придут еще корабли?

– Не придут, – решительно заявляет Брук. – А если и придут, мы развернемся и будем гнать их до самого Сулу! – От его смеха по спине у меня побежали мурашки. – Учти, Кеппел, эти три прао должны быть уничтожены полностью, а их экипаж перебит или рассеян! Загони их в джунгли; если с ними рабы или пленные, пусть присоединятся к нам. Пейтинги, ты пойдешь до Линга с одним «разведчиком» – при такой ширине реки больше нам не потребуется. Так, который у нас час?

Быть может, сказалось мое военное воспитание или афганский опыт, где командующий не отваживался ни на малейший шаг, не получив одобрения совета, но этот бесшабашный, ставящий все на кон подход привел меня в ужас. Мы отправляемся вверх по реке в темноте, следуя за теми тремя кошмарами, вынырнувшими из тумана – меня передернуло при воспоминании о жестоких желтых физиономиях и зловещих бусах из черепов, – чтобы сцепиться с ними и еще невесть какими ордами головорезов, поджидающими нас у форта Линга. Да он сошел с ума под воздействием бредовых фантазий своего детства о подвигах и славе! Какого же ч-та Кеппел и другие нормальные люди не остановят его или не выкинут за борт, пока он не погубил нас всех? Но они только пялились на свои часы; никто даже не ставил под сомнения дикий план, от которого уши в трубочку заворачивались. Ни одному в голову не пришло даже затребовать письменный приказ. Брук смеялся и хлопал по плечу Кеппела, провожая его на баркас. Потом повернулся и жизнерадостно воскликнул:

– И намотай себе на ус, Пейтинги: не вздумай соваться черту в пасть – как только те прао заполыхают как следует, я рассчитываю увидеть твою лоханку у борта «Флегетона», слышишь? Присмотри за ним, Стюарт – он, конечно, старый идиот, но я привык к нему!

«Разведчик» растаял в темноте, и до нас долетел скрип весел отваливающего баркаса. Брук потер руки и подмигнул мне.

– Пришел тот день и пробил час, – заявляет. – Чарли Джонсон, передай механику мое почтение и приказ дать пар. Мы должны быть в форте Линга к нашему чота хазри![832]

В тот миг все это мне казалось бредом сумасшедшего, но теперь, по прошествии времени, уже не так удивляет: Джей Би – это Джей Би и он привык получать, чего хочет. Всю ночь Брук провел в рубке «Флегетона», возясь с картами и потягивая батавский арак. Время от времени он отдавал Джонсону или Кримблу приказы, и тогда из тьмы появлялся очередной «разведчик», цепляясь багром за борт, а потом снова исчезал, передавая распоряжение вытянувшимся следом за нами судам. Один из них постоянно сновал между пароходом и ракетными прао, шедшими где-то впереди. Как им удавалось поддерживать порядок, до сих пор диву даюсь, поскольку на каждом корабле был только один фонарь, слабо мерцающий на корме, а туман окутывал все вокруг плотным одеялом. В непроглядном мраке нельзя было различить ни намека на берега реки, каждый из которых отстоял от нас на милю; не слышалось ни единого звука, за исключением ровного пыхтения машин «Флегетона». Ночь стояла холодная и душная одновременно, и я, скукожившись с подветренной стороны рубки, размышлял, способно ли утешить меня осознание того, что «Флегетон» будет готов к утреннему бою?

Впрочем, пароход представлял собой отличную трибуну: забрезживший рассвет застал нас рассекающими на полном ходу маслянистую воду, с заросшим джунглями берегом в полумиле по правому борту, а впереди виднелся только один «разведчик», огибающий поворот реки. Как раз в этот миг спереди до нас донеслась отдаленная ружейная пальба, и на «разведчике» в туманной дымке замелькал синий фонарь, едва различимый на фоне серого неба.

– Кеппел начал! – закричал Брук. – Полный ход, Чарли!

И не успел он договорить, как раздался громовой раскат, от которого рябь побежала по поверхности воды. «Флегетон» ринулся вслед за «разведчиком», и когда мы прошли излучину, перед нами открылось зрелище, которого мне никогда не забыть. Примерно в миле, на правом от нас берегу, находилось обширное открытое пространство, занимаемое большой туземной деревней, а за ней, на примыкающем к лесу возвышении, расположился обнесенный частоколом форт, над стенами которого развевалось зеленое знамя. Над деревней поднимались к небу легкие дымки очагов, но прямо к берегу приткнулось одно из тех красных боевых прао, что мы видели вечером. Из него валил столб густого дыма, а крутые борта были охвачены пламенем. За ним, пришвартованные к берегу и неспешно вращающиеся на течении, стояли остальные два.

Выстроенные в линию прао Кеппела направлялись к ним, выныривая из стелющегося над водой тумана, подобно кораблям-призракам. Флагман Кеппела окутался белым дымом, потом вздрогнул, и по его палубе разлилось ослепительное пламя. От борта потянулись белые хвосты «конгривов»; можно было различить, как ракеты, выпущенные буквально в упор, вращаются в полете, прежде чем вонзиться в стоящие у берега суда. Оранжевые шары разрывов сменились смерчем из дыма, обломков досок, весел, рангоута, взметнувшимся в воздух, и мгновение спустя по воде раскатился оглушительный грохот. На пораженных пиратских кораблях копошились, подобно муравьям, человеческие фигуры. Они прыгали в реку или пытались добраться до берега. Еще один ракетный залп расчертил затянутую дымом реку, и когда облако взрывов рассеялось, мы увидели, что все три цели пылают, а ближайшая к нам уже тонет на мелководье. От каждого из прао Кеппела к берегу устремилось по баркасу, и даже без подзорной трубы я различил парусиновые куртки и соломенные шляпы наших морских волков. Когда шлюпки миновали охваченные огнем развалины и коснулись берега, ракетчики Кеппела открыли огонь на увеличенном угле возвышения, целя в обнесенный частоколом форт, но с такой дистанции ракеты давали большой разлет, и большинство их упало в джунгли. Брук передал мне трубу.

– Султану Сулу придется выложить из своих сундуков пару пенсов, – говорит он. – В следующий раз дважды подумает, чем посылать сюда своих любителей черепов.

Через окуляр я наблюдал за высадкой наших матросов. Могучая фигура Уэйда виднелась впереди, возглавляя стремительную атаку через деревню на форт. Первые лучи рассвета поблескивали на обнаженных кортиках. Оставшиеся позади команды выгружали на берег шлюпочные орудия. Их устанавливали на колесные станки, намереваясь задействовать против форта. Группа людей занималась подготовкой бамбуковых лестниц, а с одной из лодок высаживался отряд малайских лучников с огненными горшками. До меня начало доходить, что при всем своем залихватском подходе Брук – или кто там еще – знал свое ремесло: у войск имелось все необходимое оснащение, да и действовали они четко, как часы. Надо же было рассчитать, чтобы прао Кеппела вынырнули из-за поворота именно в тот момент, когда достаточно рассвело для стрельбы! Малейшее запоздание – и их бы заметили, и пираты приготовились к встрече.

– Интересно, а Шариф Джаффир уже проснулся? – Брук скакал по платформе, как напроказивший мальчишка. – Поспорим, Чарли, что в эту самую минуту он дает деру из форта, убегая в джунгли? Полагаю, мы можем предоставить Кеппелу довершить дело. Полный вперед!

Пока мы следили за боем, остальные корабли нашего флота прошли мимо, поднимаясь против течения. Весла мелькали, как заведенные, а на прао, в расчете на легкий морской бриз, поставили прямые паруса. От прао Кеппела к нам спешил «разведчик» с массивной фигурой Пейтинги на носу; за его спиной деревня почти скрылась в дыму от пиратских кораблей, выгоревших уже до самой ватерлинии. Снова раздался ракетный залп, на этот раз нацеленный в небольшие прао, собиравшиеся в отдалении, в устье реки Линга. Я смотрел, пока не заломило глаза, и как раз перед тем как «Флегетон» вошел в очередную излучину в паре миль вверх по течению, с окружающих нас судов донесся вопль восторга. Развернув трубу, я увидел, как зеленый флаг над фортом соскользнул вниз, а на смену ему взметнулся «Юнион Джек».

«Так-так, – думаю, – если все будет так же просто, как здесь, нет необходимости слишком переживать. Капелька везения, и с тобой, Флэш, мальчик мой, будет все в ажуре». И в этот самый момент ко мне подходит Брук.

– Заскучали? – говорит. – Не бойтесь, дружище, вам еще удастся схлестнуться с ними, дайте только придем в Патусан! Вот где будет весело, попомните мои слова!

И чтобы настроить меня на нужный лад, ведет вниз и предлагает выбрать какой-нибудь джерсийский револьвер со стволом длиной с мою ногу.[833]

– Ну и кортик, конечно, – добавляет Брук. – Без него себя прям голым чувствуешь.

Мог ли он догадаться, что я чувствовал бы себя голым, даже сидя в полном рыцарском доспехе внутри линейного корабля, атакуемого лодкой с разъяренными маркитантками. Но приходилось держать фасон, так что я с мрачной улыбкой принял тесак и пару раз рубанул им наотмашь, хекая, как заядлый фехтовальщик, про себя же молясь, чтобы мне никогда не пришлось пускать его в ход. Брук одобрительно кивнул, потом положил руку мне на плечо.

– Вот это дух! – говорит. – Но вот что я скажу, Флэшмен: мне ли не знать, как хочется вам свести счеты, и мысль о вашей милой, добродетельной супруге наполняет вас… О да, по вашему лицу я вижу, как сжигает вас гнев, и не осуждаю за это. Но знаете что? Когда ни шел бы я в битву, всякий раз напоминаю себе, как Наш Спаситель, изгоняя из храма тех парней, что меняют деньги, осуждал Себя за свою вспышку – разве не так? Так что я стараюсь отбросить гнев и разбавить правосудие милосердием – не самая вредная смесь, а? Да хранит вас Господь, дружище.

И он ушел, собираясь, готов поспорить, бросить прощальный взгляд на догорающие прао.

Он сбивал меня с толку. Впрочем, так почти всегда бывало, когда судьба сводила меня с добрыми христианами. Возможно, потому что сам я – ч-ки скверный. Будучи сам обделен совестью, я не берусь судить тех, у кого она, похоже, сделана из каучука. Меня мало волновало, скольких пиратов он поджарил перед тем, как прочитать мне столь человеколюбивую нотацию. Как оказалось, не так уж много. Догнав нас, Кеппел доложил, что форт взяли без единого выстрела, Шариф Джаффир унес ноги в джунгли, и большая часть ланунов с ним за компанию. Оставшиеся, видя размеры нашего флота и свои полыхающие суда, побросали оружие. Так что все вышло отлично, а больше всего Брука порадовало, что Кеппел привел три сотни женщин, которых ланунские пираты захватили в рабство. Джей Би посетил их на прао Кеппела, трепал по голове и обещал, что скоро все они в целости и сохранности вернутся домой. Будь я на его месте, нашел бы, как утешить кое-кого из них более нежным образом – а у них был вкус, у этих ланунов – но с нашим бесклювым вожаком им, понятное дело, рассчитывать было не на что.

Следом он бегло оглядел взятых в плен пиратов и рабовладельцев и распорядился нескольких из них казнить на месте. Кажется, среди последних оказался перебежчик Макота: так или нет, но с этим типом Брук беседовал по душам минут пять, причем тот коренастый подлец скалился и шмыгал голыми пятками, выглядя несколько смущенным. Если верить Стюарту, абориген исповедовался в невероятных пытках, которым он со своими молодчиками подверг некоторых пленниц накануне вечером – отряд Кеппела нашел в деревне немало доказательств тому. Наконец Брук объявил ему свой приговор, и жуткий тип радостно кивнул, сложил ладони и проговорил: «Салам, туан бесар». В тот же миг Джинго набросил ему на голову москитную сетку и веревку – и фьюить! – один рывок, и Макота уже на пути в райские поля охотников за головами.[834]

Другой приговоренный при виде такого оборота поднял большой шум, вопя: «Крис! Крис!» и глядя на москитную сеть и веревку, как на графин с портвейном, переданный вправо[835]. Не могу сказать, какие у него нашлись аргументы против удушения, но им вняли. Парня вывели на берег, чтобы не шумел. Я наблюдал с палубы: он стоит навытяжку, на жабьем лице ни тени страха. Джинго пристраивает острие криса как раз под левой ключицей приговоренного и резко нажимает. Парень даже бровью не повел.

– Прискорбное дело, – говорит Брук, – но узнав о таких зверствах, я не смог сохранить хладнокровие.

Затем все снова погрузились на «Жаворонка», направляясь к Патусану, лежащему милях в двадцати вверх по реке.

– Там река сужается, – сообщает Кеппел, – и они дадут нам бой. Двести прао, по скромным подсчетам, да еще их ребята с сумпитанами будут шпиговать нас стрелами с деревьев.

– Чепуха, – говорит Брук. – Надо взорвать бон, потом прорваться внутрь и сойтись с ними борт к борту. Форты – вот где загвоздка: их пять, и можете быть уверены, в каждом не менее чем по тысяче человек. Нам предстоит выкуривать их ракетами и пушками, а потом идти на штурм в добром старом стиле. Этот иннинг твой, Чарли, как и всегда, – обращается он к Уэйду, потом добавляет, к моему ужасу: – Можешь взять с собой Флэшмена – пора найти применение его талантам, а? – и он улыбается мне так, будто поздравляет с днем рождения.

– Лучше не придумаешь! – восклицает Уэйд, хлопая меня по плечу. – Немного терпения, и мы покажем вам славную резню, приятель. Это похлеще Афганистана, можете мне поверить. Готов побиться об заклад, что вам не доводилось таранить прао в Хайберском проходе или уворачиваться от пуштунов, валящих на вас деревья! Впрочем, это все легко: если умеете одновременно бежать, плыть, карабкаться на бамбуковую стену и при этом махать клинком, у вас все получится. Это вроде как Трафальгар и Ватерлоо в одной бутылке, с примесью драки в пабе на Сильвер-стрит!

При столь радужной перспективе все оживились, и Стюарт говорит:

– А помните Серибас в прошлом году, когда они перегородили реку боном позади нас? Ей-богу, вот это было дельце! Нашим ибанам пришлось снимать их с деревьев сумпитанами!

– А как Бастера Андерсона подстрелили в ногу, когда он брал на абордаж тот банконг – ну, который тонул! – восклицает Уэйд. – Бастер плывет к нему: пираты с одной стороны, крокодилы – с другой. Потом выбирается на берег, залепляет рану грязью и кричит: «Кто-нибудь видел мой кисет? Там на нем мои инициалы!»

Все снова расхохотались, говоря, что Бастер был редким сорвиголовой, и Уйэд стал дальше рассказывать про то, как тот ринулся в свалку, разыскивая свой кисет.

– Самое интересное, – добавляет Уэйд, – что Бастер не курил!

Все, разумеется, так и покатывались, а Кеппел поинтересовался, где теперь Бастер.

– Увы, – говорит Брук. – Мы потеряли его при Мурду. В той самой переделке, где я заполучил вот это, – он указал на шрам, – и пулю в бицепс. Один баланьини прыгнул на него, когда Бастер взбирался к ним на борт по якорному канату. Пистолет Бастера дал осечку – такого неряхи в обращении с огнестрельным оружием днем с огнем не найдешь, – и баланьини почти начисто снес нашему драгоценному другу голову своим парангом. Скверное дельце.

Все закачали головами, соглашаясь, но тут же взбодрились вновь, стоило кому-то припомнить, как Джек Пенти покончил с тем баланьини отличным ударом на обратном замахе, после чего беседа зашла о таких же милых историях, случившихся с друзьями или врагами – большая часть которых закончила свои дни при самых прискорбных обстоятельствах. Разговор – самое то для возбуждения аппетита перед завтраком, но, как сказал мне потом Брук, они просто хотели поднять мне настроение.

– Простите им их легкомыслие, – сказал он, – у них были добрые намерения. Чарли Уйэд заметил, что вы совсем упали духом, переживая за жену, и попытался отвлечь вас от мрачных мыслей болтовней про прошлые битвы и ожидающие нас храбрые подвиги. Еще бы: стоит боевому коню заслышать горн, он перестает думать обо всем прочем, не так ли? Вам нужно только направить свои мысли на то, что предстоит сделать, – а я-то знаю, как вы рветесь в бой, – и все будет в порядке.

Он пробормотал еще что-то про то, что сердце мое достаточно нежно, чтобы страдать, но и достаточно прочно, чтобы выдержать испытания, и поспешил наверх, убедиться, все ли идет как надо.

К этому времени я готов уже был дать деру, но вот беда – на корабле бегать можно только кругами. Ясно дело, неподалеку был берег, но если хочешь добраться до него, тебе предстоит иметь дело с крокодилами, которыми река, без сомнения, просто кишит, а затем очутиться в диких джунглях, полных охотников за головами. И чем дальше, тем этот душный, жаркий день обещал стать все хуже: река петляла, постепенно сужаясь, пока от обоих берегов нас стало отделять не более сотни ярдов мутной воды, а плотная стена зарослей грозяще нависала над нами. Стоило птице прокричать где-нибудь в кустарнике, как со мной уже начинался припадок; москиты докучали ужасно, и их нескончаемый писк сливался с монотонным гулом машины «Флегетона» и ритмичным плеском весел прао.

Хуже всего был смрад: чем выше мы поднимались, чем ближе подступали к нам джунгли, тем невыносимее делался гнилостный, мускусный, затхлый воздух, насыщенный испарениями. Он порождал в уме картины трупов, гниющих в бездонных болотах. Стоило мне взглянуть на эту враждебную зеленую стену и живо представить прячущиеся в ее тени злобные лица и иные рыскающие ужасы, как с меня потоками струился холодный пот.

Если день был плох, то ночь оказалась в сто раз хуже. Темнота застала нас еще в нескольких милях от Патусана, и вместе с ней опустился туман. Пока мы крутились на якоре, встав посередине реки, не видно было ни зги: только белесые призрачные полосы, мерцающие в сгущающейся тьме. Машина была остановлена, и до нашего слуха долетало журчание воды, которое перекрывал дь-ский хор криков и визгов, звучащих во мраке – джунгли были мне в новинку, и я даже не представлял, какую жуткую какофонию можно услышать там ночью. Я простоял на палубе минут десять и за это время засек по меньшей мере полдюжины увешанных черепами прао, крадущихся из черной мглы – чтобы минуту спустя самим обратиться в тень. Затем я решил, что лучше будет спуститься вниз, и нырнул в раскаленные железные недра; разыскал свободный уголок в машинном отделении, где и свернулся калачиком, сжимая свой кольт и прислушиваясь к зловещему шепоту собравшихся по другую сторону полудюймовой переборки охотников за головами.

И каких-нибудь десять дней назад я прохлаждался в сингапурском ресторане, ублажая себя лучшими винами и яствами и пожирая похотливым взором мадам Саббу! И вот теперь, благодаря распутству Элспет, заглядываю в глаза самой смерти, если даже не хуже. «Если выберусь отсюда, – думаю, – разведусь с этой шлюхой, чтоб мне лопнуть!» С моей стороны, глупостью было уже жениться на ней… Тут я, видимо, задремал, потому как увидел ее на залитом солнцем лугу у реки: золотистые пряди стелются по траве, щечки раскраснелись от нашей пылкой первой встречи, губы улыбаются. Это прекрасное белое тело… И тут, подобно черному облаку, во мне вспыхивает воспоминание об ужасной судьбе тех пленниц из Линга. А ведь Элспет в руках тех же жестоких дикарей! В этот самый момент какой-нибудь грязный скот терзает ее, причиняя невыносимые страдания… Я очнулся, задыхаясь и обливаясь холодным потом.

– Они не коснутся тебя, старушка! – прохрипел я в темноте. – Нет, я не позволю! Я…

А что мог я сделать? Ринуться, как Бесстрашный Дик[836], ей на выручку, не взирая на упырей, которых видел на пиратском прао? У меня не хватит мужества – я даже вероятности такой не рассматривал, ибо, скажу вам, преимущество быть трусом до мозга костей, вроде меня, состоит в том, что принимаешь себя как данность и не терзаешься ни малейшими угрызениями совести. Это действует, и ни разу не упрекнул я себя в гибели Хадсона, Икбала или еще какого-нибудь благородного героя, смерть которого послужила мне ступенькой на пути к безопасности. Но Элспет… И в этой грязной кочегарке передо мной встал ужасный вопрос: если бы речь шла о моей или ее шкуре – я бы тогда тоже поджал хвост? Ответа я не знал, но мог догадываться, если судить по послужному списку, и на миг альтернатива смерти показалась мне горше ее самой. В голову даже закралась мысль: не достиг ли я предела своего малодушия? Идея оказалась так ужасна, что, зажатый между ней и поджидающими меня впереди опасностями, я зашептал слова молитвы: «О, Боже милостивый, прости мне все ужасные грехи, мною совершенные, и те, что я обязательно совершу, если выберусь из этого ужаса. А лучше просто не обращай на них внимания, Отец наш Небесный, но обрати милость Твою на Элспет и на меня и сохрани нас обоих; если же придется выбирать кого-то из нас, то Х-ста ради, не предоставляй решать мне самому. И какова бы ни была воля Твоя, пусть не буду я страдать и мучиться: если смерть моя спасет ее, устрой все так, чтобы я погиб быстро и не догадывался об этом… Нет, постой-ка: забери лучше Брука – этот у-док давно мечтает о героической кончине и грезит о венце мученика, да и в компании Твоих святых будет куда как уместен. Только сохрани Элспет… И меня тоже, поскольку какой прок мне в ее спасении, если я окажусь мертвым…».

Вы можете счесть это все благочестивой чушью, поскольку Элспет, скорее всего, покоилась в объятиях Соломона на «Королеве Сулу» и опасность ей угрожала в гораздо меньшей степени, нежели мне, но ничто не играет столь причудливых шуток с рассудком и логикой, как страх смерти. Быть может, окажись в ту ночь в Батанг-Лупаре Сократ, ему удалось бы привести мои мысли в порядок. А возможно, ничего у него и не вышло бы: я бы сунул ему в руку кольт и спихнул за борт с приказом драться как ч-т, разыскать попавшую в беду блондинку и дать мне знать, как только все успокоится. Но так, вынужденный полагаться исключительно на свой рассудок, я погрузился в сон.

* * *

[Выдержка из дневника миссис Флэшмен, …августа 1844 г.]

Совершенно кошмарная ночь: жуткая духота и Насекомые – просто беда. Шум, производимый этими Туземцами, невыносим. С какой стати он колотят в свои Гонги после наступления темноты? Без сомнения, тут кроется некая Религиозная Причина; если так, она должна быть весьма серьезной. Спать не могу, даже в Чем Мать Родила, так сильны духота и барабанный шум в воздухе; удивительно даже, как я еще пишу эти строки – бумага совсем отсырела, чернила так и норовят расплыться.

Не видела дона С. с сегодняшнего утра, когда мне разрешили немного прогуляться по палубе и подышать свежим воздухом. Захватывающее зрелище почти заставило забыть о жалком моем положении. Запечатлела увиденное в Кратком Очерке и нескольких скромных набросках. Яркие Лесные Цветы превосходны, но Блекнут перед Экстравагантностью самих Туземцев. Сколько Роскошных и Пестрых галер, украшенных вымпелами и флагами, словно эти ваши Корсары, с Экипажами из Смуглых Людей, некоторые внешности весьма отталкивающей, другие – очень даже привлекательной. Пока я стояла на носу, одна из таких галер скользила по лону потока, подгоняемая веслами Темнокожих Аргонавтов, а на корме лодки сидел не иначе как Вождь: Высокий и Очень Элегантно Сложенный Юный Дикарь, облаченный в Отливающую Золотом саронгу и со множеством орнаментов на неприкрытых частях рук и ног. Воистину весьма Благородного Облика и для Туземца даже симпатичный, он приветствовал меня наклоном головы и мило улыбнулся, очень уважительно, но с Врожденным Достоинством. Он вовсе не Желтый, скорее с бледной кожей – такими я представляла себе Ацтекских Богов. Зовут его, как я выяснила из осторожного разговора с доном С., Шериф Сахиб, и из этого титула я могу предположить, что это нечто вроде Мирового Судьи.

Мне казалось, что он собирается подняться на наше судно, но дон С. ограничился разговором с ним с Трапа, что, признаюсь, стало для меня Разочарованием, ибо вождь показался мне Персоной довольно благородной – если можно говорить так о Язычнике – и мне хотелось сделать набросок с него, запечатлев, насколько возможно, Дикую Пышность его наряда.

Надо заметить, не все время я провела, праздно глазея по сторонам, но подмечала те вещи, которые упомянул лорд Фицрой Сомерсет, разговаривая со мной на Балу в Гвардии: производила аккуратный подсчет всех вооружений, которые видела, и подмечала диспозицию Вражеских Сил, по отдельности записывая количество больших пушек и кораблей или галер. Похоже, тут собралась целая туча этого народа, и на реке и на суше, что наполняет меня ужасом: как могу я питать надежду на освобождение? Но не буду переводить чернила на пустые жалобы.

Незначительное происшествие, о котором не сообщала ранее, напомнило мне о том, какая плохая я дочь. Среди зверей и птиц (с самым прекрасным оперением), что мне доводилось увидеть, была на одной из туземных лодок крайне забавная Обезьяна – ручная, как надо полагать. Крайне удивительный Паг, никогда не встречала ничего более похожего на Человека: ростом с невысокого мужчину и весь покрыт красной шерстью невообразимой Густоты. Морда его была Печальна, но глаза так блестели, и выражение было так похоже на обличье маленького серьезного старичка, что я сильно заинтересовалась, и его хозяева, видя мой интерес, устроили для меня представление, поскольку обезьяна наделена даром Подражания. Ему предложили добыть огонь так, как делают туземцы – потирая друг о друга палочки. Но увы, бедный Паг: палочки не загорались сами по себе, как должны были по его представлению! Он был совершенно унижен и Разозлен, и когда Разразился Недовольными воплями и в Сердцах бросил Палочки, как Никого Другого напомнил он мне милого Папочку, особенно манерой закатывать глаза! Мне казалось, что вот-вот с уст его сорвется: «ч-т их рраздерри!» Какая глупая фантазия – найти в этом Животном сходство с родителем, но он выглядел точь-в-точь как Папа во время приступа гнева! Это пробудило во мне столь Болезненные Воспоминания, что я не вынесла смотреть дольше.

Итак, снова моя Тюрьма и Предчувствия, которые я стараюсь отогнать прочь. Я живу, значит, надеюсь, и не должна поддаваться унынию!!! Дон С. по-прежнему внимателен, хотя я редко его вижу. Он сказал, что ту мою Обезьяну называют Лесной Человек. Заканчиваю день сей Молитвой к Отцу Нашему Небесному: о, Господи, пошли мне скорее моего Г.!

[Конец выдержки. Какая гнусная клевета на честного Родителя, который, каковы бы ни были его недостатки, заслуживает куда более доброго обращения со стороны Неблагодарного Дитя, обязанного ему столь многим!! – Г. де Р.]

VII

Мне пришлось побывать в Патусане несколько лет спустя, и трудно поверить, насколько он изменился. Теперь за поворотом реки вас встречает окруженная пальмами сонная деревушка с бамбуковыми хижинами и навесами; копаются в грязи куры, женщины готовят еду, и единственный шум создают только детская возня да игры. Сколько бы я ни ходил, глядя с разных углов, так и не смог убедить себя, что тут по берегам шел частокол с пятью могучими бревенчатыми фортами, занимая обширное открытое пространство – джунгли тогда отстояли дальше. Даже река изменилась: сейчас она спокойная и широкая, тогда же была мелкой и узкой, гораздо более бурливой и стремительной. Даже небо кажется выше, и мир и покой царят там, где когда-то гремел ад, клубился пороховой дым, трещало дерево и река текла кровью.

Они поджидали нас за поворотом. Наш «Флегетон» и ракетные прао шли впереди, а «разведчики» прятались под кормовыми подзорами, выжидая момента. Хотя день давно наступил, реки не было видно: плотное покрывало тумана в ярд толщиной окутывало воду, мешая не только смотреть, но и слушать, так что даже удары колеса «Флегетона» доносились до нас лишь приглушенным плеском, не говоря уж про весла, раз за разом погружающиеся в белую пелену.

И тут ярдах в пятидесяти от нас, едва возвышаясь над туманом, обнаруживается мощный бревенчатый бон, а за ним открывается зрелище, от которого кровь стынет в жилах: от берега до берега тянется линия больших боевых прао, переполненных вооруженными людьми. На мачтах реют вымпелы, раскачиваются на веревках черепа. Заметив нас, враги дико закричали, зазвенели боевые гонги, и вся эта дь-ская орда принялась потрясать кулаками и оружием. Крик был подхвачен на огороженном частоколом правом берегу и фортах позади него. Потом орудия фортов и баковые пушки прао окутались дымом, и в воздухе засвистели ядра. Они пролетали над головой, вздымали на окутанной туманом реке фонтаны или с треском врезались в борта наших суденышек. Ракетные прао открыли ответный огонь, минуту спустя небо оказалось расчерчено белесыми полосами, и строй пиратов заколебался под разрывами «конгривов». Сполохи на палубе, клубы огня и дыма, люди, прыгающие в воду; потом их орудия взревели вновь, обращая сужающееся русло в ревущий ад.

– «Разведчики» пошли! – ревет Брук с мостика «Флегетона», и из-под прикрытия больших кораблей выскакивает с полдюжины суденышек Пейтинги, устремляясь к бону. Над туманом виднелись только гребцы, так что команда каждой лодки напоминала линию плеч и голов, торчащих из белого шерстяного одеяла. Прямо за боном вода была черным-черна от вражеских пирог, которые осыпали наших «разведчиков» разрозненными ружейными залпами. Видно было, как то там, то тут исчезают головы – это выстрелы попадали в цель, но «разведчики» не замедляли хода, и вот пираты сами подтягиваются к бону и взбираются на могучие бревна, сжимая в руках мечи и паранги, чтобы не дать нашим высадиться. А поверх обеих сторон продолжала бушевать орудийная дуэль между их прао и нашими, сливаясь в а-ский гул из разрывов и треска древесины, прерываемый криками раненых и лаем команд.

Тут даже собственные мысли не услышишь, хотя это в такие минуты даже к лучшему. Я держался поближе к Бруку, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы он постоянно оказывался между мной и вражеским огнем, и при этом не слишком афишируя свои намерения. Джей Би руководил нашими стрелками на баке «Флегетона», прикрывавшими разведчиков, которые не на жизнь, а на смерть вели бой на боне. Задачей последних было перерезать скрепляющие бон тросы и развести бревна, давая нашим судам проход. Решительно сбежав вниз и, вопя во всю глотку, я нырнул между двумя стрелками, схватил ружье и стал не спеша заряжать его. Брук расхаживал во весь рост от одного к другому, указывая цели.

– Вон того, в желтом шарфе, живее, ну! Снимите его! Тот здоровый малый с копьем, тот малаец за Пейтинги. Ага, теперь этого жирного на корме той пироги. Палите, ребята! Они сдают. Вперед, Стюарт, рубите канаты! Давайте, Флэшмен, нам пора!

Он похлопал меня по плечу – как раз в тот момент, когда я почувствовал себя довольно неплохо за мешками с песком, – намекая на необходимость перебираться вслед за ним с «Флегетона» на «Веселого Холостяка», покачивающегося у борта и битком набитого моряками с «Дидоны». Пуля ударила в борт «Флегетона» как раз над моей головой, когда я прыгнул вниз; матросы подхватили меня, а обросший бородой морской волк оскалился и закричал: «Порядок, сэр! Два круга вокруг маяка за пенни!» Я устремился за Бруком, спотыкаясь о сидящих на палубе гогочущих и чертыхающихся людей, и догнал его у погонного орудия[837]. Джей Би пытался расслышать что-то сквозь шум и указывал вперед.

Под сводом ракетных хвостов мы приближались к бону, и теперь, когда под воздействием стрельбы туман рассеялся, можно стало разглядеть маслянистую воду, в которой плавали обломки дерева, а то и лениво вращающиеся тела. На боне шла отчаянная рукопашная между пиратами и нашими разведчиками; жуткая резня на скользких бревнах, с мелькающими клинками парангов, ударами копий и оглушительными выстрелами почти в упор. Я видел Пейтинги, стоящего во весь рост на боне и отмахивающегося сломанным веслом; Стюарта, отражающего кортиком наскоки голого пирата, позволяя двум китайцам рубить топорами толстые ротанговые канаты, вяжущие бон. Прямо на моих глазах канаты лопнули и бревна разошлись, сбрасывая в воду врагов и друзей. На «Веселом Холостяке» грянул крик триумфа, и мы двинулись в окутанный дымом прогал, а на баке у нас замигал синий фонарь, подавая сигнал для прао.

Мы пережили безумные пять минут, пока пробирались между разломанными концами бона; Брук с расчетом погонного орудия поливали пространство перед нами картечью, остальные же палили во все, что напоминало врага, а заодно по самому бону и державшимся позади него пирогам. Я, скорчившись за бруствером, расчетливо пускал в ход свой кольт, стараясь, по возможности, держаться в гуще моряков. Один раз, когда из дыма вынырнула пирога со здоровенным желтым дь-лом в стеганом доспехе и островерхом шлеме, сидящим на носу и размахивающим зазубренным копьем, я взял прицел. Дважды пули прошли мимо, но третья свалила его как раз в тот миг, когда он приготовился прыгнуть к нам на борт. Детина с плеском рухнул в воду.

– Браво, Флэшмен! – кричит Брук. – Сюда, держитесь рядом!

И вот я стою рядом с ним, раскрасневшийся от страха, пока он, перегнувшись через борт, выуживает из реки Стюарта – тот доплыл до нас с разломанного бона и минуту спустя, весь мокрый и задыхающийся, лежал на палубе. На левом рукаве виднелись пятна крови.

– Внимание всем! – орет Брук. – Гребцы, готовы? Все ружья заряжены? Не спешить! Ждем прао!

Позади месива разбитых и тонущих пирог, сражающихся пловцов и безжизненных тел, два конца бона, разошедшиеся уже на добрых полсотни ярдов, продолжали медленно дрейфовать под воздействием течения. «Разведчики» выполнили свою работу, и наши прао, выстроившись в две линии, по шесть судов в каждой, пошли вперед, подгоняемые веслами, в то время как ракетчики, оставшись в арьергарде, продолжали обстреливать пиратскую линию, кабельтовых в двух впереди. Три или четыре пиратских судна полыхали, и на нас по реке сносило густой черный дым, но линия их не дрогнула и продолжала поливать нас из носовых орудий, поднимая вокруг наших прао столбы воды и круша их надводную часть. Пространство между нами заполняли их пироги: они отступали, спеша укрыться за корпусами кораблей. Брук удовлетворенно кивнул.

– Пока неплохо! – заявляет он и, выпрямившись на носу, машет шляпой. – Вперед, ребята, сунем свои задницы в преисподнюю! Два синих огня – сигнал к атаке! Кортики к бою! Талли-ху!

Моряки заорали и затопали, и как только два синих огня взмыли вверх, по всей нашей линии прокатилось «ура» и прао двинулись вперед: погонные орудия палят, стрелки орудуют на платформах, команды стягиваются к носу для абордажа. Когда наша линия двинулась, канонада достигла нового крещендо; мы пригнулись, когда над нашими головами просвистело ядро, а потом вдруг раздался жуткий удар, послышался хор криков, и я вдруг понял, что весь покрыт кровью и оторопело гляжу на то, как на палубе передо мной бьется нижняя половина того, что мгновение назад было моряком, забивающим заряд в ствол орудия. Я осел на палубу, потрясенный кошмарным зрелищем, но Брук снова поднял меня, поинтересовавшись, все ли со мной в порядке. Я проорал в ответ, что мозоль на большом пальце причиняет мне дь-ловы муки – Б-г знает, почему у них принято говорить такие вещи. Он расхохотался и подтолкнул меня к носовым поручням. Я скорчился, весь дрожа и готовый вывернуться наизнанку, не в силах пальцем пошевелить от ужаса – впрочем, кому в тот миг было дело до этого?

Внезапно пальба смолкла, и на несколько секунд наступила такая тишина, что можно было услышать плеск воды, разрезаемой форштевнем скользящего вперед «Веселого Холостяка». Потом стрельба возобновилась: наши поливали пиратскую линию из ружей, они же отвечали нам залпом на залп. Слава Б-гу, что «Холостяк» сидел слишком низко и подошел к ним слишком близко, чтобы по нему можно было стрелять из пушек, зато вода вокруг нас буквально кипела от пуль, и за моей спиной слышались крики и проклятья раненых. Весь наш строй – прао по флангам, «Веселый Холостяк» в центре – надвигался на пиратские суда. До тех оставалось каких-нибудь полсотни ярдов, я мог только в ужасе таращиться на ближайшее к нам. Платформа пирата, возвышающаяся над фальшбортом, была утыкана дикими оскаленными лицами, сверкала сталью и щетинилась дымящимися стволами.

– Они разнесут нас на клочки! Иисус-заступник, мы все пойдем ко дну! – заорал я, но никто не слышал меня в этом хаосе.

Стоящий рядом со мной матрос вскрикнул и дернулся, схватившись за дротик из сумпитана, попавший ему в руку. Едва успел я нырнуть за фальшборт, как еще одна стрела вонзилась в канат в футе от того места, где находилась моя голова. Брук с ухмылкой наклонился, выдернул ее и выкинул за борт, а потом сделал нечто совершенно невообразимое. Мне не верилось тогда, да и сейчас с трудом верится, но это факт.

Он стоял, выпрямившись в полный рост на носу, одна нога на поручнях, без шляпы, сложив руки на груди и глядя прямо в лицо вопящей, плюющейся огнем, сверкающей сталью и сыпящей ядовитыми стрелами Смерти. Губы его, слегка улыбаясь, шевелились, будто произнося что-то.

– Слезай, чокнутый у-док! – заревел я, но он даже ухом не повел. И тут я понял, что он не говорит – он поет. Перекрывая выстрелы ружей, свист этих кошмарных стрел, вопли и крики, до меня долетали слова песни:

Вперед, ребята, веселей,

И к славе полный ход!

Свою мы толику внесем

В чудесный этот год!..

Потом он повернулся, отставив одну руку для равновесия а другой отбивая ритм, и, радостно смеясь, призвал нас вступать. И за спиной толпа громогласно затянула:

Сердца из дуба – наши корабли

И, как смола, кипучи парни наши,

Они готовы драться, бить и побеждать

Опять, опять и снова! И опять!

«Веселый Холостяк» вздрогнул, когда мы коснулись корпуса пиратского прао как раз под платформой, и мгновение спустя на нас посыпались вопящие, размахивающие клинками фигуры. Кто-то свалился мне на голову, я растянулся на палубе и обнаружил, что смотрю в искаженное яростью желтое лицо. Мне врезались в память нефритовая серьга в виде полумесяца и алый тюрбан, и тут же все исчезло – кто-то по самую рукоятку вонзил малайцу в живот кортик. Я выстрелил в упавшего, поскользнулся в луже крови и подкатился к шпигатам, в панике озираясь вокруг. На палубе царил хаос; разбившись на группки, матросы окружали сопротивляющегося пирата, приканчивали его и скидывали трупы за борт. Прао, с которым мы столкнулись, осталось позади, и Брук кричал:

– Эй, на веслах! Ну-ка, навались! Там наша цель, ребята! Полный вперед!

Он указывал на правый берег, где частокол, подожженный ракетами, уже превратился в тлеющие руины. За ним лежал один из фортов. Его стены были объяты пламенем, люди бежали прочь, лишь немногие храбрецы еще боролись с огнем. За спиной у нас шла жуткая бойня: наши прао сцепились с пиратскими в кровавых абордажных схватках, а сквозь прогалы между ними проскальзывали, догоняя «Веселого Холостяка», наши баркасы, полные малайских меченосцев и даяков. По воде всюду плавали чадящие обломки и шли схватки. Бойцы срывались с платформ, и наши лодки подбирали их, если это были свои, или приканчивали, если спасенными оказывались пираты. Дым от горящих прао гигантским занавесом висел над этой адской сценой. Мне на ум пришла строчка про «смертной тенью окутанные корабли»,[838] и тут кто-то схватил меня за руку. Указывая на приближающийся берег и брешь в частоколе, Брук воскликнул:

– Возьмите этот форт! Возглавьте моряков! Только вперед, слышите? Никаких задержек, никаких проволочек! Просто прорубите себе дорогу кортиками! Щадите только женщин, детей и сдавшихся! Ату их, Флэши! Удачи вам!

Я вежливо поинтересовался, не спятил ли он окончательно, но собеседник был уже шагах в десяти от меня: наше судно приткнулось к мели, и Брук уже шлепал к берегу. Он выбрался на берег и замахал, приказывая баркасам держать на него. Те повиновались, и вот я, с револьвером в трясущейся руке, оторопело смотрю на догорающие бревна частокола и высящуюся за ними стену форта. Между ней и частоколом простиралось добрых ярдов сто утоптанной земли, уже усеянной жертвами артиллерийского огня. И один Б-г знает, сколько кровожадных врагов, готовых напичкать нас ружейными пулями, а потом изрубить на мелкие кусочки – если мы сумеем подойти достаточно близко – поджидает нас там. Я обвел взглядом «Веселого Холостяка», набитого орущими матросами: соломенные шляпы, бородатые физиономии, белые рубахи, сверкающие глаза, обнаженные кортики. Все ждут только слова. И слово это, без всякого сомнения, должен произнести старина Флэш.

Ну, чтобы вы обо мне ни думали, долг свой я знаю, и если чему и научил меня Афганистан, так это искусству вести за собой людей. В мгновение ока я выхватил кортик, воздел над головой и повернулся к беснующейся толпе.

– Ха-ха, ребята! – взревел я. – Хватит рассиживаться! Кто окажется следующим после меня в том форте? – Я спрыгнул на берег и снова взмахнул кортиком. – За мной!

Вопя и потрясая оружием, они хлынули с корабля, и пока я продолжал орать: «Вперед! Вперед! Правь, Британия!», выбрались на берег и перебрались через тлеющие остатки частокола. Я, понятное дело, двигался вперед вместе с ними, останавливаясь только для того, чтобы подбодрить отстающих, и так до тех пор, пока, по моим прикидкам, передо мной не оказалось десятка два моряков. После этого я стал держаться за авангардом, но не то чтобы позади, а скорее в середине – самое безопасное место, если не имеешь дела с настоящей артиллерией.

Мы мчались по открытому пространству, завывая, словно псы; повернув голову, я заметил, как с правого от нас фланга Брук ведет малайских мечников, с этими их жуткими, украшенными бахромой из волос кампиланами, к другому форту. Следом от лодок шла вторая волна атаки, состоявшая из полуголых ибанов, размахивающих сумпитанами и выкрикивающих на бегу свой боевой клич: «Даяк! Даяк!» Но никто из них не мог сравниться по быстроте и натиску с моими морскими волками, почти достигшими пылающего форта. По счастливой случайности, как раз в тот момент, когда мы добрались до стены, та, со страшным грохотом и фонтанами искр, обрушилась внутрь укрепления. Видя, как передовые бойцы пробираются через завал, я оценил, насколько мудрым было мое решение не возглавлять атаку лично: выставив вперед ружья, нас встречали две нестройные шеренги пиратов. Грянул залп, сваливший нескольких из наших передовых, а потом вся масса атакующих, сверкая кортиками, хлынула внутрь вкупе со стариной Флэшем, отважно затерявшимся в гуще своих парней.

Держась убеждения, что лучшим применением моих талантов будет расстреливать противников из кольта, я получил тем самым возможность наблюдать зрелище, которое дорого стоит, если у вас, конечно, имеется безопасное местечко – речь идет об отчаянной рукопашной схватке английских матросов в тесном строю. Осмелюсь предположить, что Флот пестует это искусство со времен Блейка,[839] а мистер Гилберт,[840] даже понятия не имеющий, на что это похоже, сделал из нее столь модное развлечение. Но я видел ее воочию и теперь понимаю, почему уже много веков Англия правит океанами. Пиратов было человек сто против нашего авангарда в два десятка, но моряки ринулись на них плотной массой, занеся кортики над головой. Удар сверху, сбоку, потом укол. Удар, удар, потом укол. Удар-удар-укол… и пиратский строй перемалывается на глазах, а моряки с ревом ломятся дальше. Ухитрившиеся уцелеть пираты поджимают хвост и опрометью бегут к воротам форта, а наши парни преследуют их, крича вслед обидные прозвища и наполняя меня, признаюсь вам, гордостью за то, что родился британцем.

К этому времени я оказался почти в первом ряду, выкрикивая проклятия и от души прикладывая раненых, подвернувшихся на пути. Обороняющиеся явно рассчитывали, что стрелки не пустят нас дальше ворот, но мы ворвались в них, не дав им даже опомниться. Сразу за ними обнаружилась шайка пиратов; они старались развернуть большую пушку, чтобы угостить нас как раз на входе. Один уже тянулся к запальному шнуру, но не успел и прикоснуться к нему, как в тело его вонзилось с полдюжины матросских ножей. Пушкарь рухнул на орудие, остальные обратились в бегство. Мы ворвались внутрь, и чтобы овладеть фортом, оставалось лишь выкурить оставшихся пиратов.

Это не составило труда, поскольку никого там и не оказалось: по той простой причине, что хитрые уб-ки улизнули через задний ход и теперь огибали частокол с намерением ударить нам в тыл у ворот. Но, я понятное дело, ни о чем таком не догадывался, будучи слишком занят рассылкой партий под командованием унтер-офицеров на прочесывание территории форта, совершенно не походившего на все, виденные мною прежде. Собственно говоря, это был личный дворец и главный штаб Шарифа-сагиба: внушительный лабиринт из строений, некоторые в три этажа высотой, обнесенных оградой; тут и там соединяющие их переходы, веранды и крытые коридоры. Только мы приступили к грабежу и разыскали собственный гардероб Шарифа с изумительной коллекцией, включающей столь разнообразные предметы одежды, как расшитые золотом тюрбаны, усыпанные драгоценными камнями тиары, прочие головные уборы и парадные одеяния, как со стороны главных ворот раздался жуткий шум, и все устремились в том направлении. Все, да не все – пока верные долгу моряки спешили еще раз утолить жажду крови, я потихоньку выбирался из гардеробной Шарифа-сагиба в противоположном направлении. Мне не ведомо было, куда ведет проход, но хотя бы подальше оттуда, где стреляют – я был по горло сыт ужасами дня и, не теряя времени, перебрался по бамбуковому мостику в соседний дом, выглядевший пустым. Я шел по длинному коридору с дверями по одной стене и гадал, где бы найти надежное убежище, как вдруг одна из них распахнулась, и передо мной предстал самый крупный человек, которого мне доводилось встречать в своей жизни.

Росту в нем было футов, по меньшей мере, семь, а страхолюдина – просто жуть: громадная, как арбуз, голова на массивных плечах, на затылке квадратная шапочка, глаза выпучены, а могучие руки сжимают длинный меч. Завидев меня, он вскрикнул, попятился по коридору, как-то странно раскачиваясь, потом вскинул меч над головой, засвиристел не хуже пароходного свистка, потерял равновесие и с оглушительным шумом рухнул на лестницу. Судя по звукам, он снес добрых два пролета, но я решил не дожидаться дальнейшего развития событий. Подскочив к ближайшей двери, я остановился как вкопанный, отказываясь верить своим глазам. Передо мной открылась комната, полная женщин.

Я зажмурился, полагая, что у меня бред или галлюцинации после трудного дня: все то же самое, как на картинке к бертоновским «Арабским ночам»[841] – из иллюстрированного издания, которое можно найти только на континенте. Шелковые портьеры, диваны, ковры, кушетки, волны пьянящих ароматов и женщины – целое собрание, десятка два. Собрание прекрасное и осознающее этот факт, поскольку ткани, собранной со всех вместе взятых вряд ли хватило бы на одно приличное одеяние. Несколько саронгов, клочки шелка, браслеты, атласные шаровары, пара тюрбанов – ч-т возьми, всего этого было совершенно недостаточно, чтобы скрыть эти роскошные тела с их округлыми бедрами, пышными задами и выпирающими грудями! Я только недоуменно моргал и переводил взгляд с фигур на лица – тут присутствовали все оттенки, от шоколадного и бежевого до желтоватого и белого, и все, как на подбор, прекрасны: приоткрытые алые губки трепещут, темные, как агат, очи распахнуты в ужасе.

На мгновение мне показалось, что меня убили и я попал в рай – но будь я в земной или небесной юдоли, такой шанс упустить не мог. Видимо, мысль отразилась у меня на лице, потому как все прекрасное собрание взвизгнуло в один голос и бросилось бежать кто куда. Не стоит осуждать их за это, поскольку появившийся в дверном проеме Флэши – покрытый с головы до пят кровью и копотью, с пистолетом в одной руке и обнаженным кортиком в другой – мало напоминал заглянувшего на чашечку чая викария. Они метались по комнате, опрокидывая кушетки и сталкиваясь друг с другом в надежде добраться до других выходов из комнаты, и здравый смысл подсказал мне хватать ту, что поближе. Ею оказалась соблазнительная крошка, чей наряд состоял всего лишь из ожерелья и прозрачных шаровар; то ли моя рука, ухватившая ее за лодыжку, то ли перевесившая пышная грудь послужила причиной, но она потеряла равновесие. Прокатившись через убранный шелками альков, девица устремилась вниз по узкой лестнице, крича и брыкаясь, в то время как Флэши преследовал ее по пятам. У подножья я прижал ее к стене и вожделенно обхватил руками – и тут раздался звук, который в мгновение ока напомнил мне, где я нахожусь, и вытряхнул из моей головы все похотливые мысли – это был оглушительный ружейный залп, прогремевший прямо за тонкой стеной дома. Затем послышался звон стали и гомон туземных голосов – пираты, не иначе, – а вдали кто-то по-английски командовал всем найти укрытие.

Здравая мысль: припечатав брыкающуюся стерву к полу, я взмахнул перед ней револьвером и приказал молчать. Она трепыхалась, лицо ее было искажено ужасом – а личико-то симпатичное: смесь китайского с индийским и малайским, похоже: огромные глазищи полны слез, носик короткий, губки пухленькие. Святой Георг, и сложена что надо! Скорее инстинктивно, чем преднамеренно, я оценивающе потискал ее; она затрепетала под моей рукой, но даже не пискнула.

Я с тревогой вслушивался – пираты двигались вдоль нашей стены, затем вдруг дали новый залп: зазвучали крики агонии и проклятья, топот ног и свист пуль, пролетающих в опасной близости. Я зажал ей рот ладонью и навалился всем весом, опасаясь, что она вскрикнет и какой-нибудь ч-тов дикарь проломит игрушечную стену и прикончит меня. Так мы и лежали в этом душном закутке у подножья лестницы, внимая шуму битвы, разворачивающейся не далее чем в шести футах от нас; один раз, во время секундного затишья, откуда-то сверху донеслись вопли и плачь: очевидно, прочие воспитанницы института благородных девиц Патусана готовились к нашествию насильников и убийц. Я поймал себе на том, что истерически шиплю своей пленнице на ухо: «Тихо, тихо, тихо, Б-га ради, тихо!», – она же, к моему изумлению, рыдает мне в ответ: «Amiga sua, amiga sua!» С испуганной мольбой в глазах, она погладила мое мокрое от пота лицо и даже попыталась улыбнуться, скорчив личико в умилительной гримасе. Ее губы, с которых слетали едва слышные стоны, вытянулись, стараясь дотянуться до моих.

О, да, мне частенько приходилось видеть охваченных ужасом женщин, но я никак не мог взять в толк, чем вызвана столь бурная и страстная реакция. И тут вдруг замечаю, что моя дрожь носит странно-ритмичный характер, что одна моя рука сжимает ее колыхающуюся грудь, а другая – пышное бедро, что одежда наша невесть каким образом скинута, а внутри меня пульсирует некое иное, помимо страха, чувство. От удивления я едва не сбился: вот уж никогда бы не подумал, что могу оседлать девчонку, сам того не помня – но факт есть факт: мы лежим, пыхтя, как король Хэл[842] в медовый месяц, и это после всех треволнений сегодняшнего дня и посреди бушующего вокруг нас карнавала битвы, смерти и ужаса. Вот лучший пример того, как в моменты кризиса срабатывает самый сильный из инстинктов: кто-то начинает молиться, кто-то кричит: «За королеву и Англию!», но есть человек, который, горд вам сообщить, что в минуту смертельной опасности, раздираемый на части диким ужасом и необоримой похотью, он инстинктивно предается распутству. Причем не абы как – когда ты понимаешь, что это может быть твой последний раз, выкладываешься по полной. И знаете, вполне может быть, что самая сильная любовь – суть порождение страха, как любил говаривать доктор Арнольд. Мне, по крайней мере, никогда более не доводилось бывать в такой отличной форме, ибо в последний экстатический момент моя партнерша напрочь лишилась чувств, а это высшая степень наслаждения, которую вы можете им подарить.

Снаружи все еще кипела битва, но она, похоже, откатывалась прочь, и когда я услышал наконец отдаленное, но безошибочное «ура» британских матросов, то решил, что пришло время высунуть нос. Моя подружка очухалась, но лежала, лопоча что-то и слишком напуганная, чтобы пошевелиться; мне пришлось шлепнуть ее саблей плашмя по гузке, чтобы заставить подняться по лестнице. Осторожно прокравшись к двери, я вышел.

Все было кончено. Мои морские волки, видимо, не заметив даже моего отсутствия, отбили нападение пиратов и теперь очищали форт от всего ценного, перед тем как предать его огню – Брук отдал безоговорочный приказ о полном уничтожении гнезд пиратов. Я объявил своим, что во время битвы слышал доносящиеся из одного из зданий женские крики и что несчастных созданий следует вывести отсюда, обращаясь с ними со всем уважением – на этом я настаивал особо. Но когда они поднялись наверх, то обнаружили, что вся эта веселая компания уже смоталась, надо понимать, в джунгли – во всем доме не было ни души, так что мне оставалось только найти Брука и доложить обстановку.[843]

За стенами форта творился кошмар. Открытое пространство вплоть до реки было усеяно телами врагов – по большей части, обезглавленными, поскольку победоносные даяки деятельно собирали трофеи, – а сама река представляла собой мешанину догорающих обломков. Пиратские прао были или сожжены, или отошли вверх по реке: спаслось менее четверти из них, большая часть команд погибла или рассеялась по джунглям, а огромное число раненых и пленных оказалось сосредоточено в одном из захваченных фортов. Все пять укреплений были взяты, два уже полыхали. Когда наступила ночь, в Патусане оставалось светло, как днем, благодаря оранжевому пламени, пожирающему здания, а жар был такой, что на время нам даже пришлось вернуться на лодки. Но работа не прекращалась всю ночь: нужно было кормить и охранять пленников, наши раненые тоже требовали заботы, добычу следовало оценить и погрузить, суда отремонтировать, запасы пополнить, оружие и патроны раздать, потери учесть, ну и вообще, придать творящемуся хаосу хотя бы подобие порядка.

Мне много раз доводилось видеть поле после битвы, и всегда оно выглядит одинаково – ад кромешный, но среди всей этой грязи и усталости есть хотя бы одна светлая сторона – я здесь. Едва волочащий ноги, унылый и, быть может, раненый, но я жив и у меня есть, где преклонить голову – и местечко это должно быть такое, чтобы меня нескоро сыскали в случае чего. А у меня такое имелось, хоть и раздражающе-шумное, на мой вкус. Радость омрачало только то, что никаких признаков «Королевы Сулу» не было и в помине, так что все это грязное дело придется затевать сызнова – не слишком веселое обстоятельство.

Примерно в таком духе я повел речь с Бруком, питая тщетную надежду отговорить его: естественно, я изображал терзания мужественного супруга, разрывающегося между любовью к Элспет и сожалением о тех, кто уже отдал жизни за ее спасение.

– Это не правильно, раджа, – говорю, выглядя, как человек, отупевший от страданий. – Я не вправе требовать… подобных жертв от вас и ваших людей. Одному Б-гу известно, скольких еще жизней – сколько бесценных жизней придется отдать за… Нет, я не мог… Это моя жена, и… О, это невыносимо, разве вы не видите…

Я городил всякую чепуху, намекая, что лучше было мне все сделать самому – уж как-нибудь управился бы. Будь у меня хоть малейший шанс, я бы сей же час оказался в Сингапуре, разослал бы всем прощальные записки и унес бы ноги куда подальше от этих опасных мест. Из последнего вы можете заключить, что насыщенный день, проведенный среди пиратов Борнео, полностью вышиб у меня из головы дурь, завладевшую мной во время пребывания в кочегарке накануне ночью. Но я, разумеется, впустую тратил силы: Брук схватил меня за руку и, со слезами на глазах, воскликнул:

– Неужели вы вправду думаете, что среди нас найдется хоть один, кто отступится от вас теперь? Мы вернем ее любой ценой! Помимо прочего, – добавляет он, стиснув зубы, – нужно еще уладить дела с этими подонками-пиратами: мы выиграли решающий бой благодаря храбрости таких, как вы, но нам остается нанести coup de grâce![844] Так что, как понимаете, я бы не остановился даже в том случае, если бы ваша благоверная не оставалась в их грязных лапах. – Брук ухватил меня за плечо. – Вы белый человек, Флэшмен, и я не сомневаюсь, что пошли бы и сделали все в одиночку, если необходимо. Но так вы можете во всем положиться на Джей Би!

Вот-вот, чего я и боялся.

В Патусане мы провели еще два дня, дожидаясь вестей от шпионов Брука и держась с наветра от погребальных костров даяков, которые те жгли на берегу реки. Наконец нам сообщили, что «Королева Сулу» в компании целого флота вражеских прао замечена милях в двадцати вверх по течению. Но когда десятого числа мы поднялись по реке, птички упорхнули под защиту форта Шарифа Муллера на реке Ундуп, так что нам еще два дня пришлось идти следом за ними, страдая от невыносимой жары и москитов. Течение становилось все сильнее, и мы ползли, словно черепахи. «Флегетон» пришлось оставить позади из-за течения и перекатов, которые пираты дооборудовали ловушками из бревен и подтопленных ратанговых сетей, в которых запутывались наши весла. Каждые несколько минут мы останавливались, чтобы прорубить себе путь, а затем ползли вперед – мокрые от пота и влаги, хватающие ртом воздух и постоянно обшаривающие глазами темно-зеленые стены по обоим берегам, в ожидании очередных стрел из сумпитана, которые со свистом вылетали из джунглей, чтобы вонзиться в весло или затрепетать на планшире. Бейт, хирург Кеппела, сновал по всему флоту, вырезая из тел эти бесовские штуки и обрабатывая раны; по счастью, последние редко бывали смертельными, но, по моим прикидкам, потери мы несли каждые полчаса.

Все было бы не так плохо, оставайся я на «Флегетоне», за его стальными щитами, но теперь меня направили на «разведчик» Пейтинги, шедший чуть ли не во главе. Только на ночь я возвращался на борт «Веселого Холостяка», к Бруку, но и это служило слабым утешением: после того как по палубе на случай ночной атаки разбрасывали «ежи», спать приходилось вповалку в трюме, изнывая от духоты, грязи и зловония, прислушиваясь к душераздирающим звукам джунглей и периодическому звону боевого гонга. «Бум, бум, бум», – доносилось из окутанной туманом тьмы.

– Звони, звони, Муллер, – говаривал Брук. – Мы тебе сыграем мелодию побойчее, только погоди. То-то будет веселье, а, Флэши?

На третий день пути по реке Ундуп я понял, что обещанное веселье состоит в штурме форта Муллера, представлявшего собой огромный бамбуковый замок на неприступной скале. Ракетные прао обстреляли его и остатки пиратского флота, стоящие на якоре, после чего парни с «Дидоны» и даяки устремились на высадку. Последние устроили на берегу, перед тем как идти на приступ, боевые пляски – они прыгали, трясли сумпитанами и вопили: «Даяк!»

– У них так прринято, – говорит мне Пейтинги, пока мы наблюдали за происходящим с «разведчика». – Они больше визжат, чем деррутся.

Вот в этом я сильно сомневался. Бедняга Чарли Уэйд погиб при штурме форта. Рассказывают, его застрелили, когда он нес в укрытие малайского ребенка – вот вам пример, до чего доводят христианские добродетели.

Впрочем, мое личное участие в битве ограничивалось эпизодом, когда одно из прао сорвалось с якоря и устремилось вверх по реке под дружный плеск весел и звон боевого гонга. Пейтинги подскочил на месте, крича по-шотландски и по-арабски, что на корабле развевается собственное знамя Муллера, и наш «разведчик» отправился в погоню. Прао пошло ко дну, подожженное ракетами, но Муллер, здоровенный мерзавец в стеганом панцире и черном тюрбане, успел пересесть на сампан; мы нагнали его, и меня уже взяла оторопь при мысли об абордаже, но этот благоразумный человек, недолго думая, прыгнул за борт вместе со всей своей шайкой и погреб к берегу. Мы упустили его на самом краю джунглей, и Пейтинги рвал бороду и ругался так, как умеют только арабы.

– Возвращайся и деррись, сын малайской шлюхи! – кричал он, потрясая кулаком. – Истагфуралла! Такова, значит, пиратская хррабрость? Да, беги в свои джунгли, ты, порт-саидский сводник! Клянусь Семью Героями, я кину твою голову своим лингам, нечестивый пес! А! Горри огнем его бабка, ушел, как есть ушел!

К этому времени форт был взят.[845] Мы оставили его горящим, а тела убитых не погребенными, поскольку из рассказа одного из пленных стало известно, что главный наш враг, Сулейман Усман, укрылся на своей «Королеве Сулу» – где, скорее всего, находилась и моя пропащая супруга – вместе с флотилией прао на реке Скранг. Так что нам теперь предстояло идти назад по Ундупу, на этот раз гораздо быстрее, благодаря течению, возвращаясь к слиянию рек, которое охранял «Флегетон».

– Эх, Усман, теперь ты далеко не уйдешь, сынок, – заявляет Брук. – Скранг судоходен разве еще на несколько миль. Если он попытается поднять «Королеву Сулу» выше, то посадит ее на мель. Ему придется остановиться и принять бой: у него все еще больше людей и кораблей, чем у нас, и пока мы занимались Муллером, у него была возможность привести их в порядок. Он прекрасно понимает, что мы сейчас измотаны, да и потери понесли.

И это было так. Лица собравшихся в крошечной кают-компании «Флегетона» выглядели почерневшими от усталости. Кеппел, еще неделю назад являвший собой образчик флотского офицера, теперь походил на огородное пугало: небрит, растрепан, мундир изорван и посечен, эполет выдран с мясом. Чарли Джонсон, с рукой в бинтах, через которые проступала кровь, дремал и покачивался, как китайский болванчик. Даже Стюарт, обычно самый жизнерадостный, сидел, повесив нос и обхватив лицо руками, бросив на столе недочищенный револьвер. (Он буквально стоит у меня перед глазами: из ствола торчит шомпол, а на скобу уселась большая черная бабочка и шевелит усиками.) Один Брук был, как всегда, полон энтузиазма: чисто выбрит и бодр, несмотря на одутловатость. Он обвел нас взглядом, и я догадывался, о чем он думает: эти ребята долго не выдержат.

– Тем не менее, – продолжает он, лукаво улыбаясь, – у нас есть еще порох в пороховницах, разве не так? Думаю, в каждом из здесь сидящих сил хватит еще на три дня, а во мне – на четыре. Знаете что… – Брук опустил локти на стол, – завтра вечером я намерен устроить праздничный обед – полный парад, разумеется, – чтобы отметить канун дня, когда мы в последний раз сразимся с этими подонками…

– Бисмилла! – восклицает Пейтинги. – Хотелось бы веррить в это.

– Ну, по крайней время, за эту экспедицию, – не растерялся Брук. – Так оно и будет: либо мы сметем их, либо они с нами покончат – только последнего не случится, после той-то трепки, что мы им уже задали. У меня в трюме дюжина шампанского, и почему бы нам не распить его за успех грядущего предприятия, а?

– Может быть, лучше сделать это после? – предлагает Кеппел, но тут Стюарт вскинул голову и слабо улыбнулся.

– Не все из нас смогут тогда принять участие. «Не робейте, доля каждого известна наперед», – не так ли ты сказал нам в ночь перед тем, как мы пошли против линга на нашем старине «Роялисте», Джей Би? Помнишь, нас было девятнадцать тогда, пять лет назад. «Ведь после смерти уже не нальем». Однако не так уж много осталось из тех девятнадцати…

– Зато прибавилось много новеньких, – живо вставляет Брук. – И они намерены спеть перед ужином, как делали это мы. И делаем до сих пор. – Он потрепал клюющего носом Джонсона по голове. – Просыпайся, Чарли! Время петь, если хочешь отобедать завтра! Давай, или придется окатить тебя холодной водой! Поем, ребята, поем!

Джонсон моргал и лепетал что-то, но Брук начал, отбивая ритм по столу: «За здоровье короля и за долгий мир пьем», а Чарли стал хрипло подтягивать ему со слов: «Так давайте же выпьем, пока мы живем, ведь после смерти уже не нальем» и вел соло до конца, ухая, как филин. Брук же стучал по столу и кричал: «Молодец, Чарли, покажи им, сынок!»

Остальные сидели насупившись, но Брук подбежал к Кеппелу, побуждая его спеть; тот поначалу отнекивался, сердясь и смущаясь, но Джей Би растормошил-таки его, и парню не осталось ничего иного, как подчиниться. И он запел «Испанские леди». И пел хорошо, признаюсь вам, раскатистым таким басом, и тут уже даже самые усталые заулыбались и присоединились к хору; Брук отбивал ритм и подбадривал нас, следя за всеми, словно коршун. Сам он исполнил «Аретузу»,[846] и даже Пейтинги снизошел до того, чтобы угостить нас псалмом, вызвавшим истерические смешки Чарли, пока Кеппел не пришел на выручку певцу со своим громовым голосом, а потом Брук посмотрел на меня, сопроводив взгляд спокойным кивком. Я выдал им «Пей, малыш, пей», и они хлопали и топали так, что вся каюта заходила ходуном.

То был жалкий концерт – такой наигранный и фальшивый, что без слез не взглянешь. Этот веселый сумасшедший старался взбодрить своих людей, заставляя их петь, и им это все не нравилось. Но они пели, как видите, и я среди них, и под конец Брук поднимается и говорит:

– Ну, неплохо, неплохо! У нас тут уже целый хор. «Разведчики» выходят ровно в пять, за ними пинаса с «Дидоны», два куттера, гичка, «Веселый Холостяк», потом малые суда. Завтракаем в семь, без опозданий. Доброй ночи, джентльмены!

И он ушел, оставив нас глазеть друг на друга. Потом Кеппел покачал головой, улыбнулся и вздохнул, и мы разбрелись, чувствуя себя, надо сказать, весьма глупо. Я поймал себя на мысли, что не понимаю: как они терпят Брука и эти его мальчишеские выходки, явно неуместные? Почему ублажают его? Ибо именно так и обстояло дело: это был не страх, не любовь и даже не уважение. Подозреваю, разочаровать его им казалось чем-то недостойным, поэтому они потакали любой блажи, будь то приказ взять яликом на абордаж пиратское прао или петь куплеты в тот момент, когда людям надо только перевязать свои раны и забыться тяжелым сном. Да, они ублажали его – Б-г знает почему. Впрочем, не могу не признать: каким бы опасным и ненормальным типом Брук ни был, отказать ему в чем-либо было крайне сложно.

Однако мне это удалось той же ночью, правда, не лично ему. Я кемарил под трапом «Веселого Холостяка», когда пираты, подкравшиеся в тумане на сампанах, попытались взять нас врасплох. В мгновение ока взобрались они на борт и сняли наших часовых, и не будь палуба усеяна «ежами», вонзавшимися им в босые ноги, всем нам пришел бы конец, включая меня. В темноте заварилась жуткая каша. Брук сзывал всех наверх, но я только прильнул к борту, сжимая револьвер, пока не услышал могучее «ура-а-а», после чего мигом выскочил на палубу, делая вид, что все время тут и был. Мне досталась черная работа – выбрасывать трупы пиратов за борт, а потом мы не сомкнули глаз до рассвета, но нападений больше не было.

Утро началось с проливного дождя, и мы двинулись вверх по Скрангу сквозь сплошную стену воды. Ливень был таким плотным, что не видно было ничего прямо перед носом, а капли врезались в реку с силой ружейной пули. Весь день мы медленно плелись во мгле. Река становилась все уже, пока не достигла фарлонга[847] в ширину, но врага не было и духу. Вымокший до нитки, достигший низшей точки страданий, я сидел в «разведчике» Пейтинги; все тело ныло от нестерпимой боли, к вечеру у меня не было сил даже пошевелиться. И чтобы вы думали? Едва бросив якорь, мы занялись не чем иным, как приведением себя в порядок перед вечеринкой на борту «Веселого Холостяка». Оглядываясь назад, я не могу понять, как дал втянуть себя во все это – за других не говорю. Но все облачились в лучшее, что было, хоть все и вымокло насквозь – мог ли я изображать из себя буку? Мокрые, в одежде, от которой поднимался пар, мы собрались в каюте «Веселого Холостяка», где был накрыт стол – серебро, хрусталь и прочее – а Брук, в своем фраке с медными пуговицами, приветствовал нас с важностью какого-нибудь генерал-губернатора. Попивая на пару с Кеппелом вино, он жестом предложил нам занять места и нахмурился, когда поданный черепаховый суп оказался остывшим.

Я отказывался верить самому себе: это, должно быть, ночной кошмар, и вовсе не Стюарт сидит напротив меня в черном сюртуке и щеголеватом галстуке, и это ненастоящее шампанское я пью при свете коптящих ламп, освещающих сгрудившихся в крошечной каюте людей, которые, затаив дыхание, слушают рассказ о том, как я выбил Альфреда Минна в «Лордс». Мы поднимали тосты за королеву, будто нет тут никаких пиратов и мы не в сердце зловонной реки на Борнео, а Брук обрезал сигары и передавал их по кругу, пока слуга-малаец разносил портвейн. Я не мог заставить себя поверить, что вокруг нас флот из сампанов и «разведчиков» с экипажем из даяков, «смоляных курток» и других самых разных дикарей и что завтра нам вновь предстоит пройти сквозь ад, пережитый в Патусане. Все казалось таким туманным, расплывчатым и нереальным, и, выхлестав бутылку теплого шампанского и с пинту портвейна, из-за стола я поднялся таким же трезвым, как сел за него.

Зато утром реальность вступила в свои права – утром того последнего кошмарного дня на Скранге. Как по волшебству, прямо перед рассветом тучи рассеялись, и в лучах солнца перед нами открылась темная маслянистая водная гладь, обрамленная оливковыми стенами джунглей. Жара стояла невыносимая; лес на время относительно затих, зато можно было буквально ощутить, как от флота плывут по душному воздуху волны беспокойства. И виновато было не только предсказание Брука, что нас ждет последняя битва – полагаю, все понимали: если мы не решим дела с пиратами, скрывающимися где-то впереди, то просто не сможем идти дальше из-за усталости, и нашей экспедиции останется только ползти вспять, вниз по реке. Своего рода дикое отчаяние овладело людьми. Стюарт вертелся от нетерпения, сидя рядом со мной в лодке Пейтинги, он то доставал пистолет, то снова совал его за пояс, и так без конца; даже Пейтинги был натянут как струна, рявкая на своих лингов и теребя рыжую бороду. О моем состоянии можете догадаться сами.

Наш героический мальчик, ясное дело, был, как всегда, бодр и деятелен. Оседлав нос «Веселого Холостяка», он, провожая разведывательные суда, размахивал соломенной шляпой, отдавал команды и отпускал шуточки, от которых кого угодно могло стошнить.

– Они там, старина! – кричит он Пейтинги. – Все в порядке. Ты, видать, не чуешь их, зато я чую. Сцепимся с ними самое позднее после полудня, если не раньше. Так что держи ухо востро и не отрывайся от следующего за тобой «разведчика» дальше, чем на пистолетный выстрел, слышишь?

– Ага, – говорит Пейтинги. – Не нрравится мне это, Джей Би. Спокойно слишком. А если они затаились в каком-нибудь из прритоков?

– «Королеву Сулу» не спрячешь, – отзывается Брук. – Ей придется держаться главного фарватера, и то на мель сядет того гляди. Вот наша главная цель – возьмем ее и начисто срубим змее голову. Вот, держи-ка манго, – и он бросил плод Пейтинги. – Не забивай себе башку притоками. Как только заметишь паровой бриг, поднимай синий фонарь и стой на месте. Остальное за нами.

Пейтинги пробурчал что-то про засады в узких местах, но Брук рассмеялся и посоветовал ему прекратить нытье:

– Помнишь того парня, первого твоего врага? – говорит. – Ну вот, разве кучка пиратов способна сравниться с ним? Вперед, старина, и удачи.

Он помахал нам на прощание, и мы пошли, подгоняемые веслами, к ближайшему повороту. Остальные «разведчики» следовали за нами в кильватер, а пинаса «Дидоны» и «Веселый Холостяк» возглавляли основные силы. Я поинтересовался у Стюарта, кого имел в виду Брук, говоря о первом противнике Пейтинги, и тот залился смехом.

– Это был Наполеон. Вы разве не знали? Пейтинги участвовал на стороне турецкой армии в Битве при Пирамидах, не так ли, старик?[848]

– Ага, – буркнул Пейтинги. – И был бит так, что мало не покажется. Но знаешь, Стюарт, даже тогда мне было легче, чем сегодня. – Он заворочался и оперся на карронаду,[849] чтобы обозреть из-под ладони окрестности. – Что-то здесь не так, нутрром чую. Пррислушайтесь.

Мы навострили уши, но, помимо плеска весел, птичьих криков и гудения насекомых, у берега не было слышно ни звука. Река была пуста, и окружающие нас джунгли, насколько можно судить, тоже.

– Не слышу ничего необычного, – говорит Стюарт.

– Вот именно, – отвечает Пейтинги. – Никаких боевых гонгов – а ведь всю эту неделю напрролет мы только их и слышали. С какой это стати они заткнулись?

– Понятия не имею, – пожал плечами Стюарт. – Но разве это не добрый знак?

– Спрроси лучше вечерром, – говорит Пейтинги. – Надеюсь, тогда я тебе скажу.

Его беспокойство подействовало на меня заразительно, поскольку я знал, что у него, как у всякого старого воина, отличное чутье, и когда такой человек начинает дергаться – смотри в оба. Мне живо припомнилось, как сержант Хадсон почуял опасность на пустынной джелалабадской дороге – и оказался прав, вопреки всем очевидным признакам. А теперь вот Пейтинги ведет себя так же: вертит головой, хмурится, время от времени привстает, пытаясь рассмотреть что-то за непроницаемой стеной джунглей, поглядывает на небо, теребит баки. Мне это действовало на нервы, как и Стюарту, хотя ни малейших признаков опасности не наблюдалось: миля за милей, мы неспешно поднимались по спокойной реке, залитой ярким светом; и после очередной красивой излучины глазам нашим не открывалось ничего, кроме темных вод совершенно пустынного потока. Воздух был чист и неподвижен; плеск соскользнувшего в воду аллигатора – и мы хватаемся за револьверы, птичья трель, долетевшая с противоположного берега – и наши головы уже поворачиваются в другую сторону. Даже не знаю другого места, где еще чувствуешь себя таким голым и беззащитным, как на пустынной реке в джунглях, когда тебя со всех сторон обступает древний враждебный лес. Это как в «Лордс», только нет павильона, где можно укрыться.

Пейтинги держался часа два, а потом потерял терпение. До поры он тщательно разглядывал через трубу устья притоков, то и дело впадающих в реку, – этакие мрачные, безмолвные туннели в стене леса, – потом кинул взгляд на идущего в сотне ярдов за нами следующего «разведчика» и резко скомандовал гребцам прибавить ход. Лодка рванулась вперед, затрепетав всем корпусом; Стюарт с беспокойством смотрел на увеличивающийся разрыв.

– Джей Би приказывал не отрываться больше чем на пистолетный выстрел, – сказал он, и Пейтинги обернулся.

– Если послушать Джей Би, так можно и весь флот завести в ловушку! Что пррикажете тогда делать? Или ты думаешь, что он лучше меня может управляться с «рразведчиками»?

– Но нам нужно держаться вместе, когда найдем «Королеву Сулу»…

– Шайтан заберри эту «Королеву»! Она прячется в одном из этих прротоков, что бы там ни думал Джей Би. Говорю тебе: они не вперреди, а по бокам у нас! Сядь, чтоб тебе! – это уже ко мне. – Стюарт, рраспорядись, чтобы гребцы левого борта были готовы табанить[850] по моему сигналу. Дерржать ритм! Если повезет, мы выиграем ему полмили рреки для маневра! Всем ждать моей команды!

Я толком ничего не понял, но новости явно были плохие. Из его слов явствовало, что мы уже находимся в капкане и лес полон врагов, готовых ударить, а Пейтинги намерен пройти вперед и заставить ловушку сработать прежде, чем в нее втянулись остальные наши суда. С застывшим от страха комом в горле я смотрел на безмолвную стену ветвей, на водовороты, крутящиеся на приближающемся изгибе, на широкую спину скорчившегося на носу Пейтинги. За последнюю милю река резко сузилась, до какой-нибудь сотни шагов: берега приблизились настолько, что мне казалось, что я различаю что-то во мгле под деревьями – не шевельнулось ли там чего, быть может, я расслышал звук, свидетельствующий о присутствии там чего-то ужасного? «Разведчик» буквально влетел в излучину, и река за нами оставалась пуста на два фарлонга; мы были одни, насколько можно было видеть…

– Давай! – взревел Пейтинги, падая на колени и вцепляясь в планшир, и как только гребцы левого борта затормозили, суденышко развернулось буквально на пятачке. Его нос задрался над водой, и нам пришлось держаться изо всех сил, чтобы не вывалиться. На один ужасный миг мы зависли под нелепым углом – я парил в добрых футах шести над водой – а потом «разведчик» рухнул вниз с такой силой, будто собирался нырнуть на дно; вода закипела, облизывая борта, и вот мы уже мчимся вниз по реке, а Пейтинги заклинает нас грести во все лопатки.

Воды в лодке набралось до колен; я стал вычерпывать ее своей шляпой. Гребцы хрипели, как изношенные паровые машины, попутное течение помогало нам нестись на головокружительной скорости. И тут, услышав крик Пейтинги, я поднял голову и увидел зрелище, от которого кровь застыла у меня в жилах.

Ярдах в ста впереди, ниже по реке, что-то оторвалось от берега – это был плот, полный людей, которые шестами выталкивали его на середину потока. В тот же самый миг с противоположного берега донесся оглушительный треск: казалось, будто лес медленно двинулся вперед. Потом из путаницы ветвей отделилось громадное дерево, настоящий зеленый гигант, и с грохотом свалилось в воду, перегородив треть реки по левую руку от нас. По обеим сторонам зазвенели боевые гонги, за первым плотом последовал другой, словно черные пальцы, растущие от берегов, появились пироги, набитые дикарями – река, казавшаяся минуту назад такой пустой и спокойной, была теперь усеяна пиратскими судами всяких мастей, наполнилась боевыми кличами, замелькали сталь и оскаленные, жестокие лица – они намеревались отрезать нас, преградить путь. Сухопутные наши фланги тоже не пустовали: кругом лучники и стрелки из сумпитанов; фить-фить-фить сыплющихся на нас стрел слышался непрерывно.

– Ну вот, видишь, – кричит Пейтинги. – Что теперрь скажет твой умник Джей Би, Стюарт? «Королева Сулу», говорит! Ладно, у него хоть есть чистая вода для рразворота, и пусть не благодарит за это себя! Эти сыны Иблиса собиррались поймать в капкан целый флот, а попалась только маленькая лодка! – И он выпрямился, издевательски хохоча. – Ррулевой, держи к рразрыву! Навались, навались! Давай!

Бывают в жизни моменты, трудно поддающиеся описанию – в скверном расположении духа мне кажется, что они происходят каждую неделю и их нелегко отличить одно от другого. Последние минуты под Балаклавой, миг, когда Уэлш дрогнул при Литтл-Хенд-Рок и зулусы хлынули на наши позиции, обрушение ворот форта Пайпера, скачка не на жизнь, а на смерть к отряду майора Рено с висящими на хвосте у жалких остатков Седьмого полка Кастера головорезами сиу – во всех вышеописанных случаях протягивал я ноги, готовясь умереть, и выражал бурный протест против подобной перспективы. Но в «разведчике» Пейтинги на бегство расчета не было, так же как – увы – на сдачу в плен. Я поглядел сквозь частокол копий и кампиланов на плоские, злобные лица и пришел к выводу, что переговоры едва ли возможны – оставалось просто сидеть и умирать от страха. И тут нестерпимая боль вспыхнула слева под ребрами; опустив глаза, я оторопело уставился на торчащую из моего бока стрелу сумпитана. Она была желтая, с маленьким клочком черного льняного пуха в качестве оперения. Стеная, я схватился за стрелу, но Стюарт, протянув руку, решительным движением выдернул ее из раны, причинив мне тем самым весьма значительные неудобства. Я закричал, дернулся и свалился за борт.

Осмелюсь заявить, это меня и спасло, хотя будь я проклят, если знаю как. Прежде чем приступать к мемуарам, я просмотрел официальные отчеты о том деле, и историк явно разделял сомнения насчет того, что кто-то из нашей маленькой партии мог выжить, поэтому просто упоминает о гибели всего экипажа лодки Пейтинги. Он пишет, что она оторвалась слишком далеко от своих, и была отрезана засадой из плотов и прао, и ко времени, когда флот Брука прорвался на помощь, вся команда была перерезана. Там вы найдете красочное описание двадцати судов, сошедшихся в кровавой свалке, тысячи пиратов, вопящих на берегу, багровые реки, обезглавленные тела, обломки и брошенные корабли, сносимые течением – но ни полслова нет там о бедном старине Флэши, барахтающемся в воде, окрашиваемой драгоценной его кровью, и вопящем: «Подождите, бессердечные уб-ки, я же тону!» Очень даже обидно, когда про тебя вот так вот забывают, но чуть позже, сообразив, как оборачиваются дела, я даже порадовался такому обстоятельству.

Как оказалось, лишь чудо спасло флот Брука от полного уничтожения: и вправду, не вырвись Пейтинги вперед, жертвуя своим «разведчиком», как и полагается отважному идиоту, пираты накрыли бы всю экспедицию. А так Брук получил время перестроиться в линию и атаковать. Но даже так исход боя висел на волоске. Кеппел признался позже, что при виде поджидающей их орды «на мгновение растерялся, не зная, какой следующий шаг предпринять». Был там еще один парень – плескающийся в воде с раной в боку и дурным голосом зовущий на помощь, который полностью разделял его чувства. Я, если так выразиться, наблюдал за битвой с противоположной стороны, но для меня зрелище предстало столь же захватывающим и волнительным, как для Кеппела. У меня, разумеется, хватало дел: одной рукой я зажимал рану, а другой цеплялся за кусок дерева, пытаясь держаться подальше от лодок, полных вооруженных парней с дурными намерениями, но вынырнув раз в десятый, мог наблюдать за последними секундами «разведчика» Пейтинги. Суденышко ворвалось в самую гущу врагов, его погонное орудие выстрелило, устроив кровавую баню экипажу ближайшего плота.

Потом волна пиратов сомкнулась над ним. В памяти мелькают картины: вот Стюарт, утыканный дротиками сумпитанов словно подушечка для игл, падает в воду; вот меченосец-линга отмахивается от врагов, его вращающийся кампилан образовывает светящееся кольцо над головой; еще один барахтается в реке, яростно пытаясь достать своих противников ударом снизу; вот нашего рулевого, на четвереньках стоящего на плоту, в буквальном смысле на части рубят визжащие пираты; вот Пейтинги, рыжебородый гигант, потеряв тюрбан, кричит: «Алла-иль-Алла!» – и крутит в могучих руках врага. Мгновение спустя передо мной уже только корпус лодки, днищем вверх, плавающий в бурлящей кровью воде, а пиратские суда уходят прочь, спеша навстречу далекому, невидимому пока за поворотом Бруку.

Смотреть дальше мне было недосуг. В ушах звенело, я чувствовал, как силы утекают через рану в боку, пальцы соскользнули со спасительного обломка, небо и верхушки деревьев медленно закружились. Нечто – лодка, плот? – приближалось ко мне под гомон голосов. Вода и воздух дрожали от звона боевых гонгов. Я вдруг ощутил сильный удар по голове, и что-то проскребло по моему телу, причиняя жуткую боль, вдавливая в глубину. Я захлебывался, сознание мутилось, легкие разрывались… Настал миг, о котором старина Дикий Билл сказал бы: «Ого, ребята, я, кажется, утонул!»[851]

VIII

На миг мне показалось, что я снова в Джелалабаде, в тот самый благословенный момент после битвы. Подо мной мягкая кровать, я укутан одеялом до самого подбородка, дует прохладный ветерок; я открываю глаза и вижу, что веет он из расположенного напротив иллюминатора. Что-то не так: откуда взялся в Хайбере иллюминатор? Я напряг память, но тут что-то загородило свет – массивная фигура в зеленом саронге и рубашке без рукавов, с крисом за кушаком. Глядя на меня, человек теребил колечко в ухе, а на смуглом его лице застыло каменное выражение.

– Тебе лучше было бы умереть, – произнес дон Соломон Аслам.

Те самые слова, которые мечтает услышать очнувшийся раненый, но они одним махом вернули мне память: зловонные воды Скранга, перевернутый «разведчик», стрела в боку – я ощутил тупую боль под ребрами и стягивающие их повязки. Но где я, ч-т возьми, нахожусь? На «Королеве Сулу», конечно, но даже в таком полубессознательном состоянии я сообразил, что корабль плавно покачивается, гомона джунглей не слышно, а дующий из иллюминатора воздух насыщен солью. Я попытался заговорить, и с губ моих сорвалось хриплое карканье:

– Что… что я тут делаю?

– Пытаешься выжить, – отвечает дон. – Пока. – Потом, к моему изумлению, он наклонился вплотную ко мне и выпалил: – И почему ты не мог просто умереть? Но нет, только не ты! Сотни полегли на той реке – но ты выжил! Все люди Пейтинги – отважные мужчины: линги, дравшиеся до последнего, сам Пейтинги, один стоивший тысячи. Все погибли! Только не ты. Ты барахтался в воде, где тебя нашли мои ребята. Им стоило бросить тебя утопать. Как и мне. Тьфу! – и он снова выпрямился, вне себя от злости.

Ну, я не ожидал, что встреча со мной доставит ему удовольствие, но даже в моем печальном состоянии такая бурная реакция казалась несколько чрезмерной. Может, я брежу? Нет, чувствовал я себя не плохо и, попытавшись поудобнее устроиться на подушках, обнаружил, что в состоянии сделать это без особого труда. В голове моей теснились сотни опасений и вопросов, но первым был следующий:

– Как давно я тут?

– Две недели, – он буравил меня глазами. – А если интересно где, то скажу, что координаты «Королевы Сулу» составляют примерно десять градусов южной широты семьдесят градусов восточной долготы, и идет она курсом зюйд-зюйд-вест. – Потом с горечью добавляет: – Ну что мне оставалось делать, раз уж эти дураки выловили тебя из воды? Оставить умирать от гангрены? Обращаться с тобой так, как ты того заслуживаешь? Ха! Это единственная вещь, которая мне не подвластна!

Еще не отойдя от долгого пребывания в беспамятстве, я не понимал его толком. На момент последней нашей встречи мы находились в более-менее дружеских отношениях, но с тех пор он сделал попытку убить меня, украл мою жену и вообще оказался одним из главных пиратов Востока, а это, конечно, существенно меняет дело. Я пытался привести в порядок свои мысли, но без успеха. Похоже, он жутко злится из-за того, что, Б-г знает почему, был вынужден отказаться от своего намерения дать мне подохнуть от яда. Тут даже не знаешь, что сказать, поэтому я промолчал.

– Тебе не сложно догадаться, почему ты жив, – говорит Соломон. – Это из-за той, чьим мужем ты был.

На ужасный миг я понял его так, что она мертва; потом смекнул: этот мерзавец намекает, что отнял ее у меня и сделал свое черное дело. При одной только мысли о том, как этот подлый пират, это восточное отребье, лапает мою крошку Элспет, растерянность и испуг покинули меня, излившись в ярость.

– Гнусный лжец! Это я ее муж! Она – моя жена! Ты украл ее, грязный пират, и…

– Украл? Ты хотел сказать, спас! – Глаза его сверкали. – Избавил ее от человека – нет, от скота, не достойного даже целовать ей подошвы! О, разве можно говорить о краже, когда отбираешь жемчужину у свиньи, оскорбляющей ее даже одним своим прикосновением, обращающейся с ней, как с какой-то наложницей, предающей ее…

– Неправда! Я…

– Разве я не видел все собственными глазами? Ты совокуплялся с той шлюхой в собственной моей библиотеке…

– Гостиной…

– С этой распутницей Лейд. Разве не твое имя стало в Лондоне нарицательным для обозначения похоти и греха, разврата и порока?

– Да никоим образом! Я никогда…

– Насильник, лжец, хам и развратник – вот от кого я спасал эту милую, отважную женщину. Я избавил ее от ада жизни с тобой…

– Да ты спятил! – прохрипел я. – Ей и в голову не приходило, что это ад! Она любит меня, будь ты проклят, как и я люблю ее…

Звонкая пощечина впечатала мою голову в подушку, и мне хватило ума оставаться в том же положении, поскольку на него страшно было смотреть: весь трясется, губы дрожат.

– Да что ты вообще знаешь о любви? – кричит. – Если еще раз с губ твоих посмеет сорваться это слово, я зашью их тебе, но сначала суну в рот скорпиона!

Ну коли так, спорить далее бесполезно. Я лежал, стоная, он тем временем овладел собой и продолжил, уже спокойнее:

– Любовь существует не для животных вроде тебя. Любовь – это то, что я почувствовал – в первый раз в жизни – тем вечером в «Лордс», когда увидел ее. С тех пор я понял так же верно, как то, что нет Бога, кроме Аллаха, так и для меня нет другой женщины, которую я готов обожать всю свою жизнь, жизнь, не имеющую без нее смысла. Да, теперь я знаю, что такое любовь.

Он глубоко вздохнул, весь дрожа. «Святой Георг, – думаю, – да это же сумасшедший!» Дон помолчал с минуту, потом снова забормотал, словно поэт после опиума.

– С того мгновения она заполнила мою жизнь, всю без остатка. Но то была чистая любовь – Элспет осталась бы для меня священна, будь она замужем за человеком, достойным ее. Но когда я узрел правду – что ей суждено было сделаться жертвой худшего из мерзавцев, – он метнул в меня испепеляющий взгляд, – я спросил себя: неужто моя жизнь, как и ее – бесконечно более ценная – должна быть разрушена глупым обрядом, который, кстати сказать, для меня ничего не значит? О да, я джентльмен, воспитанный на английский манер, в английской школе – но я также и потомок царственного рода Магандану, ведущего происхождение от самого Пророка. К тому же еще и пират в том смысле слова, что вы используете на Западе. С какой стати должен я уважать ваши обычаи, если способен предложить ей судьбу, настолько превосходящую жизнь с тобой, насколько звезды выше болота? Чего ради я колеблюсь? Мне по силам сделать ее королевой, избавив от необходимости быть собственностью пьяного развратника, женившегося на ней только под дулом пистолета!

– Это не честно! Она была ч-ки рада заполучить меня, и если этот подлый старикашка Моррисон утверждает иное… Не бей меня! Я же раненый!

– Ни единого слова, ни единого жалобного жеста с ее стороны! Ее верность, как и все в ней – совершенна, даже по отношению к такому червю, как ты! Но я-то знал и решил спасти ее для любви, достойной ее. И во имя нас обоих я стал терпеливо, осторожно претворять в жизнь свой замысел. Пыткой было пользоваться этим наивным простодушием, но я понимал, что придет время и она будет благословлять меня за эту хитрость. Я готов был пожертвовать всем – что мне эти миллионы? Я, человек наполовину Востока, наполовину Запада, решился ради нее поставить себя вне закона, отречься от цивилизации. Я подарю ей трон, состояние и… истинную любовь. У меня еще осталось мое восточное королевство, и она разделит его со мной.

«Ага, – думаю, – и ты вовсе не рад будешь видеть меня там в качестве посла Британии». Но благоразумно молчу. Он же расхаживает по каюте, продолжая трепаться и принимая по ходу дела все более властный вид.

– И я забрал ее и сражался за нее с этим злобным фанатиком Бруком! О, слишком часто он повадился на Борнео, прикрываясь своим лживым благородством и обещаниями. Да это пират почище нас всех! Без сомнения, он ухватился за благовидный предлог и явился снова, чтобы разорять и жечь, чтобы резать наших людей, – Соломон пришел в настоящее исступление и размахивал руками. – Какое ему дело до нас? Кто дал ему право воевать с нами и нашим образом жизни? Да я сожрал бы его флот живьем, если бы не Пейтинги! Вышло же так, что я спрятался в притоке и проскользнул у него за спиной, уведя только одно это судно. Ему кажется, что с Сулейманом Усманом покончено, да? Это мы еще посмотрим: пусть только сунется в Малуду, когда я вернусь туда!

Он еще немного порасхаживал, кляня Брука, потом повернулся ко мне.

– Но теперь не до него. Пока. В отличие от тебя. Ты здесь, и присутствие твое обременительно. – Дон замолчал, задумчиво глядя на меня. – Да… тебе следовало умереть.

Я молил Б-га отвратить Соломона от этих мыслей, поскольку понимал, к чему они клонятся. Передо мной стоял вовсе не дон Соломон с Брук-стрит, по крайней мере не тот, каким был раньше – он превратился в злобного аборигена, рыскающего в поисках добычи на корабле, унизанном черепами, я же в его глазах – докучный супруг, вот и весь сказ. Помимо прочего в голове у него винтиков осталось не больше, чем у пьяного сапера – это явствовало из бреда насчет того, как он боготворит Элспет, не может жить без нее, сделает, мол, королевой. Вот-вот. Над этим стоило посмеяться, не будь его слова правдой. Надо признать, если человек крадет замужнюю даму и вступает в войну из-за нее, вряд ли возможно объяснить его действия простым мимолетным увлечением.

Но ясно было и еще кое-что: его домогательства не увенчались успехом, иначе я бы давно уже покоился на дне морском с мешком угля, привязанным к коленкам. Какого ч-та он не соблазнил ее в Лондоне? Тогда бы она ему уже надоела, и мы обошлись бы без всего этого. Но не обошлось, и мы оказались в ситуации, от пикантности которой меня бросало в дрожь. Я прокрутил ее в голове, глубоко вздохнул и попытался говорить спокойно:

– Ну, отлично, дон Соломон. Я принял к сведению все вами сказанное и… ну… рад, что мы объяснились, так сказать, и вы сообщили мне… э-э… свои мысли. Да, вы изложили все очень откровенно, и хотя мне не под силу одобрить ваши действия, я – обратите внимание – понимаю ваши чувства, как и положено всякому разумному человеку – а я именно таков, – и надеюсь… Я вижу, как глубоко вы привязаны к… э-э… моей жене… мне ли не понимать… я хочу сказать, она ведь такая красавица, это бесспорно… – продолжал нести я, он же ошалело таращился на меня, что вовсе не удивительно. – Но вы совершенно заблуждаетесь на наш счет: мы – Элспет, то есть миссис Флэшмен, и я – очень любящая пара, спросите любого, все подтвердят, и мы совершенно счастливы…

– А как же та шлюха Лейд? – фыркает он. – Это тоже доказательство любви?

– Ну, дорогой друг! Это всего лишь досадная случайность – то, что я обратил на нее внимание. Тому виной ревность, когда я видел, как моя жена принимает ваши ухаживания. Человек с таким титулом, манерами, обаянием, сказочно богатый… О да, я чувствовал себя совершенно выбитым из седла. А миссис Лейд… ну, подвернулась под руку… вы знаете, как это бывает…

Мне очень повезло, что он не прирезал меня прямо в кровати, учитывая бред, который я нес. Оказавшись в безвыходной ситуации, ты мелешь вздор, добавляя искренность небольшими порциями, и иногда это срабатывает. Но не в тот раз – Соломон подскочил к кровати, схватил меня за плечо и занес свой громадный кулачище.

– Бессовестный лжец! – взревел он. – Неужели ты надеешься запудрить мне мозги своими уловками?

– Ни за что! – взвизгнул я. – Я люблю Элспет, и она меня любит, и ты это знаешь! Ты не нужен ей! – Как видите, я перешел рубеж и потому уже не сдерживался. – Вот почему ты желал моей смерти: если ты причинишь мне вред теперь, твоя последняя надежда завоевать ее пойдет прахом! Не делай этого: я же болен… моя рана!

Пальцы его впились в мое плечо, словно клещи. Неожиданно он оттолкнул меня и выпрямился, грубо расхохотавшись.

– Вот, значит, как ты думаешь! Так вот, презренный пес: она даже не догадывается, что ты здесь. Я могу скинуть тебя за борт, и Элспет ничего не узнает. Ага, ты, кажется побледнел…

– Я не верю тебе! Если бы это было правдой, ты бы так и поступил – проклятье, ты ведь уже пытался разделаться со мной в Сингапуре руками своих чернорожих бандитов!

Он уставился на меня.

– Не знаю, о чем ты, – и звучало это искренне, черт бы его побрал. – Не знаю, поймешь ли ты, Флэшмен, но единственная причина, по которой ты еще жив, заключается в том, что я – человек чести. Когда я возведу ее на трон – а это обязательно случится, мои руки должны быть чисты и не запятнаны кровью ее мужа. Даже такого мужа, как ты.

Этих слов было достаточно, чтобы отогнать сиюминутные страхи; я даже осмелел настолько, что решился на осторожную поддевку.

– Свежо предание, Соломон. Честь, говоришь – но ведь ты не побрезговал кражей моей жены, да и в крикет мухлюешь: конечно, что еще сказать, когда ты сбиваешь калитку парня, которого вырубил грязным приемом? Если бы ты в самом деле был человеком чести, то позволил бы Элспет выбирать самой. Но ты не посмеешь, потому как знаешь, что она выберет меня, со всеми моими недостатками!

Он продолжал стоять, глядя на меня; на лице ни малейшей эмоции, а пальцы опять теребят кольцо в ухе. Спустя несколько мгновений Соломон медленно кивнул.

– Ладно, – тихо говорит он. – Так тому и быть. Ну что ж.

Дон распахнул дверь и пролаял что-то. Пока мы ждали, вид у него был какой-то странный. Послышался топот ног, и я вдруг подскочил в кровати, чувствуя, что сердце мое готово выскочить из груди. Б-г весть почему, но голова у меня вдруг закружилась, и тут в дверном проеме возникла она – правда, на миг я принял ее за некую восточную нимфу: саронг из сверкающего красного шелка, загорелая до золотистого оттенка кожа вовсе не походит на молочную белизну тела Элспет, а золотистые волосы под солнцем сделались почти совсем светлыми, – но потом я увидел эти колдовские голубые глаза, округлившиеся от удивления не меньше, чем губы, и услышал, как из моей гортани вырвался хрип: «Элспет!»

Она охнула и запнулась в дверях, закрыв глаза руками. И вот она уже бежит в мои распростертые объятия, крича: «Гарри! Ах, Гарри!» Элспет прильнула ко мне, моим губам, обхватив мою голову руками и истерически рыдая. И я забыл про Соломона, про боль в ране, про опасность; только прижимал к себе и покрывал поцелуями эту нежную плоть, пока она вдруг не обмякла и не выскользнула из моих рук, без чувств свалившись на пол. Только когда я, придерживая повязку на раненом боку, выбрался из кровати, до меня дошло, что дверь заперта, а Соломона нет.

Я попытался втащить ее на кровать, но из-за раны и долгого поста был еще слаб, как котенок, и у меня ничего не вышло. Так что ограничился тем, что стал хлопать ее по щекам и гладить, пока глаза ее не затрепетали и она не повисла на мне, шепча мое имя. Радостно поворковав несколько минут и обменявшись, так сказать, новостями, мы рухнули на пол, чтобы окончательно скрепить наше воссоединение; и в самый разгар, когда меня заботило только, не разойдутся ли края моей раны, она вдруг отстраняется от меня и спрашивает:

– Гарри, скажи: что для тебя миссис Лео Лейд?

– Чего? – чуть не поперхнулся я. – Ты о чем? Кто это? Я хочу сказать…

– Ты прекрасно знаешь кто: это… приятельница герцога, которая так и увивалась вокруг тебя. Что между вами?

– Б-же правый! В такой момент! Элспет, дорогая моя, какое отношение имеет к нам миссис Лейд?

– Вот это и я хочу знать. Нет, не увиливай. Дон Соломон говорил… намекал на… связь между вами. Это правда?

Хотите верьте, хотите нет, но в этом вся Элспет: на пиратском корабле, будучи похищена и объехав половину Востока, пережив войну, засаду и общество охотников за головами, она обретает своего потерянного супруга, и в тот самый момент, когда он, рискуя собственным здоровьем, пытается предоставить ей доказательства своей любви, она, побуждаемая своим ревнивым умишком, переворачивает все с ног на голову. Это невероятно – и в высшей степени несвоевременно. Но меня не так просто выбить из колеи.

– Соломон! – восклицаю я. – Этот змей! Так он пытался настроить тебя против меня с помощью этой лжи? Я должен был подозревать! Не удовлетворившись похищением, этот негодяй решил оклеветать меня в твоих глазах, разве не видишь? Он не остановится ни перед чем, лишь бы отнять тебя у меня.

– Ох, – вздыхает Элспет, нахмурившись – Б-же, как она была прекрасна, хотя и дура! – Ты хочешь сказать, он… о, как он может быть таким гадким? Ах, Гарри… – и она принялась рыдать, вздрагивая всем телом так, что я едва не вскипел. – … Я могу вынести все: страх, стыд… и все такое, но мысль, что ты мог изменить мне… если верить его намекам… Ах, это разобьет мне сердце! Скажи, что ничего не было, любимый!

– Конечно, не было! Скажешь тоже: жирная корова Лейд! Как ты могла подумать? Я презираю эту женщину, да и как я мог хотя бы глянуть на нее или на какую-нибудь другую, когда у меня есть собственная совершенная, как ангел, Афродита…

Заметив, что подозрительное выражение в ее глазах померкло, я попытался провести пару осторожных толчков, но, сочтя нападение лучшим способом защиты, резко остановился и грозно нахмурился.

– Этот наглый мерзавец Соломон! Он ведь готов на любую подлость. О, дорогая моя, я с ума сходил все последние недели, представляя тебя в его лапах, – я сглотнул от сдерживаемых мучений. – Скажи мне: пользуясь твоим положением, успел он… ну… э-э… успел этот подонок?..

От моих усилий румянец и так уже покрывал ее щечки, теперь же она сделалась совершенно пунцовой и тихо застонала, а невинные глазки наполнились слезами.

– Ах, как ты можешь спрашивать такое? Разве я смогла бы жить если… если… О, Гарри, я не верю, что это ты рядом со мной, целый и невредимый! Ах, любовь моя!

Итак, проблемы были улажены (насколько такое возможно с Элспет, потому как я никогда не способен был понять, лгут ли эти детские глаза и алые губки, так что ч-т бы с ней), и миссис Лейд предана забвению – по крайней мере, до поры, пока мы не покончили с неотложным делом и не принялись болтать, лежа на полу каюты в сгущающихся сумерках. Само собой разумеется, рассказ Элспет лился неудержимым потоком, я же слушал вполуха, будучи слишком слаб, потрясен нашей внезапной встречей и озабочен переделкой, в которую мы угодили. Ни с того ни с сего, посреди описания рациона, которым ее кормили во время плена, она говорит:

– Гарри, а ты уверен, что не оседлал миссис Лейд?

Я настолько оторопел, что ей пришлось повторить вопрос.

– Что? Б-же правый, детка, что ты имеешь в виду?

– Ты кувыркался с ней?

Даже не знаю, как мне удалось сохранить здравый рассудок, шестьдесят лет ведя с ней беседы. Тогда, конечно, мы были женаты только пять, и мне еще предстояло постигнуть все глубины ее своеобразного характера. Прочистив горло, я говорю:

– Пр-тье, я же сказал, что нет! Да и кстати – крайне неприлично употреблять подобные выражения!

– Почему? Ты же употребляешь – я сама слышала на вечере у леди Чалмерс, когда ты болтал с Джеком Спидикатом. Вы обменивались мнениями по поводу Лотти Кэвендиш и о том, что ее муж мог найти в столь глупом создании, и ты сказал, что с ней, вероятно, здорово кувыркаться. Я сделала вид, что ничего не слышала.

– Не может быть! Я не мог сказать такого… да и вообще, дамам не пристало понимать такие… такие вульгарные выражения.

– Но дамы, которых седлают, наверное, понимают их.

– Это не дамы!

– А кто? Разве Лотти Кэвендиш не дама? А я: ведь ты оседлывал меня много-много раз.

Она вздохнула и улеглась поудобнее. Помоги нам Г – дь!

– Ну, я не… не делал ничего подобного с миссис Лейд, так что успокойся.

– Я так рада, – проговорила она и вскоре уже мирно посапывала.

Это я вам все рассказываю отчасти потому, что только это и запомнил из нашего разговора после встречи, а еще чтобы вы поняли, какой поистине невыносимой тупицей была Элспет – да и сейчас остается. Даже не совсем так – была, есть и будет, и это делает ее совершенно непредсказуемой. Одному Богу известно, какую чушь будет она нести, лежа на смертном одре, но готов прозакладывать последний пенни, что совсем не про близкую кончину. Я только надеюсь, что не доживу до этого момента. Элспет довелось пережить испытание, от которого большинство женщин лишились бы рассудка – а ей и терять-то было всего ничего – но вот она рядом со мной, чувствует себя в безопасности и, похоже, не догадывается даже о нашем безвыходном положении. Когда малайцы Соломона наутро уводили Элспет в ее собственную каюту, она больше сокрушалась о приобретенном ею загаре и влиянии оного на внешность, нежели о том, что этот жирный Соломон уготовал для нас. Ну что поделаешь с такой женщиной?

Смею заметить, с моей души камень упал, когда я увидел ее целой и невредимой. По крайней мере, жизнь в неволе не изменила ее: если бы она плакала и сетовала на свои страдания или сидела колом и молчала, или впала бы в истерику, как всякая нормальная женщина, она перестала бы быть Элспет, а хуже этого ничего не могло случиться.

Следующие два дня я провел в заточении в своей каюте и не видел ни одной живой души за исключением китаезы-стюарда, приносившего еду, но тот был совершенно глух к моим жалобам и расспросам. Я понятия не имел, что происходит и куда мы направляемся. Из слов Соломона следовало, что мы где-то в южной части Индийского океана и, судя по солнцу, курс держим на запад, но это все. Каковы намерения Соломона? Единственное, что меня согревало, так это растущее убеждение, что он не собирается меня прикончить – только не теперь, хвала Господу, когда Элспет видела меня, и у Соломона не осталось больше надежды завоевать ее. Но большего и не надо.

Знаете, хотя вел себя дон, как форменный сумасшедший, чем больше я размышлял, тем больше ему верил: парнишка и вправду сох по ней, причем вовсе не с намерением попользовать и бросить, нет, его обуревали эти чистые, романтические причуды, типа как у Шелли и иже с ним. Чудно! Да, я и сам ее любил, но не настолько же, чтобы аппетит терять.

Но Соломон, похоже, увлекся ею до самозабвения, раз уж решился ради нее стать похитителем, убийцей и изгоем. И вдобавок верил, что вопреки его поведению, достойному кровавого берберского пирата, способен-таки рано или поздно завоевать ее сердце. Но тут он видит, как она, рыдая, кидается в мои объятия и понимает, что ничего не выйдет. Удар, видно, получился жестокий. С тех пор Соломон, надо полагать, при мысли о своей бесплодной страсти грызет ногти, поняв, что рисковал шкурой и положением ни за грош. Что теперь ему делать? Если только он не решит порубить нас обоих на кусочки (что казалось маловероятным, хотя мы и имели дело с пиратом и выпускником старого доброго Итона), то самым вероятным развитием событий казалось следующее: дон высаживает нас на берег, а сам, отягченный печалью, уплывает прочь с намерением записаться в Иностранный легион, постричься в монахи или стать американским гражданином. Еще бы! С его стороны было так любезно оставить нас с Элспет на несколько часов наедине. Разве он поступил бы так, если сохранил на нее еще какие-нибудь виды?

Впрочем, повторить сей благородный поступок Соломон не спешил. На третий день вместе со стюардом пожаловал маленький китаец-доктор, не понимавший ни слова по-английски. Он бесстрастно осмотрел рану в моем боку, которая заживала хорошо и почти уже не болела, но на мои расспросы про Соломона не проронил ни звука. Наконец я потерял терпение и стал колотить в дверь и орать. На зов явились два малайца с огромными бицепсами и мрачными рожами и объяснили мне, что если я не прикушу свой язык, они сделают это за меня. Так я и поступил, покуда они не ушли, а потом принялся пинать ногами дверь и требовать Элспет, обзывая дона всеми именами, какие способен был выдумать, потакая так сказать, природному высокомерию, ибо чувствовал себя в относительной безопасности. Святой Георг, каким же я был молодым и зеленым!

Реакции не последовало никакой, и холодная рука ужаса погладила меня по спине. Прошедшие два дня, с животом в бинтах, я считал вполне естественным оставаться в каюте, но теперь, когда доктор осмотрел рану и остался доволен, почему меня не выпускают? Почему, по крайней мере, не зайдет Соломон, чтобы поговорить со мной? Почему мне не разрешают увидеть Элспет? Почему не дают хотя бы выйти на свежий воздух? Какой смысл заставлять меня тут тухнуть, если он собирается нас отпустить… Если собирается, конечно. В один миг я сообразил, что это была всего лишь моя собственная фантазия, навеянная, скорее всего, счастливым воссоединением с Элспет, показавшимся раем в сравнении с неделями, прожитыми в состоянии ужаса. Что, если так?

Не знаю никого, кто умел бы приходить в отчаяние быстрее, чем я. Впрочем, у меня имелись веские причины, и всего за несколько часов я погрузился в настоящую пучину. Я не знал, что думать и чему верить, поэтому следующее утро встретил в нормальном для себя состоянии безудержной паники. Я ухитрился даже придать зловещее значение факту, что каюта моя расположена явно в носовой части корабля, отделенная машиной от цивилизованных апартаментов, где размещаются Элспет и Соломон. Б-же, неужели он, поняв, что не сумеет соблазнить Элспет, решил ее изнасиловать? Не выторговал ли он у нее мою жизнь, угрожая, что скормит меня акулам, если она не согласится его ублажать? Так и есть, точно – иначе зачем держать меня здесь – и я рвал на себе волосы при мысли, что Элспет может отказать ему: ее любимым чтивом всегда являлись романы, в которых гордая героиня выпрямляет спину и указывает на дверь, вопия: «Твори свое злое дело, негодяй – мой муж предпочтет умереть, но не купить жизнь ценой моего позора!» Да неужто? «Сдавайся, дура глупая, – повторял я про себя, чертыхаясь, – если это все, что ему нужно. Какая разница: одним больше, одним меньше?» Очаровательный муженек, скажете? Ну что ж, почему бы нет. Честь и все такое, это, конечно, здорово, но жизнь дороже. Ну и кстати: вот я, угрожай мне какая-нибудь похотливая бабенка, пошел бы на все ради спасения Элспет. Но ни одной такой не нашлось почему-то.

Вот в таком счастливом умонастроении, терзаемый неизвестностью, я провел следующие несколько дней – точно не знаю сколько, но где-то около недели. Все это время никто не спускался ко мне, за исключением стюарда с малайским головорезом в качестве эскорта; час за часом, ночь за ночью проводил я в одиночестве в этом крохотном закутке, мечась между паникой и отчаянием. Неизвестность – вот что хуже всего: я не знал даже, чего надо бояться, и к концу недели готов был на все, лишь бы положить конец этим мучениям. Теперь, став старше и опытнее, я понимаю, насколько опасно такое состояние, тогда же не отдавал себе отчета, что не бывает такой скверной ситуации, которая не могла бы стать еще хуже.

Потом случайно, проходя мимо иллюминатора, я заметил американский корабль. Он был примерно в полумиле от нас – стройный черный клипер Южного маршрута,[852] с «Оулд Глори»[853] на флагштоке. Утреннее солнце весело играло на его марселях, которые поднимались, постепенно забирая ветер. Я, конечно, не морской волк, но мне не раз приходилось видеть, что это происходит, когда корабль выходит из порта. Б-же, так мы вблизи некоей цивилизованной гавани, где останавливаются большие суда? Я закричал во всю глотку, но они, конечно, были слишком далеко, и я стал рыскать повсюду в поисках спичек, надеясь разжечь огонь и привлечь внимание американцев. Но ничего не нашел, ясное дело. Я едва не свернул шею, выглядывая из иллюминатора в надежде заметить землю, но не увидел ничего, кроме голубых океанских валов, «янки» же тем временем медленно таял, удаляясь на восток.

Все утро я просидел, как на иголках, теряясь в догадках, а после полудня заметил в иллюминатор туземное суденышко, а за ним зеленую полоску земли. Постепенно стали различимы полоска пляжа, несколько хижин, потом бревенчатых домов с высокими крышами. Никаких флагов и никого, кроме ниггеров в набедренных повязках. Но нет: вот среди небольшой группы людей на пристани виднеется не что иное, как морской мундир с золотым шитьем и треуголка. Тут раздался грохот цепи «Королевы Сулу» – мы бросили якорь в четверти мили от берега. Для меня это пустяки; в возбуждении я пытался сообразить, где же мы находимся. Шли мы на запад по южной части Индийского океана, порт перед нами маленький, но достаточно важный, чтобы американский клипер зашел сюда. Учитывая характер берега, это не Кейптаун. Порт Наталь – не можем же мы быть так далеко на западе? Я попытался представить карту этого огромного пространства, простирающегося к востоку от Африки. Конечно, это же Маврикий! Флотский мундир, ниггеры, арабского вида лодка – все подходит. А Маврикий – это владение Британии.

Меня всего трясло. Какого ч-та могло понадобиться Соломону на Маврикии? Дрова и вода – у него, быть может, не было иного шанса пополнить запасы топлива от самого Скранга. Учитывая то, что я заперт, а Элспет, вероятно, покорна, бояться ему нечего. Но это мой шанс, и другого может уже не представиться. Проплыть такое расстояние не составит труда… И тут замок моей двери щелкнул.

Бывают такие мгновения, когда действуешь как по наитию. Я смотрел, как стюард ставит поднос, и, сам не отдавая себе отчета, медленно повернулся к двери, в которой маячил головорез-малаец. Я поманил его и, нахмурившись, указал на угол каюты. Он сделал шаг, скосив глаза в ту сторону, и в следующее мгновение его причиндалы вмялись в тулово под воздействием моего правого башмака. Малаец с воплем отлетел в сторону, а Флэши уже бежал. Куда же? Вот трап, но я уже проскочил мимо и помчался по короткому коридору, слыша за спиной вопли стюарда. Сворачиваю за угол и вижу открытую палубу, на которой малайцы скручивают канат; железные порты открыты настежь, давая доступ воздуху и свету. Раскидав по сторонам оторопевших малайцев, я краем глаза заметил, что между нами и землей находится небольшое суденышко, а за ним виднеются пристань и пальмы. Словно пробка, вылетел я через порт, с оглушительным плеском врезался в воду, вынырнул и, держа голову пониже, изо всех сил погреб к далекому берегу.

По моим прикидкам, мне потребовалось примерно десять секунд на путь от каюты до воды и примерно столько же минут, чтобы доплыть до пристани. В полуобморочном от усталости состоянии, я ухватился за деревянную сваю, а ниггеры в лодках изумленно глядели на меня и трещали, как сороки. Я бросил взгляд на «Королеву Сулу»: она стояла на месте, мирно покачиваясь на волнах, в окружении нескольких туземных суденышек. Потом посмотрел на берег: передо мной был пляж, а за ним приличных размеров город и большое здание с верандой и флагштоком. На последнем развевался ч-ки странного вида флаг: полосатый и с гербом – видно, какой-то судовой компании. Еле живой, я пробрался вдоль ряда свай, нашел лестницу, взобрался наверх и рухнул, задыхаясь, на деревянный настил, чувствуя, как вокруг меня собирается небольшая толпа. Это все были ниггеры в набедренных повязках или белых одеяниях, некоторые выглядели, судя по носам и головным уборам, весьма по-арабски. Но вот ко мне направился человек во флотском мундире, и толпа расступилась. Я старался подняться, но не мог. Флотские штаны остановились, а их владелец наклонился ко мне.

– Я… британский… офицер, – прохрипел я. – Сбежал… с того корабля… пиратского… – Я поднял голову, и слова застыли у меня на губах.

Наклонившийся ко мне мужчина был облачен в полную флотскую форму, все так, даже при шляпе и эполете, вот только зеленый кушак выглядел неуместным. Но это не все: лицо под плюмажем было черным, как гуталин.

Я вытаращился на него, и он отпрянул. Потом сказал что-то на языке, которого я не понял, поэтому затряс головой и повторил, что я – английский офицер. Где комендант? Ниггер пожал плечами и ответил что-то, оскалив желтые зубы в ухмылке, в толпе раздались смешки.

– Чтоб ты сдох! – кричу я, с трудом поднимаясь. – Какого ч-та тут творится? Где начальник порта? Я английский армейский офицер, капитан Флэшмен и… – Я тыкал малого пальцем в грудь, и вдруг, к моему удивлению, тот сердито отбрасывает мою руку и рявкает что-то на своем дьявольском наречии, да прямо мне в лицо! От этакой дерзости я отпрянул, но тут все оживились, и я заметил причалившую к пирсу шлюпку, из которой появился не кто иной, как Соломон – в своем саронге и злой, как ч-т, – и зашагал по доскам, прогибающимся под его массивной тушей. «Отлично, дорогуша, – думаю, – сейчас эти люди узнают, что ты не кто иной, как подлый пират». И протягиваю руку, указываю на него ниггеру с эполетом. Но не успел я вымолвить и слова, как Соломон ухватил меня за плечо и развернул.

– Жалкий дурак! – кричит. – Что ты наделал?

Можете не сомневаться, я ему ответил, напрямик и в полный голос, привлекая внимание ниггера к факту, что перед ним стоит знаменитый пират и разбойник Сулейман Усман, которого он должен арестовать вместе с кораблем, а мне и моей жене возвратить свободу.

– А вот ты будешь болтаться в петле, пока тебя вороны не склюют, подлый похититель! – проинформировал я Соломона. – Тебе конец!

– Б-га ради, как ты думаешь: где ты? – В голосе его звучал металл.

– На Маврикии, где же еще.

– На Маврикии? – Он вдруг оттолкнул меня. – Придурок, это Тамитаве, Мадагаскар!

О да, это удивило меня, не спорю. Становилось понятным присутствие ниггера в мундире, но разницы в общем-то никакой. Это я и высказал, но тут ниггер вышел вперед и резко заговорил с Соломоном, и, к моему изумлению, дон развел руки, извиняясь, будто имел дело с белым чиновником, и заговорил по-французски! Но смутили меня не столько слова, сколько тон, каким они были сказаны.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, произошла досаднейшая ошибка. Это человек – один из моих матросов, он, понимаете ли, пьян. С вашего позволения, я заберу его…

– Балдердаш! – взревел я. – Никуда ты меня не заберешь, лживый даго! – Я повернулся к негру. – Вы говорите по-французски, не так ли? Отлично, я тоже, и заявляю, что вовсе не являюсь членом его команды. Это подлый пират, похитивший меня и мою жену…

– Заткнись, идиот! – по-английски заорал Соломон, оттягивая меня в сторону. – Ты нас погубишь! Предоставь его мне, – и снова начинает лебезить перед черномазым. Но тот шлепнул его ладонью по губам, приказывая молчать.

– Тихо, – говорит он с такой важностью, будто какой-нибудь герцог. – Комендант идет.

И вправду, со стороны берега по пирсу двигался отряд солдат: все черные, в белых набедренных повязках, с патронташами и ружьями на плече. А за ними, в открытом седане на плечах у кули, следовала совершенно невообразимая фигура. Я нисколько не преувеличиваю: он был черен, как ночь, с тюрбаном на голове, в цветастой красно-желтой рубашке и форменном килте Сорок второго гайлендерского. Сандалии на ногах, сабля на бедре, белые перчатки и зонтик в руке дополняли картину. «Я сошел с ума, – думаю. – Перегрелся на солнце, или это от изнеможения. Такого не может быть».

– Не говори ни слова! – прошипел Соломон мне в ухо. – Единственный твой шанс – выдать себя за матроса с моего корабля…

– Ты спятил? – говорю. – После всего, что ты сделал, ты…

– Пожалуйста! – Если меня не обманывали уши, он буквально умолял. – Ты не понимаешь: я не причиню тебе вреда… отпущу вас обоих на Маврикии, если мы сможем добраться туда. Клянусь…

– Клянешься? Неужто ты думаешь, что я поверю тебе хоть на секунду?

Ответа я не услышал, так как черномазый прервал его реплику, заговорив на грубом французском.

– Ты, – указывает он на меня. – Ты говорить, что был пленник на том корабле. И что ты англичанин. Это так?

Я посмотрел на коменданта в этом достойном Хэллоуина наряде. Тот склонил свою черную башку набок, глядя на меня налитыми кровью глазками. Когда я кивнул в ответ, комендант взял протянутый одним из присных очищенный плод манго и начал запихивать его в рот; сок стекал по затянутой в перчатку руке, капая на дурацкий килт. Негр выплюнул косточку, обтер руку о рубашку и хрипло прокаркал по-французски:

– И твоя жена, говоришь, тоже пленница этого человека?

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – выступает вперед Соломон. – Это недоразумение, и я готов все объяснить. Этот человек принадлежит к моей команде и находится под защитой моего охранного свидетельства и торговой лицензии Ее Величества. Прошу вашего позволения…

– Отказано, – прокаркал комендант. Он прокашлялся и смачно сплюнул, угодив одному из солдат в ногу. – Он приплыл на берег. И он англичанин. – Негр пожал плечами. – Потерпевший крушение.

– О Б-же, – пробормотал Соломон, облизывая губы.

Комендант воздел палец размером с огурец и указал на Соломона.

– Этот человек явно не находится под защитой вашей лицензии или свидетельства. Как и его жена. Эта лицензия, месье Сулейман, не освобождает вас от выполнения малагасийских законов, как вам известно. Это просто особая милость, дающая вам лично возможность избежать фанумпуаны. Как это по-вашему: corvée? – Он показал на меня. – Здесь это не обсуждается.

– Что он там мелет? – спрашиваю я у Соломона. – Где британский консул? С меня хватит…

– Здесь нет никакого консула, идиот! – Руки у дона буквально ходили ходуном, он в один миг превратился в толстого испуганного человека. – Ваше превосходительство, умоляю вас, сделайте исключение: этот человек – не потерпевший крушение… Клянусь, он не намеревался причинить вред владениям Ее Величества…

– И не причинит, – говорит комендант и отдает резкую команду офицеру. – Он – «пропащий».

Значение этой фразы даже потом мне не удалось понять. Кули подняли седан и потащили его назад. Офицер пролаял приказ, и колонна солдат затрусила по пирсу, а их старший закричал одному из лодочников, приказывая подвести лодку к причалу.

– Нет, подождите! – Лицо Соломона исказилось от страха. – Ты дурак! – рявкнул он на меня и бросился к коменданту, умоляя, потом побежал за солдатами на пирсе. Черный офицер засмеялся, указывая на меня, и отдал команду двоим из своих людей. Только когда они схватили меня под руки и потащили по причалу, ко мне вернулись чувства: я вырывался и кричал, взывал к Соломону, грозил им всеми карами за то, что они посмели наложить свои грязные лапы на англичанина. Я дернулся, и удар ружейного приклада заставил меня в полубессознательном состоянии растянуться на досках. Потом они подняли меня, а один, с блестящей огромной черной мордой и зловонным дыханием, защелкнул на моих запястьях наручники. Негры ухватились за цепь и поволокли меня по улице; зеваки с любопытством разглядывали нас, а ребятишки бежали рядом, смеясь и повизгивая.

Вот так сделался я пленником на Мадагаскаре.

* * *

Как вы знаете – а если и нет, то можете без труда догадаться – я человек правдивый, по меньшей мере в том, что касается этих мемуаров. Мне как человеку, который лгал – и успешно – всю свою жизнь, врать нет уже никакого смысла. И все-таки время от времени, по мере написания своих заметок, я чувствую необходимость напомнить вам, да и себе самому, что излагаю тут одну чистую правду. Встречаются, знаете ли, вещи, в которые трудно поверить, и Мадагаскар входит в этот перечень. Так что, если при чтении последующих страниц вам вдруг покажется, что старину Флэши понесло, просто зайдите в ближайшую библиотеку и спросите мемуары моей любезной приятельницы в башмачках на мягком ходу, Иды Пфайфер, или господ Эллиса и Оливера, или письма моих товарищей по несчастью: Лаборда из Бомбея, капитана американского торгового судна Джейка Хеппика, или миссионера Хасти.[854] Тогда вы поймете, что хотя невероятные вещи, которые я расскажу вам про этот ч-ов остров, выглядят так, будто позаимствованы из «Гулливера», они являются чистой и неприкрытой правдой. Такого не выдумаешь.

Не собираюсь утомлять вас описанием всех мук и ужасов, которые я испытал, начиная с той секунды, как понял, что, соскочив со сковородки Соломона, угодил в полымя еще похуже прежнего. Я просто буду рассказывать все, что видел и пережил, без каких-либо прикрас.

Первой моей мыслью после того, как меня, избитого и цепях, кинули в вонючий сарай в Тамитаве, было, что это все дурной сон и он закончится, стоит мне проснуться. Потом я подумал об Элспет: из сцены на пирсе становилось ясно, что они намеревались также и ее доставить на берег – с какой стати, мне оставалось только догадываться. Как видите, я пребывал в совершенной растерянности, будучи полностью выбит из колеи; поскулив и посетовав на судьбу, как обычно, я постарался припомнить, что рассказывал мне Соломон про Мадагаскар по пути на Восток. Это было не слишком много, но и оно выглядело далеко не утешительно. Дикость и зверство немыслимых пределов, говорил он; странные обычаи и суеверия; половина населения – рабы; королева – монстр в женском обличье, копирует европейскую моду и казнит своих подданных тысячами; безудержная ненависть ко всем иностранцам – уж это факт, сам только что убедился. Но так ли уж все плохо, как Соломон рисует? Я ему и наполовину не верил, но если вспомнить про того мерзкого ниггера – коменданта в дурацком клетчатом килте и с зонтиком… М-да-а…

К счастью, по неведению своему, я даже понятия не имел о самой страшной истине, касающейся Мадагаскара, а она гласит: если ты оказался там, то выкинь из головы все надежды выбраться обратно. Даже самые отсталые туземные государства времен моей молодости были доступны хотя бы для путешественников, но только не это. До его столицы, Антананариву (в просторечии Антан) – добраться было не проще, чем до Луны. Никаких дипломатических представителей, даже связей – нет смысла рассчитывать, что Пам,[855] лягушатники или янки пришлют хотя бы ноту протеста, не говоря уж о канонерской лодке. О Мадагаскаре толком-то никто и не знал. За исключением пиратов давних времен вроде Кидда или Эйвери, да горстки английских и французских миссионеров, которых быстро изгнали или вырезали, здешние места посещали только отчаянные торговцы типа Соломона, но и те вели себя крайне осторожно, предпочитая проворачивать сделки, сидя на своей палубе. Мы подписали с одним из прежних малагасийских царьков договор, обязавшись посылать ему оружие при условии, что он прекратит торговлю невольниками, но когда Ранавалуна пришла в 1828 году к власти (перерезав всех своих родичей), она прервала все сношения с внешним миром, запретила христианство и замучила всех новообращенных до смерти; распространила рабство до неимоверных пределов и решила изничтожить все племена, за исключением своего собственного. Королева, ясное дело, совершенно чокнулась и вела себя словно Мессалина или Аттила; впрочем, столкнувшись с ней, оба этих исторических персонажа тут же принялись бы строчить в «Таймс» возмущенные письма.

Что бы у вас сложилось некоторое представление о царившем в стране кровавом бедламе, скажу только, что к тому времени она перебила уже половину своих подданных – а это около миллиона человек, – и издала декрет о строительстве вокруг всего острова (каких-то три тысячи миль) стены, которая не даст иностранцам вступить на него, а на подъездах к столице со всех четырех сторон устанавливались гигантские ножницы: резать пришельцев напополам. Еще Ранавалуна распорядилась изготовить большие металлические щиты, полагая, что ядра европейских кораблей будут рикошетить от них и топить сами суда. Эксцентрично, не правда ли? Конечно, в момент прибытия я обо всем этом не догадывался, зато начал познавать, на своей собственной шкуре, когда меня – все еще протестующего и требующего адвоката – вытащили на следующее утро из моей клетушки.

Говоривший по-французски офицер исчез, так что за свои труды я получил только пинки и подзатыльники. Я не ел и не пил уже много часов, но теперь мне дали вонючую баланду из рыбы, бобов и риса вкупе с листом, которым можно было все это хлебать. Я кое-как затолкал жратву внутрь с помощью порции тухлой воды с рисовых плантаций, и, вопреки всем своим возражениям, был присоединен к каравану таких же несчастных – только черных, разумеется. Нас погнали по городу, ведя в глубь острова.

Тамитаве – не более чем поселок. В нем есть форт и несколько сотен бревенчатых домов – некоторые весьма крупные – с крутыми малагасийскими тростниковыми кровлями. На первый взгляд он выглядит довольно безобидным, как и его жители. Последние черные, но не вполне негры, с некоей примесью малайской или полинезийской крови, видимо; хорошо сложены, не отвратительны, глупы и ленивы. По большей части мне встречались бедные крестьяне, рабы или провинциалы. Как мужчины, так и женщины носили простые набедренные повязки или саронги. Но иногда попадался кто-нибудь из высших слоев. Таких несли в седанах: ни один из малагасийских богачей или аристократов не согласится и сто шагов пройти, когда вокруг полно рабов, носильщиков и курьеров, способных таскать их на себе. Знать одевалась в ламба – штуку, похожую на римскую тогу, но в самом Антане в одежде частенько встречались заграничные изыски, навроде как у моего коменданта. Странная вещь с этим Мадагаскаром – он полон дурацких пародий на европейское, а собственные культура и обычаи представляют собой такой причудливый коктейль, что и вообразить страшно, ей-б-гу.

Например, рынки у них располагаются поодаль от деревень и городов – никто не знает почему. Они презирают коз и свиней, зато оставляют младенцев лежать на улице, чтобы выяснить, было ли их рождение «счастливым» или нет.[856] Думаю, это единственный во всем мире народ, у которого нет организованной религии: ни жрецов, ни святилищ, ни храмов; зато они поклоняются понравившемуся дереву или камню или чтут своих домашних божков, называемых «сампи», или талисманы, вроде знаменитого идола Ракелималаза, состоящего из трех грязных палок, завернутых в шелк – я его сам видел. И в то же время малагасийцы суеверны сверх всякой меры и доходят даже до того, что притворно проклинают самые дорогие вещи в надежде отвратить завистливых злых духов. А еще, по их поверью, умирающему надо до самого последнего вздоха совать в рот еду – впрочем, это, может быть, вызвано тем, что они просто удивительные обжоры, как и пьяницы. Но даже с учетом всех этих чудных обычаев иногда создается впечатление, что они просто решили быть непохожими на остальные народы.

Я приметил, что сопровождающие наш скованный цепями конвой солдаты отличаются от прочих туземцев: высокие, узкоголовые парни, умеющие маршировать и использующие в качестве команд смесь из английских и французских слов. Это были скоты, лупившие нас, стоило хоть на миг замешкаться, и обращавшиеся с местным населением, как с дерьмом. После я узнал, что они из племени королевы, называемого хова; когда-то они считались на острове париями, но теперь верховодили на нем благодаря присущим им хитрости и жестокости.

В свое время мне довелось пережить тяжелые путешествия: чего стоят хотя бы путь от Кабула до Хайбера или из Крыма в Среднюю Азию, но не припомню ничего хуже того перехода из Тамитаве в Антан. Всего 140 миль, но они стоили нам восьми дней и стертых в кровь ног и ссадин от цепей. Сначала по поросшей кустами пустыне, потом по открытым полям, где крестьяне бросали работу и провожали нас безразличными взглядами. Дальше началась лесистая местность. Покрытые джунглями горы внутренней части острова постепенно становились все выше. По пути нам попадались грязные деревушки и фермы, но наши погонщики останавливались на ночлег под открытым небом, где придется. Припасов они с собой не несли и просто отбирали все необходимое у безропотных местных жителей, нам же, пленникам, доставались одни объедки. Мы мокли под дождем, пеклись под раскаленным солнцем, терпели удары и тычки, нас грызли москиты – но хуже всего была неопределенность. Я не знал ничего: где мы находимся, куда нас ведут, что сталось с Элспет, не понимал даже, о чем говорят вокруг меня. Но делать было нечего, оставалось только плестись, словно скоту в стаде, терзаясь от боли и отчаяния. Впрочем, уже через день мне стало не до размышлений, осталась только одна мысль – выжить.

Что еще хуже – тут не было дорог. Да-да, малагасийцы и не думают строить их, опасаясь, что ими могут воспользоваться завоеватели. Плод извращенной логики, если угодно. Единственное исключение составляют путешествия королевы. В таком случае двадцать тысяч рабов, вооруженных кирками и камнями, миля за милей тянут дорогу прямо перед королевой и следующей за ней армией и двором. Мало того, каждую ночь они возводят настоящий город, со стенами и всем прочим, а на следующее утро бросают его.

Нам довелось наблюдать такую картину, когда в середине пути мы достигли обширной равнины. Первое, что бросилось мне в глаза, – это кучи мертвых тел, разбросанных повсюду, потом – бесчисленное количество стенающих, изможденных туземцев, бредущих по дороге. Это были строители; рационов им не полагалось, знаете ли, и они просто падали без сил и мерли, как мухи. Это была ежегодная королевская охота на буйволов, и ее цена составляла десять тысяч рабских жизней, растраченных за неделю. Смрад стоял нестерпимый, особенно вдоль самой дороги, с которой наш путь пересекался неоднократно. Умирающие лежали рядами, мужчины, женщины и дети вперемешку. Некоторые жалобно выли и ползли к нам, клянча еду; хова пинками откидывали их в сторону.

Вдобавок ко всем ужасам иногда мы проходили мимо эшафотов с повешенными или распятыми людьми, некоторые из которых были еще живы и оставлены на мучительную смерть. Одну кошмарную картину никогда не забуду: пять истощенных до костей мужчин скованы вместе у большого железного колеса; их помещают внутрь, колесо вращается, заставляя их всех вместе двигаться до тех пор, пока им не изменят силы и они не переломают друг другу шеи.

Процессия королевы проследовала здесь давно, пройдя по грубо вымощенному камнями подобию дороги, идущей прямо, как стрела, через леса и горы. Как я позже узнал, при ней было двенадцатитысячное войско, и поскольку малагасийская армия не может похвастаться наличием системы снабжения, страна была ободрана начисто, так что не только рабам, но и тысячам крестьян также предстояло умирать с голода.

Вы можете поинтересоваться, как они все это терпят? А они и не терпят. Каждый год тысячи людей, иногда целые племена и общины, бегут от ее тирании, и джунгли полны таких отщепенцев, ведущих жизнь разбойников. Она посылает против них регулярные экспедиции, так же как против отдаленных племен, не хова – мне говорили, что число казненных беглецов, преступников и просто тех, кто не пришелся королеве по нраву, достигает двадцати-тридцати тысяч, и я склонен этому верить. (О да, это, конечно, гораздо лучше, чем «проклятое колониальное правление, осуществляемое европейцами», в чем так хотят убедить нас либералы. Б-г мой, дорого бы я дал, чтобы Гладстон или этот выскочка Асквит[857] оказались на той тамитавской дороге в начале сороковых – они бы хорошо усвоили, что значит «просвещенное правительство из местного населения». Увы, теперь уже поздно – делать нечего, разве что подговорить пару хулиганов побить окна в Реформ-клубе? Да и что мне за дело?)

Надо сказать, мне было не до того, чтобы жалеть кого-либо, поскольку, когда мы достигли наконец Антана после мучительного, недельного с лишним, марша, состояние мое было ужасным. Сорочка и брюки превратились в лохмотья, башмаки просили каши, я зарос и ужасно вонял. Но как ни странно, достигнув дна, я начал понемногу воспрядать духом. Я жив, и не затем же они тащили меня сюда, чтобы убить – во мне пробудилась некая даже опрометчивая легкомысленность, хотя это, возможно, от голода. Я снова поднял голову, и воспоминания о конце марша у меня остались довольно ясные.

Мы миновали большое озеро, и пока шли вдоль берега, охранники заставляли нас постоянно кричать и петь; позже я узнал, что так они пытаются отпугнуть дух одной распутной принцессы, что похоронена неподалеку – судя по всему, распутство является неотъемлемой чертой женской половины мадагаскарской королевской фамилии. Мы перебрались через реку, называвшуюся Мангару, и прошли мимо парящих гейзеров, булькающих в болотцах кипящей грязи, а затем оказались на широкой травянистой равнине, за которой, на высоком холме, лежит Антананариву.

У меня захватило дух – я, конечно, не знал, чего ждать, но это было совсем не похоже на то, что ожидаешь увидеть в стране примитивных ниггеров. Перед нами расстилался огромный город – мили две в диаметре – с настоящими домами, обнесенный стеной и окруженный лесом, а на вершине возвышающегося над ним холма расположился огромный деревянный дворец в четыре этажа, сбоку к которому прилепилось здание, сделанное словно из зеркал, так ярко блестело оно в свете солнца. Я вглядывался, пока почти не ослеп, но так и не понял, что это. Но вокруг были и другие чудеса – по мере того, как мы шли по равнине, усеянной хижинами и полной селян, меня все сильнее охватывало ощущение, что я грежу, ибо до меня доносились отдаленные звуки военного оркестра, исполняющего – топорно, но вполне узнаваемо – марш «Молодая майская луна»![858] И тут, глазам не поверите, выходит полк, одетый по всей форме: красные мундиры, кивера, ружья на плече, штыки примкнуты, но каждый солдат – чернее самого сатаны. Я смотрел, разинув рот: они шли колонной, выкатив грудь, и смотрелись ч-ски хорошо, а во главе – Б-же правый! – ехали верхом с полдюжины офицеров, одетых на арабский или турецкий манер. Больше меня удивить было нечем: когда в двух задрапированных бархатом седанах мимо нас пронесли чернокожих дам в нарядах, достойных императрицы и в шляпах с перьями, я даже бровью не повел. Они, как и остальная толпа, двигались вдоль городской черты, туда же вели охранники и нас, так что нам пришлось огибать крепостную стену, пока мы не оказались перед естественным углублением в виде амфитеатра, над которым нависал высокий утес – он назывался Амбухипутси, и нет в целом свете места более проклятого.

Склоны под утесом были усеяны людьми: тут собралось с четверть миллиона человек – никогда не доводилось мне видеть более представительного собрания. Все это черномазое общество не спускало глаз с подножья утеса; стражи подвели нас поближе и с ухмылкой указали вниз. Глядя поверх людского моря, я увидел, что свободное пространство изрыто узкими ямами, в которых находится по нескольку десятков человек, привязанных к шестам. У края каждой ямы на огне стоял огромный котел, и в тот самый момент, как мы подошли, зазвенел большой гонг, оглушительный гул толпы стих, и шайка черных демонов стала медленно-медленно наклонять первый из котлов. Тем временем бедолаги в ямах вопили и корчились; кипяток выплеснулся через край – сначала тонкой струйкой, потом настоящим водопадом, и яма заполнилась густым паром, укрывшим ее от наших глаз. Когда он рассеялся, я, к ужасу своему, увидел, что воды в канаве только по пояс – жертвы варились в ней заживо, а зрители орали и улюлюкали, наполняя нестерпимым шумом этот театр смерти. Ям было шесть; они наполняли их одну за другой.

Как понимаете, это было главное представление. После него на вершину утеса – футов триста высоты – вывели более везучих осужденных. Их сбрасывали. И пока размахивающее конечностями тело летело вниз, толпа сопровождала его громким свистом, а при ударе о землю издавала могучий вой. Особенное оживление вызвал случай, когда один из казненных свалился во все еще парящую яму с кипятком и свисающими с шестов скрюченными фигурами. Эти мерзавцы не могли даже, кстати сказать, просто сбросить бедняг с утеса: сначала их подвешивали на веревках, чтобы зрители успели хорошенько все рассмотреть, а потом ударом ножа отправляли вниз.

Я не хочу делать комментарии. Пока я наблюдал за этим жутким спектаклем, в моих ушах звучал голос моего маленького приятеля из Ньюгейта: «Интересно, не правда ли?» И снова передо мной возникли оскаленные морды из «Сороки и Пня». Сдается мне, несильно отличались они от лиц их языческих собратьев. И если вы скажете, что повесить – вовсе не одно и то же, что сварить в кипятке, сжечь, сбросить с утеса, засечь, распилить, пронзить или закопать заживо (все это я наблюдал у Амбухипутси) – отвечу только одно: если бы подобные зрелища устраивались в Англии, то шли бы под разрядом «только стоячие места», как на спектаклях с аншлагом.

Впрочем, если от описания подобных зверств вас мутит,[859] ограничусь клятвой, что всему был свидетелем лично, и все ваши беспокойства покажутся ничем в сравнении с тем расстройством чувств, в котором пребывал бедный старина Флэши, когда нас погнали прочь от места казни – готов поклясться, что мы задержались там только потому, что стражи не хотели пропустить представление – и провели через массивные ворота в собственно город Антан. Название его означает, кстати, «Город тысячи городов», и при близком рассмотрении он оказался таким же впечатляющим, как издали. Чистые широкие улицы были застроены ровными линиями деревянных домов (по закону строить разрешалось исключительно из дерева), подчас двух– или трехэтажными, и как бы ни был я потрясен и измотан, не мог не подивиться духу богатства, витавшему над этим местом. Полные товаров лавки, тенистые улицы, прилично одетый люд спешит по своим делам, резного дерева раскрашенные седаны развозят тех, кто повыше рангом – кое-кто в европейских тряпках, другие в шикарных саронгах или ламбах из цветного шелка. Как увязать все это воедино: с одной стороны, ужасы, которые я только что наблюдал, а с другой – этот приятный, цивилизованный город, по которому, однако, пинками и плетями гонят капитана Гарри Флэшмена и его друзей, и никого это совершенно не волнует. Да, еще: у каждого дома наличествовал европейский громоотвод.

На ночь нас заперли в просторном, сравнительно чистом сарае, сняли оковы и в первый раз за неделю прилично покормили: острое баранье жаркое, хлеб, сыр и, разумеется, их трек – тая рисовая вода. Мы набросились на еду, словно волки: дюжина грязных ниггеров хлебающих из мисок, и один английский джентльмен, поглощающий пищу с утонченным наслаждением. Но если для моего страдающего, измученного тела наступило облегчение, то с духом дело обстояло хуже – казалось, кошмар этот будет длиться вечно, и он был невыносим, немыслим. Но у меня нет выбора: как может сдаться человек, игравший в крикет и выбивший Феликса, бывавший в Рагби, Конной гвардии и Букингемском дворце; имеющий дом в Мэйфере, обедавший в «Уайтс»[860] (однажды, в качестве приглашенного) и гулявший по Пэлл-Мэлл? Я не какой-нибудь бродяга, затерявшийся в чокнутом черном мире – я Гарри Флэшмен, бывший Одиннадцатый гусарский, четыре медали и Благодарность Парламента, пусть и незаслуженно. Я должен выдержать. Да и наверняка в таком городе должен найтись хоть один цивилизованный представитель властей, способный говорить по-французски или по-английски, которому я смогу пожаловаться на свое положение и добиться обращения, которого заслуживает английский офицер и гражданин. В конце концов, они не совсем дикари, раз умеют строить такие дома и улицы – ну, у них несколько причудливый способ расправляться с провинившимися, но какое же общество не без греха? Да, нужно поговорить с кем-нибудь.

Вот только с кем? Поутру нас вывели и препоручили паре черных надсмотрщиков, лопотавших только по-своему; они повели нас по узкой улочке, потом через людную площадь к длинной платформе, огороженной с одной стороны перилами и со стражниками по углам, чтобы сдерживать толпу. Происходящее напоминало общественный митинг: на платформе стоит пара чиновников, еще двое сидят за столиком перед ней. Нас загнали по ступенькам на платформу и выстроили в шеренгу. Моргая на ярком свету и гадая, что это может значить, я оглядывал толпу: черные в ламбах по большей части, группки офицеров в опереточных мундирах, множество седанов с богатыми малагасийцами, укрывающимися под полосатыми зонтиками. Особенно тщательно присматривался я к офицерам: среди них могут быть франкоговорящие. Только мне пришла в голову мысль поднять крик с целью привлечь их внимание, как взгляд мой, словно намагниченный, остановился на лице человека, стоявшего в первых рядах. Сердце подпрыгнуло в груди.

Это был высокий мужчина, широкоплечий, но худой, одетый в яркую рубашку с вышивкой и синий суконный сюртук, с шелковым шарфом, подвязанным на манер галстука. Вместе со своим соседом, дородным самбо в саронге и треуголке, он занимался тем, что нюхал по местному обычаю табак. Взяв щепотку из предложенной табакерки, худой высыпал ее на ладонь и втянул, прищелкнув языком – дерет эта штука адски, можете мне поверить. Лицо его исказилось, глаза поднялись и расширились, заметив меня. Они были голубыми-голубыми, хотя лицо под гривой седоватых волос казалось коричневым от загара. Но сомнений быть не могло – это белый человек.

– Эй! – закричал я. – Эй, сэр! Месье! Parlez-vous français? Англе? Хинди? Латыни? Ну хоть на клятом греческом? Послушайте, мне нужно поговорить с вами!

Один из стражей уже двинулся ко мне, чтобы утихомирить, но худой, к крайнему моему облегчению, протиснулся сквозь толпу и, перемолвившись с чиновниками, подошел к платформе. Я опустился на колени, чтобы оказаться поближе, и он обвел меня хмурым взглядом.

– Français?[861]– спрашивает.

– Я англичанин – пленник с судна, зашедшего в Тамитаве! Б-га ради, помогите мне! Никто не хочет меня слушать; меня неделями волокли по этой проклятой стране! Мне нужно…

– Полегче, полегче, – говорит он, и при звуках английской речи я едва не разрыдался. – Улыбайтесь, месье. Улыбайтесь – как это будет? – широко. Смейтесь, если угодно, но излагайте спокойно. Это для вашего же блага. Итак, кто вы?

Я ничего не понял, но изобразил на лице жалкую улыбку и выложил все: кто я, откуда и что со мной случилось. Он внимательно слушал, не отрывая от меня глаз, и жестом приказывал мне успокоиться, едва голос мой срывался на крик – а сами, понимаете, причин тому хватало. Все это время худой намеренно избегал смотреть в сторону охраны и чиновников, но постоянно прислушивался к ним. Когда я закончил, он поправил галстук, рассеянно кивнул, будто разговор наш шел о последнем выпуске «Панча», и улыбнулся.

– Eh bien,[862] – говорит. – Теперь слушайте и не перебивайте. Если мой английский изменять, я буду использовать французский, но лучше бы нет. Хорошо? Что бы я ни сказал, не показывать изумление, понимаете? Улыбайтесь, пожалуйста. Отлично. Меня зовут Жан Лаборд, я служил в императорской кавалерии. Я провел здесь тринадцать лет. Живу в городе. Вы совсем не быть знакомы с Мадагаскар?

Я покачал головой, а он откинулся и негромко засмеялся, явно для вида.

– Они ненавидят все европейцы, особенно англичан. Поскольку вы оказались на берег без разрешения, вас рассматривают как naufragé – как это у вас? – потерпевшего кораблекрушение. По их законам – прошу, улыбайтесь, месье, очень прошу – такие персоны делаться рабами. Это невольничий рынок. Вас продадут в рабство – навсегда.

Улыбающееся смуглое лицо с голубыми глазами вдруг расплылось; мне пришлось ухватиться за край платформы, чтобы не упасть. Лаборд заговорил снова, быстро и без улыбки:

– Молчите. Ждите. Ждите. Не отчаивайтесь. Я найти вас. Увидеть снова. Только ждите, не отчаивайтесь. А теперь, друг мой, простите.

Не успели замереть последние слова, как он вдруг закричал что-то на малагасийском, как я понял, и сердито замахал руками. Все головы повернулись к нам, страж ухватил меня за плечо, а Лаборд с силой залепил мне пощечину.

– Scélérat! – завопил он. – Canaille![863]

Развернувшись в сердцах, француз двинулся обратно, расталкивая ухмыляющуюся толпу, а меня охранники подняли и впихнули обратно в шеренгу. Я пытался докричаться до Лаборда, но слезы душили меня, а ужас сдавливал горло. Тут один из чиновников взобрался на платформу, огласил некое объявление, и шум толпы стих. Первых из нашей партии вывели вперед и торги начались.

IX

Человек, ни разу не стоявший на этих подмостках, никогда не сможет по-настоящему прочувствовать весь ужас рабства. Ты, словно зверь в клетке, стоишь перед толпой скалящих зубы ниггеров и ждешь своей очереди, пока твоих товарищей по несчастью продают с молотка, и в тебе не остается ни достоинства, ни мужества, ни даже ничего человеческого вообще. Да, это настоящий ад. Но еще хуже, когда тебя вдобавок никто не хочет покупать.

Я отказывался поверить: ни единого предложения. Только представьте: «Обратите внимание, джентльмены – Флэши: молод, в отличной форме, без прежних хозяев, гарантия надежности, здоров, настоятельно рекомендуется высокопоставленным господам и светским леди, хорош собой, когда выбрит, говорит, как по книге, и настоящий самец! Кто сказал „сто“? Никто? Пятьдесят? Двадцать? Ну же, джентльмены, да один волос с его головы стоит дороже! Десять? Нет? Ну тогда пять? Три? За право пользоваться им всю жизнь! Ну же? Один? И это за парня, который в три подачи выбил Феликса, Пилча и Минна? Да? Ну ладно, положите его обратно на полку, а когда придут старьевщики, отдайте им».

Я был унижен донельзя, особенно потому что мои черные компаньоны расходились, как горячие пирожки. Да, мысль быть купленным одним из этих мерзких малагасийцев была достаточно отвратительной, но все-таки, когда меня одного – никому не нужный товар – вели обратно в амбар, я чувствовал себя оскорбленным. В чем тут причина, я узнал только к ночи, ибо к этому времени появился Лаборд, сумевший подкупить чиновников и охрану и принесший мне мыло, воду, бритву и довольно скверные новости относительно будущей моей жизни.

– Все просто, – начал он, после того как страж, получивший монету, оставил нас наедине. Теперь можно было говорить по-французски, не опасаясь, что нас кто-то поймет. – Нет времени на долгие объяснения. Остальных рабов продали за долги или преступления. Вы как потерпевший кораблекрушение являетесь собственностью короны, и ваша демонстрация на торгах являлась не более чем формальностью, так как никто не осмелился бы предложить за вас цену. Вы принадлежите королеве, как принадлежал я, когда был потерпевшим крушение много лет назад.

– Но… но вы же не раб! Почему не сбежали?

– Отсюда не сбежишь, – просто говорит он, и именно тогда узнал я большую часть из того, что поведал вам выше: о страшной тирании Ранавалуны, ее ненависти к иностранцам, послужившей причиной к закрытию Мадагаскара от всего мира, о дьявольской практике считать всех чужеземцев «пропащими» – так они именуют обращение в рабство.

– Пять лет служил я этой ужасной женщине, – закончил рассказ Лаборд. – Я инженер – вы могли заметить сооруженные мною громоотводы на домах. Еще я сведущ в изготовлении оружия, поэтому лил для нее пушки. Наградой мне стала свобода, – он хохотнул, – но не свобода, чтобы уехать прочь. Мне никуда не уйти отсюда, как и вам, если только… – Лаборд не договорил, потом затараторил. – Но приведите же себя в порядок, друг мой. Помойтесь и побрейтесь, а по ходу расскажете о своих злоключениях. У нас мало времени. – Он бросил взгляд на дверь. – Мы можем пока не опасаться стражей, но минуты безопасности на Мадагаскаре так коротки.

И я, пока мылся, брился при тусклом свете фонаря, и стирал свои лохмотья, поведал ему свою историю. По мере рассказа я пригляделся к нему: Лаборд был моложе, чем показалось сначала – около пятидесяти, крупный, почти с меня, симпатичный и порядочного облика малый, но сторожкий, как кот: вздрагивал при каждом звуке снаружи, а говорил только торопливым шепотом.

– Я наведу справки про вашу жену, – сказал он, когда я закончил. – Они наверняка доставили ее на берег – никогда не упустят шанса закабалить иностранца. Этого Соломона я знаю: продает ружья и европейские товары в обмен на специи, бальзам и смолы. Его тут терпят, но защитить вашу жену он не в силах. Я разузнаю, где она, а там посмотрим. Как понимаете, потребуется время – это опасно. Они так подозрительны, эти люди – даже уже придя сюда, я подвергаюсь огромному риску.

– Зачем же вы пошли на это? – спрашиваю, поскольку не очень-то верю дарам, грозящим опасностью самим дарителям, – ведь я для него никто, если на то пошло. Лаборд промямлил что-то про чувство солидарности между братьями-европейцами и товарищами по оружию, но меня не проведешь. Не исключаю, что доброта была в числе его мотивов, но имелось еще что-то, о чем он не говорил, или я очень сильно заблуждаюсь. Но это могло обождать.

– Что они со мной сделают?

Француз пристально посмотрел на меня, потом смущенно отвел взгляд.

– Если вы понравитесь королеве, она может возвысить вас до положения фаворита, как это было со мной, – он замялся. – Именно поэтому я помогаю вам вернуть презентабельный вид: мужчина вы крупный и… привлекательный. Поскольку вы офицер, а ее страсть к армии просто безгранична, можете стать инструктором – обучение, маневры и все такое. Солдат ее вы видели и могли убедиться, что их готовили по европейской методе – еще в старые времена сюда попал английский капельмейстер, но в наши дни таких птах заносит редко. Так что… – Лаборд опять скользнул по мне каким-то настороженным, загадочным взглядом, – ваше будущее может устроиться, но умоляю, ради вас самих: будьте осторожны. Она, знаете ли, чокнутая – малейшего оскорбления, в любом виде, или подозрения… Даже если всплывет, что я, ваш соплеменник-иностранец, говорил с вами, и того может оказаться довольно – именно поэтому мне пришлось ударить вас прилюдно…

Выглядел он крайне напуганным, хотя я инстинктивно чувствовал, что этот человек не из тех, кого легко застращать.

– Если вы не угодите ей, вас ждут постоянные corvée – принудительные работы. А то и канавы, которые вы вчера видели. – Он покачал головой. – Ах, друг мой, вы даже не начали понимать, с чем столкнулись. Такое тут происходит ежедневно. Рим под властью Нерона – это пустяки!

– Б-же правый! Неужто ничего нельзя сделать? Почему они ее не… не избавятся от нее? И неужели вы не могли даже попытаться бежать?

– Вы сами все увидите, – отвечает Лаборд. – И прошу, не задавайте подобных вопросов, даже мысленно. По крайней мере, пока.

Мне показалось, что он был на грани того, чтобы сказать больше, но не решился.

– Я переговорю насчет вас с принцем Ракутой – это ее сын и в такой же степени ангел, в какой мать – демон. Он поможет, если сможет – принц молод, но добр. Если бы только он… Ну ладно! Ну что вам еще сказать? Так: королева немного говорит по-французски, некоторые из придворных и советников тоже, так что, когда мы встретимся там, имейте это в виду. Если потребуется обменяться приватным сообщением, используйте английский, но не переусердствуйте, не то заподозрят. Потом: приближаясь к королеве, ступайте с правой ноги; величайте ее «Богиня» – «ma Dieu» по-французски – ясно? Можно еще «Преславнейшая» или «Озеро, Вмещающее Все Воды». Необходимо вручить ей подарок, а лучше два – они одариваются всегда парой. Вот, я принес вам это. – Он протянул мне две серебряные монеты – настоящие мексиканские доллары, кстати. – Если в ее присутствии вам случиться заметить кривой кабаний клык с привязанной к нему красной лентой – он может лежать на столе или еще где-нибудь – простирайтесь перед ним ниц.

Я слушал его, разинув рот, а он тараторил без умолку, как все лягушатники:

– Делайте все, что я сказал – это ей понравится! Этот клык называется Рафантанка, это ее личный фетиш, не менее священный, чем сама она. Но самое главное: что бы она ни скомандовала, выполняйте немедленно, без малейших колебаний. Не выказывайте удивления. Не упоминайте про цифры шесть и восемь, иначе вы покойник. Никогда, никогда в жизни не употребляйте выражения «большой, как дворец». Что еще? – Лаборд потер лоб. – Ах, так много всего! Но верьте мне, в этом сумасшедшем доме все имеет значение! Любая мелочь может означать разницу между жизнью и мучительной смертью.

– Б-же мой! – простонал я, бессильно оседая.

Он похлопал меня по плечу.

– Держитесь, друг мой. Я рассказал вам все, чтобы приготовить вас, дать дополнительный шанс… остаться в живых. Мне пора. Попытайтесь запомнить, что я вам говорил. Я же тем временем попытаюсь навести справки о вашей жене. Но б-га ради, не упоминайте о ее существовании ни единой живой душе! Это будет означать конец для вас обоих. И… не теряйте надежды. – Француз посмотрел мне в глаза и на миг выражение страха стерлось с его лица – этот парень умел выглядеть решительным и сильным, когда хотел.[864] – Если я напугал вас, тем лучше, ибо там есть чего бояться, и моя задача, чтобы вы были настороже. – Он пожал мне руку. – «Bien. Dieu vous garde».[865]

Лаборд подошел к двери и негромко позвал стража, но когда дверь открылась, бесшумно, как кошка, вернулся ко мне и зашептал:

– Еще одна вещь: как только приблизитесь к королеве, не забудьте лизнуть ей стопу, как положено рабам. Это расположит ее к вам. Но только если ее ноги не посыпаны розовой пудрой – это яд. – Он задумался. – Впрочем, все равно лизните, да хорошенько – это самый безболезненный способ умереть. A bientôt![866]

Удивитесь ли вы, узнав, что я заплакал, закрыв лицо ладонями? Нет, это не может быть правдой: то, что я слышал, то, что ждет меня впереди! Но увы, я понимал, что все это истина, и потому рухнул на колени и принялся молиться, словно пьяный методист. Если Бог все-таки есть, то, кроме него, помочь мне больше некому. Но стало только хуже: возможно, Арнольд был прав, и неискренняя молитва хуже богохульства. Так что я решил попробовать проклятия, но с тем же успехом. Какие бы меры ни принимались мной для облегчения души, завтрашнее свидание с венценосной особой привлекательнее не становилось.

Хорошо хоть, что ожидание не затянулось. С первыми лучами рассвета меня вывели наружу, где построилась шеренга солдат во главе с офицером, которому я попытался втолковать, что раз меня, так сказать, будут представлять, не мешало бы мне сменить одежду. Моя сорочка превратилась в лохмотья, а брюки представляли собой не более чем набедренную повязку с одной штаниной. Но тот только позубоскалил над моим языком жестов, больно приложился тростью и повел вверх по улице к большому дворцу Антана, который мне в первый раз удалось хорошо рассмотреть.

Вот уж не подумал бы, что в такую минуту меня может поразить нечто, но этот дворец смог. Как еще описать произведенный им эффект? Разве сказать, что это самое большое деревянное здание в мире? От земли до конька крутоскатной крыши добрых сто двадцать футов, и обширное пространство между ними заполняют арки, балконы и галереи – прям настоящее венецианское палаццо, построенное из покрытого причудливой резьбой и раскрашенного дерева, с массивными колоннами из цельного ствола высотой в сотню с лишком футов. Мне рассказывали, что подъем самого крупного из них потребовал пяти тысяч человек, и что тащить его пришлось за пятьдесят миль. Говорили также, что строительство обошлось в пятнадцать тысяч жизней, но мне сдается, для малагасийского подрядчика, работающего на королеву, это сущие пустяки.

Но малый дворец, рядом с большим, оказался еще поразительнее. Он весь был покрыт крошечными серебряными колокольчиками, так что в солнечный день на него нельзя было даже взглянуть, не ослепнув. При любом порыве ветра раздавался мелодичный звон миллиона серебряных язычков. Смотреть и слушать было все равно что очутиться в волшебной сказке – и в то же время здесь обитала самая жестокая из всех горгон, ибо тут и размещались личные апартаменты Ранавалуны.

Однако предаваться удивлению мне было некогда: вскоре мы оказались в просторном холле большого дворца, под высокой сводчатой крышей, напоминающей неф собора. Зал был полон придворными в таких фантастически разнообразных нарядах, что зрелище напоминало причудливый бал-маскарад, правда, все без исключения гости – черные. Здесь присутствовали кринолины и сари, саронги и европейские платья, муслины и парча всех эпох и расцветок – припоминаю одну тощую даму в белом шелковом наряде с напудренным париком а ля Мария-Антуанетта – она вела беседу с товаркой, которая, как казалось, была увешана бусами с головы до пят. Контраст и смешение были вопиющими: мантильи и набедренные повязки, босые ноги и туфли на высоких каблуках, длинные перчатки и варварские головные уборы из перьев. Все это можно было бы счесть экзотикой, если бы не крайняя уродливость, свойственная большинству малагасиек – они приземистые и толстые и напоминают русских крестьянок, только черные. Цепляя взглядом выглядывавшие тут и там из под сари мясистые ляжки или отвислые груди, вылезающие из низкого декольте, я ловил себя на мысли, что позариться тут особенно не на что – и не исключено, большинство из них этим фактом особо не опечалены, ибо их мужская половина представляла собой такую убогую коллекцию недоростков, какой мне еще не приходилось видеть. Странно, но местные представители знати проигрывали сравнение своим неродовитым собратьям – видно, сказывалась примесь испанской крови. Одеты мужчины были не менее причудливо, чем женщины: излюбленные шутовские мундиры с бриджами до колен, туфли с пряжками, а кое-где мелькали даже цилиндры.

На полную наяривал жуткий негритянский оркестр, а в толпе все трещали, как сороки, – обычное дело для малагасийцев. Они расшаркивались, переглядывались и флиртовали, представляя собой гротескную карикатуру светского общества – мне никак не удавалось отделаться от мысли, что я попал в цирк, где обезьяны вырядились людьми. Белый человек в обносках не вызывал ажиотажа, и пока меня по лестнице и коридору вели в небольшую приемную, я удостаивался только кратких равнодушных взглядов. В приемной, к моему изумлению, они оставили меня одного, плотно закрыв за собой дверь.

«Так, Флэши, – думаю. – Что бы это все значило?» Комната выглядела вполне безобидно: избыток искусно сделанной резной мебели, большие горшки с тростником, изящные фигурки из черного дерева и слоновой кости, а на стенах картинки с изображенными на них неграми в мундирах – я бы у себя дома такого не повесил. Через большое, завешенное муслином внутреннее окно до меня из большого зала доносились музыка и голоса; расположившись у стола, я наблюдал сквозь полупрозрачную ткань за бурлящей внизу ассамблеей. Окно находилось в углу, и под ним, высоко над головами гостей, шла по всей верхней части холла широкая галерея. У ограждения этого балкона расположились с десяток стражников-хова в саронгах и шлемах.

Где-то в глубине дворца зазвонил колокол, и в мгновение ока музыка и гомон стихли. Вся толпа внизу повернулась и обратила взоры на балкон. Послышалось завывание, похожее на звук туземной трубы, и почти прямо подо мной на галерее появилась фигура – чернокожий гигант в золотом головном уборе и набедренной повязке из шкуры леопарда, вытянув мускулистые руки, нес перед собой, словно священную реликвию, тонкое серебряное копье.[867] Сливки малагасийского общества устроили ему горячий прием, а когда он отошел в сторону, вперед выступили четыре юные девушки в украшенных цветами сари. Они несли своего рода трехскатную палатку из цветного шелка, но без верха.

Потом, под аккомпанемент цимбал и низкого, гортанного пения, от которого волосы у меня встали дыбом, появилась пара старых хрычей в черных с серебристой каймой тогах; в их руках раскачивались подвешенные на шнурках пакеты. Впрочем, недолго; они отошли в сторону, и под оглушительный клич толпы «Мандзака! Мандзака!» появились еще четыре девахи с бардовым балдахином на четырех тонких столбах из слоновой кости. Под ним шествовала облаченная в алый шелковый плащ женщина, лица которой не было видно, так как оно скрывалось под высокой конической шляпой из золотой соломки, подвязанной под подбородком шарфом. «А вот и наша Большая Шишка», – думаю, и вопреки жаре, мне стало зябко.

Королева медленно подошла к краю балкона, а толпа подхалимов внизу бесновалась, хлопая в ладоши, крича и протягивая к ней руки. Потом она отступила на шаг, девушки с шелковым тентом расположились так, чтобы отгородить повелительницу от всех любопытных глаз, за исключением пары, без спросу наблюдавшей за ней сверху. Я ждал, затаив дыхание; к ней подошли еще две девицы и стянули с ее плеч плащ. И вот королева стоит в чем мать родила, если не считать диковинной шляпы.

Должен сказать, что, даже глядя сверху и через муслин, можно было безошибочно определить, что перед тобой женщина, да еще какая! Как эбеновая статуя, стояла она, пока две прислужницы поливали ее водой из тазиков. Какой-то болван похотливо хрюкнул, и сообразив, кто это был, я тут же отпрянул немного, испугавшись, что меня обнаружат. Хорошенько вымыв королеву под моими вожделенными взглядами, они снова облачили ее в тогу. Ширму сдвинули, и она, взяв у прислужницы нечто, напоминающее полый эбеновый рог, подошла к перилам и окропила из него толпу. Та просто завыла от счастья, и под дружный вопль благодарности королева удалилась. Я отошел от окна. «Святой Георг, – думаю, – нам никогда не приходилось наблюдать, как наша малютка Вики моется на балконе Букингемского дворца. Впрочем, у нее и такого снаряжения нет».

То, что я видел, представляло собой, если хотите знать, публичную часть ежегодной церемонии Королевского Омовения. Приватные процедуры являлись менее формализованными – я могу с уверенностью утверждать это, по крайней мере, в отношении 1844 года, или, как его наверняка называют малагасийские анналы, «года Флэши».

Процедура проста. Ее величество удаляется в свой зал для приемов в Серебряном дворце – палата эта великолепна: там есть позолоченный трон, золотые и серебряные украшения, огромная роскошная кровать, пианино с раскрытыми на пюпитре нотами из Скарлатти и углубленная в пол ванная, отделанная перламутром, а по стенам, между шелковыми шторами, развешаны картины, изображающие победы Наполеона. Там королева завершает церемонию, принимая присягу на верность от различного рода чиновников, которые затем ползком удаляются, и внимание Ее Величества, оставшейся в обществе нескольких прислужниц, обращается к последнему пункту повестки дня, то бишь иностранному кораблекрушенцу, доставленному пред царские очи и с замиранием сердца ждущему своего часа между двух стражников-хова. Одна из служанок выводит бедолагу вперед, стражники отступают – и я, стараясь не дрожать и сделав глубокий вдох, поднимаю глаза на нее, мечтая оказаться где-нибудь подальше от этого места.

На ней была все та же коническая шляпа, и шарф обрамлял черты, которые трудно было назвать милыми или приятными. Лет от сорока до пятидесяти, с лицом скорее округлым, с маленьким прямым носом, чистым лбом и небольшим, с широкими губами, ртом; кожа черная, как смоль, и рыхлая.[868] Но стоило тебе встретить ее взгляд, и ты, покрывшись холодным потом, сразу понимал, что все рассказы – правда, и зверства, коим ты был свидетель, не нуждаются в дальнейших объяснениях. Глаза у нее были маленькие, блестящие и злые, как у змеи, а немигающий взгляд выражал такую безграничную жестокость, что кровь стыла в жилах. Мне сделалось совсем дурно, но тут я, слава Б-гу, сообразил и сделал шаг вперед – с правой ноги – и протянул ей на потной ладони два мексиканских доллара.

Она на них даже не взглянула, и мгновение спустя служанка подошла и забрала монеты. Я отошел назад, опять с правой ноги, и замер. Ее жуткий взгляд не отрывался от меня, но я не мог выносить его больше. Опустив глаза, я лихорадочно пытался вспомнить, что еще говорил мне Лаборд. А, дь-л, она же ждет, что я буду лизать ее трек-тые копыта! Я поискал их взглядом: ноги целиком скрывал алый плащ – не лезть же под него? Я окаменел, и воцарившуюся тишину нарушал только стук моего сердца; тут до меня дошло, что шелк ее плаща намок – ясное дело, ее же не вытирали, а белья на ней нет – и облегает ее члены самым соблазнительным образом. Ракурс при виде сверху был не самым выгодным, и мне не удалось разглядеть из окна, насколько щедро одарена сия венценосная персона. Мой взгляд скользнул по обрисовывавшимся под алой тканью ногам и округлым бедрам, отметил мягкий изгиб живота и талии, налитые груди – Б-же правый, да она же вся насквозь…

Тут одна из служанок издала смешок, тут же подавленный – и, к дикому своему ужасу, я вижу, что мои изодранные в лохмотья штаны не в силах оказались сокрыть мое инстинктивное восхищение женскими прелестями Ее Величества! Вы, должно быть, думали, что страх и опасность ситуации, в которой я оказался, напрочь прогонят все вздорные желания, но любовь, как видите, побеждает все, мне ничего с этим не поделать. Я закрыл глаза и попытался представить толченый лед и уксус, но без малейшего успеха. Спиной к царственной особе не повернешься… Заметила она? А-овы силы, она же не слепая… Это же lèse-majesté[869] в особо тяжкой форме – если только ей не придет в голову принять это за комплимент… Но так и есть, мадам, уверяю вас, и никакого преднамеренного неуважения, что вы…

Залившись краской, я украдкой поглядел на нее. Эти ужасные глаза встретились с моими, потом медленно, но непреклонно ее взгляд стал скользить вниз. Выражение лица королевы не изменилось, но она вздрогнула на троне, что вовсе не прибавило мне храбрости, и, не поворачивая головы, гортанно скомандовала что-то служанкам. Те послушно заспешили вон; я ждал, чуть живой от страха. Вдруг она поднялась и сбросила с себя шелковый плащ, оставшись стоять, совершенно нагая и блестящая. Я сглотнул, пытаясь решить, будет ли уместно подойти и коснуться ее… Нет, лучше не надо, предоставим величеству править бал.

Так я простоял столбом с добрую минуту, пока ледяные глаза буравили меня, потом она подошла и приблизила свое лицо к моему, обнюхивая меня, как животное, и слегка касаясь носом моих щек и губ. «Сигнал на старт», – думаю я. Один рывок, и мои брюки охапкой сваливаются на пол, я хватаю ее за ягодицы и впиваюсь в губы. Она отпрянула и начала отплевываться и утираться; глаза королевы сверкнули, а ладонь тяжело опустилась мне на лицо. Я был так ошарашен, что даже не успел уклониться от удара, пришедшегося по уху, – воображение мое было занято картиной ям с кипятком, – но тут ярость в ее взгляде исчезла, сменившись озадаченностью. (У меня, как видите, и понятия не было, что поцелуи на Мадагаскаре неизвестны, – они трутся носами, как обитатели Южных морей.) Ранавалуна снова приблизилась и осторожно коснулась моих губ своими; от них пахло анисовым маслом. Она лизнула меня, как бы для пробы, и я, выждав мгновение, с жаром поцеловал ее снова, и на этот раз все прошло на ура.

Потом королева потянула меня за собой в направлении ванной. Развязав шарф, она сняла шляпу, высвободив копну длинных прямых волос и тяжелые серебряные ушные кольца, свисавшие до самых плеч. Ранавалуна скользнула в ванную, оказавшуюся достаточно глубокой, чтобы плавать в ней, и поманила меня за собой. Так я и поступил, распалившись к тому времени почти докрасна. Но она все плавала, заигрывая со мной самым соблазнительным образом: дразнила, терлась носом, целовала – но ни единой улыбки, ни единого слова; даже ледяной взгляд не потеплел ни на йоту – и вдруг обхватила меня своими длинными ногами, и мы понеслись, кувыркаясь и плескаясь как пр-тые – один миг на поверхности, следующие три – под водой. Легкие у нее, должно быть, были как мехи, потому как она могла погружаться жуть как надолго, при этом беснуясь, как похотливая дельфиниха, появляясь на единое мгновение на поверхности, чтобы глотнуть воздуху и начать еще более экстатичные игры на дне. Да, для меня это оказалось новинкой, и весьма возбуждающей, – единственный раз, когда я сумел завершить плотские утехи с носом, полным воды, был именно в ванной Ранавалуны. Когда все кончилось, я привалился к стенке, отдуваясь, а она лениво скользила туда-сюда, время от времени окидывая меня взором своих колючих глаз, мерцавших на неподвижном, как маска, лице.

Но самое интересное было впереди. Когда королева вылезла из ванной и я послушно выбрался за ней, она направилась к кровати и улеглась, молча разглядывая меня, пока я колебался, не зная, что делать дальше. Ну, большинство из них ждет, что мужчина шлепнет любимую по заду в качестве благодарности, прикажет подать закуски или поболтает о том о сем, но чутье подсказывало – это не ее стиль. Она так и лежала, нагая, черная и блестящая, пока я старался делать вид, что так и должно быть, а потом буркнула что-то по-малагасийски и указала на пианино. Я скорбно развел руками: не играю, мол; ее зрачки немного сузились, и через три секунды я уже сидел на стульчике, прилипая мокрым задом к сиденью, и наяривал одним пальчиком «Пей, малыш, пей». Аудитория не взорвалась аплодисментами, поэтому я перешел ко второй половине своего репертуара: «Боже, храни королеву», но недовольный рык заставил меня по-быстрому исполнить «Малыша» еще раз. Играл я его минут десять, не на секунду не забывая о немигающем взгляде, буравящем мою спину, потом, в одной из вариаций, решился пропеть куплет. За спиной раздался скрип кровати, и я замолчал; очередной рык, язык задвигался сам собой, и под сводами Серебряного дворца Антананариву раздалось:

Вот плутовка-лиса,

У нее в холмах нора.

Вот тропа,

Что ведет нас туда!

А вот маленький пес,

Уткнул в землю свой нос.

Вперед же, друзья,

Повеселимся, как всегда!

Ну и потом припев, с огоньком – да вы, должно быть, слышали эту задорную песенку, – и я голосил, пока не охрип. Как раз в тот миг, когда я решил, что больше не выдержу, она подошла, без всякого выражения переводя взгляд с моего лица на клавиши и обратно. «Семь бед – один ответ», – думаю и, продолжая долбить пальцем по пианино, стискиваю ее другой рукой, усаживаю на стул и ору:

Пусть растет малыш-пес,

Выпьем все за этот тост!

И надо же: попялившись на меня еще немного, она начинает подыгрывать мне, правда, совсем не в такт. После музицирования мы отправились в кровать, на этот раз по-серьезному подойдя к вопросу. И тут меня ждало сильное потрясение: я думал, что ей понравится быть снизу, но не тут-то было – одним махом опрокинув все мои шесть футов и тринадцать стоунов, Ранавалуна оседлала меня и пустилась вскачь галопом, издавая стоны и хрипы и даже молотя меня кулаками. Это было все равно что заниматься любовью с гориллой, но ей, сдается мне, понравилось: нет-нет, не было ни улыбок, ни девичьих вздохов, но под конец она прижалась своим носом к моему и несколько раз проговорила: «Занахари… занахари»,[870] – что, как я впоследствии понял, являлось комплиментом.

Вот так произошла моя первая встреча с королевой Мадагаскара Ранавалуной, самой ужасной, без преувеличения, женщиной из всех, с кем меня сталкивала жизнь. Первая, но, к несчастью, далеко не последняя, ибо хотя взгляд ее ни на миг не утрачивал горгонской сути, она испытывала ко мне неистощимое влечение. Быть может, причиной тому мои способности к фортепиано,[871] ибо, как правило, она меняла любовников, как перчатки, и в последующие недели я пребывал в постоянном страхе, что она устанет от меня, как прежде устала от Лаборда и нескольких сотен других мужчин. Француза еще просто выставили, но зачастую отправленных в утиль красавцев подвергали мучительному испытанию тангином, а потом варили в ямах, четвертовали или зашивали в бычью шкуру и оставляли гнить заживо.

О, ублажать королев – не самое приятное в мире ремесло, и что еще хуже, Ранавалуна оказалась несносно требовательной любовницей. Нет, не то чтобы ей доставляло удовольствие причинять боль мужчинам, как моей дорогуше Лоле с ее расческой, проказнице миссис Мандевиль с Миссисипи, отправлявшейся в постель в сапогах со шпорами, или тете Саре, этой чокнутой амазонке степей – о, мне в свои времена доводилось встречать знатных цыпочек, не правда ли? Ранавалуна была просто самкой, грубой и ненасытной, и после свиданий с ней все тело болело несколько дней. За шесть месяцев в качестве племенного жеребца мне пришлось лечить трещину в ребре, сломанный палец и бесчисленное количество синяков и вывихов. Так что можете себе представить.

Но хватит романтики: довольно будет сказать, что мой дебют оказался успешен и я был взят во дворец как раб-иностранец, пригодный в качестве не только любовника, но и – принимая во внимание армейский опыт, – офицера штаба и военного советника. Причем у дворцовых чиновников, приставлявших меня к исполнению обязанностей, даже мысли не возникло, что я могу не соглашаться, мечтать вернуться домой или просто иметь иные чувства, помимо искренней им благодарности. Раз оказался на Мадагаскаре, быть тебе там до гробовой доски, и точка. Это их национальная доктрина: Мадагаскар – это весь мир, причем совершенный, и не может быть предательства чернее, чем придерживаться иного мнения.

Тонкий намек на это я получил тем же вечером. Дождавшись разрешения покинуть высочайшее присутствие, я, утомленный и ошарашенный, был препровожден для беседы с личным секретарем королевы. Последним оказался маленький черный сморчок в куцем синем сюртуке с медными пуговицами и клетчатых брюках. Улыбнувшись мне из необъятных глубин своего воротника, он заверещал:

– Мистер Флэшмен, какое удовольствие – видеть вас! Моя звать Фанкануникака, я очень личный и очень специальный секретарь Ее Величества королевы Ранавалуны, Великого Облака, Затеняющего Мир, чтоб мне лопнуть! – Он принялся потирать свои черные лапки, потешаясь над моим недоуменным взглядом. – Где я так отлично научился говорить английский, что изумить вас? Так это потому, что моя учился в Лондоне, в школе Хайгейт, в Хайгейте, основанной в год от Рождества Христова 1565-й, на седьмое лето правления доброй королевы Бесс. Вот. Прошу, сидеть сюда и слушать меня. Я уже старый-старый парень. – Негр указал мне на стул.

Я привык не удивляться ничему в этой чудной стране, да и с какой стати? В свое время мне доводилось встречать оксфордского профессора, командовавшего невольничьим кораблем; преподавателя древнегреческого, свежевавшего мулов на перегоне в Сакраменто; валлийца в цилиндре, ведущего в бой импи зулусов – в этом ряду ниггер с Треднидл-стрит, исполняющий обязанности секретаря королевы Мадагаскара выглядит не так уж нелепо.[872] Но при звуках английской речи – пусть даже этой кошмарной пародии на нее – я так расчувствовался, что едва не допустил глупость, собравшись задать вопрос, как можно улизнуть из этого сумасшедшего дома. Такая ошибка могла бы стать последней в стране, где любое неосторожное слово означает смерть или пытку. К счастью, я вовремя вспомнил про предупреждение Лаборда, и только осторожно полюбопытствовал, откуда он узнал мое имя.

– Ха-ха, мы тут многое знать, без дураков, извольте, – заявляет сморчок, и весь аж светится. – Вы приехать на берег с корабля Сулеймана Усмана, почему нам не поговорить с ним и не выяснить много разного? – Он вскинул голову и вперил в меня круглые глазенки. – Вы рассказать мне теперь, кто вы, откуда, чем занимаетесь, так сказать, приятель.

Я рассказал – по крайней мере про то, что я англичанин, офицер и как оказался в лапах Усмана. И вновь, припомнив про слова Лаборда, не упомянул про Элспет, хотя места не находил, переживая за нее. Секретарь удовлетворенно кивнул, а потом спрашивает:

– Вы прибыть на Мадагаскар; вы тут знать кто-то, не правда ли?

Я заверил, что он ошибается, но он воздел вверх свой жирный палец и заявляет:

– А м’сье Лаборда?

– Кто это? – разыгрываю я недоумение.

Он ухмыльнулся и говорит:

– М’сье Лаборд говорить с вами на невольничий рынок, бить вас по лицо, но потом шушукаться с вами, дать вам доллары для королевы и бритву. Странно, а? – Потом захихикал и махнул рукой. – Впрочем, все это чепуха: вы свой парень, Лаборд свой парень, вы оба европейский ребята, тысяча чертей, почему старым друзьям не пожать друг другу руку? Это я понять, еще когда сам был приятель в Хайгейт. Это не важно, раз королеве, да живет она тысячу лет, вы так понравились. Ах, какое славное времечко! Джиг-джиг-джига и сладкая клубничка! – продолжала вопить эта макака, сопровождая слова непристойными жестами. – Такое удовольствие, ура! Вы может быть рабом пять-шесть лет, ублажая королеву, вы не быть пропащий, больше нет – вы получить свобода, жениться на красивая леди, стать большая персона, вроде как я или еще кто-нибудь. Все как королева захотеть.

Фанкануникака прямо светился от счастья: похоже, ему мое будущее было известно наперед.

– Но пока вы раб, пропащий! – вдруг добавляет он. – Надо много работать, и не только джиг-джиг. Солдаты очень нужен, лучший армия в мире, в пух и прах, чтоб мне сдохнуть, если вру. Вам понравится быть на Мадагаскар: станете настоящим полковником, а может даже старшим сержантом! Командовать солдаты: левой-правой, стройся! Как в конная гвардия: быстрый марш, в лучшем виде. Давным-давно, в Хайгейте, я видел пушки в Гайд-парке, когда маленький мальчик был, в школе… – Улыбка исчезла с его лица. – Маленький черный мальчик смотрел солдаты, большие пушки, лошади, трубы, галоп. – Он шмыгнул носом и утер слезу. – Как там в Лондон? Все еще дождь, ей-ей? Такие лавки, футбол, веселое время. – Секретарь вздохнул. – Я поговорить с королева, делать вас великий солдат: знать все последние трюки, вести армию, как Гектор или Лисандр,[873] бум-бум, трах-бабах, а? Да, я говорить с королева.

Вот так я поступил в малагасийскую армию, и если вы скажете, что мистер Фанкануникака – весьма своеобразный вербовщик, то в то же время и очень деятельный. Еще до заката я был уже поставлен на довольствие в причудливом ранге генерал-сержанта. Чин этот, как я подозреваю, выдумал сам Фанкануникака, и, как показала жизнь, не так уж просчитался. Разместили меня в двух комнатах на задворках главного дворца и приставили ординарца, который понимал немного по-французски и шпионил за мной денно и нощно. Придя в свои апартаменты, я повесил голову и расплакался, не в силах ума приложить, как быть дальше.

Да и что можно поделать, оказавшись в этом клубке интриг и террора, где жизнь моя зависит от прихоти дьяволицы – чокнутой, взбалмошной, опасной и смертельно жестокой? (Ну ни дать ни взять – первая моя гувернантка, только у последней подход к купанию маленького Гарри был несколько иным.) Оставалось ждать помощи от Лаборда и молиться, что он принесет мне весточку про Элспет и даст шанс счастливо выбраться из этого жуткого переплета. И только успел я подумать про него, как заявляется Лаборд собственной персоной. В две секунды я пережил удивление, радость и страх – француз улыбался, но был бледен и тяжело дышал, как человек, оказавшийся на краю пропасти и случайно избегший гибели. А так и было на самом деле.

– Я только что от королевы, – говорит он, причем по-французски и очень громко. – Дорогой друг, поздравляю вас. Вы понравились ей, как я и рассчитывал. Когда меня вызвали во дворец, я решил, – Лаборд рассмеялся с деланной веселостью, – что произошло недоразумение из-за визита к вам прошлой ночью: поступили сообщения и были сделаны поспешные выводы…

– Фан-ка-как-там-его-бишь-кака знает о нем, – говорю. – Он мне сам сказал. Б-га ради, есть ли новости…

Лаборд скорчил рожу, указывая на дверь.

– Полагаю, именно по предложения секретаря Ее Величества я приглашен был сегодня на аудиенцию. Он был весьма впечатлен вашими способностями и предложил мне как верноподданному королевы присовокупить свои рекомендации к его представлению. Я сказал ей, что вы выдающийся офицер армии Великобритании, которая, разумеется, в сравнение не идет со славной армией Мадагаскара, и что вас обуревает желание возложить свои военные способности на алтарь Ее Величества.

Он нарочито подмигнул мне, и я подыграл ему.

– Еще бы! – заявляю я в полный голос. – Давно мечтаю о такой возможности уже много лет. Старый герцог Веллингтон мне так и повторял: «Флэши, сынок, тебе не стать настоящим солдатом, пока ты не послужишь в малагасийской армии. Нам была бы крышка, имей Бони хоть батальон этих ребят при Ватерлоо». Я просто вне себя от счастья, получив возможность послужить монархине столь милосердной, величественной и неотразимо прекрасной. – Если шпион за дверью слушает нас сейчас, то не мешает поддать жару. – Почту за счастье положить жизнь свою к ее ногам.

Вот это весьма вероятно, если мы будем и впредь устраивать такие скачки, как сегодня.

Лаборд довольно кивнул и стал распространяться насчет моей счастливой судьбы и о том, как повезло нам иметь такую добрую повелительницу. Он все никак не мог про нее наговориться, в чем я ему подпевал, разумеется, хотя с нетерпением ждал хоть какой-то новости про Элспет. Но француз знал, что делает: ведя разговор, он поставил на стол сосуд из тыквы, а когда убрал руку, стал виден торчащий из-под донышка клочок бумаги. Я выждал минут пять после его ухода на случай, если за мной подсматривают, потом спрятал записку в кулак, лег на кровать и осторожно прочитал послание.

«Она в безопасности в доме принца Ракуты, сына королевы, – значилось там. – Он купил ее. Не тревожьтесь. Ему всего шестнадцать и он добродетелен. Вы увидитесь с ней, когда будет безопасно. Тем временем молчите, если дорожите ее жизнью, – и своей тоже. Эту записку уничтожьте немедленно».

Я жевал трек – тую бумажку, с волнением думая о Элспет, которая оказалась в руках черномазого принца, привыкшего небось лет с восьми задирать любую подвернувшуюся юбку. Добродетелен, говоришь? Прям как его драгоценная мамаша, наверное? Коли он такой ч-тов святоша, то чего ради купил ее – белье гладить? Лаборд, видно, спятил – да когда мне было шестнадцать, я уже прекрасно знал, что делать, узри я Элспет на витрине с табличкой «Продается». Размышления об этом были совершенно невыносимы, поэтому я решил, что лучше поспать. В конце концов, что бы там ни происходило с Элспет, у меня самого сегодня выдался денек не из легких.

* * *

[Выдержка из дневника миссис Флэшмен, … октября, 1844 г.]

Мадагаскар – очень Необычный и Интересный Остров, и мне очень приятно встретить здесь такой теплый прием, чем я полностью обязана Сообразительности и Энергии моего милого Г., который ухитрился каким-то образом улизнуть с корабля дона С. на берег и сделать все необходимое для нашего Обустройства здесь. О, какое счастливое избавление!! Даже не знаю, как ему все удалось, поскольку не видела своего Отважного Героя с момента высадки, но Любовь и Обожание мои не имеют границ, и я выкажу их ему, как только снова буду иметь Счастье оказаться в его объятиях!

В настоящий момент меня поселили во Дворце Принца Ракуты, в большом городе (чудное имя которого я не берусь воспроизвести, но оно похоже на звон колокольчика, зовущего к обеду!), в котором мы оказались вчера после такого насыщенного Приключениями и Опасностями путешествия. С корабля дона С. меня забрали какие-то Черные Джентльмены – думаю, их стоит называть так, поскольку люди они весьма обходительные, а черные тут все вокруг. Дон С. очень возмущался и сделался прямо безумным, так что черным солдатам пришлось усмирить его. Но меня это не особо тронуло, так как Домогательства его в последнее время сделались крайне назойливыми, а поведение – невыносимым, и он Жутко Надоел мне. Вопреки своим уверениям в Преклонении передо мной, он вел себя вызывающе и эгоизмом своим причинил мне многие неудобства, как и милому Г., получившему такую ужасную Царапину.

Не буду больше о доне С., выражу только сожаление, что такой Культурный и Обходительный джентльмен оказался на поверку нахалом и так сильно Разочаровал меня. Но как бы ни была я счастлива отделаться от него, меня немного Беспокоят наши Черные хозяева, вождь которых мне не понравился вовсе, ибо он такой Буйный и Шумный и смотрел на меня с какой-то пугающей вольностью, и даже забылся настолько, что схватил меня за волосы и сказал что-то друзьям на своем Языке – хотя вполне сносно говорит на Французском, я слышала, – тогда и я обращаюсь к нему на Оном и говорю: «Ваше поведение в отношении Благородной дамы недопустимо, сэр, особенно если на вас плед Сорок второго полка, хотя я уверена, у вас нет права носить его, поскольку мой дядюшка Дугал служил в Девяносто третьем, но ни разу не рассказывал, что хоть кто-нибудь одного с вами Цвета числился в составе Гайлендерской бригады, уж не в Глазго, во всяком случае. Но если я ошибаюсь, то готова принести свои извинения. Я очень проголодалась, и где находится мой Муж?»

Это было встречено невежливым молчанием; меня усадили в седан или паланкин и понесли, хотя я решительно возражала и откровенно возмущалась, но все без толку. Я находилась в таком смятенном состоянии, не имея вестей о драгоценном моем Г., не зная, куда меня несут, и видя, как Смотрят на меня люди, встреченные по пути. Взгляды их были неприятны, но в них читалось и некое восхищение, это я приписала тому, что никогда прежде не приходилось им видеть Леди со светлыми Волосами и таким Сложением – они ведь Дикари. Дерзость их я переношу с Достоинством и Выдержкой, но одного мне пришлось отбоксировать по ушам, после чего они стали держаться на уважительном расстоянии. Отвлечься от переживаемых ужасов мне помогало Спокойное Созерцание чудес, встреченных en route[874]: Ландшафт выше всяческих похвал, цветы Необычайной Красоты, а Животная жизнь занимательна и разнообразна. Особенно мне понравился милый зверек «Ай-Ай» – это полуобезьяна-полукрыса с очаровательными грустными глазами – мне сдается, именно поэтому они назвали его «Ай-Ай»[875] и не убивают. Ужимки их очень смешные.

Впрочем, обо всех Чудесах этой удивительной страны я расскажу как-нибудь на досуге, когда ко мне снизойдет Описательная Муза. Поведаю также и о главном городе Мадагаскара и моем Представлении КВ Принцу Ракуте, каковое совершил французский резидент г. Ла Борт, находящийся с Принцем в Дружеских отношениях. От него стало мне известно, что мой дорогой Г. назначен на Важный Военный Пост и находится под личным Покровительством не кого иного, как ЕВ Королевы Мадагаскара. Подозреваю, что мой возлюбленный рассудительно предложил им свои Услуги в обмен на теплый прием нам здесь. Они, естественно, были Рады заполучить столь Выдающегося Офицера, что, без сомнения, объясняет ту Спешку, с которой покинул он Побережье, даже не повидавшись со мной, – признаюсь, это несколько задело меня, хотя ему, конечно, лучше знать. Я не совсем поняла, но месье Ла Борт уверил меня в совершенно деликатном свойстве обязанностей Г., и поскольку они с Принцем настоятельно советовали мне сохранять терпение, я приготовилась ждать в Добром Расположении и с хладнокровием, как подобает хорошей жене, – и питать надежду единственно на то, что Герой мой выкроит минутку у своих Обязанностей и проведает меня.

Мне оч. удобно в прекрасном Дворце Принца, со мной обходятся со всем Уважением и Добротой. Принц – совсем еще парнишка, но говорит по-французски с довольно легким акцентом и вообще весьма мил. Он оч. черный, высокий и симпатичный, улыбчивый, и я льщу себе мыслью, что он более чем изрядно увлечен мной, хотя Ракута совсем еще мальчишка, и выражение Обожания, которое можно было бы счесть несколько нескромным на лице персоны более взрослой, следует списать на непосредственность юношеской галантности. Он слегка застенчив и взгляд у него задумчивый. Как хотелось бы иметь тут при себе приличную одежду, ибо я питаю надежду, что, когда Г. появится, он возьмет меня на прием к Королеве, каковая, судя по откликам, является Персоной Замечательной и пользующейся большим Уважением. Как бы то ни было, раз мне выпала такая Честь, я постараюсь принять ее как должно и буду, полагаясь на врожденный аристократизм и внешность, достойно представлять свою Страну среди этого Народа, ибо, как сказал наш Великий Бард: «Чин – только Штамп на Золотом».[876] Я уверена, что Английская Леди способна Украсить любое Общество, особенно если наделена природной Грацией и Наружностью.

[Конец выдержки. – «Врожденный аристократизм», как же! И где это вы его приобрели, сударыня? В Пэйсли, как и все мы!! – Г. де Р.]

X

Опыт убеждает меня в том, что, оказавшись даже в самых причудливых и отчаянных обстоятельствах и не имея возможности их изменить, человек вскоре начинает играть по новым правилам, будто ничего и не случилось. Благодаря выкрутасам фортуны мне довелось побывать индийским дворецким, кронпринцем, надсмотрщиком за рабами на хлопковых плантациях, владельцем игорного приюта и еще б-г весть кем – и все это занятия, которые я обходил бы за милю, будь моя воля. Но воли не было, и вот меня уже не заботит ничего, кроме блеска столового серебра, видов на урожай в ноябре или ставок за столом, и я сильно удивлюсь, если мне скажут, что где-то по-прежнему существует мир, которому я должен принадлежать по праву. Я склонен объяснять это чувством самосохранения, и это то, что позволяет вам не сойти с ума в тот момент, когда это, казалось бы, неизбежно.

Так что, когда мне поручили муштровать армию Мадагаскара, я просто постарался не забивать голову ужасами своего положения и ринулся вперед, как Фридрих Великий, которому оса залетела в панталоны. Полагаю, это был один из самых черных периодов моей жизни, поэтому, пытаясь вспомнить его, я затрудняюсь не только расставить в должном порядке события тех первых недель, но и вообще их едва помню. О стране я знал тогда очень мало, но и эта малость была такой причудливой и страшной, что мозг мой отказывался служить. Только постепенно сумел я составить более-менее верное представление об этой дикой стране, этой пародии на цивилизацию, с ее удивительными людьми и обычаями, смог осознать свое собственное щекотливое положение и начал строить планы по выходу из него. Поначалу же все вертелось вокруг меня, словно в водовороте, и мне оставалось только удержаться на плаву. Но я постараюсь, насколько смогу, рассказать вам о событиях того времени, чтобы вы могли понять, что к чему и каким удивительных происшествиям они послужили прологом.

Итак, меня направили реформировать и обучать армию, и если вы сочтете такое поручение слишком ответственным для только что прибывшего заграничного раба, напомню, что армия была устроена по европейскому образцу, но белого инструктора там не видели уже многие годы. Для моего назначения имелась еще одна веская причина, но о ней я узнал много позже. Короче, я оказался в войсках, и должен признать, лучшего занятия в тех краях мне, наверное, было и не сыскать. Потому как войска оказались совершенно первоклассными. В первый раз наблюдая за смотром полков на большой равнине в окрестностях столицы, я подумал: «Отлично, парень! Стремление к совершенству – вот наш конек». Солдаты были хороши, но кто же мешает гонять их по десять часов в день, чтобы они стали еще лучше? Этим я и занялся.

Фанкануникака заявил, что мне предоставляется полная свобода действий. Он прибыл вместе со мной на тот первый смотр, когда пять полков, расквартированных в Антане и дворцовая гвардия продефилировали перед моим оценивающим взглядом.

– Как смена караула, левой-правой, бум-бум, шибко хорошо! – вопил секретарь. – Стать лучшие солдаты в мире, не так, а? На пра-во! На пле-чо! В ногу, ха-ха! – Он с довольной улыбкой взирал на опереточных генералов и полковников, которые стояли рядом с нами, надутые от гордости при виде своих батальонов. – Вам сильно понравится, генерал-сержант Флэшмен?

Я только хмыкнул, остановил марш и пошел вдоль шеренг, выискивая первый попавшийся недочет. В рядах мелькнула плохо выбритая черная физиономия, и я подскочил и обрушился на солдат так, будто те только что позорно бежали с поля боя. Офицеры оторопело уставились на меня, а малыш Фанкануникака едва не расплакался.

– Солдаты, говорите?! – орал я. – Только поглядите на этого тупого скота! Распустил тут бороду, как у козла! Ты брился сегодня? А вообще брился когда-нибудь? Смирно, грязные у-ки, или выпорю каждого второго! Стоите тут передо мной, согнувшись, как обезьяны! Я вам покажу, голубчики! О да, мы еще посмотрим! Мистер Фанкануникака, вы, кажется, говорили про армию – надеюсь, вы имели в виду не этот вшивый сброд, нет?

Естественно, я задел их за живое. Генералы принялись протестовать и хвататься за сабли, а я рыскал по рядам, круша направо и налево: не чищены пуговицы, кожа не отполирована – все, к чему мог придраться. Но в мои планы вовсе не входило дать им расправиться с провинившимся солдатом, ничего подобного! Я прямо на месте разжаловал командира его подразделения, распорядился поместить под арест полковника и устроил разнос штабу – только так можно их расшевелить. Вдоволь наоравшись, я гонял всю орду, включая офицеров, по плацу еще добрых часа три, а когда они уже с ног валились, поставил по стойке «смирно» с ружьями на плече, а сам сновал между рядами, фыркая и матерясь. Фанкануникака и штабные плелись за мной по пятам. Я не забывал по временам похвалить одного-другого, а потом вызвал того небритого, пожурил, наказал не допускать больше промашек, взял за ухо а-ля Наполеон и сказал, что верю в него. (Это к разговору о дисциплине: обращайтесь к старине Флэшу, и он научит вас таким вещам, о которых вы в Сандхерсте[877] даже не услышите.)

После этого все пошло как по писаному. Ниггеры сообразили, что попали в лапы к чокнутому строевику, и старались изо всех сил, в то время как офицеры гоняли их до упаду, а Флэши или следил за муштрой недреманным оком, или сидел в штабе, требуя подать списки того или реестр этого. Со своим даром к языкам я немного освоил малагасийский, но команды отдавал по большей части на французском, знакомом большинству из образованных офицеров. Придирками по мелочам я положил основу своей наводящей ужас репутации и упрочил ее, распорядившись публично высечь полковника (за то, что один из его солдат опоздал на перекличку), – и все это во время первого из больших смотров, происходивших каждые две недели в присутствии королевы и ее двора. Поступок потряс офицеров, впечатлил солдат и доставил удовольствие Ее Величеству – если я правильно истолковал блеск в ее глазах. Большую часть времени она сидела колом, похожая на черного языческого идола в красном сари и церемониальной золотой короне под полосатым зонтиком, но едва началась порка, я подметил, как рука ее стала отбивать такт с каждым ударом, а когда бедолага застонал, королева одобрительно хмыкнула. Как важно знать, какой путь ведет к сердцу женщины.

Впрочем, перегибать палку не входило в мои планы. Я вскоре вычислил среди старших офицеров нескольких наиболее влиятельных и принялся улещать их на свой прямолинейный, солдатский манер, в то время как подчиненных им гонял почем зря, поддерживая в войсках состояние восторженного ужаса. Без ложной скромности готов заявить: благодаря моим усилиям мораль этой армии была подорвана окончательно и бесповоротно.

Поскольку большая часть аристократов занимала высокие военные посты, с напыщенным видом манкируя своими обязанностями (совсем как у нас), я вскоре свел знакомство – если не сказать дружбу – со всем правящим классом и начал представлять более-менее ясно устройство двора, страны, города и деревни. Оно оказалось несложным, поскольку общество там разделено на систему каст, более строгую даже, чем в Индии, только без какого-либо религиозного подтекста. Существует одиннадцать каст, самое низшее место среди которых занимают черные малагасийские рабы; ступенью выше, на десятом месте, находятся рабы белые – которых, включая меня, было немного, хотя я, как мне объяснили, занимал особое положение. Но разве не любопытно, что в обществе черномазых даже белые рабы стояли выше своих черных собратьев? Это, конечно, разумно, но разница не велика, поскольку даже нас целая пропасть отделяла от девятого сословия, состоящего из подавляющего большинства населения, – тех, кто обязан трудиться ради куска хлеба, начиная от ремесленников и торговцев и заканчивая свободными рабочими и крестьянами.

Очередные шесть, с восьмой по третью, объединяют знать, и я так и не понял, чем они между собой различаются, но для них самих эти отличия очень существенны. Малагасийские аристократы – все до единого жуткие снобы и смотрят друг на друга свысока: граф или барон (титулы они присваивают себе сами) из третьей касты будет куда вежливее с рабом, нежели со своим собратом-дворянином из шестой. И вообще, законы касты довлеют над ними в гораздо большей степени, чем над менее высокопоставленными рангами. Так, знатный мужчина не вправе жениться на представительнице стоящей выше касты; ниже – может, но не на рабыне – поступи он так, его самого продадут в рабство, а ее казнят. Чего проще, скажете вы: не женись на рабыне – и дело с концом. Так ведь женятся, и притом частенько. Почему? Да потому, что они чокнутые у-ки, как и вся их трек – тая страна.

Вторая каста сформирована из королевской семьи, несчастных созданий, а вершину занимает первая каста, состоящая из одного человека – королевы. Ее особа божественна, хотя что именно это значит, неясно, поскольку богов на Мадагаскаре нет. Не вызывает сомнений только одно – она самая абсолютная из всех абсолютных монархинь, ибо правит, повинуясь исключительно своим капризам и прихотям, а оные, благодаря ее полному безумию и беспредельной жестокости, делают жизнь вокруг трона очень даже разнообразной.

Из моего описания королевы и ужасов, которым я был свидетелем, вы можете судить, на что было похоже жить день за днем, завися от милости подобного создания, не питая даже надежды на избавление. Страх застилал все вокруг нее, словно туман, и если ее двор являлся настоящим гадючником из интриганов, доносчиков и заговорщиков, то движущей их силой служила не борьба за власть, а элементарное стремление выжить. Они трепетали от взора этих змеиных глаз и звуков хрипловатого голоса, который, как правило, слышали редко – когда он обрекал их на заключение, пытку или ужасную смерть. Вы скажете, быть может, что бумага все стерпит, и это преувеличение. Вовсе нет. Та дикая бойня у скалы Амбухипутси была обычным ритуалом казней и расправ, бывшим в тогдашнем Антане повседневным явлением, страсть королевы к крови и мучительству была неутолимой, и что еще хуже, непредсказуемой.

Быть может, все казалось бы не так страшно, будь Мадагаскар каким-нибудь примитивным государством ниггеров, где все хотят нагишом, поют мамбо-джамбо и живут в лачугах. Вспомнить хоть моего закадычного дружка, короля Дагомеи Гезо: вот он сидит, чавкая, словно свинья, перед Домом смерти (сложенном из черепов, заметьте) и поглощает преспокойно свой завтрак, в то время как буквально в шаге от него женщины-воительницы рубят пленников на куски. Но он был настоящим зверем и выглядел соответственно, а вот о Ранавалуне такого и близко не скажешь.

К примеру, у нее имелся вкус в отношении одежды, картин, а банкеты бывали оформлены по высшему разряду: ножи, вилки и даже карточки для гостей (Соломон был прав, я их видел. «Генерал-сержант Флэтчмен, эсквайр», – было выгравировано на моей собственной). Там были ковры, шелковые скатерти и пианино; придворная знать носила брюки и фраки, а к женщинам было принято обращаться «мамзель». Б-г мой, как сейчас, помню двух «графинь», ведущих за обедом светскую беседу. Вокруг серебро и хрусталь, но им столовые приборы ни к чему: обе едят руками. Потом одна поворачивается к другой, говорит: «Permittez-moi, chérie»[878] – и начинает давить у соседки вшей. Это Мадагаскар – дикость и цивилизация смешаны тут в некий чудовищный коктейль, это место, где мир перевернут с ног на голову.

Вот сидит во главе стола за обедом она, в роскошном желтом платье из Парижа, с боа из перьев, пропущенным через корону, с жемчугами на черной груди и длинными серьгами. Она жует куриную ногу, запивая ее вином, и пьянеет все больше и больше – по части спиртного она любому сержанту сто очков вперед даст, – но на лице ее это никак не отражается: выражение всегда остается неизменным, только глаза приобретают неестественный блеск. Ни единой улыбки, разговор ее сводится к брошенному время от времени рыку в адрес сидящих подле нее еле живых от ужаса сикофантов; наконец она поднимается и утирает жирные губы. Все вскакивают и сгибаются в поклоне, в то время как два обливающихся холодным потом генерала ведут ее вон из комнаты на большой балкон, готовые подхватить ее под руки, если королева вдруг покачнется. Над толпой, собравшейся внизу, повисает жуткая тишина – тишина смерти.

Я помню ее, стоящей на веранде в окружении придворных, наблюдающей за сценой внизу: кольцо стражей-хова, факелы, освещающие арки, и сбившиеся в кучу бедняги – мужчины и женщины, от детей до стариков, ждущие своей судьбы. Это могли быть беглые рабы, пойманные в лесах и на горах, или преступники, или не члены племени хова, или заподозренные в христианстве – да кто угодно из считавшихся во времена ее деспотии заслуживающими уничтожения. Она посмотрит вниз долгое время, потом укажет на одну из групп и буркнет: «Сжечь», потом на вторую: «Распять», на третью: «Сварить». И далее по списку: заморить голодом, скинуть со скалы, четвертовать или что еще подскажет ее чудовищная фантазия. Потом она удаляется, а на следующий день приговоры приводят в исполнение у Амбухипутси под ликование собравшейся толпы. Иногда она присутствует лично, смотрит без выражения, а потом отправляется во дворец и часами молится личным своим идолам, расположившись под живописными полотнами в своем кабинете.

Хотя по большей части Ранавалуна упражнялась в жестокости на простых людях и рабах, придворные иммунитетом тоже не пользовались. Помню, как во время одного приема, где я присутствовал вместе с военными, она внезапно обвинила молодого аристократа в том, что он тайно исповедует христианство. Понятия не имею, справедливо или нет, но факт, и его заставили пройти божий суд. У них существует несколько остроумных форм последнего – например, доказать свою невиновность можно, переплыв реку, кишащую крокодилами, но в данном случае прямо перед троном королевы поставили котел кипящей водой и заставили беднягу под немигающим взором повелительницы вытаскивать со дна булькающего котла монеты. Он стонал и кривился, а мы смотрели, пытаясь сдержать тошноту. Юноша, разумеется, не выдержал испытания – как сейчас вижу его, корчащегося на полу с рукой, ошпаренной до мяса. Потом его унесли и распилили пополам.

Не те вещи, которые мы привыкли наблюдать у нас в Балморале, бесспорно, но по крайней мере Ранавалуна не тяготела к изыскам. Ее потребности были просты: дайте ей достаточное количество жертв, за мучениями которых можно наблюдать, – и она уже счастлива. Видя ее, об этом, конечно, сложно было догадаться, и мне приходилось слышать мнения, что королева совершенно сошла с ума и не ведала-де, что творит. Это обычный предлог, которым большинство простаков пытается прикрыть свое нежелание признать факт, что существуют люди, испытывающие наслаждение, причиняя боль. «Она чокнутая», – говорят они, но только потому, что видят в тиранах частицу самих себя, и спешат откреститься от этого, как и подобает благовоспитанным христианам. Чокнутая? Да, Ранавалуна во многих смыслах была безумна, как шляпник,[879] но истоки ее жестокости кроются вовсе не в том. Она хорошо знала, что делала, и старалась делать это как можно лучше, получая от работы глубокое удовлетворение – вот вам профессиональное мнение старого доктора Флэши, который и сам не дурак помучить.

Так что можете себе представить, какая веселая, беззаботная жизнь шла при ее дворе, и моя роль в ней определялась способностью оседлать фортуну. Как вскоре стало понятно, мое положение оказалось привилегированным. Помните, я рассказывал вам, как не жалел сил, заискивая перед военной знатью? Так вот, в недолгом времени они уже возвращали мне должок, хоть официально я был всего лишь рабом. Они льстили мне как-то жалостно даже, обливаясь потом и трясясь под своими дурацкими мундирами – они знали, что стоит мне шепнуть ей на ушко одно слово – и их ждет котел или крест. Зря боялись: мне с трудом удавалось даже отличить одного из них от другого, да и в любом случае я так беспокоился о собственной шкуре, что мне и в голову бы не пришло использовать ее черное ухо иначе, как объект для покусывания в любовных играх.

Вас может интересовать, как мне удавалось выносить все это или как удавалось заставлять себя любить этого зверя в женском образе. Ладно, отвечу – поставь вас перед выбором: постель или котел с кипятком, вы недолго будете выбирать куда прыгать, уверяю вас. Коли на то пошло, ниже шеи она была весьма даже ничего, и я, похоже, ей нравился, что весьма помогало. Вы, быть может, не поверите (я и сам не очень верю), но случались иногда моменты – каким-нибудь теплым тихим вечером, когда мы дремали в кровати или нежились в ванной, и я, бросив украдкой взгляд на безмятежную черную физиономию, довольно миловидную, когда с закрытыми глазами, – чувствовал к ней нечто вроде симпатии. Нельзя ненавидеть женщину, с которой спишь, так мне кажется. Но заметьте, стоило черному веку подняться и глазу впериться в тебя, начиналась совсем другая история.

Высказав так много нелестного – и по праву, – я чувствую себя обязанным сказать одну вещь в ее оправдание. По крайней мере некоторые из злодейств Ранавалуны, особенно в части преследования христиан, – замечу, кстати, что во время пребывания на Мадагаскаре я к таковым не относился, что и прошу принять к сведению всех, кому интересно – вдохновлялись хранителями ее идолов. Я уже говорил, что у них нет религии, и это правда: суеверия тут не покоятся на организованном базисе; зато есть парни, способные читать предзнаменования и гадать по камням, палкам и кучкам грязи, выполняющим у них роль богов. У королевы имелись два артефакта: кабаний клык и бутылка, с которыми она имела обыкновение разговаривать.

Конечно, хранители помогли ей, тогда еще совсем юной, взойти на трон, когда ее муж-король умер и племянник последнего по закону имел все права унаследовать престол. Хранители, выполняя роль авгуров, заявили, что знамения говорят в пользу Ранавалуны. Поскольку она сама тем временем организовала coup d’état,[880] перерезав несчастного племянника и подвернувшуюся под руку родню, хранители оказались правы – они поставили на верную лошадь. Ранавалуна подпала под их влияние до такой степени, что даже согласилась перебить своих любовников, осуществивших для нее переворот, и впоследствии тоже часто прислушивалась к советам хранителей.

Я всегда держался крайне предупредительно: «утро доброе» и «вот вам доллар», – с этими мерзкими скотами, шмыгающими по дворцу с разными лоскутами, шнурками и лентами, которые, видимо, являлись какими-нибудь могущественными идолами – откуда мне было знать? Они не хуже кабинета министров помогали Ранавалуне вершить политику, высыпая на доску вроде шахматной бобы и строя различные комбинации,[881] итогом которых, как правило, являлась чья-нибудь насильственную смерть. Королева принимала их в любой час – я наблюдал, как она восседает на троне, служанки примеряют ей новые французские туфли, а эти ребята возятся в сторонке, бормоча над своими бобами; выслушав их совет, она зловеще кивает, находит взглядом клык или бутылку, как бы в поисках одобрения, и выносит приговор. Однажды они ввалились в комнату, когда мы принимали ванну; продолжать наши занятия, пока они раскладывали кости, было крайне неуютно, но Ранавалуна даже бровью не повела.

Если и оказывал влияние на нее еще кто-то кроме этих бормотунов и собственных необузданных страстей, так это ее единственный сын, принц Ракута, – тот самый малый, к которому Лаборд пристроил Элспет. Принца провозгласили наследником, хотя был он не сыном короля, а одного из ее любовников, которого она впоследствии сплавила куда подальше. Впрочем, по малагасийскому закону, любой сын вдовы, законный он или нет, считался сыном ее покойного мужа, так что Ракута должен был унаследовать трон. И у меня сложилось впечатление, что весь Мадагаскар давно не прочь выкрикнуть: «Да здравствует король!» Должен сказать, вопреки предвзятому мнению, сложившемуся у меня о нем, принц оказался полной противоположностью своей матери: добрый, жизнерадостный юноша, делавший все возможное, чтобы образумить свою кровожадную родительницу. Всем было известно, что если принцу случалось вдруг оказаться там, где палачи королевы готовились привести приговор в исполнение и он приказывал им отпустить жертву, они слушались, и мамаша тоже не говорила ни слова. Ему стоило бы, в целях снижения смертности, без конца рыскать по стране, выкрикивая: «Отставить!», но принц и так старался, и люди любили и благословляли его, что вполне естественно. Почему Ранавалуна не покончила с ним, ума не приложу – видно, какая-то роковая слабость.

Как бы то ни было, упоминание о Ракуте возвращает нас к ходу рассказа, ибо через три недели с начала исполнения своих новых обязанностей я встретил его и соединился, пусть на миг, со своей дорогой женой. До того момента я пару раз встречался с Лабордом, когда тот считал момент безопасным, и докучал ему просьбами свидеться с Элспет, но француз отнекивался, говоря, что это слишком рискованно и нужно дождаться благоприятного момента. Дело обстояло так: Лаборд объяснил Ракуте, что Элспет моя жена, и умолял позаботиться о ней, спрятав поглубже, ибо если королева разнюхает о существовании у своего нового любовника и фаворита жены, то адье – не сносить головы миссис Флэшмен, да скорее всего и юному Гарри тоже. Ревнивая старая ведьма. Ракута, будучи добрым малым, согласился, и Элспет оказалась в полной безопасности, да и обращались с ней не как с рабыней, а как с гостьей. А мне в то самое время, заметьте, приходилось из последних сил ублажать эту ненасытную бабуиниху! Элспет, слава Б-гу, об этом ничего не сказали, навешав ей лапши про мои очень важные военные обязанности, что, впрочем, было почти правдой.

Странное положение вещей, скажете вы, но для Мадагаскара – ничего необычного, мне приходилось наблюдать и слышать куда более причудливые истории. В первые несколько месяцев я был настолько ошеломлен случившимся, что просто принимал эту запутанную ситуацию как факт. Только две вещи беспокоили и озадачивали меня. Как могла королева, в руках которой имелась всепроникающая шпионская сеть под началом мистера Фанкануникаки, ни сном ни духом не знать о прекрасной златовласой рабыне, поселившейся во дворце ее сына? И с какой стати – вот это самое интересное – Лаборд и Ракута решили принять во мне и Элспет такое нежное участие? Кто я для них, в конце-то концов? Я, как вы могли убедиться, подозрительный тип и не склонен верить в альтруистические порывы. У меня не исчезало ощущение, что здесь не все чисто. И оно оправдалось.

Лаборд представил меня Ракуте однажды вечером, когда Ранавалуна так кстати отправилась смотреть бои буйволов, любимое свое развлечение. Вошло в пословицу, что единственными живыми существами, к которым она испытывала человеческие чувства, были боевые быки, и те несколько раз в жизни, когда она плакала, происходили из-за смерти или тяжелых ран, полученных этими животными на ринге. Так что случай показался удобным, чтобы улизнуть с арены на часок-другой, и в обществе Фанкануникаки, Лаборда и одного из главных военачальников по имени граф Ракухадза я отправился в загородный дворец принца под Антаном.

Ракута принял меня в тронном зале и милостиво разрешил простереться ниц перед ним и его принцессой. Оба они были совсем юными: он – не более пяти футов росту и наряжен как испанский матадор – в золоченый камзол с бриджами, туфли с пряжками и мексиканское сомбреро. Лет шестнадцати, с улыбкой, не сходящей с округлого лица, с едва начавшими пробиваться усами.[882] Жена выглядела примерно так же – черный кулек в обертке из яркого желтого шелка, – зато по части усов обогнала своего супруга. Они неплохо говорили по-французски, и когда я распрямился, Ракута сказал, что наслышан о моих успехах в подготовке войск, особенно королевской гвардии.

– Генерал-сержант Флэшмен творит просто чудеса со своими солдатами, а особенно с лучшими из офицеров, – согласился граф Ракухадза. Это был высокий, тощий аристократ из хова со шрамом на щеке, облаченный в мундир и брюки, вполне годившиеся для Сент-Джеймса, не будь они пошиты из сочно-зеленого бархата. – Вашему высочеству доставит удовольствие узнать, что генерал уже успел завоевать уважение всех своих подчиненных и проявил себя как в высшей степени достойный и надежный офицер.

Здесь он малость загнул, но принц прямо просиял.

– Очень рад слышать, – говорит. – Умение завоевать доверие войск есть главное качество для вождя. Как главнокомандующий – властью, данной мне Ее Величеством, Великой Коровой, Окормляющей Весь Мир Своим Молоком, разумеется, – хочу поздравить вас, генерал-сержант, и заверить, что ваша ревностная служба не останется без награды.

Немного странная реплика. Я ведь даже не был командиром – просто высокопоставленным инструктором, и это все знали. Тем не менее я обходительно заверил принца в своей убежденности, что войска готовы следовать за мной куда угодно – хоть из пекла в Хаддерсфилд[883] и обратно, и это, похоже, обрадовало его высочество, поскольку тот распорядился принести шоколад, и мы, стоя, стали потягивать его из серебряных кубков, которые держали обеими руками. (Представления о количестве у малагасийцев очень даже расплывчатые: в каждом из кубков содержался по меньшей мере галлон липкого пойла, а звуки, с которыми его поглощала коронованная особа, стоило послушать.)

Мне показалось, что принц с принцессой слегка нервничают: он то и дело бросал взгляды на Ракухадзу и Фанкануникаку, а его пышная половина, стоило ей встретиться со мной глазами, расплывалась в какой-то заискивающей улыбке, словно поденщица, просящая работу. Принц еще порасспрашивал меня о самых разнообразных вещах: о качестве унтер-офицерского состава, снаряжении дворцовых постов, стандартах стрельбы в цель и так далее, на что я давал содержательные ответы, отметив про себя, что больше всего его интересует королевская охрана. Потом он допил шоколад, отрыгнул, утер губы рукавом и говорит мне с приятной улыбкой: «Вам дозволяется удалиться в тот край комнаты» – и начинает перешептываться с остальными по-малагасийски.

Заинтригованный, я поклонился и отошел к открытой двери у дальней стены и обнаружил там Элспет! Сияющая и облаченная в жутко безвкусное платье из розовой тафты – розовый цвет под золотистые волосы: Б-же упаси! – она кинулась ко мне, распахнув объятия. На миг Мадагаскар, со всеми его королевами, кошмарами и разодетыми в пух и прах мартышками, был забыт; я обнимал и целовал ее, она же шептала мне на ушко нежные слова. Потом я опомнился и посмотрел на хозяев – те не замечали нас, за исключением Фанкануникаки, бросившего косой взгляд, и я снова обнял Элспет, вдыхая ее аромат и слушая, как рада она видеть меня.

– Ах, это было так долго, и хотя их высочества прекрасно обращались со мной, я днем и ночью сгорала от нетерпения увидеть тебя, любимый. Тебе нравится мой новый наряд? Ее высочество сама выбрала его для меня, и мы решили, что он очень идет. Ах, как хорошо снова надеть настоящее платье после всех этих ужасных саронг! Но хватит об этом, и о ненавистном расставании, и о неприглядном поведении этого… этого дона Соломона. Теперь мы избавились от него, здесь нам ничего не грозит, и тут так весело – ах, если бы твои обязанности не заставляли тебя быть вдали от меня! Ах, Гарри, неужели ничего нельзя сделать? Но мне надо быть послушной женой, как я обещала, и не вставать между тобой и долгом, и я знаю, что для тебя наша разлука была столь же жестока, как для меня. И все таки… О, как мне тебя не хватало…

Супруга снова обняла меня и увлекла за собой на диванчик. Остальные были заняты разговором, и только маленькая пухлая принцесса робко помахала нам пальчиками, и Элспет тут же вскочила и поклонилась – царственные особы для нее священны, даже черные – и лишь потом вернулась к нашему разговору. Я, как обычно, не говорил ни слова, да и едва ли сумел бы сказать хоть что-то связное. К моему изумлению, Элспет казалась совершенно безмятежной. Ну, я всегда знал, что ей все всегда представляется в розовом свете, и она неспособна видеть дальше своего очаровательного носика – лишний повод поцеловать его, кстати, – но это переходило всякие границы. Мы оказались пленниками в этой адской стране, а послушать ее – так подумаешь, что речь идет о воскресной поездке в Брайтон. Постепенно до меня дошло, что у нее даже близко нет реального понимания всей опасности ситуации и что вообще представляет собой Мадагаскар, и лишь ее болтовня помогла сообразить, в чем тому причина.

– …разумеется, мне так хотелось бы поближе познакомиться со страной, ибо люди тут кажутся такими милыми, но принц говорит, что положение иностранцев тут довольно непростое, и не советовал мне покидать дворец. Ты, конечно, дело другое, ибо ты выполняешь поручение королевы. Ах, Гарри, расскажи мне про нее: как она выглядит, как говорит, как одевается? Возможно ли меня ей представить? Она молода и красива? Ах, я так ревную, ведь ей не может не понравиться самый красивый мужчина Англии! О, Гарри, какой у тебя мундир – просто высший класс!

Я не преминул воспользоваться распространенным тут обычаем и облачился во все красное с шикарным черным поясом. Впечатляюще, не спорю. Элспет прям светилась, глядя на меня.

– Мне так много надо рассказать тебе! Принц с принцессой та-ак добры и выделили мне роскошные апартаменты, и сад тут великолепный, а по вечерам собирается прекрасная компания – все черные, разумеется, и немного outré[884] – но очень даже разумные и приятные люди. Здесь очень мило и интересно, но когда же мы вернемся в Англию, Гарри? Надеюсь, уже ско-оро – я так волнуюсь за дорогого папочку, и хотя здесь хорошо, все же не как дома. Но мне ли не знать, что ты не станешь удерживать нас здесь долее, чем необходимо, ведь ты добрейший из супругов. О, я понимаю, что твоя деятельность тут сыграет тебе на пользу, что ты получишь бесценный опыт. Надеюсь только… – ее губы задрожали, хоть она и пыталась улыбнуться, – что мы сможем снова быть вместе… поселимся в каком-нибудь домике… Ах, Гарри, милый, мне так одиноко без тебя!

И маленькая дурочка начинает тереть глаза, прильнув к моему плечу – как будто ей и впрямь было о чем плакать! Вот это поворот – а я только собрался излить ей свои печали и волнения, пожаловаться на судьбу, поведать о тяготах своей службы – ну хотя бы официальной ее стороны – и вообще заставить ее разрыдаться от жалости ко мне. Но теперь куда там: учитывая ее умственные способности, да и наличие посторонних ушей, чем меньше я скажу, тем лучше. Я только ободряюще похлопал ее по плечу.

– Ну будет, старушка, – говорю. – Не глупи. Что подумают их высочества, видя, как ты распускаешь нюни? Выше нос – тебе повезло гораздо больше, чем некоторым, поверь мне.

– Знаю. Я такая дурочка, – шмыгая носом, отвечает она, и когда принц с принцессой уходили, уже сияла улыбкой, нежно целуя меня на прощание.

Когда мы вернулись во дворец, я заметил Лаборду, что моя жена, видимо, пребывает в счастливом неведении насчет моих затруднительных обстоятельств. Тот уставился на меня.

– А разве это не к лучшему? Она может стать большой угрозой для вас – причем обоих. Чем меньше ей известно, тем лучше.

– Но Б-же мой, дружище! Ведь рано или поздно все выйдет наружу! И что потом: когда она узнает, что мы с ней рабы в этой ужасной стране и нет надежды на спасение отсюда, а? – Я ухватил его за руку. Свои седаны мы оставили у входа в мои апартаменты, с тыловой стороны дворца; Фанкануникака вышел у главных ворот. – Небесами молю, Лаборд: ну должен же быть какой-то выход?! Не могу же я до конца жизни муштровать ниггеров и ублажать эту черномазую шлюху…

– Если не научитесь держать себя в руках, долго ждать конца жизни вам не придется! – фыркает Лаборд, высвобождая руку. Он опасливо огляделся, потом глубоко вздохнул. – Поймите, я сделаю, что смогу. Пока же соблюдайте осторожность. Мне неизвестно, как обернутся дела. Но принцу вы сегодня понравились, а это уже кое-что. Посмотрим. Теперь мне пора. И не забывайте: будьте начеку, выполняйте свои обязанности, никому ни слова. Кто знает?.. – Француз замялся, потом коротко хлопнул меня по плечу. – Быть может, в один прекрасный день мы с вами еще попьем cafe au lait[885] на Елисейских Полях? A bientôt.

И был таков, предоставив мне оторопело глядеть ему вслед. Но нечто шевельнулось внутри меня – нечто, чего я не чувствовал уже многие месяцы: надежда.

XI

Но надежда протянула недолго – так всегда бывает. Услышишь какую-нибудь новость, сплетню или загадочную фразу типа той, что обронил Лаборд, – и воспаришь на крыльях оптимизма. Но ничего не происходит, и ты начинаешь падать духом – сначала постепенно, потом все быстрее, все ниже и ниже, пока не ловишь себя на мысли, что не замечаешь, как летит вокруг тебя время. Я рад, что не принадлежу к тем хладнокровным натурам, которые умеют трезво оценивать шансы, поскольку, рассмотрев свое положение на Мадагаскаре с позиций логики, мне оставалось только пустить себе пулю в лоб. А так, метаясь из жара в холод, я сумел пережить эти месяцы.

Да, прошли месяцы – целых шесть, хотя, вспоминая о них сейчас, мне кажется, что пролетело лишь несколько недель. Память способна цепко удерживать ужасные события, но сливает в единое смутное пятно однообразные, тягостные мучения, особенно если помочь ей доброй порцией крепких напитков. Отличная анисовая водка у них на Мадагаскаре, и я хлестал ее, как деревенский пастор, так что в промежутках между сном и пьяным ступором у меня оставалось совсем немного времени на рассуждения.

Как уже говорилось, при нужде человек способен смириться со многим, поэтому я муштровал своих солдат, обслуживал по вызову королеву, расширял круг знакомств среди военной аристократии, обихаживал мистера Фанкануникаку – короче, делал все, что могло дать со временем свои всходы – если, конечно… Нет, нет, оно наступит, обязательно наступит! Ибо, хотя рабство мое на Мадагаскаре постепенно начинало казаться бесконечным и даже естественным, иногда – когда королеве приходила в голову какая-нибудь новая особо извращенная жестокость или когда становилось невмоготу выдерживать запахи ароматического дыма и пыли, – мне не оставалось ничего иного, как, стоя на плацу под Антаном, устремлять взор к далеким горам и яростно твердить себе, что где-то на земле все еще существует «Лордс», где Феликс подает свои медленные, зрители на трибунах хлопают в ладоши, а грачи на деревьях – крыльями; где-то есть зеленеющие поля, моросит английский дождь, пасторы читают проповеди, крестьяне пашут, дети играют, хамы сквернословят, девушки молятся, сквайры напиваются, шлюхи распутничают, «ищейки» рыщут – там мой дом, и должен быть какой-то способ вернуться туда!

Так что я держал ухо востро и выяснил:

…что Тамитаве – хотя с караваном невольников путь у нас занял не один день – находится не далее чем в ста сорока милях от Антана;

…что в этот порт дважды в месяц захотят иностранные корабли;

…что Фанкануникака, чье ведомство я частенько посещал, получает известия о них.

«Самсон» из Тулона, «Кулебра» из Гаваны, «Александр Гамильтон» из Нью-Йорка, «Мэри Питерс» из Мадраса… Я читал эти названия, и сердце замирало в груди. Они только встают на якорь на рейде, чтобы выгрузить и забрать товары, но если мне удастся улизнуть из Антана с таким расчетом, чтобы оказаться в Тамитаве как раз тогда, когда корабль там… Доплыл до берега, значит, и до судна доплыву, и пусть тогда попробуют снова заполучить меня на свой трек-тый остров! Но как добраться до Тамитаве, опередив погоню? В армии имелись лошади – жалкие клячи, конечно, но годятся. На одной еду, три в заводе… Б-же, а Элспет?! Надо забрать ее с собой… А надо ли? Если только сбежать и вернуться за ней с армией? Юпитер, Брук будет прыгать до небес при возможности пойти в крестовый поход против Ранавалуны – если Брук еще жив, конечно. Нет, еще одной кампании с ним я не вынесу… ч-ва Элспет! И мысли мои пускались вскачь, только чтобы вернуться опять в душный и пыльный Антан, к череде жалких будней.

Впрочем, не все было так мрачно. Армейская работа мне нравилась, и я с удовольствием гонял свои войска на маневры, учил их одновременным поворотам, парадному маршу и так далее; свел близкое знакомство с важными ребятами типа Ракухадзы, которые все более относились ко мне, как к ровне, даже приглашали к себе в гости – тоже мне, мартышки-покровители! Фанкануникака смотрел на это все одобрительно.

– Отлично проводить время, а? Обеды, развлечения, выпивка хоть залейся; высший общество, «как поживаете», «рад видеть» и все такое? Видеть вас с граф Ракухадза, барон Андрияма, канцлер Вавалана и другими сливками. Не спускать глаз с Ваваланы, однако – подлый пес – чуть что – шу-шу-шу королеве. Так что смотреть в оба этот гадкий негодяй Вавалана: ему ненавидеть старину Фанкануникака, ненавидеть вы тоже, ревновать, что вы седлать королева, устраивать ей счастливый бум-бум, может, даже мальчишку сделать, кто знает? Вавалана не нравится это, очернять вас как может. Следить за ним, говорю вам. Тем время ублажать королева, люблю не могу, она в восторг, не так разве, ха-ха?

И маленький мерзавец принимался теребить свой нос и гнусно хихикать. В отличие от него, я не был уверен, поскольку с течением времени Ранавалуна все реже стала требовать меня, и хотя, с одной стороны, это было здорово – поначалу, когда долг перед королевой чуть ли не каждый день призывал меня во дворец, я уставал так, что руки поднять не мог, – то с другой вызывало опасения. Неужели она устала от меня? Мысль была ужасна, хотя я успокаивал себя тем, что ей, похоже, мое общество по душе, как и раньше; она даже начала разговаривать со мной.

Не то чтобы этот разговор был оживленным. Как войска? Является ли рацион из дзаки[886] достаточным? Почему я никогда не ношу шляпы? Удобны ли мои апартаменты? Почему я никогда не забиваю солдат до смерти во время наказания? Доводилось ли мне видеть английскую королеву? Можете представить: Ранавалуна восседает на троне в своем европейском платье, пока одна из служанок овевает ее опахалом, или возлежит на постели, облаченная в сари, и, приподнявшись на локте, неспешно процеживает свои вопросы, поигрывая с кольцом в ухе и ни на миг не сводя с меня черных немигающих глаз. Нелегкая это была задачка, поскольку я всегда опасался брякнуть что-то не то. Мне так и не удалось выяснить уровень ее осведомленности или образования, поскольку королева никогда не высказывала мнений, только задавала вопросы, и понять, удовлетворил ее или нет полученный ответ, было невозможно. Она только кивнет молча и сразу задает новый вопрос, все на том же хриплом, невыразительном французском.

Бесполезно было пытаться понять, о чем она думает или даже просто как работает ее ум. Вот вам для примера. Мы с ней одни; я стою по стойке «смирно», в то время как она сидит на кровати и смотрит на Мандзакатсируа – это ее священная бутылка – и бормочет что-то, потом медленно поднимает глаза и спрашивает:

– Тебе нравится эта одежда?

На ней был белый шелковый саронг, который смотрелся на ней весьма недурно, но я, конечно, рассыпаюсь в комплиментах. Ранавалуна молча слушает, потом приподнимается, стягивает саронг и говорит:

– Она твоя.

Хм, фасончик явно не мой, но я, естественно, премного благодарен и заявляю, что не заслужил, но буду хранить это сокровище вечно, сделаю из него личного идола – о, прекрасная идея, ей-богу… Она даже ухом не ведет, только подходит, голая, как коленка, к большому зеркалу и любуется на себя. Потом поворачивается ко мне, задумчиво похлопывает себя по животу, упирает руки в бедра и, устремив на меня ничего не выражающий взгляд, спрашивает:

– Тебе нравятся толстые женщины?

Удивит ли вас, что у меня волосы встали дыбом? Попробуйте придумать подходящий ответ – мне это оказалось не под силу. Я стою, проглотив язык, и пот струится по телу при виде проносящихся в воображении картин кипящих ям и креста. С губ у меня срывается стон отчаяния, но мне хватает ума выдать его за хрип вожделения; я бросаюсь к ней и похотливо стискиваю, пытаясь дать понять, что дела говорят лучше слов. Поскольку она вроде как не возражает, я засчитываю ответ как правильный.

Другим поводом для беспокойства было то, что она может прознать про Элспет, или что дорогая женушка сама выдаст себя каким-нибудь неосторожным поступком. Но Элспет не подвела, и во время редких визитов во дворец принца я находил ее такой же жизнерадостной, как обычно, – мне до сих пор не удается понять, почему, хотя вынужден признать: недюжинные невозмутимость и идиотизм Элспет помогают ей находить светлые стороны в любой ситуации. Она, естественно, жаловалась на нашу продолжающуюся разлуку и беспрестанно спрашивала, когда же мы поедем домой, но поскольку нас ни на минуту не оставляли одних, у меня не было возможности сообщить ей ужасную правду, да это, видимо, и к лучшему. Так что я подбадривал ее, и этого казалось довольно.

Во время последнего визита я заметил первые признаки уныния – видимо, в эту прекрасную пустую головку проникла наконец мысль, что Мадагаскар – вовсе не тот сказочный рай, который она себе представляла. Элспет была бледна и выглядела так, будто много плакала, но мы были приглашены на чай к принцессе, я вынужден был вести разговор на военную тему с принцем и Ракухадзой, у нас не было возможности побыть тет-а-тет. Только уходя мне удалось перемолвиться с женой парой слов. Вместо обычной болтовни Элспет стиснула мне руку и опять задала свой извечный вопрос про дом. Мне было невдомек, что беспокоит ее, но я видел набухшие глаза и решил вывести ее из ступора единственным известным мне способом.

– Что происходит, старушка? – вопрошаю я, приняв грозный вид. – Значит, ты все-таки флиртуешь с юным принцем?

Она растерялась, зато ее уныние как рукой сняло.

– Ах, Гарри, что ты хочешь сказать? О чем ты спрашиваешь…

– Так это правда? – Я сдвигаю брови. – Даже не знаю… Я заметил, что этот наглый юнец положил на тебя глаз, а ты ведь не даешь ему должного отпора, не так ли? Меня это не слишком радует, милая леди; мое продолжительное отсутствие еще не означает, что вы можете строить шуры-муры с другими мужчинами. Ах, я видел, как ты трепещешь, когда он заговаривает с тобой. А принц ведь женат, кстати. Да и в любом случае, – добавляю я шепотом, – ты слишком хороша для него.

На этот раз она залилась румянцем – не от чувства вины, прошу заметить, а от удовольствия при мысли, что сумела разжечь страсть в еще одной мужской груди. Если есть на свете вещь, способная отвлечь эту маленькую распутницу от проблем, так это мужское внимание: она хоть под паровой каток бросится, лишь бы кто-нибудь заинтересовался ею. По бурным протестам я видел, как она оживилась и все ее уныние – чем бы оное не вызывалось – исчезло без следа. Но тут меня пригласили подойти к принцу, рядом с которым стоял Ракухадза.

– Нет сомнений, генерал-сержант, что сегодня вечером мы увидимся с вами на балу у ее величества, – говорит принц, и тон мне его показался несколько неестественным, а улыбка – вымученной. – Невероятно удачный случай.

Я, разумеется, знал про танцы и приемы у королевы, но сам ни разу не бывал на них. Будучи официально рабом, хотя и занимая высокий пост в армии, я находился в весьма двусмысленном положении. Но Ракухадза развеял мои сомнения.

– Генерал-сержант Флэшмен будет присутствовать, ваше высочество. – Генерал повернул ко мне свое крупное, исполосованное шрамами лицо. – Я включу его в состав своей свиты.

– Славно, – прощебетал принц, старательно избегая случая встретиться со мной взглядом. – Славно. Это будет… хм… весьма любезно.

Я раскланялся, ломая голову, что все это значит. Долго теряться в догадках мне не пришлось.

Балы у королевы закатывались на широкую ногу. Их устраивали раз в два или три месяца в ознаменование памятных дат: дня рождения повелительницы, годовщины ее вступления на престол, замужества – не удивлюсь, если отмечался также юбилей первой устроенной ею резни, – и созывали весь цвет малагасийского общества, которое, облаченное в свои фантастические костюмы, собиралось на просторном дворе перед резиденцией и плясало, ело, пило и развлекалось всю ночь напролет. Судя по слухам, это были форменные оргии, так что, когда вечером Ракухадза зашел за мной, я был уже при полном параде и готов ко всему.

Проходя через дворцовые ворота, мы миновали огромную толпу простолюдинов, собравшихся поглазеть на сильных мира сего, встречая их радостными криками. Просторный двор был ярко освещен развешенными на цепях китайскими фонариками, украшен пальмами в горшках, настоящими деревьями и клумбами, с арок фасада свисала мишура, в центре возвышался специально построенный фонтан. Вода лилась на стеклянные колбы, в которых порхали знаменитые малагасийские светлячки, и изумрудно-зеленые искры, мерцающие среди брызг, создавали ошеломительный эффект.

Между линий беседок и деревьев стояли длинные столы, заваленные деликатесами, среди которых особое место занимал рис с говядиной, готовившийся исключительно в честь королевы – не спрашивайте меня почему, потому что блюдо представляло собой отвратительное месиво. Музыкальное сопровождение создавал военный оркестр, наяривавший «Auprès de ma blonde»,[887] фальшивя почти в каждой ноте. Я заметил, что музыканты все навеселе – форменные воротнички сняты, черные лица растянуты в глупой ухмылке, – а их капельмейстер в клетчатом халате и котелке кривлялся и хихикал так, что очки в серебряной оправе слетели у него с носа. Он полез доставать их, не переставая отчаянно махать палочкой, а музыканты играли кто во что горазд, и тарарам стоял просто оглушительный.

Но по сравнению с гостями музыкантов можно было считать трезвенниками. К этому моменту во дворе собралось уже несколько сот представителей сливок общества, и, судя по их выходкам, каждый принял на грудь по меньшей мере с галлон крепких напитков. Когда мы только вошли, четверо уже купались в фонтане, и еще несколько намеревались к ним присоединиться; остальные, разбившись на группы от шести до шестидесяти и нетвердо держась на ногах, вели между собой светскую беседу, горланя во всю мочь, хлопая друг друга по спине, хватая бокалы с подносов. Они провозглашали тосты и, облив соседа, рассыпались в извинениях; многие падали замертво. В общем, культурно проводили время.

Гардероб представлял собой обычное фантастическое смешение: мужчины в арабских, турецких, испанских, европейских костюмах или в комбинации из всего этого; женщины во всех фасонов и цветов саронгах, сари, платьях. Не чувствовалось недостатка и в военных мундирах: бархат, парча, сукно, галуны и позументы; впрочем, мне бросилось в глаза преобладание испанских мотивов: черные фалды, пояса-шарфы, галифе и кушаки у кавалеров; мантильи, высокие каблуки, оборчатые юбки, веера и цветы у дам. Причиной тому, как я понял, было совершеннолетие Ракуты, и поскольку тот благоволил испанскому стилю, все вырядились так в его честь. Вся эта орущая, мельтешащая, ликующая толпа накрывала тебя, как волна, а оркестр увенчивал этот бедлам своим беспрестанным бумканьем.

– Обед еще не начался, – говорит мне Ракухадза. – Будем ждать остальных?

Он проследовал к деревьям, где стояли лакеи, в большинстве своем навеселе, и жестом предложил мне и адъютантам сесть. На столах был расставлен прекрасный фарфор и бокалы, но Ракухадза просто откупорил одну из бутылок, обтер горлышко рукавом, ухватил с тарелки горсть риса с говядиной и стал запихивать в рот, время от времени запивая еду глотком спиртного. Не желая сойти за сноба, я ухватил руками цыпленка, а адъютанты, само собой, набросились на закуски с аппетитом каннибалов.

В самый разгар нашего пиршества наиболее трезвые из дворцовых слуг очистили от гостей центр площади, и ассамблея пришла в движение: топот, ругань, извинения. Столы опрокидываются, мужчины падают в кусты, женщины просят помощи, хрустит разбитая посуда, и то и дело слышатся реплики:

– Ах, мамзель, простите мою страшную неуклюжесть!

– Разрешите, сэр, помочь вам подняться на ноги!

– Ола, гарсон, подставьте стул даме… Болван, стул надо приставлять к задней части!

– Не правда ли, здесь очень мило, мамзель Бумфумтабеллилаба? Лучшее общество, какой вкус и декорации.

– Извините, мадам, я тут поблюю немножко.

И далее в том же духе. Постепенно гомон из криков, ударов, отрыжек и конфиденциального шепота смолк, и началось представление.

Оное состояло из сотни танцовщиц в белых сари с вплетенными в волосы зелеными светлячками; девушки волнами двигались по двору под жутковатую негритянскую музыку. По большей части девицы были страшненькие, зато дисциплина, как у гвардейцев, – никогда не видел такой стройной пантомимы. Они совершали сложнейшие перестроения с точностью часового механизма, и толпа в промежутках между обжорством и пьянством выражала им свое хмельное восхищение: в них летели цветы, ленты, даже тарелки с едой; парни залезали на столы, крича и хлопая, леди лезли в кошельки за монеткой. Посреди веселья военный оркестр, как по команде, снова заиграл «Auprès de ma blonde». Капельмейстер, под взрывы хохота, рухнул ничком в фонтан, адъютант за нашим столом примостился отдыхать на блюде с карри, генерал Ракухадза покуривал чируту, человек двадцать вскочили из-за столов и пустились в пляс вместе с танцовщицами. Тут в седанах, задрапированных золотой тканью, стражники-хова внесли принца и принцессу; общество неуверенно повставало с мест, выражая верноподданническую радость. Располагавшаяся за соседним столом желтая девица с раскосыми очами и обнаженными плечами стрельнула в меня похотливым взглядом, томно закатила глазки и дразняще высунула из-под веера язычок.

Не успел я ответить ей вежливым кивком, как запели, заглушая гомон, трубы, а затем раздался звон фанфар. Когда они смолкли, вся ассамблея снова вскочила с мест, опрокидывая стулья и сваливая тарелки; после очередной порции ругательств и извинений наступила относительная тишина – гости поддерживали друг друга и сипло пыхтели.

В центре первого балкона дворца ярко горели фонари, освещая строй гвардейцев и мажордома, отдающего громовым голосом команды. Появились служанки с полосатым зонтиком, взыграли цимбалы, двое хранителей идолов прорысили со своими связками, вперед вынесли Серебряное Копье, и появилась хозяйка праздника, такая величественная в своем пурпурном платье и золотой короне. Ее встретил хор приветствий, затмивший все, что было прежде. Восторженные крики огласили двор, эхом отражаясь от стен дворца: «Мандзака! Мандзака! Ранавалуна! Ранавалуна!» Она же неспешно шла по балкону, но величественность ее движений не могла скрыть очевидный факт, что королева пьяна, как сапожник.

Нагнувшись над перилами, она опасно качнулась, гвардейцы ловко подхватили ее под локти, и тут оркестр, в котором инстинкт возобладал над хмельным угаром, грянул национальный гимн: «Да живет королева тысячу лет», подхваченный гостями, многие из которых аккомпанировали себе, стуча ложками по тарелкам.

Гимн увенчался могучим «ура», и ее величество удалилось; смею заметить, вовремя, иначе она просто свалилась бы замертво. Мы проводили ее криками, и когда был выпит тост за королеву, праздник начался по-настоящему. Перешли к танцам, в которых мне воленс-неволенс пришлось участвовать; оркестр превзошел сам себя, сбацав отчаянную польку, – моей партнершей оказался гиппопотам в образе женщины в кринолине; она использовала меня в качестве тарана, прокладывая путь через ряды танцующих, и визжала, как паровая сирена, в очередной раз проделав этот трюк.

Должен признать: захваченный духом вечера, я принял на борт изрядный груз горячительных напитков и слегка нервничал, разыскивая взглядом ту желтокожую красотку, которая строила мне глазки. Ясно дело, идея была дурацкая, но даже страх перед ревнивой Ранавалуной не способен устоять перед несколькими пинтами анисовой водки и малагасийского шампанского. Кроме того, после многих месяцев скачек исключительно с королевой я страстно жаждал перемены, и та тощая чаровница подходила как нельзя лучше. А вот и она – танцует с похожим на жабу ниггером, облапавшим ее, чтобы не упасть; девчонка перехватила мой взгляд и зазывно подмигнула.

Сделать моей партнерше подсечку было делом одной секунды, и, оставив ее стенать под ногами пляшущей толпы, я проложил себе путь, вырвав по ходу желтую девчонку из объятий ее пьяного кавалера, и тот беспомощно зашатался. Она заходилась от смеха, пока я, обвив рукой гибкий стан, увлекал ее в кусты – там оказалось полно народу: сдается, спрятаться в зарослях и заняться развратом считалось у них уважительным поводом, чтобы пропустить танец-другой. Похоже, половина гостей уже перебывала тут; кругом мелькали черные спины, но я ухитрился найти свободное местечко и уже опустился на землю, вдыхая сладостный аромат своей дамы, как какая-то скотина врезала мне ногой по ребрам. Над нами стоял Ракухадза.

Я уже раскрыл было рот, дабы излить свои мысли по этому поводу, но генерал только кивнул головой и зашел за дерево; поскольку моя желтая подружка как раз решила облегчить желудок, я, не теряя времени, отправился за ним, проклиная свое невезение. Я с трудом держался на ногах, зато он был совершенно трезв; черное лицо хранило угрюмое и серьезное выражение, и что-то во взгляде, которым генерал окинул мельтешащую толпу и копошащие и стонущие в тени фигуры, заставило меня придержать свое недовольство. Он пыхнул сигарой, потом, отбросив ее, взял меня за руку и потащил к деревьям. Мы прошли по узкой тропе и оказались на маленькой садовой лужайке, примыкавшей, как я сообразил, к стене дворца.

Светила луна, и лужайку заполоняли тени; мне хотелось спросить, какого ч-та он притащил меня сюда, но вдруг я различил еще две полускрытые во тьме фигуры. Ракухадза, впрочем, не обращал на них внимания. Перейдя лужайку, он подошел к летнему домику, из-под двери которого пробивалась полоска света, и постучал. Я стоял, пытаясь вытряхнуть из головы туман и внезапно ощутив холодок страха. Издалека доносились музыка и пьяные вопли; тут дверь открылась и я оказался внутри, заморгав от яркого света и чувствуя, как ужас комком застыл в горле.

На меня смотрели четверо. Слева, в темной рубашке, бриджах и башмаках, сидел Лаборд; косые лучи лампы придавали его лицу хитроватое выражение. Рядом с ним, спокойный, как всегда, сидел, Фанкануникака, выглядывающий из безразмерного воротника. Справа расположился облаченный в элегантный костюм придворного барон Андрияма – молодой малагасийский аристократ, которого я знал весьма поверхностно. В центральной фигуре, напряженной и взволнованной, я узрел не кого иного, как юного принца Ракуту. Едва дверь закрылась, взгляд принца нашел кого-то позади меня.

– Никто вас не видел? – раздался хриплый шепот его высочества.

– Никто, – ответил из-за моей спины Ракухадза. – Можно начинать без опаски.

А вот я в этом сомневался, ей-богу. Пьяный или нет, я безошибочно распознал запах заговора, и, вопреки присутствию королевской и ряда других высокопоставленных персон Мадагаскара, мне сразу стало понятно, что здесь творится нечто недоброе. Но Ракута опустил руку мне на плечо, побуждая сесть. Принц кивнул Лаборду, и тот заговорил, развеяв последние мои сомнения:

– Времени очень мало, так что буду краток. Вы хотите целым и невредимым вернуться в Англию вместе с женой?

Честный ответ означал высшую степень государственной измены, и понимание этого факта, видимо, отразилось у меня на лице, так как Фанкануникака поспешил вмешаться. Его волнение выдавал тот факт, что говорил он не на беглом французском, а на своем ублюдочном английском.

– Не бояться, нет тревог, все есть хорошо, Флэшмен. Здесь друзья, вы нравиться, говорить правду, как старые приятель, отлично?

Уж коли сын королевы, ее секретарь и доверенный министр вовлечены в это дело – в чем бы оно ни заключалось – запираться смысла не было.

– Да, – говорю я.

Принц с облегчением вздохнул и разразился тирадой на малагасийском, но Лаборд прервал его.

– Извините, принц, нам нельзя мешкать. – Француз снова повернулся ко мне. – Пришло время сместить королеву. Все, кого вы видите здесь, согласны с этим. Мы не одни – есть другие, доверенные друзья, состоящие с нами в сговоре. У нас есть план: простой, действенный, не требующий кровопролития, и цель его в том, чтобы отрешить королеву от власти, посадив вместо нее его высочество. Принц дает вам свое королевское слово, что в награду за вашу верную службу он предоставит вам и вашей жене свободу и отправит вас домой.

Он остановился; прежде слова лились из него быстрым потоком, теперь Лаборд заговорил медленно и членораздельно:

– Вы с нами?

Не ловушка ли это? Какой-нибудь дь-ский замысел Ранавалуны с целью проверить мою преданность? От нее чего угодно можно ожидать. Лицо Лаборда было непроницаемым; Фанкануникака кивал мне, как бы побуждая соглашаться. Я поглядел на принца, и какое-то тоскливое выражение его красивых черных глаз убедило меня. Почти. К тому времени я достаточно протрезвел и был напуган так, как полагается любому законченному трусу в подобных обстоятельствах: соглашаться было опасно, но чувство близости стоящего за спиной Ракухадзы подсказывало, что отказ мог иметь неотложные фатальные последствия.

– Что от меня требуется? – спрашиваю я.

Мне было совершенно невдомек, зачем я мог им понадобиться, разве только хотят, чтобы я прирезал черную шлюху в ее ванной? При этой мысли я вздрогнул. Но нет: Лаборд ведь сказал, что кровопролития не будет…

– Нам нужен человек, – заговорил Лаборд, словно прочитав мои мысли, – который пользуется доверием королевы, находится совершенно вне подозрений и в то же время располагает властью не дать войскам прийти ей на помощь. Человек, который сумеет в нужный момент сделать так, чтобы ее гвардейский полк из хова не смог вмешаться. С охраной внутри дворца справиться легко – при условии, что ее никто не поддержит. Вот ключ к нашему плану. И ключ этот в ваших руках.

В голове моей теснилось столько мыслей и сомнений, что я был не в состоянии дать быстрый ответ. Обрести свободу… сбежать от этой кошмарной Поппеи[888] и ее ужасной страны… Мысль была такой соблазнительной… Но Лаборд, видно, бредит, ибо что я могу поделать с ее трек-тыми солдатами? На плацу я для них Г-дь Всемогущий, но вне оного моя власть заканчивается. Это план может быть первосортным, и я всей душой за него, при условии, что мне ничего не грозит – но одна мысль об участии в заговоре?! Да одного намека на подозрение в этих ужасных глазах…

– Как у меня это получится? – пропищал я. – Я имею в виду, что не наделен властью. Здесь генерал Ракухадза, он может отдать приказ…

– Невозможно, королева не любить, все плохо думать про генерал, следить, без всякое сомнение, – замахал руками Фанкануникака, а из-за спины у меня раздался голос Ракухадзы:

– Если я или какой-нибудь другой представитель знати попробует отвести гвардейцев-хова хоть на милю от города, королева сразу начнет его подозревать. А мне нет нужды объяснять вам, что следует за ее подозрениями. Однажды была попытка, и генерал Бетимсераба мучился в агонии несколько дней, оставшись без глаз, рук и ног и будучи подвешен в бычьей шкуре на Амбухипутси. Как и мы, он замышлял заговор, но не так осторожно. Генерал забыл, что у королевы повсюду шпионы – шпионы, о которых не знает даже Фанкануникака. Бетимсераба попытался отослать две роты гвардии в Тамитаве. Доказать ничего не смогли, но он не выдержал тангин. И умер.

– Но… но я… не в силах переместить гвардию…

– Вы это делали уже дважды, – в первый раз заговорил Андрияма. – Разве не вы устроили для них марш-броски: один двух-, другой – трехдневный? И ничего – королева осталась спокойна. Это немедленно возбудило бы подозрения, будь на вашем месте кто-то из знати – а она безумно ревниво следит за всеми нами, – но прошло незамеченным, когда действовал генерал-сержант, который не более чем раб, зато пользуется любовью королевы.

Фанкануникака оживленно кивал; его губы беззвучно шептали: «Джига-джига-джиг». Я едва не лишился чувств, узнав, какой опасности, сам того не ведая, подвергался.

– Неужели вы не понимаете? – спрашивает Лаборд. – Неужто не понимаете: с того самого момента, как я увидел вас на невольничьем рынке, много месяцев тому назад, мы с Фанкануникакой разрабатывали план, как возвести вас в позицию, с которой вам станет возможно это осуществить? Королева доверяет вам – какой ей смысл подозревать «пропащего» чужестранца? Она воспринимает вас как раба, тренирующего ее армию, и своего любовника. Вы знаете, как осторожно мы продвигались к цели, стараясь не возбудить в отношении вас ни малейшего подозрения; его высочество укрыл вашу супругу от глаз и ушей шпионов своей матери. Мы ждали, ждали… О, еще задолго до вашего прибытия на Мадагаскар. Это не первый раз, когда мы составляем заговор…

– Она безумна! – взрывается вдруг принц. – Вы же знаете, она безумна и ужасна – это кровавая женщина! Она – моя мать, и… и… – Он затрепетал, сцепив руки. – Я не ищу трона ради корысти или власти! Я хочу спасти свою страну, прежде чем она уничтожит всех или обратит против нас ненависть всего мира! А так и будет, да, так и будет! Великие державы не станут терпеть вечно! – Принц переводил взгляд с Лаборда на Ракухадзу и обратно. – Вы знаете это! Вы все это знаете!

Мне было невдомек, к чему он клонит, но Лаборд объяснил:

– Вы, Флэшмен, не один такой. В прошлом месяце бриг под названием «Мария-Лаура» был выброшен на берег близ Тамитаве. Его шкипер, некто Джейкоб Хеппик, американец, был продан в рабство, как и вы. Через своих друзей я выкупил его… – Француз вдруг фыркнул. – Есть еще пять рабов-европейцев, которых мне удалось тайно выкупить, чтобы спасти их от злой судьбы, – это несчастные, обездоленные люди вроде вас и вашей жены. Мои друзья прячут их. Но их правительства ведут поиски – поиски, на которые королева отвечает оскорблениями и угрозами. Она дошла до такой глупости, что велела схватить нескольких иностранных торговцев – этих людей забрали с кораблей, обрекли на принудительные работы – это все равно что рабство. Сколько еще Франция, Англия и Америка будут выносить подобное?

– Прямо в этот самый момент, – он наклонился вперед, похлопывая меня по колену, – на рейде Тамитаве стоит британский военный корабль, капитан которого направил королеве протест. Та отклонит его, как всегда, и сожжет заживо еще сотню христиан, чтобы выказать иностранцам свое презрение! Долго ли ждать, когда вместо одиночного корабля придет эскадра, высадит десант, который направится на Антан и скинет ее с трона? Неужели ей кажется, что Лондон и Париж позволят ей безнаказанно вытворять такие вещи?

Я едва стерпел: а какого ч-та вам тут не так? В жизни не слышал лучшей новости: Б-г мой, английские «красные куртки» и «синие бушлаты» штурмуют эту ч-ву столицу, разносят в клочки этих вонючих хова, скидывают королеву с трона… Что за картина! Впрочем, до меня тут же дошло, что этим малагасийским джентльменам она может не внушать подобного энтузиазма. Им не улыбается сделаться очередным доминионом Англии или Франции, нет; они предпочитают возвести на трон доброго короля Ракуту, насадить цивилизацию, и тогда удовлетворенные державы с удовольствием оставят их страну в покое. Вот почему они так спешат избавиться от мамаши, пока та не спровоцировала вторжение. Но Лаборду-то что за интерес – он ведь не малагасиец? Нет, зато он – лягушатник до мозга костей, и ему пуще прочих не по нраву увидеть над Антаном «Юнион Джек». Видите, вращение в политических кругах не прошло для меня даром.

– Она погубит нас! – снова восклицает Ракута. – Приведет к войне! И в своем безумии не остановится ни перед какими жертвами…

– Нет, ваше высочество, – говорит Ракухадза. – Не приведет: мы ей не позволим. На этот раз нас ждет успех.

– Вы поняли, что должны сделать? – серьезно глядя на меня, спрашивает Лаборд. – Вам следует отправить гвардию в марш-бросок на Анкай, это всего в тридцати милях отсюда. Ничего более. Обычный трехдневный учебный марш под началом их собственных командиров, как всегда.

– Теклавский и Антаварский полки останутся в Антане, – продолжает Ракухадза. – Они не предпримут ничего: их командиры перейдут на нашу сторону, как только убедятся в успехе переворота.

– Мы нанесем удар на вторую ночь после ухода гвардии, – говорит Андрияма. – Я буду в приемной королевы, тридцать моих людей во дворце. По сигналу они схватят королеву и избавятся, при необходимости, от дворцовой охраны. Генерал Ракухадза соберет командиров и вместе с Фанкануникакой провозгласит нового короля. Все займет не более часа. Когда вести о перевороте дойдут до гвардейцев в Анкае, будет слишком поздно. Энтузиазм народа закрепит наш успех…

– Они преданы мне, – горячо заявляет Ракута. – Они ждут, когда я приду и освобожу их, и…

– Да, ваше высочество, – говорит Ракухадза. – Вы можете рассчитывать на нас в этих планах.

Я не мог не заметить, что обращение их с Ракутой, будущим королем, носит излишне вольный характер. Не сложно представить, кто станет действительно править Мадагаскаром. Но мне до этого дела мало – я пытался переварить ту взрывную смесь, которой меня накормили. Да, эти ребята не относились к разряду нерешительных конспираторов, и я едва успевал переводить дух. Изложено все гладко – но ч-т возьми, какой ужасный риск! А если что-то пойдет не так, примеры чему, похоже, имеются? При одной мысли о возмездии Ранавалуны меня обдавало холодом. А я ведь окажусь в самой гуще… Мне хотелось плакать при мысли, что английский корабль в эту самую минуту находится не далее как в четырех днях пути к востоку отсюда. Нет ли возможности улизнуть от… Нет, не выйдет. Может, Лаборд сам справится? А вдруг королева уже пронюхала? У нее везде шпионы… Я поймал себя на мысли, что гляжу на Фанкануникаку. Кто знает: может ей все известно и она уже усмехается злорадно, дожидаясь своего часа. Мне вспомнились те жуткие ямы и тот вопящий малый с обваренной рукой…

– Так вы с нами? – спрашивает Лаборд, и я замечаю, что все смотрят на меня: Фанкануникака ободряюще, но испуганно; принц – почти умоляюще; Ракухадза с Андриямой – хмуро, а француз, запрокинув голову, изучающе и пытливо. В тишине легкого летнего домика до меня доносились слабые звуки музыки. В мозгу моем крутился идиотский, бесполезный вопрос, но, будучи трусом, я не мог его не задать, хотя ответ в любом случае не сулил успокоения:

– А вы уверены, что королева ни о чем не догадывается? Речь шла о тридцати, которым предстоит все исполнить; не мог ли затесаться среди них шпион? Эти двое часовых снаружи…

– Один из этих часовых – мой брат, – говорит Андрияма. – Второй – мой лучший друг. Те тридцать, которых я поведу, набраны из беглых и разбойников, людей, которые уже приговорены к смерти. Им можно доверять, ибо даже если они предадут нас, их в любом случае ждет яма с кипятком.

– Королева и канцлер Вавалана ни о чем не подозревают, – вставляет Ракута. – Я уверен. – Он заерзал на стуле, с надеждой глядя на меня.

– Когда я и моя жена окажемся на свободе? – спрашиваю я, глядя принцу прямо в глаза, но ответ последовал от Лаборда.

– Через три дня. Завтра вы должны отослать гвардию в Анкай, и через день мы нанесем удар. С этого момента вы будете свободны.

«Если останусь жив, конечно», – думаю я. Лицо мое налилось румянцем, а это верный знак, что я на грани паралича от страха. Но что мне оставалось, кроме как принять предложение? Разве они не спланировали все в лучшем виде, а? Не дали старине Флэши времени, чтобы надуть их, если ему придет такое в голову. Вот ведь хитрые мерзавцы. Но даже так они сочли нелишним сделать мне последнее напоминание. После того как принц, завершая наши маленькие посиделки, произнес какие-то правильные слова, мы потихоньку стали расходиться. Но стоило мне направить свои дрожащие стопы в сторону двора, где разгул шел такой, что впору мертвому проснуться, Ракухадза ухватил меня за локоть.

– Одну минуту, генерал-сержант, с вашего позволения, – он раскуривал очередную чируту, и прежде чем продолжить, внимательно огляделся вокруг. – Я наблюдал за вами: мне сдается, вы не отличаетесь хладнокровием.

Бог знает, откуда у него сложилось такое впечатление. Чтобы продемонстрировать самообладание, я издал притворный возглас удивления.

– Хладнокровие необходимо, – продолжает этот здоровый у-док, кладя мне на плечо руку. – Человек нервный, находясь в вашем положении, может поддаться страху. Он может прийти к ошибочному выводу, что ему выгоднее выдать наш заговор королеве. – Я попытался возразить, но генерал прервал меня. – И совершенно напрасно. Любая благодарность, которую почувствует к нему королева – если такое вообще возможно – будет сведена на нет ее ревностью, когда она узнает о неверности своего любовника. Мамзель Бумфумтабеллилаба – женщина привлекательная, как вы могли убедиться. Думаю, вы находили ее именно такой, когда я застал вас с ней вечером. Королева будет очень недовольна, если услышит об этом.

По пути на двор он держал меня под руку.

– Припоминается мне один из прежних ее… фаворитов. Он имел неосторожность всего лишь улыбнуться одной из фрейлин Ее Величества. Так больше улыбаться ему не пришлось – по-крайней мере, мне так кажется, поскольку трудно судить по человеку, с которого живьем содрали кожу. Есть тут чего перекусить? Просто умираю с голоду!

XII

Хотя большую часть жизни я врал и притворялся, у меня нет особой тяги к заговорам: в таких делах тебе больше приходится полагаться на подлость других людей, чем на свою собственную. Впрочем, они выглядели вполне надежной шайкой, вдобавок времени оставалось мало, и это уменьшало шансы на провал: не сомневаюсь, если пришлось бы ждать дни или недели, нервы мои обязательно дали бы сбой, или я еще чем-нибудь себя выдал. Отправившись после бессонной ночи на утренний развод, я трепетал, как вытащенная на берег рыба. Мне казалось странным даже то, как мой ординарец подает мне горячую воду для бритья, – не кроется ли здесь чего, а? Разве не подозрительно, что он ведет себя в точности так же, как все эти месяцы? Может, знает чего? Когда пришло время приступать к своим обязанностям – раздавать указания своему маленькому штабу инструкторов, – шпионы мерещились мне повсюду, и я вел себя, как нервический актер из «Макбета».

Глядя на равнодушные черные физиономии своих штабных и пытаясь скрыть дрожь в руках, я понял, что самая серьезная из моих проблем – это найти благовидный предлог для отсылки гвардии в Анкай. Г-ди, что же придумать? Тренировка гвардейцам ни к чему, они и так уже вымуштрованы… Я не мог найти выхода, но приказал построить их, в надежде, что Бог подскажет путь. И Он не подвел. Солдаты глядели орлами, как всегда, зато младшие офицеры, побывав накануне на вечеринке у королевы, стояли, как в воду опущенные. Ухватившись за случай, я отправил их маршировать в колоннах, и через пять минут плац напоминал поле боя у Бородино: хова наталкивались друг на друга, роты перемешались, непроспавшиеся офицеры метались, срывая голос. В счастливом озарении я приказал оркестру играть марш, и так как у большинства музыкантов глаза еще смотрели крест-накрест, и дули они в трубы не с того конца, замешательство сделалось полным.

Я разъярился, поместил пьяных офицеров под арест, наорал на всех и заявил, что буду гонять их маршем с полной выкладкой, пока гвардейцы снова не приобретут божеский вид. «Идем в Анкай! – реву я. – Встанем лагерем на равнине без тентов и палаток, и пусть только кто попробует заболеть: засеку до смерти». Выглядело все очень убедительно, и войска пошли, сопровождаемые звуками оркестра, игравшего сразу три марша одновременно. Я смотрел на них, исчезающих в облаке пыли, и думал: «Ну вот, моя роль сыграна „на отлично“, и даже если заговор окончится неудачей, курс моих акций должен остаться достаточно высок».

Но для ума вроде моего это утешение слишком слабое. Весь день я беспокоился, как там идут дела у Лаборда и прочих – впереди были еще сутки – времени достаточно, чтобы сведения о заговоре могли просочиться – и поэтому я дергался при малейшем шорохе. К счастью, этого вроде бы никто не заметил; не сомневаюсь, что все мои выходки – как и их собственные – объяснялись излишествами прошлой ночи. Из дворца вестей не было, все шло как всегда. Наступил вечер, и я приготовился уединиться пораньше с бутылкой анисовки, чтобы скоротать темные часы.

Я лежал, потягивая анисовку и прислушиваясь к далеким звукам дворца, и в тысячный раз говорил себя, что беспокоиться не о чем – при удаче через два дня мы с Элспет, с благословения Ракуты, отправимся в Тамитаве. Там сядем на первый же английский корабль – и до дома, подальше от этого дь-ского места. Здесь могло быть не так плохо – при отсутствии Ранавалуны, конечно. Остров – рай для финансовых операций: богатая страна, новые рынки; можно завести торговлю или консультировать коммерсантов из Сити в обмен на десятую часть дохода – такие денежки на дороге не валяются. Интересно, как поступят с доброй королевой Ранди: отправят в южные провинции, должно быть, под охраной взвода головорезов-хова… Подойдет в самый раз…

Стук в дверь прозвучал, словно гром, и я подскочил в кровати, покрывшись потом. Послышался голос моего ординарца; пока я натягивал башмаки, он вошел, а за ним появились зловещие фигуры гвардейцев-хова, увешанных патронташами и прочим, с обнаженными торсами, блестящими в свете лампы. Прибывший унтер-офицер передал мне приказ явиться в королевские апартаменты. Слова по капле проникали в мой одурманенный мозг, обжигая его, как кислотой – И-се, со мной все кончено! Надевая брюки, мне пришлось ухватиться рукой за кушетку; что могло ей понадобиться от меня в такой час, и зачем посылать эскорт из солдат, если только не случилось самого страшного? Должно быть, заговор раскрыт. Но терять голову рано, может, еще и обойдется: надо отрицать все, и точка. Меня захлестнула паника – смогу ли я сохранить твердость? Нет, это конец! Ноги мои отказывались повиноваться; я едва плелся вслед офицеру, который провел меня к главному входу; мы поднялись по широким ступенькам – мне показалось, или стражников сегодня больше, чем обычно? – потом через двор к Серебряному дворцу, тускло сияющему в свете растущей луны. Миллион колокольчиков мелодично позванивал в тишине ночи.

Вверх по лестнице, через широкий коридор; ноги мои налиты свинцом, а тяжелые башмаки хова мерно топают у меня за спиной. Мне эти башмаки никогда не нравились, и я даже тешил себя идеей заменить их на сандалии, вот только не был уверен, выдержат ли последние долгие марши. О, б-ги, неужто в миг, когда жизнь моя висит на волоске, мне и подумать больше не о чем? Двери распахнулись, офицер жестом пригласил меня пройти; не помня себя, я вошел и поклонился, запечатлевая открывшуюся предо мной картину.

Она, черная и невозмутимая, сидела на троне. Было уже далеко за полночь, но будь я пр-т, если на ней не красовалось вечернее тафтовое платье в голубых оборках, и шляпа со страусовыми перьями. Я распрямился, чувствуя на себе ледяной взгляд, но не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Рядом с королевой застыли две служанки, за ними виднелась тощая фигура канцлера Ваваланы, который, вздернув нос, буравил меня своими хитрыми глазками. Фанкануникака тоже был тут – я посмотрел на него, но на черной физиономии секретаря ничего не отражалось. И тут сердце мое упало в пятки, и я едва не вскрикнул.

В стороне, между двух стражников, стоял барон Андрияма. Одежда разодрана, лицо искажено мукой, руки связаны; он едва держался на ногах. На полу перед ним возвышалась зловонная кучка. В уме моем, как вспышка, мелькнуло слово: тангин! Значит, ей все известно. Это конец.

Краем глаза я видел, что она смотрит на меня, теребя пальцами кольцо в ухе. Потом Ранавалуна буркнула что-то, и Вавалана вышел вперед. Седоватая голова и тощее личико придавали ему забавное сходство с птицей. Он заморгал, глядя на меня, как наглый старый дрозд.

– Говори перед королевой, – негромко прокаркал он. – Зачем ты отослал гвардию в Анкай?

Я постарался придать себе озадаченный вид и твердым голосом отвечаю:

– Да живет королева тысячу лет. Я отправил гвардейцев в марш в наказание – они были пьяны и неуклюжи. Как и оркестр, – нахмурившись, я заговорил громче: – Это было невыносимо: я пятерых приказал посадить под арест. Пятьдесят миль с полной выкладкой научат их, как должно вести себя солдату, а если урок не пойдет впрок, отправлю их снова, как только вернутся!

Полагаю, прозвучать должно было убедительно: смесь сдержанного негодования с пристрастием к суровой дисциплине, – но насколько удалось исполнить задуманное, одному Б-гу известно. Вавалана испытующе смотрел на меня, и не он один: черные глаза на неподвижном, как у каменного изваяния, лице под плюмажем не опускались ни на мгновение. Нельзя дрогнуть или выдать страх…

– Их отослали не по приказу этого человека? – спрашивает Вавалана и указывает костлявой рукой на Андрияму, едва стоящему между стражей.

– Барона Андриямы? – удивляюсь я. – У него нет права командовать войсками. Как, неужто он утверждает, что приказал мне? Да у него никогда не было интереса к строевой подготовке – барон не военный даже. Я не понимаю, господин канцлер…

– Но вы знали! – кричит Вавалана, тыча в меня пальцем. – Вам было известно, что он замышлял заговор против Великого Озера, Питающего Водой! Зачем иначе вам удалять ее защиту, ее испытанных солдат?

Дав своей челюсти изумленно отвиснуть, я расхохотался прямо ему в лицо – и в первый раз стал свидетелем удивления Ранавалуны. Королева дернулась, словно марионетка, полагаю, до этого никто не осмеливался смеяться в ее присутствии.

– Заговор? Вы, верно, шутите, канцлер? Если так, то шутка неудачна, – оборвав смех, я нахмурился, заметив тень сомнения в его глазах.

«Вот твой шанс, парень, – подумал я. – Гнев и возмущение: только они могут спасти тебя, притворно верноподданный старина Гарри!»

– Кто осмелится злоумышлять против Ее Величества или утверждать, что я знал об этом? – раскрасневшись, я буквально орал, и Вавалана совсем сник духом.

– Довольно! – Ранавалуна отняла руку от кольца в ухе. – Подойди сюда.

Я выступил вперед, заставляя себя глядеть прямо в эти гипнотические зрачки; во рту сделалось совсем сухо. Сработал ли мой спектакль? Поверила ли она мне? Она вглядывалась в меня своим леденящим взглядом целую минуту, потом потянулась и взяла меня за руку. Сердце мое дрогнуло, и она проронила одно-единственное слово:

– Тангин.

Сердце замерло, и я едва не лишился чувств. Это означало, что королева не верит мне или, по меньшей мере, сомневается, что почти так же скверно. Взяв меня за руку, она обрекла меня на испытание Божьим судом, эту ужасную, чокнутую ордалию Мадагаскара, которую человек едва ли способен пройти и остаться в живых. Я услышал стук собственных зубов и принялся умолять и жаловаться, божиться в своей верности, называя ее самой добрейшей и милейшей из королев. Только понимание того, что признание означает верную и безоговорочную смерть, заставило меня удержаться и не выдать весь заговор – тангин давал хоть призрачный шанс. Угрюмое лицо не переменилось. Она выпустила мою руку и сделала знак страже.

Пока они занимались своими адскими приготовлениями, я скорчился в три погибели, не видя ничего, кроме черных мускулистых рук, которые скребли ножом косточку тангина; серые пористые хлопья сыпались на блюдо, на котором уже лежали три кусочка высушенной куриной кожи. Вот он, мой смертельный яд. Один из стражей рывком поднял меня и скрутил за спиной руки; второй поднес к моему лицу блюдо. Он ухватил мою челюсть, но остановился, когда королева вдруг заговорила. Но нет, это не была отсрочка – она сделала знак одной из служанок, и все замерли – я, в частности, с выпученными глазами, устремленными на гадость, которую мне предстояло глотать, а девушка тем временем вышла и вернулась с кошелем, из которого королева торжественно отсчитала Вавалане двадцать четыре доллара. При этой финальной церемонии, знаменующей их слепую приверженность букве своего языческого обряда, нервы мои не выдержали.

– Нет! – взвизгнул я. – Отпустите меня! Я все скажу, клянусь, я расскажу все!

По милости Божьей, кричал я на английском, которого, кроме Фанкануникаки, никто не понимал.

– Сжальтесь! Меня заставили! Я расскажу…

Мою челюсть с силой оттянули, жестокие пальцы удерживали ее, и я ощутил, что рот мой наполняется отвратительным ароматом тангина. Я сопротивлялся, старался вытолкнуть эту гадость языком, но куски куриной кожи все-таки затолкали мне в глотку; сильные руки сомкнули мои челюсти и зажали нос. Я дергался, стараясь не глотать; горло горело огнем из-за отвратительного порошка, меня бил кашель, грозящий разорвать легкие. Все без толку. Я судорожно глотнул… и оказался свободен. Рыдая, в панике от мысли, что умираю, я пытался срыгнуть, но даже в этот миг ухитрился отметить заинтересованные взгляды Ваваланы и стражников и холодное равнодушие существа, неподвижно сидящего на троне.

Хватаясь за горящее огнем горло, я кричал и чувствовал, как стены комнаты медленно кружатся перед моими глазами; тут стражи снова схватили меня и поднесли к губам чашу.

– Buvez! Buvez! Пейте! Скорее! – шептал мне коротышка Фанкануникака.

И в меня хлынул целый поток рисовой воды, заливая рот и ноздри, намочив всю голову; похоже, даже легкие оказались полны жидкости. Я глотал и глотал, пока не понял, что вот-вот лопну, и не почувствовал, как исчезает отвратительное жжение во рту. И тут мой желудок содрогнулся в страшной конвульсии; за ней последовала другая, и еще, и еще. Скорчившись, я рухнул на четвереньки. О Б-же, если это смерть, то она стократ хуже, чем я того боялся! Рот мой распахнулся в крике, и тут из него хлынул поток рвоты такой силы, которой мне прежде не доводилось переживать. Рвало меня бесконечно долго; наконец я упал, совершенно без сил, жалобно скуля и совершенно равнодушный ко всему происходящему. Зато зрители поспешили подойти поближе.

Дело в том, что им предстояло выяснить самое интересное в испытании тангином: так ли, как надо, сблевала жертва? Да-да, это самый настоящий тест. Вас заставляют проглотить смертельный яд, накачивают рисовой водой, чтобы вызвать рвоту и ждут дальнейшего развития событий. Только имейте в виду – просто сблевать недостаточно, нужно ухитриться выкинуть обратно все три куска куриной кожи. Если таковое случилось – дайте пожать вашу руку, сэр, и держите шестипенсовик из кружки для подаяния. Если нет, это означает, что вы не прошли испытание, вина ваша доказана, и Ее Величество может располагать вашей шкурой по своему усмотрению.

Весело, не правда ли? И почти столь же логично, как процедура следствия, которую используют наши полицейские органы, разве что для обвиняемого более неудобно. По крайней мере, вам не приходится наблюдать с замиранием сердца за исследованием доказательств – вы слишком потрясены и измучены, чтобы переживать. Я лежал, кашляя и стеная, глаза мои были наполнены слезами боли. Тут кто-то хватает меня за волосы и поднимает на ноги; я вижу Вавалану, торжественно предъявляющего на всеобщее обозрение три мокрых куска, лежащих у него на ладони. Фанкануникака, светящийся от облегчения, кивает мне, но я еще слишком потрясен, чтобы уразуметь суть происходящего. Стражи хватают меня, перхающего и хнычущего, и заставляют опуститься на колени перед троном.[889]

А затем произошло самое невероятное. Ранвалуна простерла руку, и Вавалана бережно положил ей на ладонь восемь долларов. Королева передала монеты служанке, а канцлер вручил ей следующие восемь, которые та протянула мне. Я был слишком слаб, чтобы сообразить, что это символический жест, подтверждающий мою невиновность, но следующий ее поступок разъяснил все дальше некуда. Когда я взял деньги, она сжала мою ладонь, привстала с трона и потянулась ко мне. Когда наши лица почти соприкоснулись я, к крайнему своему удивлению, увидел слезы, застывшие в этих жутких змеиных очах. Ранавалуна нежно потерлась об меня носом, потом прикоснулась губами к щеке. Потом снова села, обратила взор на несчастного Андрияму и прошипела что-то по-малагасийски – быть может, напоминала ему о необходимости поддевать шерстяные подштанники, но вряд ли, поскольку барон вскрикнул от ужаса и рухнул перед ней на пол, пытаясь ухватить за ногу, но стражи схватили его и поволокли к дверям. От его криков волосы встали дыбом у меня на голове – чуть меньше рвоты, и меня тащили бы точно так же.

Фанкануникака стоял рядом; по его знаку я поклонился, пошатываясь, и попятился к выходу. Ранавалуна сидела в той же позе, и ее страусовый плюмаж кивал в такт словам, которые она нашептывала своему идолу-бутылке; служанки с несчастным видом принялись протирать полы. Двери закрылись за нами.

– Сильно трогательно. Королева любить вас много, так рада вы здорово блевать, шибко радоваться – тангин не умереть! – Фанкануникака буквально скакал от переполняющих его чувств. – Она никого не любить так сильно, разве что королевский буйволы – но они ведь не люди. Но быстрее: еще много-много опасно для вас, для меня, для всех – Андрияма расскажет про заговор.

Он провел меня по коридорам к своему маленькому кабинетику, закрыл дверь на задвижку и перевел дух.

– Расскажите про Андрияму? Что произошло?

– Кто знает, – вскинул брови секретарь. – Кто-то предать, этот пес Вавалана заслать шпион, быть может, вынюхать что-то. Королева заподозрить Андрияма, дать ему тангин, он плохо блевать, не так, как вы. Меня не быть там вовремя, не мог помочь, как вам, подсыпать чуть-чуть каскара в рисовый вода, вызвать сильный рвота – удачно и здорово, вот.

Не удивительно, что меня так стошнило. Я готов был расцеловать маленького балабола, но тот не находил себе места от беспокойства.

– Андрияма скоро заговорить. Его страшно пытать теперь – хуже испанский инквизиция: жечь и резать на мелкий кусочки… – Фанкануникака вздрогнул, закрыв лицо ладонями. – Он визжать про заговор, про меня, про вас, про Ракухадзу, Лаборда…

– Б-га ради, говорите по-французски!

– … Вавалана и королева все узнать. Быть может, скоро прийти за нами, тоже пытать, потом тайбернская джига плясать! Одна надежда – переворот немедленно: гвардия нет, марширует в Анкай, левой-правой! Надо сообщить Ракухадзе и Лаборду про подозрения королевы. Андрияма скоро сломаться…

Он продолжал причитать, я же отчаянно обдумывал ситуацию. Секретарь прав: малагасийцы – народ отважный и крепкий, как тиковое дерево, но Андрияме не выдержать пыток, которые молодчики королевы вершат над ним, быть может, уже в эту самую секунду. Барону развяжут язык, и мы покойники. Клянусь Георгом, эта маленькая чертовка удивила меня: разве не были у нее глаза на мокром месте от радости, что я пережил тангин? Ага, и еще она всплакнет в подушку, когда меня сбросят со скалы за измену. Если нам удастся найти Лаборда и Ракухадзу, сумеют ли они совершить переворот немедленно? Где эти тридцать мерзавцев Андриямы? Знает ли Ракута о случившемся? Ракута… Б-г мой, Элспет! Что станется с ней? В отчаянии я молотил кулаком по столу, пока Фанкануникака верещал на помеси малагасийского и английского. И тут передо мной открылся единственный путь, суливший весьма призрачную надежду, но выбор был между ним и верной смертью. Гамбит Флэшмена: не уверен, что предпринять, беги.

– Послушайте, Фанкануникака, – говорю я. – Предоставьте это мне. Я разыщу Лаборда и Ракухадзу. Но мне нужно быстро передвигаться – требуется лошадь. Можете сделать для меня распоряжение на королевские конюшни? Без него мне коня не дадут. Ну же, приятель, – не могу же я рыскать по всему ч-тову Антану пешком? Впрочем, погодите – понадобится не одна лошадь. Выпишите приказ на дюжину, чтобы я мог снабдить ими Лаборда или Ракухадзу, – тогда они смогут собрать парней Андриямы.

Он в ужасе уставился на меня.

– Но какой основание? Если быть приказ об отдать все лошади, кто-нибудь подозревать, закричать «пожар» и «Боу-стрит»…[890]

– Скажите им, что это для гвардейских офицеров, которых я отправил в марш на Анкай! Королева-де спохватилась их и они должны во весь опор скакать назад! Ч-т, придумайте что угодно! Быстрее, парень, – может, в эту самую минуту Андрияма выкладывает все как на духу!

Это доконало его: он схватил перо и принялся строчить, я же нетерпеливо нависал у него над плечом. Минуты утекали, с каждой из них шансы мои делались все призрачнее. Я сунул приказ в карман. Оставалось последнее.

– У вас есть пистолет? Ну, может быть, шпага? Мне нужно оружие, на всякий случай. – Я надеялся, что этот случай не наступит, но нельзя же отправляться в путь с голыми руками. Он стал рыться и разыскал кое-что в соседней комнате – находкой оказалась всего лишь церемониальная рапира с резным эфесом из слоновой кости и без гарды, но сойдет и она. Ощутив в руке клинок, я подумал вдруг: «А что, если взбежать наверх и прирезать черную ведьму прямо на троне… Или подбить на это Фанкануникаку?» Тот аж взвизгнул от страха и неудовольствия.

– Нет, нет, нет! Никакого кровопролития! Только смещение. Великая королева, бедная женщина – как гадко! Была бы она только смирная и тихая, мы бы никогда не строить заговор, ей-ей! Теперь же все крах, всех ждет арест и мучения! – Он всплеснул руками. – Скорее найти Лаборд, я буду ждать. О, ну и дела! Кого-то могут схватить, или королева заподозрить…

– Бросьте, – говорю я ему. – Впрочем, знаете что – у вас ведь рука набита по части добавления порошков в напитки? Попробуйте передать бедолаге Андрияме что-нибудь освежающее, а? Избавим его от страданий, пока он не заговорил, как думаете? И не вешайте нос, Фанкануникака! Мы же старые приятели, отлично проводить время! Да здравствует Хайгейт и к ч-ту Блюкоут-скул,[891] а?

С этим словами я удалился, оставив его причитать. Стараясь умерить шаг, я спустился по парадной лестнице, миновал дворцовую стражу, пересек двор и вышел на улицу. Час был ранний, но народ сновал вовсю – в округе дворца жизнь кипела допоздна, и лучшее общество только расходилось после затянувшихся обедов и обсуждения вчерашней оргии. Можете быть уверены, здешние аристократы не меньше своих цивилизованных братьев и сестер любят скандалы. Улицы были ярко освещены, но никто не удостоил меня вниманием, пока я лавировал между пешеходами и седанами. Фанкануникака одолжил мне длинный плащ, под которым я мог скрыть рапиру, – рабам такие вещи носить не полагалось – и за исключением белого лица и баков ничто не выделяло меня в толпе прохожих.

До конюшен было минут пять ходу, и вскоре я уже с притворным равнодушием стоял у входа, ожидая, пока хмурый унтер-офицер разберет почерк Фанкануникаки. Служака плохо понимал французский, но я постарался втолковать ему суть приказа, а когда он узнал во мне генерал-сержанта, дело было в шляпе.

– Двух лошадей для меня, – говорю, – и дюжину для гвардейских офицеров в Анкае. Выводите их немедленно, направьте грума и прикажите ему идти по следам гвардии, но не слишком быстро. Я не хочу, чтобы животные устали, ясно?

– Нет грумов, – тупо пробормотал он.

– Ну так найди! – рявкнул я. – Или ты хочешь, чтобы я доложил о тебе королеве, да живет она тысячу лет? На Амбухипутси захотел? Не найдешь – мигом окажешься на самой вершине утеса. И кстати, проследи, чтобы к седлу каждой лошади была приторочена бутылка с водой и в сумах имелся полный рацион дзаки.

Оставив его белым настолько, насколько способен побледнеть перепуганный ниггер, я неспешно порысил к дворцу принца Ракуты, ведя в поводу запасную лошадь. Прибавить ходу я не смел, ибо в Антане и так нечасто увидишь верхового, а в такой час ночи мчащийся во весь опор всадник способен переполошить всех. Нет ничего хуже, когда каждая секунда на счету – мне вспоминается то, как я, едва живой от ужаса, вез сквозь осадные линии при Лакноу донесение Кэмпбелла или то выматывающее душу ожидание у причала в Мемфисе, когда путешествовал с переодетой беглой рабыней на пароходе, а ищейки преследовали нас по пятам. Тебе приходится делать безмятежный вид, в то время как все внутри тебя готово разорваться от напряжения. Заговорил уже Андрияма? Известно ли королеве все? Не вопит ли уже Фанкануникака под ножами палачей? Открыты ли городские ворота? Как правило, их никогда не закрывают – если я обнаружу их запертыми, это верный знак, что дело наше – табак. И тогда да смилуются небеса над нами.

Расположенный на окраине дворец Ракуты стоял поодаль от остальных домов, за частоколом, к которому примыкали заросли невысоких деревьев и кустарника. В них, подальше от глаз, я и оставил лошадей, молясь про себя, чтобы малагасийским скакунам не взбрело в голову убрести или заржать, и решительно направился к главным воротам. Там под фонарем дремал привратник, который с готовностью пропустил меня, – этим ребятам ни до чего нет дела, – и через минуту я уже расталкивал ключеверта джиггер-дуббера[892] у парадного входа. Я отрапортовался, что прибыл из Серебряного дворца с посланием для его королевского высочества.

Результатом стало появление дворецкого, знавшего меня в лицо, но стоило мне запросить немедленной аудиенции, тот пренебрежительно скривился.

– Их высочества еще не вернулись, господин… э-э… генерал-сержант. Они обедают у графа Путрафантуна. Вы можете подождать здесь, на крыльце.

Это был удар – времени было в обрез. Я заколебался, потом пришел к выводу, что надо идти ва-банк, другого выхода нет.

– Нет необходимости, – махнул рукой я. – Мое поручение касается чужестранки, которую следует немедленно направить в Серебряный дворец. Королева желает ее видеть.

Не будь мои нервы натянуты как струна, меня бы даже развлекло зрелище серии эмоций, сменявших друг друга на морщинистой черной физиономии. Цепь размышлений дворецкого явно сводилась к следующему: перед ним всего лишь чужеземец из десятой касты, раб; с другой стороны, он имеет чин генерала и наделен неограниченной властью, и что еще важнее, исполняет на текущий момент роль фаворита и возлюбленного королевы – это всем известно. И поручение дано ему самим троном. Все это пронеслось в покрытой шерстью голове. Насколько стращал его принц необходимостью хранить существование Элспет в строжайшем секрете, я не знал, зато видел, что старик явно склонен внять тому, что подсказывала ему мудрость и мысль об Амбухипутси.

– Я должен известить ее, – произнес он наконец. – И подготовить эскорт.

– Не стоит, – отрезал я. – Седан ждет меня за воротами.

Дворецкие – люди дь-ски ограниченные; он вознамерился было спорить, так что мне пришлось пригрозить ему: если он в мгновение ока не представит рабыню к воротам, я отправлюсь во дворец и скажу королеве, что дворецкий принца в ответ на ее приказ только фыркнул и захлопнул передо мной дверь. Ниггер весь затрясся, больше от ярости, чем от ужаса, но важно потопал за ней. Несложно было догадаться, что старик сейчас почем свет кроет дурацкие новые порядки.

Я расхаживал по крыльцу и ждал, грызя ногти и вздрагивая при мысли, сколько времени требуется этим клятым бабам, чтобы одеться. Десять против одного, что она сейчас крутится перед зеркалом, начесывая локоны и строя недовольные гримаски, а Андрияма, быть может, уже выкладывает все и аресты идут полным ходом, а щупальца Ранавалуны уже тянутся через весь город, незримо опутывая меня. Я вздрогнул и выругался вслух, потом, заслыша женский голос, ворвался в дверь. Точно, вот она – спускается по лестнице, в плаще и чепчике, а следом ковыляет дворецкий, неся нечто, по виду напоминающее шляпную коробку. При виде меня она вскрикнула, но прежде чем я успел дать ей знак молчать, раздался звук, от которого волосы у меня поднялись дыбом, а рука потянулась к эфесу рапиры. Через открытую дверь просматривалась длинная дорожка, ведущая к главным воротам. Там было еще темно, но можно было разглядеть какое-то движение. Послышались звяканье металла, отрывистые команды, топот ног – и в свете лучей фонаря, блеснувших на стали и коже, моему потрясенному взору предстала колонна гвардейцев-хова.

XIII

Может статься, я обделен многими талантами, зато имею скромный дар по наитию находить черный ход, когда в парадный ломятся легавые, кредиторы или обманутые мужья. Имея на сей раз преимущество в виде должным образом одетых башмаков и штанов, я, даже обремененный необходимостью тащить с собой Элспет, действовал со скоростью, с какой крыса шмыгает в сточную канаву. Дворецкий даже рта не успел раскрыть, а Элспет только вскрикнула от неожиданности, когда я схватил ее в охапку и помчался по коридору за лестницей.

– Гарри! Куда мы бежим? Мы же забыли шляпную картонку!

– К ч-ту картонку! – прорычал я. – Заткнись и беги!

Мы свернули за угол – там обнаружился проход, явно выводивший на задний двор; я помчался по нему, а моя протестующая половинка держала норовящий свалиться чепчик и испуганно взвизгивала. В одной из боковых дверей показалась изумленная черная физиономия; я врезал по ней, и Элспет охнула. Коридор заворачивал вправо, выругавшись, я влетел в пустую залу: в сумерках перед нами предстал длинный обеденный стол с рядами стульев, а за ним виднелись французские окна. Волоча жену за собой, я распахнул их и выбрался наружу. Мы оказались в полумраке сада. Я навострил уши: ничего.

– Гарри! – пролепетала она мне на ухо. – Что происходит? Отпусти мою руку – не надо меня тащить, слышишь?

– Придется потерпеть, если не хочешь умереть, – прошипел я. – Тихо! Нам грозит страшная опасность, понимаешь ты или нет? Они схватят нас. И убьют! Ради тебя самой, делай что я говорю, и ни слова!

Между зарослями вилась тропа; мы поспешили по ней. Запыхавшаяся Элспет шепотом требовала объяснить ей, что случилось. Я наконец сумел сориентироваться: мы у боковой стены и подъездная дорога слева от нас. От невидимых нам парадных дверей доносился хор резких голосов. Говорили, к несчастью, по-малагасийски, но мне удалось разобрать достаточно, чтобы онеметь от ужаса: «Генерал-сержант… арестовать… найти…» Я тихо застонал, и Элспет опять запричитала:

– Ах, мое платье разодрано! Гарри, так нельзя! Что ты… что мы… Ох!

Я зажал ей рот ладонью:

– Тихо ты, дура! Мы бежим! Солдаты гонятся за нами! Королева хочет убить меня!

Она издала приглушенный звук, потом высвободилась.

– Как смеешь ты обзывать меня таким ужасным словом! С какой стати? Отпусти меня сию же секунду! Ты мне руку сломаешь, Гарри! И что ты несешь про короле…

Гневная тирада прервалась, так как я снова заткнул ей рот ладонью.

– Б-га ради, женщина, нас же услышат! – Я прижал ее к стене. – Говори тихо, ладно?

Я неосторожно убрал руку.

– Вот еще! – на этот раз она хотя бы говорила шепотом. – Чего это ты… Ах, ты ведь разыгрываешь меня! Тогда скажу: это неудачная шутка, Гарри Флэшмен, и я…

– Элспет, прошу тебя! – Я умолял, потрясая перед ней кулаком. – Это правда, клянусь! Если они найдут нас, нам конец!

Выражение моего лица отчасти убедило ее; по крайней мере прелестный ротик открылся и закрылся вновь, издав жалобное: «Ох!»

Потом, когда я, пригнувшись, пытался уловить хоть малейший шум, до меня донесся едва слышный шепот:

– Но, Гарри, как же моя шляпная картонка…

Я посмотрел на нее, не говоря ни слова, потом набрался смелости и заглянул за угол. На крыльце, опершись на копье, стоял хова. Из холла доносились далекие голоса – пр-тый дворецкий явно капитулировал. Вдруг позади нас, в саду, зазвучали крики и треск. Элспет взвизгнула, я подпрыгнул на месте. Стражник на крыльце тоже, надо полагать, услышал звуки, потому как обратился к кому-то в доме. К моему ужасу, на крыльцо вышел унтер-офицер со шпагой в руке и побежал вдоль фасада в направлении нашего угла.

Оставалось только одно. Я схватил Элспет и повалил ее лицом вниз на землю, укрыв в густой тени от стены, сам запрыгнул на нее и шепотом приказал молчать и не шевелиться. Мы успели вовремя: хова обогнул угол и остановился прямо возле нас – гравий похрустывал под его башмаками буквально в шаге от головы Элспет. На один ужасный миг мне показалось, что он нас заметил: огромный черный силуэт с поблескивающим клинком в руке возвышался над нами, но не двигался. Я сообразил, что ниггер оглядывает задворки, напряженно прислушиваясь. Элспет слабо трепыхалась подо мной, край ее лица белым пятном выделялся в темноте. «Г-ди И-се! – молился я. – Только бы он не посмотрел вниз!» Хова пролаял что-то по-малагасийски и сделал полшага вперед… Кровь заледенела у меня в жилах, поскольку башмак его прошел в нескольких дюймах от головы Элспет… и опустился прямо ей на ладонь!

Она дернулась подо мной. Затем он, должно быть, перенес вес на эту ногу, поскольку я, как в страшном сне, услышал слабый хруст, и все ее тело затрепетало. Парализованный, я ждал ее крика – тогда унтер обязательно заметит нас! – но со стороны черного хода донесся оклик, и наш ниггер закричал в ответ, а затем двинулся вперед, задев мои волосы. Секунда, и он исчез, растаяв в темноте на тропинке. Элспет судорожно выдохнула, издав тихий стон. В один миг я вскочил, поднял ее и, почти таща на себе, повлек в густые заросли на лужайке, понимая, что нам нельзя терять ни секунды, и моля небеса не дать ей потерять сознание. Если нам удастся незамеченными пробраться сквозь кусты, держась параллельно дорожки, мы доберемся до ворот. Оставили они там часового?

По счастью, заросли совершенно скрывали наши передвижения; миновав их, мы, переводя дух, остановились за кустами папоротника ярдах в десяти от ворот. Позади нас, на освещенном лампой крыльце, стоял стражник; вглядываясь сквозь листья, я видел тусклый свет фонаря у ворот, но не слышно было ни единого звука, кроме далеких голосов, доносившихся с задней стороны дома. Они не приближаются? Я осторожно подполз поближе к воротам. Г-ди, вот и ч-тов хова! Гигант стоял, держа копье поперек, и смотрел в сторону усадьбы. Свет фонаря играл на обнаженной груди и бицепсах, от этой обезьяньей морды и блеска наконечника копья сердце мое ушло в пятки: мне не проскочить мимо него, только не с Элспет на буксире! И в этот момент моя благоверная снова решила подать голос:

– Гарри! – прошептала она мне на ухо. – Тот человек… он наступил мне на руку! Мне кажется, у меня сломан палец!

Полагаю, прозвучало это скорее как возмущение, нежели жалоба, поскольку она добавила слово, которое, как я полагал, ей вообще не должно быть известно.

– Чш-ш! – Я приблизил губы к ее уху. – Я знаю! Мы… мы что-нибудь придумаем. У ворот часовой – надо пройти мимо него! – Голоса у дома сделались громче. Сейчас или никогда. – Можешь идти?

– Конечно, я могу идти! Мой бедный палец…

– Тише, Б-га ради! Послушай, старушка: нам надо отвлечь его внимание, понимаешь? Того парня у ворот, ч-т!

Даже не думал, что умею шептать и кричать одновременно: впрочем, раньше мне не приходилось ударяться в бега по зарослям Мадагаскара, таща с собой тупую блондинку, мысли которой – поклясться могу – раздваивались между сломанным пальцем и забытой шляпной картонкой.

– Смотри, вот он! Теперь слушай: ты досчитаешь до пяти, до пяти, ясно? Потом встанешь и пойдешь по дороге! Ты сумеешь, дорогая? Просто пойдешь, и все. Ну же, хорошая девочка! Кивни, чтоб тебя!

Я видел, как губы ее беззвучно прошептали «Зачем?», но потом она кивнула и ни с того ни с сего поцеловала меня в щеку. Я пополз вправо, нащупывая под плащом эфес рапиры. Три… Четыре… Пять. Послышался шелест – это Элспет поднялась, с мгновение она будто колебалась, а затем вышла из кустов и повернулась к воротам.

Увидев ее, хова вытаращил глаза, подскочил фута на четыре и двинулся к ней. Через два шага воин поравнялся со мной; я сжал рукоять, сам не помня себя от страха (иди речь о другой женщине, я, скорее всего, опрометью бросился бы бежать к воротам, но тут жена как-никак…) и продираясь сквозь ветки, кинулся на него с фланга, вскинув рапиру в замахе. Пользоваться острием было бессмысленно: я рубанул наотмашь, и поскольку хова развернулся ко мне, страшной силы удар пришелся ему по лицу. Помню, как брызнула из рассеченных губ и щеки кровь, потом он зашатался и упал, крича от боли.

– Беги! – заорал я, и она, в съехавшем набок чепце и с развевающимися юбками, пронеслась мимо него.

Я помчался за ней, и тут из тени сторожки выступает еще один, с копьем наперевес. Я встал, как вкопанный, но Элспет, слава Богу, нет, и когда хова метнулся, намереваясь поймать ее, я попытался в выпаде достать его торс. Отпрыгнув, он отвел удар, и Элспет проскочила ворота, зато теперь мерзавец, пыхтя от нетерпения, решил всецело заняться мной. Острие прошло над моим плечом, я рубанул, но он быстрым, как молния, движением, парировал удар, и мы застыли в воротах друг против друга. Взгляд хова бегал, выискивая уязвимое место.

– Давай к деревьям! – заревел я и увидел, как Элспет, поправляя на ходу чепец, побежала в заданном направлении.

От дома доносились голоса, топот, и хова прыгнул, метя мне в лицо. Чисто инстинктивным движением я отвел копье и почти автоматически – да благословит тебя Господь, добрый учитель из Одиннадцатого гусарского – растянулся в выпаде. Враг заорал как пр-тый, когда острие рапиры вонзилось ему в грудь, проникая все глубже под действием его же собственного напора. Он упал, выворачивая мне руку и вынудив отпустить оружие, и через миг я уже догнал Элспет и повел ее к месту, где нас дожидались лошади, спокойно щипавшие травку.

Я закинул Элспет на одного из коней, не обращая внимания на пришедшие в беспорядок юбки, взгромоздился на другого и, поддерживая ее одной рукой, погнал животных к дороге. У ворот творился бедлам, но мне было ясно: если она не свалится – а Элспет всегда была неплохой наездницей, да и сейчас уже вцепилась в гриву здоровой рукой – им нас не догнать. Держась бок о бок, мы легким галопом доскакали до перекрестка и повернули, после чего я придержал коней. Погони не было слышно, да и в случае чего мы легко могли прибавить ходу. Выругавшись на радостях, я прижал ее к себе и поинтересовался, как рука.

– О, ужасно! – вздыхает она. – Но, Гарри, что все это значит? Эти страшные люди… Я чуть в обморок не упала! Мое платье разорвано, палец сломан, все кости болят! Ах! – Она вздрогнула. – Какие жуткие черные солдаты! Ты… ты убил их?

– Надеюсь, – говорю я, настороженно оглядываясь. – Вот, возьми мой плащ. Укутай получше голову – если они тебя увидят, мы пропали!

– Но кто они? Почему мы бежим? Что случилось? Расскажи мне немедленно, я настаиваю! Куда мы едем…

– У побережья стоит английский корабль! Мы должны попасть на него, но сначала нам нужно выбраться из этого ч-ва города. Если ворота закрыты, то даже не знаю…

– Но почему? – долдонит она, словно попугай, посасывая больной палец и пытаясь привести в порядок юбки, что было непросто, так как сидела она по-мужски. – Ах, как неудобно! Почему за нами гонятся? С какой стати им… Ах! – Глаза ее расширились. – Что ты натворил, Гарри? За что они преследуют тебя? Ты чем-то провинился? Неужели ты обидел королеву, Гарри?

– И в половину не так сильно, как она меня, – фыркнул я. – Она – это… это настоящее чудовище, и если мы попадемся ей в лапы, пиши пропало. Так что вперед!

– Не могу поверить! Это же абсурд! Со мной так хорошо обращались, и я уверена, что стоит принцу поговорить с ней…

В тот момент было не до того, чтобы драть на голове волосы, но я был очень к этому близок. Сдержавшись, я схватил ее за плечо и спокойно, насколько способен был из-за клацающих зубов, объяснил, что нам необходимо как можно скорее покинуть город и что нам надо медленно, задними улицами добраться до ворот, а через них, не исключено, придется прорываться на полном скаку. Остальное-де растолкую после…

– Ладно, – кивает она. – Тебе нет нужды повышать голос. Я сделаю, как ты говоришь, Гарри. Только все это очень-очень странно.

Стоит отдать ей должное: едва она уразумела серьезность ситуации – даже до ее пустых мозгов не могло не дойти, что творится нечто неладное, – Элспет повела себя превосходно. Ни испуга, ни слез, ни даже дальнейших расспросов. Мне доводилось встречать умных женщин, и даже таких, как Лакшмибай или Шелк, способных на любое отчаянное дело, но никто из них не стоил Элспет, когда игра шла по-крупному. Прирожденная жена солдата, о да; жаль только, что в мужья ей достался не солдат.

Но если супруга хранила хладнокровие, то я, по мере того как мы по задворкам подбирались к городской стене, а затем, держась ее, направлялись к главным воротам, приходил во все большее возбуждение. В столь ранний час народу на улицах было мало, и хотя вид двух всадников вызывал любопытство, никто нам не препятствовал. Впрочем, у меня не вызывало сомнений, что тревога уже поднята повсюду, но насколько знал я малагасийские бандубаст,[893] – последняя вещь, которую догадаются они сделать, это закрыть ворота. Их никогда не закрывают, так чего же сейчас утруждаться? Я едва не закричал от радости, когда, увидев привратные башни, понял, что путь свободен. Проход охраняли несколько часовых, да еще бродяги грелись у костерка. Нам оставалось решительно подъехать и дать им понять, что они имеют дело с генерал-сержантом. Стражники изумленно уставились на лошадей, но и только, и мы, с готовым выскочить наружу сердцем, миновали башни и порысили среди стоявших на равнине Антана хижин.

В небе над нами разгорался летний восход, и мои надежды вместе с ним – мы были на свободе и уезжали прочь! А где-то за теми далекими порозовевшими горами стоит британский военный корабль – там английская речь, христианское милосердие и безопасность, гарантированные дулами орудий. Четыре дня, самое большее, – если посланные в Анкай лошади ждут нас впереди. В этой тихоходной стране, где преследовать нас будут пешком, никому нас не догнать; даже тревога будет распространяться медленнее, чем мы движемся. Я готов был вопить от радости, но тут мысль, что нас так мало еще отделяет от этого жуткого города, притаившегося за спиной, заставила меня подхлестнуть коней.

Удача не изменила нам. Сменных лошадей мы увидели прямо перед окончательным наступлением рассвета: они пылили по равнине во главе с грумом, и никогда в жизни не приходилось мне наблюдать более отрадного зрелища. Вряд ли эти коняшки годились для легкой кавалерии, зато везли фураж и седельные сумы с дзакой и могли отлично послужить нам при должном обращении. Никакой лошади не под силу нести меня более тридцати миль без отдыха, но в любом случае Элспет тоже не выдержит больше.

Я отпустил растерянного грума, и мы помчались вперед бодрой рысью. Тому, кто учился своему ремеслу в Афганистане, не составит труда управиться с таким маленьким табуном. Моей головной болью была Элспет. До определенной поры девчонка держалась молодцом – и с достойной похвалы молчаливостью, но по мере того как мы углублялись в пустынную саванну, пережитые испытания стали сказываться. Полуприкрыв глаза, она покачивалась в седле, золотистые пряди в беспорядке падали на лицо, и хотя мне страшно не хотелось терять времени, пришлось свернуть в небольшой лесок для отдыха и приема пищи. Расположившись у ручья, я стащил ее с седла, и разрази меня гром, если Элспет не заснула прямо у меня на руках! За три часа она даже не шелохнулась; я же не спускал с равнины глаз, но не заметил ни единого признака погони.

Зато проснувшись, женушка снова принялась болтать без умолку и расспрашивать. Пока мы подкреплялись дзакой и занимались ее пальцем – перелома не было, только сильный ушиб – я попытался объяснить суть происходящего. И знаете, из всех удивительных вещей, случившихся с момента отъезда из Англии, самой необыкновенной кажется мне этот наш разговор. Втолковывать Элспет что-либо – занятие вообще не из легких, но, вспоминая, как она, с круглыми глазами, в разодранном вечернем платье и с пальцем в лубке, сидит напротив меня в том лесочке и слушает, что нам нужно спасать свои шкуры от неумолимого черного деспота, мстящего мне за участие в заговоре, я до сих пор покрываюсь испариной. Я ничего не имею против ее скептицизма, заметьте – только та форма, в которой он выражался, заставляла меня хвататься за голову.

Поначалу она просто не верила ни единому моему слову: это-де совершенно противоречит сложившемуся у нее образу Мадагаскара, и в подтверждение своей точки зрения извлекла из под остатков своего наряда потрепанную тетрадку, откуда зачитала мне свои «впечатления» о стране. Б-же правый, все они заключались в описании ч-вых бабочек, цветов, малагасийских материй и того, что она съела на обед. Именно тогда я понял, что зародившееся у меня во время встречи с ней во дворце Ракуты подозрение оправдалось совершенно – Элспет провела здесь шесть месяцев и не имела ни малейшего представления о том, куда на самом деле попала. Ну, я и раньше знал, что она тупая, но это не лезло ни в какие рамки, о чем я ей и сообщил.

– Откуда же мне было знать? – говорит она. – Принц с принцессой были сама любезность, ты тоже уверял меня, что все хорошо. С какой стати мне было догадаться, что все наоборот?

Мы снова тронулись в путь, а я продолжал разглагольствовать, и так почти весь день, к вечеру которого мы оказались на восточном краю плато, у Ангаву, где устроили привал в подходящем лесочке. К этому моменту я наконец вбил ей в голову, что за а-ское место этот Мадагаскар и от какой ужасной участи мы бежим. Вам, быть может, покажется, что это заставило мою благоверную пораженно смолкнуть, – ну так вы не знаете моей Элспет.

Она была ошеломлена, но вовсе не испугана, скорее даже возмущена. Это возмутительно, заявляла она, и нестерпимо: почему мы (под коими, как я понимаю, подразумевалась Британская Корона) не предпринимаем никаких шагов по искоренению подобного безобразия, и куда смотрит церковь? Меня прям зло взяло – я сидел, чавкая дзакой и слушая ее, не мог отделаться от воспоминания про леди Сэйл: мы отступаем от Кабула, вокруг свистят пули джезайлей, а эта старая карга постукивает затянутыми в перчатки пальчиками по седлу и ехидно так интересуется, почему это никто не принимает мер. Да, есть в этом нечто комическое, но в то же время, когда видишь подобную мэм-сагиб, кусающую губы и возмущенно вскидывающую брови при виде опасности, от которой у самых отважных мужчин волосы встают дыбом, ты перестаешь удивляться, почему половина карты окрасилась в алый цвет Британской империи. Приходская мораль, привитая с колыбели дисциплина, развитое до предела чувство пристойности и чистоты – вот порождающие их качества, и когда они исчезнут, вместе с ними исчезнут и эти мэм-сагиб. Ну, и карта перестанет быть алой, соответственно.

Единственное, чего не могла принять Элспет, это факт, что плачевное состояние дел на Мадагаскаре является виной Ранавалуны. Королевы, по ее мнению, совершенно не способны на подобные вещи, и мать принца Ракуты – «в высшей степени любезного и обходительного юноши» – не может совершить ничего подобного. Нет-нет, причина, видимо, в том, что ее министры действуют у нее за спиной и дают ей плохие советы. «Разве королева не была добра к тебе?» – спрашивала она так хорошо знакомым мне бесхитростным тоном. Я отвечал, что за недолгое наше знакомство успел убедиться в ее злобности, хотя мы, конечно, едва перемолвились и словом. Последнее, как вам известно, было правдой, а о совместных ваннах и музицировании я умолчал. Элспет удовлетворенно вздохнула, а спустя миг спрашивает тихо:

– Тебе не хватало меня, Гарри?

Глядя на нее, сидящую в пыли на фоне зеленых листьев, в грязном платье, с золотистыми волосами, обрамляющими милое личико, такую безмятежную и недалекую, я понял вдруг, что есть лишь один способ дать ей ответ. В спешке и волнениях бегства мне он и в голову не приходил до этого мига. Когда все кончилось, мы растянулись на траве; она гладила меня по щеке, как всегда, – будто мы и не на Мадагаскаре вовсе, где страшные опасности подстерегают нас позади, а впереди ждут неизвестные пока испытания. В этот блаженный момент мне вспомнился первый наш раз, под сенью деревьев на берегу Клайда, и когда я заговорил об этом, она наконец разрыдалась и прижалась ко мне.

– Ты отвезешь нас назад… домой, – говорит. – Ты ведь такой сильный и отважный, ты охраняешь меня. Знаешь, – она утерла слезы и посерьезнела, – мне никогда не приходилось раньше видеть, как ты сражаешься. О, я, конечно, знаю из газет, да и все говорят – про твое геройство, в общем, – но у меня и представления не было, каково это на самом деле. Женщинам такое не под силу. Я видела тебя с мечом в руке – ты был так ужасен, Гарри, и так стремителен! – Элспет вздрогнула. – Немногим женам выпадало счастье убедиться, как храбры их мужья, но мне достался самый отважный, самый лучший мужчина на свете!

Она прижалась ко мне щекой и чмокнула в лоб.

Я подумал о ее пальце под тяжелым башмаком, о том, как она вела себя в зарослях и у ворот, об изнурительной скачке из Антана, обо всем, что довелось ей вынести после Сингапура. Признаюсь, мне не было стыдно, поскольку это не мой стиль, но я почувствовал странное жжение в глазах и приподнял ладонью ее подбородок.

– Старушка, – говорю, – ты у меня такая славная!

– О нет! – мотает головой Элспет. – Я такая глупая, слабая и… вовсе не славная! Бесполезная, как скажет папа. Но мне нравится быть твоей «старушкой», – она положила мне голову на грудь, – и думать, что я нравлюсь тебе чуточку больше, чем… эта жуткая королева Мадагаскара, миссис Лео Лейд, те китайские леди, которых мы видели в Сингапуре, или Китти Стивенс, или… ах, не все ли равно, любимый?

– Какая еще, ч-т побери, Китти Стивенс?

– А ты разве не помнишь? Та тощая, скверно сложенная брюнетка с горящими глазами – видимо, ей кажется, что такой взгляд делает ее более привлекательной, я даже не знаю. Ты два раза танцевал с ней на Кавалерийском балу и провожал ее в буфет, попить негуса…[894]

Перед рассветом мы снова тронулись в путь, миновав проход Ангаву, ведущий на плато Анкай. Нужно было соблюдать осторожность, потому как гвардейцы-хова, которых я сюда заслал, находились где-то неподалеку. Я принял к северу, и мы, должно быть, обогнули их, ибо не встретили ни души до форта Мангару, обитатели которого недоуменно вытаращили глаза, видя пересекающий реку небольшой табун. Впереди, до места, где кончались джунгли и начинались горы, простиралась равнина, но двигались мы медленнее, чем я рассчитывал: выходило, что нам потребуется пять дней вместо четырех. Впрочем, меня это не сильно беспокоило. Важно только держаться впереди погони, а фрегат должен еще быть там. Я не сомневался в этом, поскольку корабль станет дожидаться ответа на ноту протеста, попавшую к королеве, по сведениям Лаборда, лишь пару дней назад. Даже если ответ был послан немедленно, на его доставку в Тамитаве уйдет не меньше недели, так что времени у нас достаточно.

Я продолжал убеждать себя в этом и на следующий день, когда мы, взбираясь по извилистой, неровной тропе, ведущей в горы, убавили аллюр до шага. Со всех сторон нас окружал лес, и только едва заметная тропка не давала нам сбиться с пути. Мне она была знакома, поскольку именно по ней меня гнали вместе с караваном невольников, и перед каждым поворотом я нервно сглатывал, опасаясь наткнуться на кого-нибудь в этом месте, где негде спрятаться, ибо углубиться на десять шагов в лес означало окончательно и безнадежно заблудиться. А если тропа заброшена или заросла? Или быстроногие гонцы-хова опередили нас?

Я пребывал в состоянии крайнего возбуждения, и оно вовсе не умерялось при виде детской радости, которую доставляло наше путешествие Элспет. Она то и дело хлопала в ладоши и кричала от радости, завидев белых обезьянок, ярко оперенных птиц, порхающих с ветки на ветку; даже зловещие водяные змеи, крейсирующие по потокам с приподнятой над поверхностью головой приводили ее в восторг. Только пауки – мраморной окраски чудища величиной с мой кулак, сидящие на своей паутине размером с хорошую простыню, пугали ее. И еще она пришла в ужас от зрелища, которое заставило даже наших коней заржать и попятиться по узкой тропе, – это была армия здоровенных обезьян, пересекавших дорогу неимоверной длины прыжками, отталкиваясь от земли обеими задними лапами.[895] Мы наблюдали, как они с шумом продираются сквозь лесной подшерсток, и я не в первый раз выругался, что у меня нет при себе даже складного ножа, а только Б-гу известно, какие еще ужасы рыщут в этих темных, коварных лесах. Элспет выразила сожаление, что при ней нет альбома.

Дорога шла по лесу сорок миль, но благодаря доброй королеве Ранавалуне нам не было необходимости проделать их все целиком, как довелось бы вам сегодня. Тропа пересекает джунгли по направлению к Андевуранту, откуда берегом можно добраться до Тамитаве, но в 1845 году существовал короткий путь – так называемый «Буйволова дорога королевы», ведущая прямиком к прибрежной равнине. Ее прорубили тысячи рабов, которых я видел на пути в Антан. Она предстала перед нами на четвертый день: широкая просека в зеленом массиве, над которым в туманной дымке нависали горы. Дорога была жутковатой и сумрачной, но хотя бы ровной, и поскольку половину лошадей нам уже пришлось бросить из-за их переутомления, я радовался, что животным теперь станет легче.

Вспоминая об этом невероятном путешествии, я удивляюсь, что оно вовсе не оказалось таким изматывающим, как стоило ожидать. Элспет клялась, что ей даже нравится, а я, если бы не беспокойство из-за падежа коней, опасение сбиться с пути или попасть в засаду – как бы ничтожен ни был шанс, – или необходимость ломать голову над решением последней задачки: как попасть на борт фрегата, мог только удивляться, насколько здорово все получается. Но нам по-прежнему везло: за всю дорогу нам не встретилось почти ни души, и к вечеру четвертого дня мы уже проезжали цепь странных конических холмиков, обрамляющих песчаную пребрежную равнину, и до самого Тамитаве впереди не было ничего, кроме нескольких деревушек да обширного плоского пространства.

Ясное дело, мне стоило быть начеку. Стоило понимать, что слишком уж все гладко получается. Стоило помнить про ужас, оставшийся не так уж далеко позади, про ненависть и кровожадность этой жестокой женщины. Стоило помнить первое правило солдата, гласящее: «Всегда спрашивай себя, что бы ты сделал на месте твоего противника». Будь я этой ч – вой ведьмой, в то время как мой неверный любовник попытался меня свергнуть, перебив моих стражей и вдарившись в бега к побережью, как бы я поступил, располагая неограниченными возможностями и будучи обуреваем маниакальной жаждой мести? Отправил бы через горы и равнины самых быстрых гонцов с приказом поднять всех в ружье и перерезать все пути к отступлению – вот что я бы сделал. Сколько может пройти за день хороший гонец? Миль сорок. Значит, им потребуется четыре, от силы пять дней, чтобы добраться от Антана до побережья. Мы достигли Тамитаве к вечеру четвертого дня.

Да, мне следовало быть настороже. Но когда тебе остается один шаг до спасения, когда все получается так, как ты и надеяться не смел, когда Тамитаве и берег буквально в нескольких милях за низкими холмами, когда рядом с тобой скачет самая прекрасная девушка на свете, одаряя тебя жизнерадостной идиотской улыбкой и знатно колыхая грудями, когда невыразимый ужас остался позади и когда, главное, ты за четыре ночи почти не сомкнул глаз и едва держишься в седле от усталости… В такие моменты остатки бдительности утекают, как вода сквозь пальцы, мгла начинает кружиться у тебя перед глазами, ты склоняешь голову на траву, проваливаешься в небытие… и тут кто-то будит тебя, крича прямо в ухо, и ты испуганно вскакиваешь, дико озираясь в предрассветном сумраке.

– Гарри! Ах, Гарри, проснись же! Гляди!

Элспет тянула меня за руку, побуждая встать. Где я? А, мы в небольшой лощинке, где разбили лагерь; вот наши лошади, вот первый луч рассвета пробивается на востоке… Но Элспет указывала в противоположную сторону, к кромке лощины.

– Смотри, Гарри, – там! Что это за люди?

Я тер сонные глаза, вглядывался вдаль. Далекие горы скрывались под шапками тумана, полосы которого сползали по склонам. Ничего… Нет, на гребне в миле от нас показалась цепочка людей – десяток или два, быть может. Я смотрел и не верил собственным глазам – железные клещи стиснули мое сердце, ибо двигались они уверенными шагами и очень уж дисциплинированно. Я узнал эту поступь еще до того, как заметил над их головами отблеск металла и разглядел белые полосы патронташей. Не я ли сам обучал их рассыпному строю, а? Но этого не может быть…

– Нет! – прохрипел я. – Это гвардейцы-хова!

Как если бы требовалось лишнее подтверждение, издалека донесся протяжный, завывающий клич – это воины спустились со склона на равнину.

– Я решила, Гарри, что лучше разбудить тебя, – начала была Элспет, но я уже вскочил в седло, побуждая ее последовать моему примеру. Она все еще лепетала что-то, когда я втащил ее наверх, а сам перебрался на другую лошадь. Хлестнув трех оставшихся у нас заводных, которые с ржанием помчались прочь, я бросил еще один тревожный взгляд: линия застрельщиков была уже в трех четвертях мили, сокращая эту дистанцию с пугающей скоростью. Б-же, как им удается так быстро ходить? И откуда вообще они взялись, если на то пошло?

Вопросы любопытные, но я до сих пор не знаю на них ответа, да и тогда они интересовали меня всего долю секунды. В мгновение ока инстинкт труса побудил меня галопом мчаться от них куда подальше. В двух, самое большее в трех милях к востоку, поперек песчаной равнины проходил гребень, с которого, без всякого сомнения, откроется вид на берег. Дорога на Тамитаве, с несколькими идущими по ней крестьянами, оставалась примерно в миле правее. Я пытался сосредоточиться: если мы поедем прямо вперед, то упремся в форт Тамитаве, расположенный к северу от самого города; фрегат должен стоять на рейде – И-се, как мы доберемся до него, когда эти дь-лы идут за нами по пятам, не давая возможности чего-то придумать? Я обернулся: они сделали уже хороший бросок по равнине и двигались очень быстро. Я схватил Элспет за руку.

– Не отставай! Держись в седле, следи за стременами и ни в коем случае не соскользни! Они не догонят нас, если мы пойдем быстрой рысью, но стоит упасть – и все кончено!

Элспет побелела, как полотно, но кивнула, спросив только: кто эти странные джентльмены, чего они хотят и в порядке ли ее прическа. Мы вынырнули из лощины, и вопль, который они издали, завидев нас, не оставлял сомнений – дикий охотничий клич, от которого у меня кровь застыла в жилах. Мы порысили вниз, и я заставил себя не смотреть назад, пока мы не миновали впадину и не взобрались на очередной холм. Мы немного оторвались, но ниггеры не сдавались; я сглотнул и жестом приказал Элспет не сбавлять ходу.

Чтобы поведать вам обо всех случаях, когда я бежал в панике, придется перечислить все мои битвы, помимо которых найдется еще несколько стратегических отступлений, и это было не хуже прочих. Стоит вспомнить, как мы со Скороходом Истом мчались в санях по Арабатской стрелке, уходя от казаков, или ту маленькую увеселительную прогулку на повозке для боеприпасов в компании полковника Себастьяна Морана после битвы при Исандлване,[896] когда зулус-удлоко преследовал нас по пятам, – лишний пример того, как быстро ниггеры умеют перемещаться пешком. Но в этот раз загвоздка была в том, что до моря было всего ничего, и если наша посадка на корабль не пройдет гладко, то… Б-г мой, фрегат должен быть там! Я снова кинул взгляд через плечо – мы оторвались на милю, не меньше, но хова тоже достигли гребня и устремились вниз во всю прыть.

Я глянул на лошадей: они не были измотаны, но и для ипподрома тоже не годились. На сколько их хватит? Допустим, одна захромает? Как же я не догадался погнать запасных животных в направлении нашего бегства? Но теперь уже поздно.

– Вперед, – скомандовал я, и Элспет, с тревогой посмотрев на меня, ударила каблучками по бокам скакуна.

Последний хребет находился в полумиле от нас; когда на подъеме мы чуть замедлились, я еще раз обернулся, но на расстоянии целой мили никого не было видно.

– И все-таки у нас получится! – завопил я, и мы пролетели последние ярды, отделявшие нас от вершины. Яркое солнце ударило в глаза, а на щеках заиграл свежий ветер; прямо перед нами открылась панорама берега и океана, от белопенной полосы прибоя нас отделяло не более мили по песчаному склону. Справа лежал город Тамитаве, над островерхими крышами которого в небо поднимались столбики дыма; ближе к нам, но тоже с правой руки, находился форт: массивная каменная башня с флагштоком, обнесенная бревенчатым палисадом. Из города по направлению к форту двигалась колонна солдат в белых мундирах, силой около взвода, а на главной площади самого форта кипела бурная деятельность, как и у пушек на стене.

Лучи солнца, сиявшего на лазоревом безоблачном небе, били нам прямо в глаза, разгоняя остатки тумана, заволакивавшего морскую поверхность примерно в миле от берега. Райское местечко: коралловая отмель с пальмами, чайки порхают, дует свежий морской ветерок; не хватало одного: от золотого пляжа до перламутровой завесы тумана и от края горизонта на севере до городской гавани на юге море было пустым, как обеденный стол нищего. На рейде Тамитаве не было никакого британского фрегата. Даже занюханной маркитантской лодки не наблюдалось. А позади нас, как раз в тот миг, когда я обернул свой растерянный взор в том направлении, на гребне соседнего холма появились воины хова.

Даже не помню, вскрикнул я в тот момент или нет – вполне возможно, что и так, но и тогда это было лишь слабое выражение овладевшего мною отчаяния. Знаю только, что в голове у меня, пока я в приступе ярости и досады молотил кулаком по колену, билась единственная мысль: «Он ведь должен быть здесь! Ему нужно ждать ответа королевы!» Тут Элспет обращает на меня свои наивные голубые глазки и спрашивает:

– Гарри, а где же корабль? Ты сказал, он должен быть здесь… – потом, видимо, сложив два и два, добавляет: – И что нам теперь делать?

Именно этот вопрос занимал меня, пока я растерянно переводил взгляд с пустого моря перед нами на наших преследователей на холме. Те остановились на вершине. Ирония судьбы, если хотите: им теперь можно было хоть на животе подползать – мы оказались в ловушке, беспомощные, как котята, так что хова оставалось просто сграбастать нас и волочь в Антан, юдоль роковой неизбежности. Мое воображение уже рисовало эти змеиные глаза, парящие ямы Амбухипутси, летящие вниз с утеса кувыркающиеся тела, кровожадные вопли толпы… Я осознал, что с уст моих изливаются потоки ругательств, и огляделся вокруг, ища выход, которого, как понимал, нет.

Побледневшая Элспет вцепилась мне в руку, и я потащил ее вниз по склону, забирая влево, поскольку это был единственный путь, который нам оставался. В паре фарлонгов от форта начиналась идущая вдоль всего берега пальмовая рощица. Вот вам живой пример инстинкта труса – он неизменно приведет вас к убежищу, каким бы жалким и бесполезным оно ни казалось. Они разыщут нас там в два счета, но если нам удастся добраться до деревьев незамеченными из форта, появится шанс бежать на север. Только зачем? Мы будем мчаться, пока не свалимся от усталости или не загоним коней, или эти черные ищейки не настигнут нас; я знал, что это все бесполезно, и все же лучше, чем безропотно дать повязать себя здесь, как баранов.

– Ах, Гарри! – Элспет закричала мне вслед, когда мы помчались по склону. Я не обратил внимания – еще минута, и мы окажемся под сенью деревьев, если, конечно, нас не заметят из форта. Припав к шее коня, я украдкой бросил взгляд на каменное укрепление у подножия холма. Возгласы Элспет перешли вдруг в вопль; я повернулся в седле и, к изумлению своему, увидел, что жена тянет лошадь за гриву. Я скомандовал ей скакать, обозвав дурой, но она продолжала кричать, указывая в сторону моря. Мне оставалось притормозить скакуна и посмотреть, что ей там померещилось. И должен признаться, я не пожалел.

В туманной пелене на рейде что-то двигалось. Сначала это была просто тень, смутно виднеющаяся сквозь подсвеченную солнцем завесу. Потом из нее вынырнул длинный черный рей, а затем мачты и снасти обрели четкие очертания. Не веря сам себе, я услышал едва различимое, но безошибочно узнаваемое поскрипывание, и корабль открылся нашим взорам: высокий, стройный, под одними марселями он медленно выплывал из тумана, разворачиваясь к нам своим черным с белой полосой бортом. Его порты были открыты, орудия выдвинуты, на палубе сновали матросы, а на бизань-гафеле развевался флаг: синяя, белая и красная полосы. Б-же милостивый, да это же лягушатники! Тут, справа от него, из под полога вынырнул другой корабль, поворачивая вслед за первым: еще один французик – с пушками, флагами и всем прочим!

Элспет была рядом, я обнял ее так крепко, что едва не выдернул из седла, и мы, словно зачарованные, не отрываясь смотрели на них. Бегство, форт, преследователи – все было забыто, и она взвизгнула мне прямо в ухо, когда в кильватер к первым двум из тумана показалось третье судно. И на этот раз самое настоящее, ей-ей, потому как сквозь слезы, хлынувшие из глаз, я разглядел на мачте рассекающего океанскую синь фрегата родной наш «Юнион Джек»!

Я кричал один Б-г знает что, а Элспет хлопала в ладоши, но тут из форта, всего в нескольких сотнях ярдов от нас, бабахнуло орудие, и над батареей повис белый плюмаж. Три корабля направлялись к форту; флагманский лягушатник лег на другой галс, захлопав парусами, и вдруг весь его борт окутался облаком огня и дыма. По мере того как ядра попадали в форт, слышался ужасный треск; потом наступила очередь двух остальных кораблей. Под гром канонады, эхом раскатывавшейся по морю, и окутавшись серой пеленой, отстрелявшиеся парусники удалялись в море, заходя на разворот.[897]

Плохо нацеленное ядро, просвистевшее над нашими головами, напомнило, что мы находимся на самой линии огня. Я крикнул Элспет, и, доскакав до деревьев, мы с треском вломились в кусты и соскользнули наземь, чтобы понаблюдать за сценой, разыгрывающейся в бухте.

– Гарри, а почему они стреляют? Ты полагаешь, они пришли спасать нас? – Она возбужденно стиснула мою ладонь. – Откуда они знают, что мы здесь? Мы ведь им не махали, не жгли костер и вообще ничего такого. Ты собираешься покричать им, любимый?

Ага, самое то, когда не далее как в четверти мили от тебя гремит залп из сорока корабельных орудий, а форт палит в ответ. Французский флагман подошел на дистанцию прямого выстрела; стена форта окуталась облаком дыма и пыли, и головной лягушатник покачнулся. Элспет вскрикнула, когда его фор-стеньга накренилась и медленно скрылась в дыму, увлекая за собой спутавшиеся паруса и снасти. Следом отстрелялся второй, причем столь же безобразно, как всегда у этих чесночников, зато от форта получил как надо. «Б-г мой, неужели лягушатников побьют?» – думаю я, видя, как второй «француз» лишился крюйс-стеньги и поковылял прочь с кормой, усыпанной обломками рангоута. И тут подходит английский фрегат. Как правило, я не высокого мнения о наших флотских, но должен признать, те не ударили лицом в грязь перед иностранцами: фрегат шел спокойно и величаво, выдерживая паузу, в то время как в него одно за другим врезались ядра, разбивая в щепы фальшборт.

В прозрачном, как хрусталь, воздухе различима была каждая деталь: вот лотовые делают промеры на русленях, матросы в белых рубахах снуют по палубе, офицеры в синих мундирах стоят на шкафуте, видно было даже малютку-мичмана, взобравшегося на мачту и наблюдающего за фортом в подзорную трубу. Корабль безмолвно скользил, и мне стало уже казаться, что он вот-вот выскочит на мель, но тут раздался зычный голос, моряки засуетились, паруса захлопали – фрегат начал поворачивать, и одновременно с оглушительным грохотом разрядил все свои орудия разом. Взрывная волна залпа обдала нас горячим ветром, укрепления исчезли в облаке дыма, пыли и обломков. Но вот все осело, и нашим глазам предстал форт, орудия которого беспорядочно громыхали в ответ.

Фрегат ловко повернул, но ни он, ни подраненные лягушатники не собирались, похоже, делать новый заход. Мне в голову пришла ужасная мысль, что корабли уходят, и такая подлая трусость переполнила чашу моего терпения.

– Вернитесь, с-ны дети! – орал я, приплясывая от гнева. – Пр-тье, перед вам только кучка ниггеров! Навалитесь на них как следует, чтоб вам! За что тогда вам платят?

– Смотри-ка, Гарри! – взвизгнула Элспет. – Взгляни, любимый, они идут! Видишь – лодки!

И верно, из-за лягушатников вынырнули баркасы, еще одна шлюпка шла от английского корабля. Пока корабли разворачивались и снова атаковали форт, лодки, набитые людьми, приближались к берегу. Значит, они решили брать форт штурмом под прикрытием пушек эскадры. Я приплясывал и сквернословил от возбуждения – это же наш шанс! Как только десант высадится, нам надо бежать к ним. Пробравшись сквозь ветки назад, я посмотрел на холм: наши друзья-хова уже спускались вниз, направляясь к глядящей на материк стене форта. Бежали они вразвалочку, но тут раздалась команда унтер-офицера, который, как мне показалось, махнул в сторону нашего убежища. Так и есть, некоторые хова начали заворачивать, офицер повел их на нас – пр-тый черный мерзавец: чужеземные корабли атакуют твой ч-в остров, а ты занимаешься непонятно чем!

– Что нам делать, Гарри? – спрашивает Элспет. – Может, поспешим на берег? Не стоит медлить.

А она вовсе не так глупа, как выглядит. Но я, по счастью, тоже не лыком шит. Шлюпки вошли в полосу прибоя, и до берега им оставалось рукой подать. Соблазн опрометью ринуться к ним был слишком велик для любого уважающего себя труса. Но если мы слишком рано выскочим из убежища, оказавшись на голой полосе песка в трехстах ярдах от места, где причалит ближайший баркас лягушатников, то нас ничего не стоит подстрелить из форта. Надо оставаться в рощице до тех пор, пока десант не высадится на пляж и не устремится к форту – черные стрелки окажутся все заняты, и мы сможем преспокойно добраться до лодок, размахивая по пути белым флагом – для этой цели я приспособил нижнюю юбку Элспет, твердой рукой отметая ее жалобы и протесты. Тем временем я не спускал глаз с приближающихся хова. Их было трое да держащийся позади офицер; передний почти достиг деревьев, замешкался и обернулся, спрашивая совета товарищей. Потом его плоское, грубое лицо повернулось в нашем направлении, и он начал пробираться через заросли, водя копьем и поглядывая по сторонам.

Я сделал Элспет знак молчать и повел ее к выходящей на берег стороне рощицы, держась под прикрытием деревьев и прислушиваясь ко всему сразу: мощным залпам орудий, далеким криками со стен форта, хрусту веток под ногами хова, пробирающегося через лесок. Он, похоже, уклонился к северу от нас, но тут Элспет прошептала мне в ухо:

– Ах, Гарри, не двигайся, умоляю! Тут еще один из туземцев, совсем рядом!

Я повернул голову – и едва не родил: с другой стороны кустов сквозь листву виднелся черный силуэт, в каких-нибудь десяти ярдах от нас – и в этот момент первый хова издал изумленный крик, послышалось дикое ржание. И-се, я забыл про наших коней, а этот негодяй, похоже, набрел на них! Черная фигура за кустами бросилась бежать – по счастью, прочь от нас, с пляжа послышался треск ружейных выстрелов, и я, вспомнив про дельный совет своей милой женушки, решил не медлить более.

– Бежим! – выдохнул я.

Мы выскочили из-под деревьев и во весь дух понеслись к берегу. Сзади донесся крик, что-то прошелестело в воздухе, и по мягкому песку перед нами скользнуло копье. Элспет вскрикнула; мы прибавили ходу. Шлюпки уже причаливали, вооруженные люди выпрыгивали на берег, устремляясь к форту. Французских моряков в полосатых бушлатах вел размахивающий саблей малый; он что-то кричал – напоминал про la gloire,[898] надо думать, – когда заряд картечи врезался в песок прямо между ним и его партией.

– Помогите! – заорал я, размахивая исподним Элспет. – Мы друзья! Halloo, mes amis! Nous sommes Anglais, pour l'amour de Dieu! Не стреляйте! Vive la France![899]

Они не обратили на нас ни малейшего внимания, ибо прорубали себе путь через внешний бревенчатый палисад. Мы добрались до полосы более плотного песка, где бежать стало легче, и поспешили к шлюпкам, лежащим у самой кромки воды. Я оглянулся, но хова, эти хитрые рожи, не показывались. Я подтолкнул Элспет, уводя ее так, чтобы выстрелы из форта нас не достали; весь пляж был усыпан бегущими: англичане и французы с криком шли в бой. На палисаде шла рукопашная – полосатые и белые рубахи с одной стороны, черные шкуры – с другой, мелькают кортики и копья, с внутренних укреплений стреляют ружья, которым отвечают матросы, расположившиеся чуть поодаль от сражающихся. Послышались британское «ура» и клич возбужденных лягушатников. Сквозь облака дыма я разглядел, как матросы, залезая на плечи друг другу, карабкаются на внутреннюю стену форта, явно соревнуясь, кто же будет первым – англичане или французы.

«Желаю удачи, ребята, – подумал я, – у меня нет желания участвовать в подобных играх». В этот момент я услышал голос Элспет:

– Ох, Гарри, милый Гарри! – слабо прошептала она, обвисая на мне. – Как ты думаешь: можно нам теперь присесть? – с этими словами она рухнула в обморок, и мы, сжимая друг друга в объятиях, медленно осели на мокрый песок, как раз посередине между штурмовым отрядом и шлюпками.

Я был слишком измотан и потрясен и мог только сидеть, поддерживая ее, пока на берегу разыгрывалась битва, шепча про себя: «Клянусь Юпитером! Наконец-то мы спасены, и скоро я смогу выспаться…»

– Эй, сэр! – раздался крик. – Да, вы, чего вы тут расселись! Великий Боже, да у вас тут женщина?!

Группа английских матросов, таща пустые носилки, рысила к форту. Их возглавлял краснорожий малый с золотым шевроном, размахивающий пистолетом и саблей. Он удивленно уставился на меня. Я прокричал ему, перекрывая шум битвы, что мы беглые пленники малагасийцев, но у него только рожа еще краснее стала.

– Что вы несете? Так вы не из десанта? Тогда убирайтесь отсюда, сэр, немедленно! Здесь вам делать нечего, тут проводится военная операция! Где боцман? Да иду, что б вас! Вперед, ребята!

Он дунул вперед, размахивая своим арсеналом, но мне было все равно. Я понимал, что не в силах пронести Элспет сто шагов до лодок, но тут мы хотя бы находились вне досягаемости пуль из форта, так что мне оставалось сидеть и дожидаться момента, когда кто-то сможет заняться нами. Сейчас им было явно не до нас – на земле перед палисадом валялись убитые и раненые, и сквозь проделанные в частоколе бреши я видел, как моряки заклепывают пушки, в то время как штурмовая партия продолжает попытки влезть на тридцатифутовую стену форта. «Смоляные куртки» густо карабкались по лестницам, на стене сверкали стальные сполохи кортиков, обороняющиеся отвечали ударами копий и выстрелами.

Перекрывая грохот выстрелов, прозвучало радостное «ура» – большое черно-белое малагасийское знамя рухнуло со стены вместе с перебитым флагштоком, но какой-то ниггер из казематов перехватил его. Вокруг него завязалась схватка, но в этот миг санитары с носилками, тащившие раненых к шлюпкам, заслонили мне картину, и я так и не узнал, чем все закончилось.

До нас с Элспет все еще никому не было дела. Мы находились несколько в стороне от основной линии движения, и хотя группа французских матросов задержалась, чтобы удивленно поглазеть на нас, разъяренный офицер скоро погнал их дальше. Я пытался привести жену в чувство, но она так и лежала без сознания, прижавшись к моей груди. Хлопая ее по щекам, я заметил, что штурмовая партия начинает отступать от форта. Первыми, при поддержке товарищей, ковыляли легкораненые, за ними потянулись остальные, англичане с французами вперемешку; младшие офицеры сыпали командами, заставляя своих людей разобраться по подразделениям. Хаос дополняли толкотня и ругань: британские «смоляные куртки» поносили лягушатников, те не оставались в долгу, жестикулируя и гримасничая.

Я взывал о помощи, но это было все равно что достучаться до глухих. Вдобавок, перекрывая гомон, снова громыхнули корабельные орудия, и над головами засвистели, падая на форт, ядра – наш арьергард уже удалился от него на безопасную дистанцию, отходя в полном порядке и обмениваясь ружейными выстрелами с казематами, которые оказались им не по зубам. Похоже, единственной добычей стал тот самый малагасийский флаг, причем прямо под вражеским огнем, английские и французские матросы едва не сцепились в драке, оспаривая друг у друга обладание этим ценным трофеем. Слышались реплики: «Ah, voleurs!»[900] и «Отдай, скотина!», французы пинались, бритты махали в ответ кулаками, а офицеры обеих наций пытались унять буянов.

Наконец английский офицер, здоровенный малый с разодранной штаниной и окровавленной повязкой на колене, вытащил знамя из схватки, но его французский коллега, ростом, похоже, не более четырех футов, подпрыгнул и ухватился за древко. Поливая друг друга ругательствами на обоих языках при поддержке хора своих подчиненных, офицеры приближались к нам.

– Оно не должен принадлежать вам! – вопил лягушатник. – Отдать его мне, месье, немедленно!

– Осади назад, вонючий коротышка! – орал в ответ потомок Джона Булля. – Убери свои лапы, или я их тебе оторву!

– Бессовестный английский вор! Оно упасть на мои люди, говорю я! Это добыча Франции!

– Да отстанешь ты, лягушачья мартышка? Пр-тье, да если бы ты со своими трусливыми щеголями воевал так, как ругаешься, мы бы уже давно взяли тот форт! Отстань, кому говорят!

– Ах так, вы не давать мне? – вопит лягушатник, который англичанину и до плеча не доставал. – С меня хватать! Отпустить этот фляг, или я застрелить вас!

– Да отцепись ты, пиявка!

Они едва не затоптали нас – могучий сакс держал флаг над головой, а коротышка-француз прыгал, стараясь ухватить его.

– Если не отстанешь, я тебя на якоре вздерну, салага ты этакая… Б-же правый, да тут женщина! – заметив меня с Элспет на руках, англичанин раскрыл рот от удивления.

Он изумленно глядел на нас, совсем забыв про француза, который, зажмурив глаза, изо всех сил колотил его по груди своими кулачками.

– Если у вас найдется минутка, – говорю, – я был бы очень признателен за помощь: мне нужно донести жену до ваших шлюпок. Мы англичане, были пленниками на этом острове и сумели сбежать.

Мне пришлось повторить рассказ, и только тогда он понял, разразившись градом проклятий, а лягушатник, прекративший боксировать, уставился на нас подозрительным взглядом.

– Что он сказать? – завопил он. – Что он замышлять, этот подлец? Ах, я обязан завладеть фляг… Дьявол, что это? Женщина у наших ног, да?

Я по-французски растолковал ему, кто мы, он вытаращил глаза и снял шляпу.

– Леди? Английская леди? Невероятно! Но леди так красив, для пример, и в состоянии обморок! Ах, маленький бедняжка! Медесен-мажор Нарсежак! Медесен-мажор Нарсежак! Идите сюда, скорее. А вы как сэр: спокойно? – коротышка прямо приплясывал от волнения. – Все сюда, помочь мадам!

Все, вытаращив глаза, окружили нас, и пока французский костоправ приводил в чувство Элспет, матросы помогли мне встать, и английский офицер поинтересовался, кто я такой. Я ответил, а он удивился, не тот ли я самый Флэшмен? Я говорю, тот; тогда он говорит, что это здорово, будь он пр-т, и что зовут его Кеннеди, и он второй лейтенант с фрегата «Конвей», и рад встрече. Тут вклинивается коротышка-француз, представившись лейтенантом Буданкуром с «Зеле», и сообщает мне, что мадам будут предоставлены все удобства, включая нюхательных соли, на борту его корабля, и что он, означенный Буданкур, лично возьмет на себя заботы о ее выздоровлении…

– А ну отставить, crapaud![901] – рявкает Кеннеди. – Что он несет? Дженкинс, Рассел! Эта леди – англичанка и поплывет на английской шлюпке, ей-б-гу! Вы можете идти, мэм?

Элспет, поддерживаемая хирургом-лягушатником, едва стояла на ногах: то ли от усталости, то ли от внимания стольких мужчин, и только слабо кивнула в ответ. Буданкур яростно наскочил на Кеннеди.

– Не поднимать свой голос, будьте добры! Ах, смотрите, мадам из-за вас снова лишится чувств!

– Захлопни свою мышеловку! – рявкнул Кеннеди, потом повернулся к матросу, тянущему его за рукав. – Тебе какого дь-ла надо?

– Прошу прощения, сэр. Мистер Хезлтайн просил передать, что черномазые пошли на вылазку. Взгляните, сэр.

Он показал на берег: точно, из разломанного палисада, не взирая на пальбу с кораблей и заградительный огонь нашего арьергарда, выскакивали черные фигуры в белых набедренных повязках. Некоторые начали стрелять по нам; над головой тревожно засвистели пули.

– Ч-тово пекло! – взревел Кеннеди. – Лягушатники, женщины и негры – это уже слишком! Мистер Клифф, буду очень признателен, если вы уведете этих людей с пляжа! Стрелки, прикройте их! Рассел, беги к шлюпке, пусть мистер Партридж зарядит двухфутновку картечью и даст ниггерам подойти поближе! Все назад! Уходим!

Буданкур отдал своим подчиненным подобные приказания, в том числе доктору и матросу, поддерживавшим Элспет.

– Идите с ней, идиот! – закричал Кеннеди мне. – Разве вы не знаете эти ч-вых лягушатников?

Он похромал прочь, таща за собой малагасийский флаг, а коротышка Буданкур скакал за ним по пятам.

– Один минутка, месье! Вы, полагаю, забыть, что все еще не вернуть нам законную собственность Мадам де Републик! Будьте любезен отдать мне фляг!

– Да чтоб мне сдохнуть, если отдам!

– Подлец, вы отказывать мне! В таком случай вы не уйти с этот берег живой!

– Отвали, наглый недомерок!

Их препирательства, не взирая на шум, были слышны, даже когда мы достигли французской шлюпки, которую матросы удерживали у берега, стоя по колено в воде. Элспет устроили на кормовой банке, пронеся мимо орущей и жестикулирующей оравы французов: одни отстреливались, другие готовили лодку к отплытию; на дне стонали или молча корчились раненые, мичман изрыгал резкие команды людям на веслах. Раздался оглушительные грохот – это английский катер разрядил свое баковое орудие. Малагасийцы хлынули из форта настоящим потоком, устремляясь к берегу и паля кто во что горазд. Потом они стали быстро строиться, готовясь к атаке. Кеннеди и Буданкур, остававшиеся на пляже последними, зашлепали по отмели к шлюпкам, перетягивая флаг и поливая друг друга ругательствами.

– Отпусти, разрази тебя гром!

– Ты не уйти, английская скотина!

Когда в наши дни политиканы начинают нести чушь насчет «entente cordiale»,[902] я вспоминаю эту парочку: Кеннеди с воздетым кулаком и побагровевшего Буданкура, остервенело рвущих каждый на себя даром никому не нужный кусок грязного ситца. И я с гордостью заявляю, что в этот критический момент, когда опасность стала уже неминуемой, мои способности к дипломатии спасли ситуацию, поскольку если бы я, выхватив из-за пояса одного из матросов нож не полоснул им по флагу, эти твердолобые так и остались бы на берегу. Удар только слегка надсек полотнище, но и того оказалось довольно: оно с треском разорвалось пополам. Кеннеди выругался, Буданкур взвизгнул, и мы попрыгали в шлюпки под аккомпанемент последнего выстрела баковой пушки. Кили зашуршали по гальке, и вскоре нас уже качал прибой.

– Assassin![903] – орал Буданкур, угрожающе размахивая своей половиной флага.

– Сутенер! – отвечал Кеннеди из соседней шлюпки.

Вот при таких обстоятельствах покинули мы Мадагаскар. Более двух десятков англичан и французов заплатили своими жизнями за эту никчемную, безрассудную операцию,[904] но поскольку благодаря ей мы с Элспет оказались спасены, я не склонен жаловаться, и думаю, вы меня не осудите. Все, о чем я думал тогда, сидя, с кружащейся от усталости головой и телом, превратившимся в сплошную ноющую рану, рядом с Элспет на кормовой банке, так это о том, что мы наконец-то свободны. Полоумная черная королева, Соломон, Брук, хова, охотники за головами, китайские метатели топоров, отравленные дротики, кипящие котлы, корабли, увешанные черепами, яд тангина – все сгинуло прочь, и мы, я и моя девочка, плывем по синим волнам к судну, которое отвезет нас домой…

– Пардон, месье, – сидящий рядом со мной Буданкур хмурился, разглядывая кусок намокшего знамени. – Мочь вы сказать, – он показал на черную надпись, – что означать эти слова?

Читать на малагасийском я не умел, конечно, зато достаточно поднаторел в здешней геральдике, чтобы знать, о чем речь.

– Здесь написано «Ранавалуна», – пояснил я ему. – Так зовут королеву этого пр-того острова, и благодарите свою счастливую звезду за то, что вам довелось познакомиться с ней только таким вот образом. Могу поведать вам…

Тут Элспет завозилась у меня под боком, и я решил, что чем меньше скажешь, тем меньше соврешь. Я посмотрел на нее – она и впрямь проснулась, но не слушала нас. Ее глаза кротко опустились долу, причины чего я не мог уразуметь, пока не заметил, что платье ее изодрано настолько, что оставляет почти неприкрытыми ноги, и похотливые взгляды всех лягушатников в шлюпке направлены именно на нее. Неужто она не замечает этого? «Клянусь Георгом, – думаю я, – тут может завариться настоящая каша, потому как эту жеманную шлюху хлебом не корми, дай только сделаться предметом вожделения для орды изголодавшихся парней…»

– Не возражаете? – обращаюсь я к Буданкуру, беру у него из рук половинку знамени и укрываю колени Элспет, хмуро зыркнув на огорченных лягушатников. Элспет посмотрела на меня с невинным недоумением, потом улыбнулась и прильнула к моему плечу.

– О, Гарри, – вздохнула она. – Ты так заботишься обо мне.

* * *

[Последняя выдержка из дневника миссис Флэшмен, …июля 1845 г.]

…по совести говоря, очень тяжко было так скоро расставаться с моим дорогим-предорогим Г., особенно после того как мы претерпели столь Жестокую Разлуку, и как раз в тот момент, когда мы чаяли уже насладиться теплом и уютом в обществе друг друга, и вкусить Блаженный Покой в лоне нашей Старой Доброй Англии. Но Губернатор Маврикия настоял, чтобы Г. отправлялся в Индию, где, по слухам, ширится недовольство среди народа Сикхов, по каковой причине возвращавшиеся в Англию полки были повернуты назад, и в случае войны потребуется каждый офицер, имеющий боевой опыт.[905] Так что моему милому, состоящему на действительной службе, пришлось отправиться в Бомбей, не без Настоятельных с его стороны Возражений. Он даже зашел так далеко, что пригрозил положить на стол свой Патент и уйти со Службы, но этого ему и подавно не дозволили.

Так что мне остается горько оплакивать судьбу, подобно дочери Аллина[906] – или это был ее отец, точно уже не помню, – тогда как мой Возлюбленный Супруг вернулся к исполнению своих Обязанностей, и я очень надеюсь, что он будет осторожен, имя дело с Сикхами, людьми, похоже, в крайней степени неприятными. Единственным Утешением служит мне мысль, как хотел мой ненаглядный сопутствовать мне по пути домой самолично, и что именно его Любовь и Нежная Привязанность ко мне послужили причиной столь яростного его нежелания ехать в Индию (и он на самом деле так разгорячился по этому поводу, что наговорил господину Губернатору множество неприятных слов, которые я не привожу здесь, уж слишком они были грубые). Но никогда я не заставлю его сойти с Пути Славы, столь любезного его сердцу, ради моей скромной персоны. Да в этом и нет необходимости, ибо я нахожусь в уюте и безопасности на борту «Зеле», командир которого, капитан Фезек, любезно предложил мне доехать с ним до Тулона, а не дожидаться пакетбота Ост-Индской компании. Капитан очень Любезен и Внимателен, наделен превосходными манерами и полон расположения ко мне, как и все его офицеры, в особенности лейтенанты Гомар и Сен-Жюст, Деленкур и Амбре, а также милейший Буданкур и даже мичманы…

[Конец выдержки. – Чушь, лицемерие и притворство в высшей степени! Вот так подобающее порядочной супруге поведение, полюбуйтесь-ка!!! – Г. де Р.]

(На этой эмоциональной реплике первоначального редактора мемуаров рукопись шестого пакета «Записок Флэшмена» подходит к концу.)

Приложения

Приложение 1. Крикет в 1840-е годы[907]

К крикету, как и ко многим другим вещам, у Флэшмена имелось свое, особое отношение, но не вызывает сомнений, что сквозь пелену обычного его цинизма просвечивает искренняя любовь в этой игре. Это неудивительно, поскольку крикет можно почитать в качестве одного из самых утонченных и изысканных видов спорта, когда-либо изобретенных человечеством, требующего силы и искусства, а также представляющего неограниченные возможности для натур, подобных нашему герою. К тому же играл он отлично, если следовать его собственным воспоминаниям и свидетельству Томаса Хьюза, которому можно тем более доверять, что у него не имелось оснований превозносить Флэшмена. Вне всякого сомнения, не посвяти себя Флэшмен военной карьере и иным занятиям, он вполне мог снискать почетное место в истории крикета, как один из самых выдающихся обладателей быстрой подачи: то, как им было выбито трио таких игроков, как Феликс, Пилч и Минн (ранневикторианские аналоги Хоббса, Бредмана и Кейта Миллера), говорит о таланте, намного превосходящем средние способности.

Насколько достоверны сообщаемые им о крикете тех дней сведения, можно судить по трудам, приведенным в конце настоящего приложения. Воспоминания о самой заре золотого века «Лордс» бесценны, так же как и портреты гигантов того времени: великого и ужасного Минна, элегантного Феликса и выдающегося универсала Пилча (хотя большинство современников оценивало его гораздо выше, нежели Флэшмен). Сообщаемые им технические детали игры точны, хотя автор мемуаров грешит тенденцией смешивать жаргон своих игровых дней с тем, что был в ходу шестью десятками лет позднее – так, он называет отбивающих не «batsmen», а «batters», что верно для 1840-х гг., а также использует термины того времени, означающие подачи: «shiver», «trimmer», «twister», «shooter», зато часто без разбора употребляет «hand» и «innings», означающие одно и то же понятие, вот только первое давно вышло из употребления. Еще мемуариста подводит память, когда он пишет про «канаты» в «Лордс» в 1842 году – на деле, ограждение поля появилось там много позже, и во времена Флэшмена все очки приходилось зарабатывать пробежками.

Без всякого сомнения, самой любопытной частью его крикетных воспоминаний является описание однокалиточного матча против Соломона. В те дни такая форма пользовалась популярностью, но впоследствии пришла в упадок, хотя недавно делались попытки ее возродить. Правила игры можно обнаружить в книге Чарльза Бокса «Английская игра крикет» (1877), но они могут варьироваться в зависимости от предпочтений: допускалось различное количество игроков в одной команде – от одного до шести, но, как правило, если их было меньше пяти, выбивать соперника из игры или набирать очки за подачу за линию калитки запрещалось. Вокруг таких матчей заключалось множество пари, что и помогло снискать им дурную славу. Впрочем, стоит помнить, что страсть делать ставки, свойственная Флэшмену, Соломону и Дедалусу Тиггу, была в те дни всеобщей: какими бы нелепыми, жестокими и сумасбродными ни казались пари, они были неотъемлемой частью той суровой и живописной спортивной эры, когда даже священники могли нажить состояние на ставках, когда матчи играли при свечах, или происходили такие курьезные события, до сих пор памятные энтузиастам крикета, как то, что имело место быть на поле Гринвичского дома инвалидов. Там зрители могли наблюдать встречу команды одноногих игроков с командой игроков одноруких. Одноногие выиграли, набрав 103 пробежки и сломав за матч пять деревянных протезов. В самом деле, мы можем воскликнуть вслед Флэшмену: «Ныне крикет уже не тот, что был».

См. тексты следующих авторов: Ч. Бокс; У.У. Рид «Анналы крикета» (1896); Эрик Паркер «История крикета» («Библиотека Лонсдейла» – с превосходным описанием «Лордс» в очерке сэра Спенсера Понсонби-Фейна «„Лордс“ и МКК»); У. Денисон «Заметки об игроках» (1888); Николас («Феликс») Уэнострокт «Феликс в Бате» (1845); а также книгу достопочтенного Дж. Пайкрофта «Оксфордские воспоминания» (1886).

Приложение 2. Белый Раджа

В наши дни, когда хорошим тоном считается замечать только темную сторону империализма, о Джеймсе Бруке вспоминают редко. Это был один из тех викторианцев, что снискали строителям империи доброе имя, чьими самыми тяжкими грехами являлись любовь к приключениям как таковым, непоколебимая уверенность в цивилизаторской миссии своей лично и белой расы в целом, а также то удовольствие, которое испытывал он, сражаясь с пиратами. Его философия, будучи типичной для своего класса и времени, не снискала широкого одобрения в наши дни, но при беспристрастном изучении поступки Брука заслуживают скорее все же похвалы, чем осуждения.

Отчет о его деяниях, озвученный Флэшмену Стьюардом, по большей части точен. Брук пришел в Саравак как искатель приключений, а стал его правителем и спасителем. Он уничтожил угнетающую его тиранию, возродил торговлю, установил справедливые законы и, практически не имея поддержки, опираясь только на кучку авантюристов и отряды «перевоспитанных» охотников за головами, вел единоличную войну с пиратами Малайских Островов. Для победы ему потребовалось шесть лет, и, принимая в расчет дикость и подавляющий численный перевес врагов, организацию и традиционную природу пиратства, бескрайний и неисследованный театр действий, плюс незначительность находящихся в его распоряжении сил, это следует признать выдающимся достижением.

То была жестокая, бескомпромиссная борьба, и вряд ли стоит удивляться, что по завершении ее Бруку предстояло прочитать в одной из газет о себе как о «пирате и кровожадном убийце», а также узнать, что Хьюмом, Кобденом и Гладстоном (восхищавшимся Бруком, но не его методами) подан в парламент запрос с требованием расследовать его деятельность. Столь же предсказуемым было выступление Палмерстона в поддержку Брука как человека «безукоризненной честности» и готовность Качика Мозеса и других сингапурских купцов встать на его защиту.

В итоге расследование признало Брука совершенно невиновным, что являлось, скорее всего, справедливым решением. Заморские критики могли считать энтузиазм, с которым Брук преследовал охотников за головами и пиратов, несколько чрезмерным, но жители побережья, веками страдавшие от грабежей и насилия, придерживались противоположной точки зрения.

Так же, как и британская общественность. У нее не наблюдалось недостатка в героях, которых можно превозносить, но среди гордонов, линвингстонов, стенли и прочих Джеймс Брук по праву занимает уникальное место. В конечном счете он явился воплощением классического английского авантюриста старых времен: независимый, бесстрашный, прямолинейный, не лишенный самолюбования. В нем было что-то от буканьера, и неудивительно, что целое столетие авторы приключенческих романов для подростков станут использовать его в качестве модели для своих героев. Это большой комплимент, но не больший, чем тот, которым наградили его племена Борнео. Для них, по свидетельству одного путешественника, Брук был просто сверхчеловеком. К этому мнению могли присоединится и пираты Островов.[908]

Приложение 3. Королева Ранавалуна I

«Это одна из самых гордых и жестоких женщин на свете, и вся ее история есть летопись кровопролития и ужасных деяний» – так писала Ида Пфайфер, знавшая ее лично. Другие авторы назовут ее «современной Мессалиной», «ужасной женщиной… одержимой жаждой власти и жестокости», «Калигулой в юбке» и т. д. Для М. Ферри, министра иностранных дел Франции, она была просто «l'horrible Ranavalo».[909] Существует полное единодушие, которое вкупе с подробным описанием ее злодеяний, вполне подтверждает самые недоброжелательные отзывы Флэшмена о ней.

То, что он был знаком с Ранавалуной не понаслышке, не вызывает сомнений. Его рассказ о Мадагаскаре и его странных обычаях находит подтверждения в других источниках, так же как описания эксцентрического гардероба королевы, картин с изображением Наполеона, мебели, идолов, гостевых карточек за столом, обычаев пить и даже музыкальных предпочтений. Приведенные им описания фантастически разодетого двора, полночной вечеринки и церемонии публичного омовения королевы точны до мельчайших подробностей. Что касается ее с ним отношений, то известно, что любовники у Ранавалуны были – не исключено даже, что и прежде смерти мужа, хотя это чистой воды догадка, основывающаяся на анализе событий, приведших ее к трону, чего Флэшмен только бегло касается.

Король Радама, ее муж, скоропостижно умер в 1828 году в возрасте тридцати шести лет. Поскольку детей у них не было, наследником являлся племянник короля Ракутубе. Его сторонники, предвидя схватку за власть, в течение нескольких дней скрывали новость о смерти правителя, чтобы дать Ракутубе консолидировать свои силы. Но молодой офицер по имени Андриямихадза, числившийся среди приверженцев Ракутубе, по причинам, оставшимися неизвестными, выдал тайну Ранавалуне. Та сумела привлечь на свою сторону крупнейших военачальников, внушив им мысль, что идолы желают ее вступления на трон, и безжалостно уничтожила всех несогласных, в том числе и несчастного Ракутубе. Она вознаградила Андриямихадзу за предательство, назначив его главнокомандующим и возведя (или закрепив) в статусе своего любовника. Впоследствии он был обвинен в измене, подвергнут испытанию тангином и казнен (см. Оливер, т. I).

Последующие тридцать пять лет стали царством террора, преследований по религиозным мотивам и геноцидом, который по масштабам своим (учитывая размеры Мадагаскара и его немноголюдное население) вряд ли имеет аналоги в свою эпоху. То, что Ранавалуна избегла расправы или переворота, следует отнести на счет силы, с которой вершила она свою безраздельную власть, и способности чуять заговоры. Сколько было последних, нам неизвестно, но ни один из них не закончился успехом, включая заговор Флэшмена 1845 года, или тот, в котором, к вящему своему испугу, оказалась замешана шестидесятилетняя тогда Ида Пфайфер. В своих «Путешествиях» она описывает, как принц Ракута (очевидно, все еще мечтающий избавиться от своей матушки) демонстрировал ей арсенал, который намеревался использовать при перевороте, и как потом ночью ей снились кошмары об испытании тангином.

Поскольку принц Ракута и Лаборд пережили события, о которых рассказывает Флэшмен, можно сделать вывод, что заговор рухнул, не начавшись, или что королева по каким-то соображениям решила не расправляться с конспираторами. По меньшей мере, доставляет удовольствие мысль, что мистер Фанкануникака был пощажен и продолжил свою преданную службу стране и королеве.

ФЛЭШМЕН И КРАСНОКОЖИЕ

Посвящается Ичиманипи-Вихопавин (Прекрасной Путешественнице) на пути по тропе Санта-Фе из форта Бент к Черным Холмам.

Пояснительная записка

Своеобразной чертой «Записок Флэшмена» – мемуаров пресловутого задиры из «Школьных лет Тома Брауна», обнаруженных на распродаже в Лестершире в 1966 году, является то, что автор разделил их на отдельные пакеты, каждый из которых самодостаточен и описывает целиком тот или иной эпизод. Это существенно облегчало мой труд редактора «Записок», доверенных мне ближайшим законным наследником Флэшмена, мистером Пэджетом Моррисоном из Дурбана. Речь вот о чем: открывая очередной пакет, я находил в нем практически готовую книгу, которую оставалось снабдить только кратким предисловием и комментариями. Так было с шестью томами мемуаров.

Седьмой оказался исключением. Если не считать краткой преамбулы пожилого автора, по хронологии он продолжает – буквально с той же самой минуты – описание событий, на которых оборвался третий пакет[910]. Именно поэтому я счел необходимым дополнить это предисловие небольшим резюме третьего тома, чтобы новые читатели смогли ухватить нить событий, предварявших седьмое приключение Флэшмена.

Как следует из ранних частей мемуаров, Флэшмен, в промежутках между выдающимися, но скандальными кампаниями в составе британской армии, не единожды посещал Америку. Данный, седьмой, том посвящен его одиссее на Диком Западе. На мой взгляд, эти записи уникальны. Многие люди могли последовательно участвовать как в Золотой лихорадке 1849 года, так и в битве при Литтл-Бигхорне, но они не оставили письменных воспоминаний об этих событиях, и ни один из них не был так близко, как Флэшмен, знаком с тремя самыми известными вождями индейцев, не говоря уж о знаменитых американских солдатах, пионерах и государственных деятелях того времени. Наш же герой оставил довольно живые, а местами даже слишком откровенные их портреты.

Как и в случае с предыдущими мемуарами, я не ставлю под сомнение правдивость автора. Проштудировавшие первые тома читатели знают, что характер его был неприглядным, поступки – низкими, а способность к различного рода проделкам – просто неисчерпаемой. Похоже, единственным его достоинством можно признать беззастенчивую правдивость как мемуариста. Надеюсь, комментарии и приложения к книге послужат доказательством того, что я всеми силами стремился проверить свидетельства Флэшмена, где это возможно, и не могу не выразить свою признательность библиотекарям, архивариусам, музейным работникам и прочим достойным членам американского общества городов Санта-Фе, Альбукерке, Миннеаполиса, форта Ларами, мемориальных заповедников Поля битвы Кастера, рек Йеллоустон и Арканзас, а также форта Бент.

Дж. М. Ф.

Введение

В мае 1848 года Флэшмен вынужден был покинуть Англию в результате карточного скандала и отплыл в Африку на «Бэллиол Колледже», судне, принадлежавшем его тестю, Джону Моррисону из Пэйсли, и находившемся под командой капитана Джона Черити Спринга, магистра искусств, бывшего наставника из колледжа Ориэль. Уже слишком поздно понял Флэшмен, что корабль занимается незаконной перевозкой рабов, а его капитан, вопреки своему ученому прошлому, является опасно эксцентричным типом. Приняв в Дагомее груз рабов, «Бэллиол Колледж» пересек Атлантику, но был захвачен американскими военными кораблями. Флэшмену удалось улизнуть от властей в Новом Орлеане, где он нашел временный приют в доме терпимости, хозяйка которого, сострадательная английская матрона по имени Сьюзан Уиллинк, подпала под чары плутовского шарма нашего героя.

Затем Флэшмен провел несколько насыщенных событиями месяцев в долине Миссисипи, по преимуществу улепетывая во все лопатки. На время ему пришлось изображать из себя английского морского офицера, также довелось против воли выступать в качестве агента «Подземной Железной дороги»[911], помогая беглым рабам добраться до Канады. К несчастью, порученный его заботам беглец был опознан мстительным плантатором по имени Омохундро, и Флэши, оставив свой пост, спешно ретировался за борт парохода. Затем он занял вакансию надсмотрщика на плантациях, но лишился места, когда хозяин обнаружил его и свою жену при компрометирующих обстоятельствах. Впоследствии Флэшмен украл рабыню-метиску Касси, продал ее под чужим именем, после чего помог бежать и с вырученными от аукциона деньгами направился вместе с ней через покрытую молодым льдом реку Огайо, преследуемый по пятам охотниками за неграми, подранившими его в ягодицу. Тем не менее, благодаря своевременному вмешательству конгрессмена Авраама Линкольна, двум беглецам удалось выпутаться из переделки.

Находясь под угрозой обвинения в торговле рабами, хищении рабов, мошенничестве и даже убийстве, Флэшмен ощущал непреодолимое желание поскорее вернуться в Англию. Вместо этого злая фортуна вернула его в Новый Орлеан, и ему не осталось ничего иного, кроме как просить о помощи прежнего своего начальника – капитана Спринга, который был оправдан продажным американским судом и собирался отплыть. За время своих злоключений Флэшмену довелось завладеть некими документами «Бэллиол Колледжа», которые подтверждали факт участия судна в перевозке невольников. С помощью этих бумаг он рассчитывал шантажировать своего тестя, которого ненавидел, но теперь предложил вернуть их в обмен на проезд до дома. Капитан Спринг, неприязнь коего умерялась желанием заполучить назад столь опасные для него самого бумаги, согласился.

На этом самом месте, оставив нашего измученного рассказчика выбирать между Сциллой американского правосудия и Харибдой в лице демонического Спринга, завершается третий пакет «Записок Флэшмена» и начинается новая глава его американского приключения.

Часть первая

Сорок девятый

I

Я так и не выучился толком говорить по-апачски. Да это не так просто, хотя бы потому, что красные скоты нечасто спокойно стоят на месте – да и вы, если котелок варит, тоже не станете торчать колом, иначе занятие по изучению их системы гласных (совершенно уникальной, кстати сказать) вам придется провести, вися вниз головой и поджариваясь на медленном огне или же улепетывая во все лопатки по Хорнада дель Муэрто, пока они будут улюлюкать и стараться воткнуть копье вам в спину. С обоими этими затруднениями мне довелось в свое время столкнуться, вам же советую не испытывать судьбу.

И все-таки странно, что я не преуспел с языком, ибо помимо талантов делать ноги и задирать юбки способность «ворочать битой»[912] входит в список главных моих достоинств – о, да, я на девяти языках говорю лучше самих их носителей и способен объясниться еще на дюжине или около того. Да и с апачами знаком был довольно близко – избави господи, – и даже был женат на красотке из племени – все по закону: заклинания, песнопения, танец бизона и все прочее… Ох и шустрая маленькая бестия это была, с персиковой бархатной кожей и жгучими черными глазами, а эти ее туго облегающие белые леггины из оленьей кожи с серебряными колокольчиками по бокам… Вот закрываю глаза и даже сейчас, шестьдесят лет спустя, слышу их мелодичный звон и ощущаю шелест сосновых иголок под коленями, и вдыхаю запах дыма, сплетающийся с мускусным ароматом ее волос и диких цветов прерий… И нежные губки шепчут мне на ухо: «Заставь мои колокольчики звенеть снова, о пинда-ликойе…»[913] Ах, как давно это было! Скажу без обиняков: лучше всего учить язык между вздохами и стонами, и если в тот раз ничего не вышло, тот только потому, что моя милая туземка была не только дочерью великого вождя, но и мексиканской идальги и, стремясь обособиться от прочего стада, предпочитала говорить по-испански, а не на племенном диалекте. О, в викупах индейцев-мимбреньо встречаются такие же снобы и зазнайки, как в какой-нибудь гостиной в Белгрейвии[914], смею вас уверить. К счастью, против них есть средство.

Но довольно пока об этом. Даже если я не продвинулся в апачском далее фразы «нуитчши-ши, иицан», что можно приблизительно перевести как «иди сюда, девочка», – этого будет вполне достаточно, ну, может, добавьте еще пару уверений в дружбе и вопли о пощаде, которые вам весьма пригодятся, – то вполне способен узнать это дьявольское наречие, если услышу его. Это гортанное, шипящее бормотание, со всеми этими «тц», «цл» и «рр» – как у пьяного шотландского еврея, выронившего вставную челюсть, – не из тех штук, которые быстро выветриваются из памяти. Так что, услышав его пару недель назад в «Тревеллерз-клабе»[915] и подавив инстинктивный импульс кинуться прочь, вопя: «Апачи! Уноси ноги, ребята, спасай скальпы!», я заинтересовался и выяснил, что словесный поток извергается из одного скользкого вида субъекта с хорошо поставленным голосом и дешевеньким орденком на груди, который собрал вокруг себя в углу курительной кучку подхалимов. Я спросил, какого дьявола тут происходит, и оказалось, что это некий выдающийся антрополог, читающий в Королевском географическом обществе лекции о североамериканских индейцах.

– А что вам еще про них известно помимо их дурацкой болтовни? – спрашиваю я довольно резко, поскольку он мне сразу не понравился – я быстро смекнул, что он один из тех мерзких зануд, которые повсюду шныряют с сачком для бабочек и записной книжкой, якшаются с ниггерами и растрачивают университетские фонды на драгоманов[916]. Он вскинулся, но ему рассказали, с кем имеет честь и что я не понаслышке знаком с индейцами, не говоря о разных других аборигенах. Тогда субъект протянул мне свою дряблую ладошку и даже снизошел до пары вопросов, касающихся моих странствий по Америке. Услышав про то, что я был в семьдесят шестом с Терри и Кастером, он воскликнул кисло: «Да неужели?», повел плечом и пустился в разглагольствования, которые только и слышишь от всей этой компании. Ну, в общем, про скверное обращение янки с племенами равнин после их Восстания и вообще про индейскую политику, про ужасы резерваций, о жестокостях, которые под флагом цивилизации обрушиваются на ни в чем не повинных кочевников, которые хотят только, чтобы их оставили в покое, дали вести спокойную жизнь мирных пастухов, лелеять свою немудреную культуру, почитать древних богов и пороть всякую чепуху насчет фавнов в Аркадии. По счастью, я не успел пообедать.

– Благородные дикари, значит? – говорю я, воспользовавшись моментом, пока он переводил дух, и удостоился в ответ взгляда, исполненного сентиментального негодования.

– Смею придерживаться подобного мнения. А вы, надо полагать, не согласны?

– Смотря кого именно имеете вы в виду, – отвечаю. – Пятнистый Хвост, скажем, был настоящим джентльменом. А вот Чико Веласкес, наоборот – негодяй, каких свет не видывал. Впрочем, вам, скорее всего, не доводилось встречаться с ними. Так, может, по коньячку?

Он сделался пунцовым.

– Спасибо, нет. Под джентльменом, насколько я понимаю, – продолжает он, весь кипя, – вы подразумеваете сломавшегося человека, в отчаянии сложившего оружие, а негодяем называете любого непокорного патриота, не смирившегося с несправедливой властью чужаков и восставшего против грабительских договоров…

– Если для того, чтобы стать непокорным патриотом, нужно отрезать женщинам пальцы и украшать ими одежду, то Чико – настоящий патриот, это точно, – говорю я. – И это, заметьте, самая безобидная из его выходок. Эй, человек, еще стаканчик, и нечего на меня так таращиться, слышишь?

Мой новый приятель покраснел еще пуще, у него перехватило дух. Он явно был не готов спорить на тему Чико Веласкеса и вышел из себя, на что я и рассчитывал.

– Варварского поведения вполне естественно ожидать от варвара – особенно когда его вынуждают вести себя так! – Ученый фыркнул. – В самом деле, сэр, можно ли сопоставить единичные случаи жестокости, совершенные этим… э-э… Веласкесом, происходящим, насколько можно понять по имени, из несчастного народа пуэбло, сотни лет страдавшего под игом испанцев… Так вот, можно ли сопоставить их с продуманной политикой уничтожения и угнетения, изобретенной современным христианским правительством? Вы говорите о дикости индейцев? В то же время хвастаете знакомством с генералом Кастером и наверняка слышали о Чивингтоне? Сэнд-Крик, сэр! Вундед-Ни! Уошита! Как видите, – торжествующе восклицает он, – я не хуже вас знаком с этими названиями! Перед лицом таких фактов осмелитесь ли вы оправдывать политику Вашингтона в отношении американских индейцев?

– Я ее и не оправдываю, – отвечаю я, едва сдерживаясь. – Но и не осуждаю тоже. Случилось то, что случилось, и поскольку мне довелось быть тому свидетелем, я далек от того, чтобы делать идиотские сентиментальные умозаключения, столь модные сейчас среди ученой братии, позвольте заметить…

Раздались возмущенные вопли, а мой антропологист прям запрыгал.

– Да уж, модные! Вы читали миссис Джексон[917], сэр? Неужто вам неизвестны те унизительные условия существования, в которые оказались поставлены эти гордые и благородные люди? Раз вам приходилось участвовать в войнах с сиу, вы не можете не знать, с каким бессердечным и мстительным рвением проводились в жизнь эти последовательные экспедиции! Против беззащитного врага! Вы осмеливаетесь защищать истребление модоков, апачей и десятка других племен? Стыдно, сэр! – Он явно закусил удила, да и я уже несколько разгорячился. – И это в то самое время, когда неисчерпаемые ресурсы этого государства можно было направить на гуманное обращение, сдерживание, просвещение! Но нет: старинные ненависть и предрассудки получили возможность править бал, и вот «презренные негодяи» уничтожены или низведены до рабского почти состояния!

Он яростно жестикулировал.

– А вы только говорите: «Так получилось». Чушь, сэр! Вот и Пилат мог сказать: «Так получилось», – сравнение ему понравилось, и он стал развивать его. – Из прокуратора Иудеи вышел бы отличный адъютант для вашего генерала Терри, смею заявить! Желаю спокойной ночи, генерал Флэшмен.

Это позволяло ему с почетом покинуть поле боя, но я не привык бросать спор, не утвердив торжество разума и справедливости.

– Нет уж, постой, болтливый выскочка! – говорю. – Хватит с меня твоих лицемерных разглагольствований. А что ты скажешь на это? – под заинтригованный шум я наклонил голову и раздвинул волосы на макушке. – Видишь это лысое пятно? Так вот оно, дорогой мой неутомимый исследователь, это след скальпировального ножа индейца из племени брюле, того самого мирного скотовода, и находится он на черепе человека, приложившего все свои силы к тому, чтобы с этими брюле и прочими дакота обращались по совести. – Ну, последнее было небольшим преувеличением, но не важно. – Вот вам ваша гуманность и просвещение…

– Боже правый! – Он отшатнулся. – Ладно, сэр, вы получили рану. Но это не доказывает вашей правоты. Зато объясняет личную вашу неприязнь…

– Она доказывает хотя бы то, что я знаю, о чем говорю! Чем вы похвастаться не можете. Что до Кастера, то тот и впрямь был идиотом, каким его считали, а Чивингтон являлся не только чокнутым маньяком, но и – что гораздо хуже – любителем. Но если вы считаете их хоть на гран более виновными, нежели ваших дорогих краснокожих, то вы еще больший дурак, чем кажетесь. Чего никак не могут уяснить подобные вам бьющие себя в грудь ослы, – я уже орал, и собравшиеся зеваки держали меня за руки, зовя на помощь лакеев, – это то, что когда перепуганные насмерть мужчины – без разницы, белые они или красные, цивилизованные или дикие – сходятся лицом к лицу, обуреваемые жаждой повелевать дебрями, которые им с какой-то стати сдались, неизбежно начинается война, и горе побежденным! Политика тут гроша не стоит, безмозглый школяр: только человеческие ярость, страх и подозрительность! А ты про свое просвещение, черт тебя…

– Хватай его за другую руку, Фред! – кричит один лакей другому. – Ну же, генерал, пожалуйста, идемте.

– … может попробуешь просветить военный отряд команчей[918], а? Напомни о человечности и умеренности апачам-хикарилья, которые растерзали миссис Уайт и ее младенца на Рок-Крик! А приходилось тебе видеть ранчо на Дель-Норте после того, как туда заглянут с визитом мимбреньо? Нет? Конечно нет, рыхлозадый ублюдок! Ладно, ладно, швейцар, иду я… Но дайте только сказать… – заключил я и, смею сказать, даже погрозил университетскому хлыщу пальцем, отчего тот попятился за стул и, судя по виду, готов был дать деру, – что мои взгляды сулят индейцам больше пользы, нежели ваши – как и в отношении всех других народов, впрочем, – и я не стану оправдывать их лишь для того, чтобы выпятиться самому, не сделав им ничего доброго ни на грош, как это у вас принято! Я вашу породу знаю! Нарушенные договоры, значит, бумагомарака ты этакий? Да Чико Веласкес не признал бы договора, даже если бы об него в темноте споткнулся…

К этому времени я уже был на Пэлл-Мэлл и сотрясал небеса втуне.

– Да и кто сказал, что правительство в Вашингтоне – христианское? – вопрошал я, но швейцар заявил, что решительно не знает и предложил мне сесть в кеб.

Вас, наверное, удивляет, почему я так обрушился на этого напыщенного пустозвона – обычно я помалкиваю и посмеиваюсь в кулак, слушая, как какой-нибудь всезнайка порет чушь про бедных угнетенных язычников, журя их разве за рабскую покорность. О, я собственными ушами слышал, как один такой провозгласил сипайских мятежников честными патриотами – я так обалдел, что даже ветры забыл пустить в качестве контраргумента. Знаю я этих язычников, и их угнетателей тоже знаю, и мне смешно даже слышать, как начитавшиеся книжек умники делают вид, что лучше всех понимают события, случившиеся годы назад. Человечество жестоко и глупо, и еще беспомощно, и ничего тут не поправишь. Вот взять хотя бы Бешеного Коня или Кастера – оба они давно сгинули, и слава богу. Но имея дело с такими вот антропологическими полуврунами, стоит уметь отделять зерна от плевел. В их словах есть доля истины, о да. Но это лишь одна сторона медали, и когда я слышу, что каждый белый – подлец, а каждый краснокожий – ангел, причем утверждается это с таким апломбом, и простаки глотают все и чувствуют вину перед… Ну, тут я обязательно закушу удила, особенно если хорошо набрался и почки пошаливают. Тогда меня выставляют из «Тревеллерз» за неджентльменское поведение. Плевать, я ведь даже не член клуба, кстати.

Напрасная трата нервов, согласен. Суть, полагаю, кроется в том, что пока я бегал по всему Дикому Западу, стуча зубами и мечтая только унести живым ноги, у меня тем не менее выработалась странная привязанность к этому месту, сохранившаяся и до сей поры. Это, наверное, удивляет вас, знакомых с историей старины Флэши: увенчанного лаврами героя и трусливого подонка, за всю свою скандальную и распутную жизнь не питавшего ни к чему привязанности. Все так, но у меня, как увидите, имеется своя причина.

К тому же, если бы вы видели Запад почти у самых его истоков, как видел я, в бытность свою торговцем, возницей фургона, охотником, солдатом иррегулярных частей, сутенером, шулером, скаутом, бойцом с индейцами (ну, облачаясь доспехами перед лицом противника, вы приобретаете право так называться, пусть это и продлилось недолго) и невольным заместителем маршала у Дж. Б. Хикока, эсквайра – да-да, ни больше ни меньше, – то не скоро позабыли бы про те края, даже в восемьдесят девять.[919] И достаточно сущей мелочи: дыма костерка, красивого заката, вкуса кленового сиропа в пироге или нескольких слов, неожиданно произнесенных по-апачски и… снова поскрипывают фургоны у переправы через Арканзас; бренчит пианино, полуувязшее в береговом иле; все смеются, а Сьюзи играет «Банджо на колене»; «Олд Глори»[920] вьется над воротами форта Бент; слышится зловещий шорох стрел навахо, пронзающих парусиновый тент; огромные стада бизонов растекаются по желтой прерии, словно гигантское масляное пятно; звонко стучат по полу каблучки побланас[921], а шелковые их юбки вертятся вокруг колен; мерцают в огне костерка заросшие физиономии всадников Галлантина; легкие вдыхают сладкий, как нектар, весенний воздух, и мы едем из славного Орлиного Гнезда мимо покрытых белыми шапками гор к фортам Сент-Врен и Ларами; в ноздри бьет смрад темных туш, гниющих в апачской палатке для потения в Санта-Рите; могучие воины шайенов гордо скачут в своих пернатых уборах, словно короли на совет; вспоминаю упругую податливую плоть в лесу Хила и нежные губы, шепчущие: «Заставь мои колокольчики звенеть снова…» Ах, конечно, мэм… А еще передо мной встает тот кошмар: крики, выстрелы, боевой клич орды хункпапов Желчного Пузыря, обрушившейся на нас в облаке пыли; и Джордж Кастер, оседающий на землю, сжимая руками израненную голову и прощаясь с жизнью; и красно-желтое дьявольское лицо с разверстым в крике ртом под рогатым бизоньим шлемом, и взметнувшийся над моим лбом томагавк…

«Ну, ребята, я убит», – как говаривал Дикий Билл. Только все проходит, и вот я сижу у себя дома на Беркли-сквер, гляжу на мокрые от дождя деревья, проклинаю подагру, мешающую держать перо, и припоминаю, как все это начиналось, когда ваш покорный слуга послушно семенил по улице Нового Орлеана в 1849-м вслед Джону Черити Спрингу – магистру искусств, члену колледжа Ориэль, работорговцу и чокнутому на всю голову маньяку по совместительству. Капитан, в расстегнутым жилете и сдвинутой набекрень шляпе, яростно прокладывал себе путь сквозь толпу по дороге к пристани, сыпя вперемежку ругательствами и цитатами из Горация…

– Надо мне было вышвырнуть тебя за борт у Финистерре! – ворчал он. – Большего ты не заслуживаешь, ей-богу! Что ж, я упустил свой шанс: quandoque bonus dormitat Homerus[922]. – Он резко повернулся ко мне, и от пронзительного взгляда этих ужасных глаз даже коньяк замерз бы. – Но в следующий раз Гомер дремать не будет, мистер Флэшмен, можете не сомневаться. Один неверный ваш шаг – и вы пожалеете, что не достались тогда амазонкам!

– Капитан! – в сердцах восклицаю я. – Мне так же хочется поскорее убраться отсюда, как и вам. Да и как, скажите на милость, я сумею обмануть вас?

– Если бы я был таким же мерзким маленьким иудой как и ты, то знал бы, – огрызнулся Спринг. – Чем больше я размышляю об этом деле, тем сильнее крепнет мое желание заполучить бумаги Комбера, прежде чем мы сделаем еще хоть шаг.

Да, эти бумаги: они, способные отправить как Спринга так и моего жадного шотландского тестюшку на виселицу за незаконную торговлю невольниками, являлись единственным моим козырем. Стоит капитану заполучить их, и ничто не удержит его от намерения отправить меня кормить рыб. Даже будучи напуган до полусмерти, я отрицательно затряс головой, и он оскалил зубы в хищной усмешке.

– Чего дрейфишь, червяк? Я же сказал, что отвезу тебя домой, и сдержу свое слово. Или ты хочешь сказать, – зарычал капитан, и шрам у него на лбу налился алым – явный знак подступающего бешенства, – что я обманываю тебя, мразь?! Хочешь, да? Лучше не стоит! Да я все равно заполучу их не далее как через пять минут после того, как ты ступишь на мою палубу. Потому что они у тебя с собой, не так ли? Ты бы не посмел выпустить их из рук. Я знаю, – и он мерзко ухмыльнулся. – Omnia mea mecum porto[923] – это в твоем стиле. Ну и где они: за подкладкой сюртука или под стелькой?

Факт, что вместо названных мест они были зашиты в пояс, утешал слабо. Он взял меня за горло, и если я не питал намерения отдаться на милость американского правосудия, преследовавшего меня за убийство, хищение рабов, выдачу себя за морского офицера, кражу фургона и лошадей, лжесвидетельство и размещение фальшивого предложения о продаже – боже правый, разве только двоеженство не приписали! – мне оставалось только уповать на его порядочность. Он посмотрел мне в глаза и хмыкнул.

– Так я и думал. Ты для меня все равно что раскрытая книга – скверное издание, кстати сказать. Будьте любезны передать их мне тотчас же. – Его палец указал на таверну на другой стороне улицы. – Идем!

– Капитан, умоляю, давайте повременим с этим до прихода на корабль! Ищейки из американского флота разыскивают меня по всему городу… Пожалуйста, капитан, клянусь, вы их получите…

– Так и гони их сюда, черт тебя дери! – прорычал он и, как клешней, ухватив меня своей лапищей, затащил в паб и усадил в дальнем от стойки углу. Там стоял полумрак; за столиками расположилась пара гуляк, да несколько торговцев обменивались новостями у бара – впрочем, мои приятели из полиции и флота вполне могли прикинуться ими. Я робко обратил на это внимание Спринга.

– Пятью минутами раньше или позже тебе уже погоды не сделает, – говорит тот. – А я заодно выясню, изменил ли ты на сей раз своей привычке никогда не говорить правду.

Пока он заказывал джулеп[924] и распекал черного слугу за медлительность, я, моля Бога, чтобы столь вежливые манеры капитана не привлекли к нам внимания, повернулся к стене и начал осторожно распарывать перочинным ножом швы на поясе.

Спринг нетерпеливо барабанил пальцами и урчал. Наконец я извлек пакет – эти бесценные, плотно исписанные листки, за которые Комбер отдал свою жизнь – и капитан погрузился в них, скребыхая по мере чтения зубами.

– Неблагодарная скотина! Вовремя он помер! Я был этому ублюдку вместо отца, и вот чем он отплатил мне за благодеяния: подглядывал и вынюхивал все, словно крыса! Да вы все такие, мерзкие джентльментишки! Да, мастер Комбер, Федр начертал тебе эпитафию: «Saepe intereunt aliis meditantes necem»[925]. И поделом тебе, скотина!

Спринг сунул бумаги в карман, осушил стакан и вперился в меня безумным взором, так хорошо знакомым мне по «Бэллиол Колледжу».

– А ты, зачем ты хранил их, а? Чтобы отправить меня в последний док? Говори!

– Ничего подобного! – взвизгнул я. – Да если бы я собирался, то обнародовал бы их на суде, но я ведь не сделал этого, не так ли?

– И сунуть собственную шею в петлю? Только не ты, – он лающе рассмеялся. – Во мне роится смутная догадка, что ты собирался выжать с их помощью кое-что из шотландского скупердяя Моррисона. Я угадал, не так ли? – Хоть Спринг и был чокнутым, голова у него варила. – Сыновняя почтительность, значит?! Ну, если таков был твой расчет, тебе не повезло. Он мертв, и горит в аду, без сомнения. Три недели назад я получил весточку от нашего агента в Нью-Йорке. Неожиданный поворот, а парнишка?

Так оно и было, но только на мгновение. Ну, на трупе отыгрываться не получится, но и о чем печалиться? Состояние маленького прохвоста отойдет к его дочерям, среди которых моя милая простушка Элспет числилась в любимицах. Святой Георг, да я богат! По слухам, у него было аж два миллиона, и четверть достанется ей и мне… Если только старый хрыч не нашел в законе какую-нибудь лазейку, чтобы не дать мне наложить лапы на его денежки, как ему это удалось десять лет назад. Но нет – не может же он лишить Элспет наследства, а обвести ее вокруг пальца – для меня плевое дело… Впрочем, так ли это? Она всегда обожала меня, хоть, как я подозревал, наставляла рога при каждом удобном случае. Уверенности у меня не было, да и стоило ли обращать внимание на такие пустяки, как периодическая супружеская измена? Пока она зависела от своего отца, по крайней мере. Теперь же, когда с нее сняли уздечку, ей можно таскаться вволю, а подобное пресыщение может притупить страсть к отсутствующему мужу. Кто возьмется угадать, как примет она своего возвратившегося Одиссея теперь, когда у нее куча денег и все удовольствия к ее услугам? Помимо прочего, я не сомневался, что моя пустоголовая половина сорит сейчас деньгами – моими уже деньгами – как подвыпивший герцог в день рождения. Чем скорее окажусь я дома – тем лучше. Но как ни крути, то, что Моррисон откинул копыта – отличная новость.

Спринг, насупленный и суровый, не спускал с меня глаз, и зная, насколько этот кровожадный пират привержен соблюдению внешних приличий, я постарался изобразить траурную мину и пролепетал что-то про неожиданный удар, ужасное несчастье, непоправимую потерю, ну и так далее.

– Да ты, я вижу, – ухмыльнулся он, – просто сражен горем, смею заметить. Узнаю эти признаки: физиономия унылая, словно зима в Тайнсайде, а в глазах блеск долгожданного наследства. И почему ты не сделался плакальщиком, лицемерный выродок? Nulli jactantius moerent, quam qui loetantur[926], или, если переложить Тацита вольно, ты считаешь, что чертовы денежки уже у тебя в руках! Однако ты еще не получил их, парень, и если рассчитываешь снова увидеть Лондонский мост, – тут его рот ощерился в издевательской усмешке, – тебе стоит стать очень осторожным, как Агаг[927], и держаться с подветренной стороны от Джона Черити Спринга.

– Что вы хотите сказать? Я же отдал вам бумаги, и вы обещали доставить меня живым….

– О, так и будет, не сомневайся, – в этих ужасных пустых глазах мелькнула зловещая тень. – Me duce tutus erist[928]. И знаешь почему? Потому что, когда достигнешь Англии и заявишь, наряду с прочим выводком Моррисона, права на его наследство, тебе предстоит узнать, что столь обширной торговой морской империи требуется опытный руководитель, знающий законы и все такое прочее. – Он торжествующе усмехнулся. – Ему придется платить сумасшедшее жалованье, зато ты получишь надежного, академически образованного делового человека, способного не только управлять флотом, но и присматривать за тем, чтобы никто не пронюхал о твоих недавних американских делишках или о том, что твоя подпись в качестве суперкарго значится в судовых документах работоргового судна…

– Кто бы говорил! – не сдержался я. – Меня хватают, силком затаскивают на этот корабль, а вы…

– Чтоб мне сдохнуть, как ты смеешь так со мной разговаривать?! – взревел Спринг, и несколько голов повернулись к нам. Он заметил это и понизил голос до обычного рыка: – Английский закон меня не страшит: я буду уже в Бресте или Кале, переводя денежки во франки и гульдены. Спасибо тем безмозглым пням из Оксфорда, которые из ненависти выставили меня за дверь, лишив достоинства и плодов, добытых учением…

Шрам снова сделался пунцовым, как случалось всегда при упоминании об Оксфорде: его, как вам известно, выперли из Ориэля – за то, что украл вывеску колледжа или придушил декана, не сомневаюсь, – но сам он объяснял все происками коллег-завистников. Капитан скорчился, застонал, но взял себя в руки.

– Англия для меня теперь ничто. Зато все твое будущее связано с ней – и будущее это не наступит, если выплывут наружу кое-какие твои прошлые делишки. Армия? Выгонят. Новообретенное наследство? Отберут. А то еще и повесят, – добавил он, облизнувшись. – Да и твоя супруга наверняка найдет себе партию получше. Уж коли зашла речь, – злорадно продолжает Спринг, – мне даже интересно, как воспримет она весть, что ее муженек – на самом деле распутный потаскун, прыгавший на борту «Бэллиол Колледжа» на все, что шевелится. Короче говоря, держать язык за зубами – обоюдный наш интерес, как думаешь?

Чокнутый ублюдок сардонически улыбнулся мне и осушил стакан.

– По пути домой у нас еще найдется время обсудить дела, да и продолжить твое классическое образование: уверен, перерыв в наших занятиях, учиненный этими ублюдками-янки, был для тебя столь же прискорбен, как и для меня. «Hiatus valde deflendus»[929] – так, кажется, говаривал ты прежде. Теперь вливай в себя остатки пойла и пойдем.

Как я уже сказал, капитан был настоящим сумасшедшим. Если он рассчитывал запугать меня своими смешными угрозами – он, разжалованный преподаватель, ставший пиратом, и которому стоит только рот раскрыть в приличном обществе, чтобы оказаться в Бедламе, – то явно попал пальцем в небо. Но я понимал, что сейчас не время его разочаровывать – полоумный или нет, Спринг оставался единственной моей надеждой убраться из этой треклятой страны. И если придется терпеть его бесконечные пассажи из Горация и Овидия за время путешествия через Атлантику, так тому и быть. Я покорно допил, отодвинул стул, повернулся лицом к залу – и шагнул прямиком в кошмар.

Произошла самая обычная, повседневная вещь, и как это всегда и случается, она совершенно изменила всю мою жизнь. Возможно, ей Кастер обязан своей смертью, не знаю. Едва сделал я первый шаг от стола, располагавшийся у стойки высокий мужчина громко расхохотался и непроизвольно отступил назад, случайно зацепив меня плечом. Миг – и я уже шмыгнул ему за спину, пряча лицо. Но он толкнул меня и намерен был принести извинения.

– Прошу прощения, сэр, – говорит он.

Его глаза встретились с моими и расширились; добрых три секунды мы молча смотрели, узнавая друг друга. Да, я узнал это лицо: щетинистые баки, шрам на щеке, далеко выступающие вперед нос и подбородок и глубоко посаженные глаза. Я узнал его прежде, чем в памяти всплыло имя: Питер Омохундро.

II

Разве не доводилось вам переживать такие маленькие встречи? Человек, которому ты должен, парень, жена которого флиртовала с тобой, или семейство, чьим приглашением ты пренебрег, или какой-нибудь хам, прилюдно тебя оскорбивший. Омохундро трудно было отнести к перечисленным случаям – во время последней нашей встречи я был занят тем, что прятал украденного у него раба; гремели выстрелы, и он гнался за мной с явно читавшимся в глазах намерением убить, почему мне пришлось вплавь добираться до берега Миссисипи. Но принцип тот же самый, поэтому я, смею похвастать, прибег к проверенному средству.

Не раскрывая рта, я пробормотал извинения, развязно кивнул и поспешил к выходу. Такие вещи срабатывают, но только не с этим лишенным воспитания ублюдком. Он издал богохульственный клич и схватил меня за воротник обеими руками.

– Прескотт! – заорал он. – Бог мой, Прескотт!

– Прошу простить меня, сэр, – выдавил я, – не имею чести знать вас.

– Да неужели, ворующий ниггеров сукин сын? А я вот имею честь, адом клянусь! Джим, констебля сюда, живо! Ах ты, воровское отродье! – И пока все смотрели, разинув рты, Омохундро с силой прижал меня к стене и заорал своим дружкам: – Это Прескотт из «Подземной Железной дороги», который в прошлом году увез украденного у меня Джорджа Рэндольфа на «Султане»! Не дергайся, чтоб тебя! Это он, говорю вам! Эй, Уилл, хватай его за другую руку! Вот так, пес, стой, не шевелись!

– Вы ошибаетесь! – вскричал я. – Я – кто-то другой, то есть вы меня не за того приняли, клянусь! Меня зовут не Прескотт! Уберите от меня свои грязные лапы!

– Это англичанин! – прорычал Омохундро. – Все слышали? Этот ублюдок – англичанин, и Прескотт тоже был англичанином! Попался, похититель невольников! Я живо с тобой разберусь – ты пойдешь в тюрьму, а когда тебя опознают, отправишься на виселицу, черт возьми!

По счастью, в пабе оказалось не более дюжины посетителей, и пока те, кто был с Омохундро, сгрудились возле меня, остальные глазели, но не подходили близко. Народ это был благовоспитанный, и то, что мы с Омохундро были крупными парнями, не вдохновляло их вмешиваться в дискуссию.

Человек, которого назвали Джимом, нерешительно застыл на полпути к дверям, а Уилл, здоровый деревенщина с бородой и в цилиндре, хоть и схватил меня за руку, но как-то неуверенно.

– Погоди-ка, Пит, – говорит он. – А ты уверен, что это тот самый молодчик?

– Еще как уверен, балда! Джим, да приведешь ты, черт побери, констебля? Это Прескотт, говорю вам, и это именно он украл ниггера Рэндольфа и вез его в Канаду!

Двоих из собравшихся это убедило, и они подошли и схватили меня за руки, тогда как Омохундро перевел дух и отступил немного, разглядывая меня.

– Я этого мерзавца где хочешь узнаю, как и его дурацкий говор…

– Это ложь! – не сдавался я. – Ужасная ошибка, джентльмены, уверяю вас… Этот человек пьян… Я в жизни не видел ни его, ни того проклятого ниггера! Отпустите меня, кому говорю!

– Я – пьян? – Омохундро потряс кулаком. – Ах ты, вонючая тупая свинья!

– Проклятье, Пит, помолчи-ка! – восклицает Уилл, явно выходя из себя. – Разговор у него не как у этих подземщиков, это факт, но погоди-ка, мистер, не горячитесь, и мы во всем разберемся. И ты остынь, Пит, – Джим успеет привести констебля, а мы пока выясним, что к чему. Эй, сэр! – Последнее адресовалось Спрингу, который за все время и бровью не повел – стоял, засунув руки в карманы и глядел как сыч. – Вы были с этим парнем – что можете сказать про него, сэр?

Все повернулись к Спрингу, который равнодушно посмотрел на меня и отвел взгляд.

– В глаза его раньше не видел, – решительно заявляет он. – Этот тип без приглашения уселся за мой столик и стал клянчить выпивку.

С этими словами подлая свинья направляется к двери; я буквально язык прикусил, и не столько из-за предательства мерзавца, сколько из-за его глупости. И недаром.

– Но вы болтали с ним добрых минут десять, – нахмурившись, говорит Уилл. – Болтали, смеялись – да я своими глазами видел.

– Они пришли вместе, – раздается еще чей-то голос. – Рука об руку, ей-ей.

Омохундро ловко преградил Спрингу путь к отступлению.

– А ну, повремените-ка, мистер! – подозрительно восклицает плантатор. – Вы ведь тоже англичанин? И у вас общие делишки с этим аболиционистским сморчком Прескоттом – на Библии клянусь, Уилл, тот малый у стены и есть Прескотт. Полагаю, нам придется задержать вас обоих до прихода полиции.

– Прочь с моей дороги! – рявкнул Спринг, и хотя он даже не повысил голоса, тот прозвучал резко, как звук напильника.

Уилл сделал шаг назад.

– Прикрой рот! – говорит Омохундро, вскинувшись. – Может, ты чист, может, и нет, но предупреждаю: ни шагу больше! Отойди-ка туда, к стене, да поживее!

Я никогда не испытывал особой симпатии к Омохундро, и менее всего в тот миг, когда двое его громил прижимали меня к стене, обдавая ароматом табачной жвачки, но признаюсь: на долю секунды мне стало жаль его – парень сморозил глупость не хуже, как если бы передал портвейн направо[930]. Ибо есть одна простая вещь, делать которую категорически не рекомендуется: отдавать приказы Дж. Ч. Спрингу. По сравнению с этим дернуть за ухо спаривающуюся гориллу будет совершенно безобидной проделкой. Пару мгновений капитан стоял неподвижно, и только шрам его наливался пунцом, потом в глазах у него появился тот самый бешеный блеск. Его руки медленно выползли из карманов и сжались в кулаки.

– Ах ты треклятый выскочка-янки! – говорит. – Отойди по-хорошему, или хуже будет!

– Янки?! – взревел Омохундро. – Да чтоб тебе…

Но не успел он воздеть кулак, как Спринг бросился на него. Мне-то уже приходилось наблюдать картину, когда капитан измочалил едва не до смерти здоровенного матроса на борту своего корабля; однажды я сам подвернулся под удар, и должен сказать, это было все равно что получить по башке молотом. Взглянув на него, вы не поверили бы: самого обычного вида морячок средних лет, с седоватой бородой и изрядным пузцом; плотный, но совсем не верзила – короче, типичный гражданин, цитирующий Катулла; а в следующую минуту – берсерк не хуже Аттилы. Один короткий шаг – и его кулаки обрушились на торс Омохундро. Плантатор загудел, словно футбольный мяч, и отлетел на стол; но не успел он еще приземлиться, как Спринг схватил тугодума Уилла за шиворот и с силой пригвоздил к стене.

– К черту вас всех! – заревел он, сдергивая шляпу, что было неумно, поскольку дало Джиму время накинуться на него со стулом в руке. Рыча, Спринг развернулся, но прежде чем Джим успел вкусить плодов своей глупости, один из державших меня парней отпустил мою руку и схватил капитана за воротник. Будь я поумней, не спешил бы дергаться, но видя, что сторож остался один, попытался вырваться, и мы с янки покатились по полу. Ему было не сравниться со мной по массе, и после непродолжительной шумной возни я оказался сверху и принялся молотить его, пока он не заверещал. Будь у меня время, я потешился бы еще минуту-другую, но первым пунктом в меню значилось бегство, так что я слез с него и стал лихорадочно искать самый удобный путь наружу.

В шаге от меня царил ад кромешный: Омохундро уже встал, держась за живот – он у него не иначе как из чугуна был – и хватая ртом воздух; Уилл лежал на полу, но крепко держал Спринга за лодыжку, в то время как второй мой тюремщик обхватил капитана за шею. Прямо на моих глазах Спринг стряхнул его и повернулся, намереваясь наступить на лицо Уиллу. «Да, – думаю, – вечера в зале для симпозиумов в Ориэле не были потрачены впустую». В этот миг один тщедушный малый из зрителей вскидывает руку, выкрикивает что-то по-французски и пытается выбить из моего отважного капитана мозги при помощи своей тросточки.

Спринг схватился за нее и потянул – и трость осталась у него, зато в руке лягушатника блеснули два фута обнаженной стали. Тот взмахнул ею и что-то прокукарекал по-галльски. Бедный простофиля. Взметнулся вихрь, раздался хруст ломающейся кости – и вот наш лягушатник уже стенает, лежа на полу, а Спринг сжимает в руке его трость-шпагу. Я слышал, как закричал Омохундро, бросаясь на капитана и извлекая пистолет из-под полы сюртука. Спринг прыгнул навстречу ему с кличем: «Habet!»[931] И, о Боже, прямо перед моим остекленевшим от ужаса взором Омохундро зашатался, глядя на пронзившую его сталь, потом опустился на колени, выронив пистолет, и рухнул ниц с душераздирающим стоном.

Воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только скрежетом ногтей Омохундро по доскам, а спустя миг еще и торопливыми шагами одного из основных действующих лиц, спешащего покинуть сцену. Уж если я чему-то и научился в жизни, так это вовремя откланиваться: махом перескочив прилавок, я нырнул через дверь в подсобку, а из нее – в открытое окно, и вот уже улепетываю вовсю по улице, не думая ни о чем, только бы оказаться подальше.

Даже не знаю, сколько я пробежал, петляя по улицам, перепрыгивая через заборы, пробираясь по дворам, но остановился, только когда совершенно вымотался. Погони слышно не было. Слава богу, день клонился к вечеру, стремительно наступали сумерки. Я заковылял по пустынному переулку, переводя дух и собираясь с мыслями.

Мое возвращение в Англию плакало горючими слезами: судя по всему, Спринга вздернут, и не сделай я ноги, болтаться мне рядом с ним. На меня и так уже повесили всю вину за парней, которых убила Касси – разве я не собственными глазами видел свое имя в объявлении о розыске? – в сравнении с этим дела Рэндольфа и Омохундро – не более чем закуска. Надо бежать, но куда? Во всех этих треклятущих Штатах не найти мне укромного местечка. Усилием воли подавив панику, я принялся думать. Бежать нельзя, надо спрятаться – да только где? Стоп, возможно, есть одно местечко. Сьюзи Уиллинк укрыла меня в прошлый раз, принимая за дезертира из американского флота; но пойдет ли она на это теперь, когда мне вменяют серьезное преступление? Но я ведь не убивал Омохундро – да и она может не узнать ни про него, ни про Спринга. А ведь эта милая старушка была без ума от меня, все глаза проплакала при прощании. Да-да, небольшая порция Гарри на ночь, и Сьюзи готова будет прятать меня хоть до второго пришествия.

Проблема в том, что у меня нет ни малейшего представления, в какой точке Нового Орлеана я сейчас нахожусь и где располагается заведение Сьюзи. Я помнил, что оно где-то в районе Вьё-Карре. Но нельзя же мне расхаживать по городу с расспросами, когда флотские – да теперь и городские полисмены – повсюду рыщут в поисках меня. Я осторожно пошел вперед, держась тихих переулков, пока не набрел на старого ниггера, сидящего на крылечке, и тот указал мне верную дорогу.

Вьё-Карре, как вам должно быть известно, это древнее французское ядро Нового Орлеана, представляющее собой один гигантский квартал развлекательных и игорных заведений, роскошных парков и ресторанов. Ночью он весь сияет, повсюду музыка, смех, яркие краски, а каждая вторая дверь ведет в бордель. Дом свиданий Сьюзи числился среди лучших в Новом Орлеане и располагался в уединенном тенистом садике, что очень меня устраивало, поскольку я намеревался пробраться через кусты и разыскать свою патронессу, привлекая как можно меньше внимания. Держась в стороне от оживленных улиц, я направился через тот самый переулок, где несколько месяцев тому меня прижали ребята из «Подземки». Сегодня он был пуст, а задняя калитка не заперта, так что я вошел в сад и укрылся в зарослях, откуда мог наблюдать за парадной дверью дома. И тут понял: что-то здесь не так.

Это был один из тех солидных французских колониальных особняков, с затейливой ковкой, балюстрадами и дощатыми панелями, и выглядело все именно так, как мне помнилось, вот только чего тут не наблюдалось, так это признаков жизни. Стояла душная ночь, и окна и двери должны были быть открыты настежь, позволяя слышать музыку и смех; не видно ни ярких огней, ни полуобнаженных желтых шлюх, снующих по большому холлу или отдыхающих, подобно избалованным кошечкам, в шезлонгах на веранде, помаргивая в полутьме зелеными глазами. Здесь должны царить танцы и веселье, а подвыпившим денди полагается стремиться к дверям, вожделея томных красоток, и оглашать верхние этажи звуками счастливого разврата. Ничего подобного – тишина. Входная дверь заперта, и хотя из-за закрытых ставень кое-где пробивался свет, становилось ясно – если тут и размещается по-прежнему бордель, то его, видимо, арендовала «Организация Надежды»[932].

Вопреки духоте ночи, я поежился. Темный сад показался вдруг мрачным и исполненным угрозы. Со стороны соседнего дома за деревьями летели звуки музыки, стучали колеса подъезжающих к воротам экипажей, над моей головой выводили унылые трели ночные птахи; я слышал скрип в своих коленках, когда присел и, почесывая свежезалеченную пулевую рану в ягодице, пытался понять, что же здесь не так. Может, Сьюзи переехала? Ледяной страх сковал мне сердце, поскольку другой надежды у меня не было.

– О Боже! – вполголоса протянул я. – Она должна быть тут!

– Кто? – раздался прямо под ухом у меня вопрос, и железная рука ухватила меня за шею.

Раззявив в крайнем ужасе рот, я обнаружил прямо перед собой искаженное яростью бородатое лицо Джона Черити Спринга.

– Заткни свою пасть, или я сам заткну ее навеки! – прошипел он. – Говори: что это за дом и зачем ты сюда забрался? Живо, и не шуми!

Последнее было излишним: я был перепуган так, что не только кричать, но и говорить не мог. Он с рыком встряхнул меня, я же тем временем пришел к ужасному умозаключению, что ему, похоже, удалось выследить меня, незаметно следуя за мной по пятам. Страшно было представить, как крался этот маньяк, наблюдая за каждым моим движением, но еще страшнее обнаружить его здесь. Бесцветные глаза капитана пристально оглядывали сад и дом. Зная его нрав, я хриплым шепотом изложил все без утайки.

– Дом… принадлежит моему… другу. Э-э… подруге. Из Англии. Но я не знаю… дома ли она сейчас.

– Так давай выясним, – говорит он. – На нее можно положиться?

– Не… не знаю. Она… приютила меня здесь однажды…

– Она что, шлюха?

– Нет… То есть да – она владелица этого заведения. Или была таковой.

– Сводня, значит? – осклабился он. – Конечно, где же ты еще мог прятаться, как не в борделе. Plura faciunt homines e consuetudine, quam e ratione[933], мерзкий развратник. Теперь слушай сюда: по твоей милости я попал в переплет; могу я отсидеться тут, пока все не уляжется? Я спрашиваю твоего мнения, а не разрешения, черт возьми!

Я ответил честно:

– Не знаю. Боже, вы ведь убили человека, она может не …

– Самозащита! – буркнул он. – Но не спорю, новоорлеанское правосудие может посмотреть на это с менее просвещенной точки зрения. А эта… эта проститутка… Она, по твоим словам, англичанка? Добронравная? Терпимая? С умом?

– Ну… ну да, славная… – Я пытался подобрать слова, чтобы описать Сьюзи. – Она из кокни, публичная женщина, но…

– Конечно, раз она впустила тебя, – говорит этот заклинатель. – И нам не остается ничего иного, как попытать счастья. Значит так, – и железная хватка сдавила мою шею еще сильнее, – распахни уши: если я пойду ко дну, то и ты вместе со мной, сечешь? Лучше этой ведьме приютить нас, ибо в противном случае… – Спринг встряхнул меня, рыча, словно мастиф. – Ты уж убеди ее и помни, что сказал Сенека: «Qui timide rogat, docet negare».

– Чё?

– Иисусе, да Арнольд тебя совсем ничему не научил? Кто просит робко – получает отказ. Шагом марш, ать-два!

Стуча в парадную дверь, я, стоя рядом с капитаном, начищавшим рукавом шляпу, дивился про себя: много найдется еще бедолаг, которым чокнутый профессор преподает посреди ночи у ворот публичного дома латынь, или я такой один? Потом дверь открылась и наружу высунулась голова пожилого негра-привратника. Я спросил хозяйку.

– Миз Уиллинк, масса? Ах, простите, масса. Миз Уиллинк уезжать.

– Ее нет здесь?

– О нет, масса, она здесь, но вот-вот уезжать. Наше заведение, масса, закрываться. Насовсем. Но если вы заходить в соседний дом, к миз Риверс, она обслужить жантельменов…

Спринг оттеснил меня.

– Иди и скажи своей хозяйке, что два английских джентльмена желают видеть ее по безотлагательному делу, – чертовски официозным тоном заявляет он. – Передай наши извинения за вторжение в такой неурочный час.

Черномазый затопал по лестнице, а Спринг поворачивается ко мне и говорит:

– Раз уж ты в моей компании, так изволь следить за своими манерами.

Я в изумлении оглядывался вокруг. В просторном холле все было укрыто чехлами от пыли, горой высились чемоданы, оклеенные ярлычками, как для далекого путешествия – походило на то, что отсюда съезжают насовсем. Тут с лестницы донесся озадаченный женский голос и показался ниггер-дворецкий в сопровождении так хорошо знакомой мне пышной фигуры, облаченной в роскошное шелковое платье.

Как обычно, она была наряжена не хуже маркизы Помпадур: крашеные хной волосы уложены в высокой прическе, обрамляющей миловидное полное личико, бриллианты горят в ушах, на запястьях и роскошной груди, о которой у меня сохранились такие нежные воспоминания. Даже в моем растрепанном состоянии чувств я с трудом заставил себя отвести взор от колыхающихся полушарий, пока она, покачиваясь – как правило, к вечеру в ней оказывалась пара пинт портвейна, – спускалась по ступенькам. Шла она медленно и величаво, словно герцогиня, пытаясь разглядеть нас в полутьме холла; потом с губ ее сорвался неожиданный крик: «Бичемп!» – и Сьюзи, ласточкой перелетев последние порожки, устремилась к нам, раскрасневшись от радости.

– Бичемп! Ты вернулся! Ну и дела! Где же ты был, негодник? Дай-ка разглядеть тебя!

На миг я растерялся, но потом вспомнил, что ей я известен под именем Бичемпа Миллуорда Комбера. Бог знает сколько имен сменил я тут, в Америке: Арнольд, Прескотт, Фиц-там-такой-или-этакий. Но она хотя бы рада мне – сияет, как медный грош, и простирает руки; полагаю, мне было не миновать объятий, если бы присутствие Спринга, склонившегося в чопорном поясном поклоне, со шляпой, прижатой к животу, не пробудило в ней скромности.

– Сьюзи, – начинаю я, – это… э-э… мой друг, капитан Джон Черити Спринг.

– Ах, право слово, – говорит она и улыбается ему; и разрази меня гром, если он не ухватил ее за руку и не припал к ней.

– Почту за честь познакомиться с вами, мэм, – заявляет. – Ваш покорный слуга.

– С ума сойти! – говорит Сьюзи, окидывая капитана взглядом. – Радость просто невероятная, не сомневаюсь. Ах, брось, Бичемп – неужто ты думаешь, я с тобой тут политесы разводить буду? Иди сюда, давай поцелуемся!

Так я и поступил, и был обмусолен по первому разряду, каковую картину Спринг наблюдал, растянув губы в некоем подобии снисходительной улыбки.

– Так где же ты был? Я-то думала, ты давно уже в Англии, и сама туда собиралась! Но идемте же, и расскажи скорее, что привело тебя назад. Ох, меня едва удар не хватил, когда увидела тебя вот так, внезапно!

И тут она в нерешительности замирает, радость в ее прекрасных зеленых глазах потухает, и они начинают стремительно перебегать с одного из нас на другого. Сьюзи была женщиной мягкой, в том, что касалось мужчин, но далеко не дура, а кроме того, имела такой нюх на обман, что любой сыщик ей мог позавидовать.

– Что случилось? – резко спрашивает она и добавляет: – У вас трудности, не так ли?

– Сьюзи, – говорю, – все так плохо, что и не придумаешь.

С минуту женщина молчала, а когда заговорила, первые слова ее были обращены к дворецкому Бруту и заключались в приказе закрыть дверь на засов и не пускать никого без ее разрешения. Потом она проводила нас наверх, в свои личные апартаменты, и совершенно спокойно предложила мне выложить все как на духу.

И только когда я начал рассказывать, до меня дошло все безумие случившегося и риск, которому я подвергаюсь, говоря об этом. Мне пришло в голову ограничиться событиями сегодняшнего вечера и ничего не сообщать о пережитых мной с момента нашего расставания приключениях. Все, что ей известно обо мне, это что я англичанин, сбежавший из американского флота – напел ей в тот момент первое, что пришло на ум. Сидя в своем обитом шелком салоне, она молча, с серьезным лицом, слушала мой рассказ, а Спринг, как в рот воды набравший, расположился рядом на кушетке, положив шляпу на колени. Он был важен и спокоен, как банкир, но я чувствовал в нем скрытое напряжение. Я молился, чтобы Сьюзи поверила нам, ибо один Бог знает, что выкинет этот умалишенный, если ей взбредет в голову выдать нас. Но волнения были напрасны: когда я закончил, она посидела с минуту, теребя кисти на кричаще-ярком покрывале кровати, потом говорит:

– Никто не знает, что вы здесь? Отлично, значит, у нас есть время все обдумать и не натворить глупостей, – Сьюзи задумчиво посмотрела на Спринга. – Вы ведь тот самый Спринг – работорговец, не так ли?

«Ох, Моисей, – думаю, – ну, влипли». Но он подтвердил, и она кивнула.

– Мне довелось приобрести нескольких из ваших гаванских красоток, – говорит. – Отличные девочки, первый сорт.

Потом Сьюзи позвонила слуге и приказала принести еды и вина. Наступившую тишину неожиданно нарушил Спринг.

– Мадам, – заявляет. – Наша судьба – в ваших руках.

Это факт мне казался до оскорбительного очевидным, но Сьюзи снова кивнула, теребя свою длинную серьгу.

– Это была самозащита, говорите? Он преградил вам путь, началась заваруха, у него оказался пистолет?

Спринг сказал, что все в точности так и было, и она помрачнела.

– Не много пользы вам будет от этого в суде. Думаю, его дружки расскажут совсем другую историю… Если они из одного с ним теста. О, этот Омохундро бывал здесь, но только однажды, доложу я вам. Редкий негодяй. – Она презрительно сморщила носик. – У них это называется «пороть дурочку». Он, конечно, не единственный такой, но зато настоящая скотина, если вы меня понимаете. Едва не забил насмерть одну из моих девочек, и я указала ему на дверь. Так что плакать по нему у меня желания нет. И если все так, как вы говорите – не пройдет и часа, как мне все будет известно, уверяю вас, хотя я вполне доверяю вам, – то можете оставаться здесь пока не уляжется кутерьма, или, – тут Сьюзи бросила на меня быстрый взгляд и, как мне показалось, чуточку покраснела, – мы придумаем еще что-нибудь. Здесь только я, девочки да слуги, так что все свои. Посетителей мы в последнее время не принимаем.

В этот момент вошел Брут с подносом, а наша хозяйка отправилась проверить приготовленные для нас комнаты. Когда мы остались одни, Спринг с торжеством пристукнул кулаком по столу и набросился на съестное.

– Надежно, как в банке. Лучше и не придумаешь.

Ну, я был с ним согласен, но не мог понять, откуда у него такая уверенность – в конце концов, он ведь ее совсем не знает.

– Да неужели? – фыркает Спринг в ответ. – Что до доверия, то она не лучше любого дельца – было заметно, что ей наплевать на убийство, покуда оно не затрагивает ее личных интересов. Нет, Флэшмен, полная наша безопасность читается в этих полных губах и округлых глазах, которые говорят мне, что мы имеем дело с особой чувственной, изнеженной и развратной! – прорычал он, терзая зубами куриную ножку. – Похотливая распутница! Вот почему я буду спать спокойно. В отличие от тебя.

– Что вы хотите сказать?

– Она не может выдать меня, не выдав и тебя тем самым, тупица! – Капитан ухмыльнулся. – А тебя она не выдаст, не так ли? Да ее глаза и на миг от тебя не отрывались! Бедная потаскушка втюрилась в тебя. Видно, ты здорово обихаживал ее в прошлый раз. М-да, тебе лучше хорошенько подкрепиться, ибо soevit amor ferri[934]. Или я ничего не понимаю, или аппетит у леди разгорается не на шутку, и ради наших шкур тебе лучше будет удовлетворить оный.

Мне и без него все было понятно, но даже прояви я недогадливость, поведение нашей хозяйки дало красноречивый намек. Вернувшись назад, заново подкрашенная, она тяжело дышала – я сообразил, что это последствие тугого корсета, поддетого под платье. Мне, прекрасно знакомому с ее повадками, не нужно было слов. Все читалось и в ее беспокойно бегающем взгляде, и в той веселости, с которой поддерживала она разговор, явно не в силах дождаться, когда мы останемся наедине. Спринг не замедлил откланяться, церемонно поцеловав ей руку и рассыпавшись в благодарностях за ее доброту и заботу о двух попавших в беду соотечественниках. Когда Брут увел его за собой, Сьюзи заметила, что капитан показался ей настоящим джентльменом и человеком надежным, но есть в нем нечто суровое и зловещее, заставляющее ее всю прямо трепетать.

– Впрочем, разве не должна я то же самое сказать и про тебя, милый? – хихикнула она и притянула меня к себе, запустив одну руку в волосы, а другой оглаживая меня повсюду. – О-ох, небеса! Иди же ко мне! Ах, ты ничуть не изменился, ни капельки! Ах, как мне не хватало тебя, мой милый негодник!

Озорная старушка, признаюсь вам: она засасывала мои губы своим жадным алым ртом и шептала мне на ушко эпитеты, от одного воспоминания о которых мне делается стыдно; впрочем, они оказали на меня нужное действие, как и то, насколько мастерски она сумела снять с меня все, ни на секунду не вынимая языка из моей глотки. Мне приходилось знавать дамочек покрасивее и не уступающих ей в искусстве разврата, но что до умения подкидывать дрова в губительный костер похоти – как именовал это Арнольд – тут ей не имелось равных. Когда она склонилась надо мной на кушетке, облизывая губы и нежно лаская затянутым в шелк коленом, одновременно не спеша высвобождая из корсета свои роскошные груди и начиная душить меня ими, я забыл обо всем.

– Ты и впрямь попал в беду, мой соотечественник, – говорит она хрипловатым голосом. – Я буду терзать, мучить и поедать тебя заживо, и если, когда все закончится, сюда пожалуют фараоны, тебя возьмут тепленьким, потому как ты и рукой двинуть не сможешь от утомления!

В последнем я не сомневался, проведя с ней пять незабываемых дней и едва пережив их. Сьюзи из породы тех неутомимых животных, которым все мало – прям как я, только еще хуже, и теперь она принялась за работу с энергией подвыпившей или накурившейся гашиша Мессалины. По моим прикидкам, прошло часа два, прежде чем она, издав последний визг, скатилась на пол, где и осталась лежать, стеная, что никогда-никогда-никогда-де ей не доводилось и впредь не доведется переживать такого. С ней всегда так: сейчас начнет плакать. И точно – послышался всхлип, за которым последовали рыдания, завершившиеся бульканьем – это Сьюзи успокаивала себя убойной дозой портвейна.

Я, как бывает, забылся сном, что неудивительно, так как забавы с мадам Уиллинк способны изнурить даже Голиафа. Но спустя некоторое время я очнулся и, помятуя совет Спринга, начал раздумывать, не стоит ли, в знак бесконечной своей признательности, так сказать, устроить еще один раунд – ей идея явно придется по вкусу. Должно быть, сказались недели сугубого воздержания, иначе я предпочел бы наслаждаться столь необходимым после чертовски трудного дня отдыхом. Но едва я повернулся и стал наблюдать, как она прихорашивается у зеркала, аппетитная, как конфетка, в своих чулочках на поясе, то поймал себя на мысли, что идея и сама по себе не так уж дурна. И когда Сьюзи потянулась и принялась припудривать свои груди кроличьей лапкой, я воспользовался моментом и сграбастал ее. «О нет, Бичемп, – визжала она, – только не опять, честно. Признайся, развратник, ты же не собираешься в самом деле?…» Но я был тверд, как алмаз, если вы понимаете, о чем речь, и наступал, пока она не взмолилась оставить ее в покое – что означало, ясное дело, «ради бога, не останавливайся». Даже не знаю, откуда во мне взялось столько сил, поскольку – подумать только! – я заставил просить пощады не кого-нибудь, а саму Сьюзи. Но это случилось и, как я убежден, послужило причиной дальнейших событий.

Когда все закончилось, она, привалившись к каминной решетке, переводила дух и освежалась джином. После того как глаза вкатились на свою орбиту, она устремила на меня чувственный взгляд и проскулила:

– О боже, и зачем ты вернулся? Как раз в тот момент, когда я только-только начала оправляться после нашей разлуки.

И она опять зашмыгала носом.

– Жалеешь, что я пришел, да? – говорю я, ущипнув ее за ягодицу.

– Ты же сам прекрасно знаешь, что нет! – надувает губки она. – Я такая дура. Ведь понимала, что слишком привязалась к тебе тогда… в прошлом году, но… но только когда ты ушел, я… я… – тут она разревелась по-настоящему, и потребовалось несколько добрых глотков джина, чтобы хоть немного успокоить ее. – И тут… когда я увидела тебя сегодня в холле, то почувствовала… такую радость, и я… Ох, как глупо: в моем-то возрасте веду себя как шестнадцатилетняя!

– Сомневаюсь, что какая-нибудь шестнадцатилетняя способна вытворять такие штуки, – говорю я, а Сьюзи, хихикнув, шлепнула меня, после чего вернулась к своим излияниям.

– Я уже говорила однажды… Я знаю, что ты такой же, как все, и все, что вам нужно, это хорошенько покувыркаться, а я просто старая… ну, слишком зрелая дура, чтобы чувствовать к тебе то, что чувствую… Мне ли не знать, что ты не любишь меня… так, как люблю я… – Теперь слезы хлынули из нее как Уз[935] при паводке, стремительно снижая крепость доброго сорокаградусного напитка.

– Ох… мне так хочется думать, что тебе нравится со мной, даже больше… больше, чем с другими… – Она глядела на меня заплаканными зелеными глазами, губы ее дрожали. – Скажи, тебе… тебе и в самом деле нравится это… со мной… больше… да? Честное слово, когда я поймала твой взгляд в зеркале… ты смотрел на меня… ну, с такой нежностью…

Чушь собачья, разумеется, зато доказывает, насколько я был прав, предприняв повторный натиск. Когда берешься за дело, делай хорошо, и если Сьюзи желает покататься с тобой, пришпорь кобылку. Добрый час я распинался, как схожу с ума по ней и что не знаю никого, способного с ней сравниться – это было не такой уж ложью, – и шептал комплименты до тех пор, пока она не поцеловала меня нежно и не заявила, что я милый мальчуган. Я добавил, что тосковал по ней все эти месяцы, и тут ее взгляд сделался вдруг недоверчивым.

– Уверена, что ты быстро утешился, – фыркает она. – Это когда вокруг столько вертихвосток. Не мели чушь!

– Ну, были одна или две, – продолжаю я, зная, с какой карты заходить. – За неимением лучшего. И не говори мне, – в свой черед фыркнул я, – что какой-нибудь счастливчик не развлекал тебя в мое отсутствие.

Тут, знаете ли, она вспыхнула и начала кричать, что ничего, мол, подобного, как я только мог такое подумать! Но я видел, что ей нравится, и, подмигнув, спрашиваю: неужели совсем никого? Тут она раскраснелась еще пуще, заерзала и говорит, что не ее-де вина, коли некоторые уважаемые и богатые клиенты желают уделить мадам личное внимание.

– Ого, – говорю. – И кто бы это мог быть?

– Это тебя не касается, нахал! – хихикает она, тряся головой. Я помолчал, пока она не повернулась ко мне, потом сдвигаю брови и спрашиваю строго:

– Сьюзи, кто?

Она заморгала, и постепенно вся игривость исчезла с этого простого, милого личика.

– Ну-у, – протянула она, колеблясь. – Почему ты так смотришь на меня? Ты же не… не сердишься, нет? Мне казалось, ты просто шутишь со мной…

Я промолчал, только сердито пожал плечами, отводя взгляд, и она испуганно ахнула и схватила меня за руку.

– Эй, Бичемп! Неужто ты… ты подумал?.. Но нет, любимый, я бы никогда… Ну, в чем дело?

– Да ни в чем, – отрезаю я и играю желваками. – Ты права – это не мое дело.

Но сам тем временем начинаю кусать губы и напускаю на себя вид как у принца Альберта. Тут она испугалась по-настоящему: обняла меня за шею и, обливаясь слезами и рыдая, стала уверять меня, что это-де все оттого, что ей и не грезилось увидеть меня снова, иначе она бы ни-ни… Но это, мол, все ничего для нее не значит, честно, о, Бичемп – всего пару раз, как, например, с тем богатым креолом-плантатором, отвалившим сотню долларов за право принять с ней ванну… Но она бы швырнула этому старому козлу в лицо его деньги, если бы знала, что меня это… А если до меня дошли вдруг слухи про нее и графа Водриана, так это наглая ложь – это был не он, а всего лишь его четырнадцатилетний племянник, которому граф просил преподать несколько уроков…

Продолжи я свою игру, то, без сомнения, насобирал бы сплетен на добрую книгу, но у меня не было настроения заводить свою шараду так далеко. Я потешил тщеславие старой потаскухи, подпитал ее нежные чувства, напугал до смерти и разведал, насколько крепко она привязана ко мне. Заодно здорово развлекся, наблюдая, как Сьюзи изворачивается и трепыхается. Наступило время проявить великодушие и милосердие, поэтому я потискал ее в знак прощения, и она чуть в обморок не грохнулась от облегчения.

– Это ведь просто бизнес, Бичемп, совсем не то, что с тобой. Ах, совсем не то! Знай я, что ты вернешься и примешь это так близко к сердцу… – Похоже, последнее для нее было очень важно, поскольку она только об этом и твердила. – Тебе и впрямь есть дело? Ах, скажи, что есть, дорогой! И ты правда не сердишься на меня больше?

Это был удобный случай – даже и стараться не надо – перейти от суровой печали к нежному обожанию.

– Ах, Сьюзи, милая, – говорю я, стискивая ее буфера пламенной хваткой. – Как же я могу на тебя сердиться?

Последняя реплика, совокупно со стаканом джина, окончательно развеселила ее, и она принялась купаться в лучах благорасположения своего любимого, твердя, что я – честно-честно – самый славный и милый распутник на свете.

Ее упоминание про бизнес напомнило про нечто важное, ускользавшее из памяти в течение наших увлекательных упражнений: когда мы улеглись на роскошную кровать, я спросил, почему дом закрыт и все кругом в чехлах.

– Я еще не рассказала?! Впрочем, ты не дал мне ни единого шанса, не так ли, шалунишка? – ответила она, устраиваясь поуютнее. – Знаешь, на следующей неделе я навсегда уезжаю из Орлеана. Что скажешь? Дела тут пошли хуже некуда, нашего рода услуг хоть завались, а половина мужского населения двинула пытать счастья на золотых приисках, так что мы рады теперь любому безусому юнцу. Вот я и думаю: «Сьюзи, девочка, отправляйся-ка сама в Калифорнию да открой собственный прииск, и если тебе не удастся добыть там золотишка побольше, чем у какого-нибудь старателя, значит, ты не та женщина, за которую…».

– Погоди-погоди: чем ты намереваешься заняться в Калифорнии?

– Да тем же, чем всегда, – организую заведение для отдыха солидных джентльменов! Неужто не понимаешь: там уже сейчас миллион молодых парней, вкалывающих, как негры. У самых везучих карманы лопаются от золотого песка, и нет ни одной нормальной девчонки, с которой можно развлечься, если не считать нескольких грязных потаскух. Где навоз, там и денежки – могу побиться об заклад, что через пару лет Орлеан по сравнению с Сакраменто или Сан-Франциско покажется настоящей деревней. Сейчас там, конечно, неуютно, но подожди немного – и этим парням захочется заполучить все удобства Лондона и Парижа – и у них, кстати, найдется, чем заплатить! Вина, наряды, театры, лучшие рестораны, модные салоны, дорогие магазины и – шикарные шлюхи. Попомни мои слова: кто успеет организовать это первым, да еще как надо, заработает миллион, легко.

Я согласился, что звучит разумно, но выразил сомнение, удастся ли ей воссоздать в тех краях свое заведение. Она хмыкнула.

– Не беспокойся, у меня все схвачено. Через агента я приобрела в Сакраменто участок и в понедельник отправлюсь вверх по реке, до Вестпорта, со всем своим скарбом: мебелью, посудой, столовым серебром, винным погребом… и живым товаром, что самое главное. Под этой крышей сейчас двадцать желтых девчонок, все первый сорт – так что не вздумай расхаживать во сне, негодник! Ну же, дай я погляжу на тебя…

– Постой-ка, – говорю я, послушно давая заключить себя в объятия. – Каким образом ты будешь туда добираться?

– Ну, по реке до Вестпорта, потом на фургонах до – как его там? – Санта-Фе, потом до Сан-Диего. Это займет всего несколько недель; тысячи людей следуют по этому пути ежедневно: на тележках, фургонах, верхом. Даже пешком. Можно, конечно, отправиться вокруг, морем, но это выходит не быстрее и не дешевле, да и у меня нет желания заставлять моих девочек страдать от морской болезни!

– А это не опасно? Ну, индейцы, бандиты и так далее?

– Нет, если у тебя есть охрана и хорошие проводники. Можешь не сомневаться, я обо всем уже подумала, причем не поскупилась. Если ты еще не заметил, я женщина деловая и знаю: хочешь получить лучшее – раскошеливайся. Вот почему еще до конца года у меня будет самый лучший бордель на западном побережье. Если у тебя есть денежки, то больше ничего и не надо, исключая толики здравого смысла.

Насколько я знал, в отношении последнего был полный порядок (если не считать пристрастия к горячим молодым парням) и у нее имелись все качества хорошего предпринимателя. Но если у Сьюзи с планами на будущее все в ажуре, то у меня – совсем наоборот, и я заметил, что у нас остается совсем мало времени, чтобы организовать мой – и Спринга, куда же деваться – безопасный отъезд из Нового Орлеана.

– На этот счет не волнуйся, – уверенно отвечает она. – Я пораскинула мозгами, и, поглядев, какого размаха достигнет завтрашний переполох, мы решим, как поступить лучше. До тех пор здесь ты в безопасности, а заодно в тепле, неге и уюте, – добавляет Сьюзи. – Так что давай споем припевчик из «Джона Пиля»[936], а?

Можете себе представить, что наутро у меня был достаточно изможденный вид, чтобы убедить Спринга в безопасности дальнейшего пребывания в доме Уиллинк. Бегло окинув взглядом меня и зевающую и потягивающуюся Сьюзи, он ухмыльнулся и пробормотал:

– Господи, non equidem invideo, miror magis[937].

А вот я склонен считать, что это была самая настоящая ревность, и знай я сам достаточно латынь, парировал бы:

– Ver non semper viret[938], не правда ли?

Да, неплохо, наверное, быть ученым, вот только ему это не слишком пошло на пользу.

Впрочем, обмен любезностями оказался не к месту, потому как новости были скверные. Сьюзи навела справки, и выяснилось, что смерть Омохундро произвела настоящий переполох: по городу устроена настоящая облава, а наши описания расклеены на всех углах. Убраться из Нового Орлеана по-быстрому нам не светило, как пить дать, и я напомнил Сьюзи, что надо придумать выход в оставшиеся несколько дней. Она похлопала меня по руке и сказала, что все устроит и нет нужды бояться. Спринг молчал, только смотрел на нас своими белесыми глазами.

Что за беда – проторчать четыре дня (как довелось нам) в борделе, можете подумать вы? Но когда шлюхи тебе не доступны и рядом сидит чокнутый убийца, грызя ногти и потчуя тебя цитатами из Овидия, а у дверей может в любую секунду раздаться крик: «Именем закона, откройте!», все становится далеко не так радужно. Нам приходилось торчать в большом пустом доме, не имея возможности выглянуть наружу, из страха, что нас заметят с улицы. Даже из своих комнат мы выходили редко, ибо, хотя апартаменты девиц располагались в крыле здания, они постоянно бродили по дому, а Сьюзи заявила, что им не стоит видеть нас – так же как мне видеть их, наверняка добавляла она про себя. Однако у меня и не было особого настроения встречаться с ними – ну помахать ручкой разве. Когда каждую ночь тебя ждет свидание с миссис Уиллинк, остальные женщины начинают как-то расплываться и двоиться в глазах, и ты приходишь к выводу, что монастырь, быть может, не такое уж скверное место.

Впрочем, не все обстояло так плохо: мадам была невероятно изобретательной любовницей, а человеку, имеющему за плечами опыт главного племенного жеребца и банщика мадагаскарской королевы Ранавалуны – там за плохое обслуживание клиентки тебя мигом сварят заживо или посадят на кол, – упражнения со Сьюзи покажутся детской забавой. Она, похоже, была без ума от них, но вот что странно: даже в моменты наивысшего наслаждения я подмечал, что ум ее занят еще чем-то помимо преходящих развлечений, если вы меня понимаете. Она в это время думала, что совершенно на нее не похоже. Вдобавок я ловил на себе взгляды, которые объяснял исключительно беспокойством за мою судьбу – знай я, что за ними кроется на самом деле, волновался бы за оную куда больше.

Выяснилось все на четвертый вечер. Мы коротали время перед ужином в салоне, и я напомнил Сьюзи, что мое пребывание в Новом Орлеане по-прежнему небезопасно, а до ее отплытия вверх по реке остается всего пара дней. Что я, дескать, стану делать, после их отъезда? Сьюзи в этот момент расчесывала волосы; она остановилась и поглядела на мое отражение в зеркале.

– А почему бы тебе не поехать со мной в Калифорнию? – спрашивает она сдавленным голосом и снова начинает орудовать гребнем. – Там ты сможешь сесть в Сан-Франциско на корабль… если захочешь.

У меня перехватило дыхание. Я весь извелся, ища способ слинять из Соединенных Штатов, причем даже не брал в расчет Новый Орлеан или порты восточного побережья – все мои устремления, как можете догадаться, были нацелены на северные штаты, – запад мне даже в голову не приходил. М-да, до него бог знает сколько тысяч миль… Впрочем, не так уж это и далеко, как кажется. Вы, быть может, возразите, но учтите – вам не приходилось улепетывать от охотников за рабами, аболиционистов, военно-морской полиции, разъяренных мужей и конгрессмена Линкольна, чтоб ему пусто было, и у каждого наготове виселица, чтобы вздернуть тебя, едва поймают. Когда попадаешь в такую передрягу, любая лазейка кажется спасительной, а по моим прикидкам, путешествие инкогнито в караване Сьюзи выходило намного безопаснее, чем что-либо иное. Поездка вверх по реке будет рискованной, зато к западу от Миссисипи мне уже ничего не грозит… Месяца через три окажусь в Сан-Франциско и…

– А ты возьмешь меня? – вот первое, что сорвалось у меня с языка, прежде чем я успел хорошенько обмозговать предложение. Ее гребень стукнул по столу, а взгляд, который устремила на меня Сьюзи, был таким радостным, что кровь похолодела у меня в жилах.

– Возьму ли я тебя? – говорит. – Да конечно возьму! Я только не знала… захочешь ли. Но это самый безопасный путь, Бичемп, поверь мне! – Она отвернулась от зеркала и начала будто бы хватать ртом воздух и смеяться одновременно. – Ты не против… Хочу сказать, ты не возражаешь побыть со мной… еще немного? – Ее грудь вздымалась так, что ей грозил риск свалиться со стула, а губы трепетали. – Значит… значит, я не надоела тебе? Или… я настолько небезразлична тебе, чтобы… ну, чтобы ты согласился поехать со мной в Калифорнию?

Бог мой, именно так она и сказала.

– Я не безразлична тебе, правда? Ты же говорил, что да, и мне кажется…

Я совершенно механически пробормотал, что, конечно, она небезразлична мне; в уме моем зароились ужасные подозрения, и недаром – следующие ее слова подтвердили их.

– Не может быть… чтобы ты любил меня так же, как я тебя. Ах, нет, это невозможно, знаю! – Она одновременно смеялась и плакала, утирая слезы с глаз. – Ничего не могу поделать с собой… Я просто дура, знаю, но я люблю тебя… И сделаю все, что угодно, только бы ты тоже полюбил меня! И пойду на все, чтобы удержать тебя… Мне подумалось… ну понимаешь, если мы поедем в Калифорнию вместе и все такое, то ты, быть может, и не захочешь искать в Сан-Франциско корабль, а?

Во взгляде ее светилось такое страстное желание, что мне сделалось страшно; последний раз такой взгляд я видел у моего папаши-сатрапа, когда доктора надели на него смирительную рубашку и убрали бренди подальше со стола.

– И мы сможем… быть вместе всегда. Быть может… быть может, ты женишься на мне, Бичемп?

III

Если первая половина искусства выживания заключается в способности быстро бегать, то вторая – в умении сохранять невозмутимое лицо. Даже не упомню, сколько раз судьба моя зависела исключительно от того, как я отреагирую на некое неожиданное и ужасное предложение. Как в ту ночь, например, когда Якуб-бек настаивал на моем участии в самоубийственной попытке взорвать русские корабли с боеприпасами или когда Заптен с улыбочкой намекнул на необходимость голышом плыть через озеро к готическому замку, битком набитому головорезами Бисмарка, или когда Брук поручил мне возглавить штурм пиратского форта. О боже, в какие времена нам пришлось жить! Странно, конечно, но самым ярким подобным воспоминанием почему-то остается тот день в Рагби, когда Булли Доусон подкидывал нас, сопливых фагов, на простынях. Он плотоядно сцапал меня, но я преспокойно улегся в простынь, будто только о том и мечтал, хотя внутри все сжималось от страха; мерзавец был так изумлен, что в сердцах выгнал меня вон, в чем и заключался тайный мой расчет. Так что мне удалось избегнуть подбрасывания, в то время как остальные фаги налетались вдоволь.

А все-таки – и молодому поколению, прокладывающему себе путь, стоит взять это на заметку – нельзя уповать на одну только невозмутимость. Это дает понять, что вы размышляете, а иногда задумчивый вид говорит не в вашу пользу. Вот и теперь, со Сьюзи, был тот самый случай. Радостное согласие требовалось выказать быстро, но в то же время не поспешно, ибо если я с криком восторга заключу ее в объятия, она сразу почует подвох. В один миг в голове моей пронеслась череда мыслей приблизительно в следующем порядке: «1. Я уже женат; 2. Она об этом не догадывается; 3. Если не соглашусь, существует значительный риск, что мне укажут на дверь, хотя, быть может, и нет; 4. Если да, то меня повесят; 5. Итого: лучше всего покуда с благодарностью простереться у ее ног, а там посмотрим».

И все это за долю секунды, как уже сказано – временной промежуток достаточный, чтобы на два удара сердца взгляд мой принял удивленное выражение, сменившееся мгновенным радостным блеском в глазах, плавно перетекающим в восхищение; я нерешительно шагнул вперед, опустился перед ней на колено, нежно взял за руку и прохрипел недоверчиво:

– Сьюзи, ты и вправду хочешь этого?

Чего бы она ни ждала, но уж явно не такого развития событий; Сьюзи пристально вглядывалась в меня, колеблясь между надеждой и недоверием. Она ведь знала меня, знала, с каким законченным мерзавцем имеет дело, но в то же время всей душой хотела верить, что небезразлична мне, и я прекрасно понимал, как сыграть на этом. Не дав ей ответить, я улыбнулся, печально покачал головой и сказал:

– Дорогая Сьюзи, ты знаешь, что ошибаешься. Я не достоин тебя.

У нее, разумеется, имелось противоположное мнение, каковое она и высказала. Разгорелась небольшая дискуссия, ведение которой с моей стороны было затруднено тем, что голова моя оказалась меж двух ее вздымающихся холмов, да и аргументы свои она экстатически выкрикивала в полный голос. Я действовал с тонким расчетом, изображая океан страсти, сдерживаемый плотиной благородного сомнения в себе. Даже не знаю, твердил я, потому как никогда, да, никогда прежде ни одна женщина не одаривала меня истинной любовью, и при всех моих изъянах я слишком тепло отношусь к ней, чтобы позволить совершить поступок, о котором ей, быть может, придется пожалеть. Можете себе представить, какая сопливая любовная чушь полилась из нее, пока я не счел момент удобным для нанесения coup de grace[939]. Со сдавленным стоном: «Ах, моя дорогая!» и, будто не в силах сдерживаться более, я набросился на нее и от души задал ей жару прямо на банкетке. Бог знает, как она не развалилась, поскольку совместно мы запросто тянули стоуна на двадцать два.

Даже после этого я все еще качал головой; моя недостойная душа разрывалась между собственной испорченностью и робкой надеждой на то, что любовь прекрасной женщины спасет меня. Борьба не слишком затянулась, нужды не было: Сьюзи перешла черту и готова была убедить себя в чем угодно вопреки здравому смыслу. Вот что любовь способна сделать с человеком – впрочем, могу только предполагать, поскольку собственного опыта не имею.

– Я знаю, что дура, – говорит она, расчувствовавшись, – и понимаю – ты негодяй, способный разбить мне сердце… Но хочу попробовать. Я знаю, что небезразлична тебе, и постараюсь достичь большего. Любовь преодолевает все, – она всхлипнула, – и хотя мне сорок два, – куда там, все пятьдесят, скажу я вам, – и я немного старше тебя, это ничего не значит. И даже скажу – прошу, не осуждай меня, любимый, – даже в самом худшем случае тебе будет хорошо со мной, поскольку я способна сделать твою жизнь приятной, а не только подарить тебе всю свою любовь. Не стоит недооценивать материальных выгод – думаю, ты не стал бы жениться на мне, будь я без гроша за душой. Но ты меня знаешь, и если я говорю, что могу сделать миллион – это факт. Со мной ты станешь богатым и получишь все, что захочешь, и если ты говоришь «да» только поэтому, я не осуждаю тебя. Но все-таки надеюсь, – тут слезы опять хлынули у нее из глаз, она обхватила меня за голову, гладя по бакам, я же выглядел как сэр Галахад во время ночного бдения, – надеюсь, что ты все-таки достаточно любишь меня, и мы сможем быть счастливы вместе.

Вместо того чтобы изображать пылкость, я поступил мудрее: стащил с ее туалетного столика булавку и воткнул себе в ногу, чтобы выдавить слезу.

– Спасибо, Сьюзи, – тихо говорю я и нежно целую ее. – Но не надо плакать. Мне немногое известно о любви, но я чувствую, – дальше следовал тяжкий вздох, – что не в силах отказать тебе.

И это, кстати, была святая истина, в чем я и признался часом позже Спрингу. Хотя того вряд ли можно было счесть человеком, с которым приятно обсуждать сердечные дела, на карте стояли наши шкуры, и ему стоило быть au fait[940]. Он пучился на меня, как вытащенная на берег акула.

– Но ты ведь женат! – кричит.

– Чш-ш! Не так громко. Она об этом не знает.

Глаза его расширились.

– Это многоженство! Боже Всемогущий, неужто для тебя нет ничего святого?

– Разумеется, и именно поэтому я не намерен продлевать свой союз далее приезда в Калифорнию, откуда…

– Я не допущу! – рявкнул он и в глазах его вспыхнул хорошо знакомый бешеный огонек. – Ты совсем забыл о приличиях? Потерял страх перед Господом, презренное животное? Как осмеливаешься ты попирать его священные законы, а?

По здравом рассуждении этого следовало ожидать. Хотя капитан Спринг доходил в своей эксцентричности до преступлений, на которые даже Нерон не отважился бы, он оставался фанатичным приверженцем формальных приличий вроде воскресной службы и послеполуденного чая. При первом признаке опасности он не моргнув глазом выкидывал за борт закованных в кандалы ниггеров, зато превращался в святошу, едва дело доходило до церковных гимнов, и под аккомпанемент его столь же завернутой супруги вся полупиратская команда «Бэллиол Колледжа» распевала «Господи, просвети разум наш». Все это следствие зубрежки «Тридцати девяти статей»[941], даже не сомневаюсь.

– А что мне оставалось делать? – оправдывался я, пока он расхаживал по комнате, распинаясь про адские муки и несовершенство системы общественного образования. – Старая перечница дала понять, что если я не соглашусь, она тут же свистнет «пигов».[942] Разве не видите: если буду гладить ее по шерсти, мы будем путешествовать без опаски, а потом прощай, миссис Уиллинк. Или Комбер, если на то пошло. В противном же случае нам прямой путь на виселицу!

Я едва не сболтнул, что уже проделывал такое раньше, с герцогиней Ирмой из Штракенца, но посмотрел на него и предпочел промолчать.

– И зачем только дозволил я ступить тебе на борт «Колледжа»?! – вопил он, размахивая руками. – Ты же ходячая куча гнили, porcus ex grege diaboli![943]

Но Спринг не настолько спятил, чтобы не видеть резона, и постепенно успокоился.

– Ладно, – говорит он, окинув меня самым испепеляющим из своих взглядов, – раз ты такой меднолобый, то да смилуется Господь над твоей душой. Чего не случится. Ба! С какой стати это должно меня заботить? Остается воскликнуть вместе с Овидием: «Video meliora proboque, deteriora sequor»[944]. А теперь убирайся с глаз моих!

Но он меня напугал, должен признаться. Даже теперь я опасался: вдруг в его чокнутых мозгах шевельнется какой-нибудь винтик, и он выложит Сьюзи, что ее суженый уже является мужем и отцом? Поэтому я был озабочен и озадачен, когда Сьюзи пригласила нас с ним на ужин à trois[945] в своем салоне. С самого начала еду нам приносили исключительно в наши комнаты, да и к тому же я знал, что первоначальное положительное мнение Сьюзи о Спринге изменилось не в лучшую сторону. Я кинул ей пару намеков на то, какая он свинья, да и, поскольку ему никогда не удавалось более-менее долго скрывать свой очаровательный характер, у нее вскоре начало формироваться собственное суждение.

– Небольшой праздник, – заявила она, когда мы расположились в ее салоне. – Смею предположить, капитан, что Бичемп уже сообщил вам радостную новость?

И она лучезарно улыбнулась мне. На ней был самый лучший наряд, смотревшийся чудовищно-вульгарно, но, должен признать, выглядела Сьюзи ничуть не старше возраста, на который претендовала, и была очень мила. К моему облегчению, Спринг включился в игру и пожелал ей счастья – про меня он забыл, и если выглядел не таким благодушным, как Пиквик, то, по крайней мере, держался вежливо и не бил посуду.

Да уж, бывал я на обедах и повеселее этого. Сьюзи в кои-то веки нервничала, что я списал на счет девичьей застенчивости. Она щебетала про цены на рабов, стоимость первоклассных желтых и про то, что кубинский рынок подскочил в последние дни до небес, и про изнеженных красавиц окторонок[946], совершенно не пригодных к использованию в ее ремесле. Спринг более-менее поддерживал разговор, и они живо обсуждали, дает ли скрещивание коренных африканцев с мулатками наиболее крепкий товар – самая подходящая тема под пудинг. По прошествии времени речь его становилась все более сбивчивой и невнятной. «Неужто это выпивка так подействовала?» – подивился я. Тут капитан вдруг тяжело вздохнул, взгляд его остекленел; он ухватился за подлокотники кресла, как бы намереваясь встать, и рухнул лицом прямо в бланманже.

Сьюзи посмотрела на меня, приложив к губам указательный палец. Потом встала, приподняла его лицо из месива и посмотрела зрачок. Голова его вновь свалилась, как у набитой опилками куклы, лицо сделалось пунцовым.

– Отлично, – говорит она. – Брут!

Перед моим изумленным взором появился дворецкий, а за ним следом двое здоровенных детин в матросских бушлатах. Подчиняясь кивку Сьюзи, они подняли Спринга из кресла и, не говоря ни слова, выволокли его из комнаты. Сьюзи вернулась на место и отпила глоток вина, потешаясь над моим удивлением.

– Превосходно, – заявляет. – Ведь в наши расчеты не входит, чтобы он портил нам наш медовый месяц, не правда ли?

На мгновение я оцепенел.

– Ты ведь не сдашь его фараонам? Он же выдаст нас! Ей-богу, Сьюзи, он так и сделает…

– Если у него и представится такая возможность, то только где-нибудь в Кейптауне. Не думаешь же ты, что я способна на эдакую глупость? Или на подобное с ним обращение? – Она рассмеялась и похлопала меня по руке. – Капитан такого не заслужил: не может быть совершенно плохим человек, покончивший с Питером Омохундро. Кроме того, если бы не этот твой Спринг, разве я заполучила бы тебя? Но он сразу не пришелся мне по душе – прежде всего потому что не желал тебе добра. Я видела, как он смотрел на тебя и бормотал что-то на своем итальянском, или каком там еще, языке.

– Так что, – Сьюзи радостно улыбнулась, – я перемолвилась словечком с кое-какими добрыми друзьями – без них в моем бизнесе не обойтись, поверь мне. И вот ко времени, когда наш капитан очнется, перед ним откроется перспектива длительного морского путешествия, которое полностью излечит его от тяжкой головной боли. Ну же, не гляди так испуганно: он не первый из тех, кто не по своей воле отправился из этого дома в далекий путь, говорю тебе!

Что ж, с одной стороны, это здорово, но с другой – пища для размышлений. По совести, мне сложно было придумать для Дж. Ч. Спринга место лучше палубы какого-нибудь «купца», где здоровенный помощник капитана будет пинать нашего друга под зад, пока тот на карачках надраивает палубу. Впрочем, зная моего приятеля, ко времени подхода к Столовой горе он сам заделается помощником, если не выше. Конечно, лучше было бы отправить его кормить рыб, но разве не должно нам довольствоваться тем, что ниспослало нам провидение, и быть благодарными за это? Зато открытие, что моя без пяти минут супруга способна проворачивать такие жестокие дела, было слегка пугающим. Вот она сидит передо мной – раскрасневшаяся, благоухающая и цветущая; выбрав виноградину, она макает ее в шербет и отправляет мне в рот, сопровождая угощение любящим поцелуем, по силе способным сравняться с доброй пощечиной. А не долее пары минут назад она же вырубила приглашенного на обед гостя, не дав ему даже кофе испить. Мне пришло в голову, что разрыв наших семейных уз в Калифорнии необходимо будет серьезно подготовить, без суеты и спешки, иначе не миновать мне оказаться на каком-нибудь корыте, идущем в Сидней, а то и полететь во Фриско Бэй с переломанными ногами.

Нет, лучше не думать об этом. Я всегда знал, что, хотя Сьюзи питает необоримую слабость к молодым парням с большим орудием, она в то же время женщина с характером: своих рабынь-шлюх держит в ежовых рукавицах, обращаясь с ними хорошо, но без сантиментов. Но хладнокровие, с которым она отнеслась к расправе с Омохундро или опоила Спринга только потому, что тот оказался у нее на пути, говорило о ее способности действовать более жестко, чем я ожидал. Так что я опять влип: оставалось ехать в Калифорнию или попасть под жернова ее мстительности, и лучше уж первое. Если правильно стасую колоду, могу даже прибыть домой с изрядным кушем, чтобы там вдобавок пожать плоды трудов безвременно усопшего Моррисона. При везении я смогу воссоединиться со своей дорогой Элспет по прошествии примерно восемнадцати месяцев – время достаточное, чтобы скандал с Брайантом давно улегся. И нет ни малейшего шанса, что Сьюзи сумеет выследить сбежавшего супруга – ей известно, что я англичанин, и ничего более, поскольку Спринг по понятным причинам предпочел не раскрывать истинного лица Бичемпа Миллуорда Комбера. Так что все прекрасно.

Избавившись от неприятных воспоминаний о Спринге, которого, с бородой в заварном креме, волокут под руки двое дюжих парней, я целиком обратился к своей нареченной, поздравив ее с тем изящным способом, которым она вернула капитана в ряды торговых моряков, и выразил свое восхищение и уважение, целиком и полностью ею заслуженные.

– Ты и впрямь не жалеешь? – спрашивает она. – Я понимаю, все произошло несколько неожиданно, но с какой стати тащить капитана с собой, с этой его постной рожей и жуткими пустыми глазами? Прям змея какая-то! Джейк с капитаном Роджером позаботятся о нем, и давай забудем об этом. Теперь нас только двое, не правда ли? – Она уселась мне на колени, обняла за шею, поцеловала игриво и с обожанием посмотрела мне прямо в глаза. – Ах, Бичи, как я счастлива с тобой! Ну, ты уже наелся? Не хочешь ли на десерт немного фруктов? Думаю, хочешь. – Она захихикала, взяла персик, подразнила меня им, потом уронила за вырез платья, прямо между грудями. – Ну же, будь хорошим мальчиком, скушай его!

* * *

Мы отправились вверх по реке спустя два дня, и если вам не доводилось наблюдать, как переезжает бордель, то вы пропустили незабываемое зрелище. Весь домашний скарб был спущен вниз, чтобы разместиться на дюжине подвод, а два десятка шлюх под бдительным надзором хозяйки выстроились со своим багажом в холле. Меня никто туда не приглашал, но я наблюдал за всем из салона через дверную щель, и никогда не доводилось мне видеть картины умилительнее. Все девицы были одеты в скромнейшие кринолины и подвязанные под подбородком чепчики – прям ученицы воскресной школы – и беспрерывно болтали друг с другом, замолкая, только когда Сьюзи по очереди подходила к каждой, чтобы сверить имена и уточнить, не забыла ли девица что из своих пожитков.

– Клаудия… Взяла свой саквояж и шляпную картонку? Отлично. Зубы почищены? Очень хорошо, дай-ка взгляну. Мария, это лучшие твои перчатки? Готова поклясться, что нет, так что смени их сию же минуту. Нет-нет, не надевай черные бархатные, гусыня, мы же на пароходе поедем! Так, теперь ты, Клеония… О, я же говорила, что белое тебе идет лучше всего? Ты выглядишь прямо девственницей… Почем ты сейчас – по тридцать? Так вот, теперь тебе цена все пятьдесят, если я что-то понимаю в своем деле. Нет, Афродита, не надо сдвигать чепчик на затылок. Я знаю, что ты так привлекательнее, но ведь это не то, что нам сейчас нужно, не так ли, дорогая? Ты юная путешествующая леди, а не товар в витрине магазина… Вот, так лучше… Выпрямись, Стефания, ничто так не портит женщину, как сутулость… Жозефина, у тебя слишком короткое платье, удлинишь его, как только поднимемся на борт. И не дуйтесь на меня, мисс, ваши лодыжки не станут толще, если их прикрыть! Так, внимание всем: плечи назад, головы чуть склонены, руки сложены… Правильно… Глаза опустить! Отлично… Молодцы!

Довольная, она прошла вдоль шеренги и обратилась к ним:

– Теперь, детки, слушайте меня внимательно. На пароходе, да и всю дорогу до Калифорнии, вы будете вести себя как юные леди – я имею в виду настоящих леди, а не тех, о которых мы тут имеем обыкновение говорить ради ублажения джентльменов, слышите? Держитесь всегда парами и не поощряйте никаких знаков внимания со стороны мужчин. А их вам на пути будет встречаться множество, так что будьте начеку. Вы не должны обращать внимания на мужчин, заговаривающих с вами, отвечать им, смотреть на них. Ясно?

– Да, миз Сьюзи, мадам, – их голоса похожи были на хор райских птичек, такие нежные и чистые.

– Тем более у вас даже в мыслях не должно быть привлекать внимание мужчин самим. Вы понимаете, о чем я. И имейте в виду: о том, как зацепить взгляд мужчины я даже забыла больше, чем вы когда-нибудь научитесь, так что если поймаю кого за этим делом, всыплю шесть ударов тростью, вот так! Вы не работаете, пока мы не доберемся до Калифорнии, ни одна! И никакого приватного флирта, понятно?

– Да, миз Сьюзи, мадам, – на этот раз хор звучал уныло.

– Ну вот, вы хорошие девочки, я знаю. Иначе не были бы тут, – Сьюзи улыбнулась и обвела взглядом строй, больше всего напоминая директрису пансиона, раздающую награды за учение. – Я горжусь всеми вами. Но никому из вас никогда не доводилось выезжать за пределы Авлина[947]. Да, Медея, я знаю, что вы с Эжени были в Гаване, но вам ведь нечасто приходилось выходить на улицу? Сейчас – совсем другое дело, и смею сказать, в пути вас ждут различные соблазны и испытания. И если вы преодолеете их, то по приезде в Калифорнию будете получать только лучших джентльменов, и никого более. Будьте хорошими девочками, и каждой из вас я обеспечу достойную жизнь, вы понимаете, что это значит. – Она замолчала, приняв строгий вид. – Но если какая-нибудь дрянная девчонка вздумает своевольничать или не подчинится… И глазом не успеет моргнуть, как отправится вниз по реке, и это вам тоже известно. Кое-кто из вас еще помнит Поппею, не так ли? Так вот, эта непокорная штучка в эту самую минуту корчится под плетью на хлопковых плантациях Томбигби и проклинает тот день. Так что имейте в виду.

– Да, миз Сьюзи, мадам, – прозвучал шепот, а кто-то даже всхлипнул.

– Вот и отлично, и не будем больше об этом. Пока. Не плачь, Мария, я знаю, ты – хорошая девочка. – Сьюзи резко хлопнула в ладоши. – По экипажам. Не бегать, не болтать. Брут присмотрит, чтобы ваш багаж погрузили в фургон.

Зачарованный лицезрением этой восхитительной шеренги у стены, внимавшей речи Сьюзи, я непроизвольно выглянул из дверей салона. Одна из шлюх, наверное, Афродита – угольно-черная деваха с распутными глазами, заметила меня и толкнула локтем подружку. Они отвели взгляды и зажали рты, чтобы не захихикать. Отступать было поздно: я стал спускаться по лестнице, и Сьюзи заметила меня как раз в тот миг, когда давала команду разойтись.

– Погодите-ка, девочки! – Она улыбнулась мне и помахала рукой. – Вам следует знать – это ваш новый хозяин… или скоро станет таковым. Поприветствуйте мистера Бичемпа Комбера, девочки! Вот так, хорошо!

Взяв Сьюзи под руку, я небрежно кивнул, произнеся: «Леди!» – и двадцать чепчиков склонились ко мне, а двадцать грациозных фигурок присели в полупоклоне. Святой Георг, я старался не смотреть на них, иначе захлебнулся бы слюной! Все цвета и оттенки, от эбенового до кофейного, кремового и почти белого, все размеры и формы: маленькие и высокие, дородные и худенькие, гибкие и пухленькие – любая так и просилась в иллюстрации к «Арабским ночам». Они перешептывались и переглядывались, а Сьюзи сжала мою ладонь.

– Ну разве они не прекрасны? Это наше состояние, любимый!

Одна из девиц промедлила секунду, наказывая Бруту, как обращаться с ее попугаем в клетке:

– Помни, его нельзя трясти, не так ли, мой маленький голубочек?

У нее был легкий креольский акцент, приятный голос, и ее поза и плавные жесты при разговоре с Брутом подсказали мне, что она рисуется перед своим новым боссом. Кремового оттенка кожа, белоснежный кринолин и чепчик, сдвинутый достаточно, чтобы видно было необычным образом уложенные, с пробором посередине, черные как вороново крыло волосы. Личико невинное, как у святой, зато легкая, неслышная поступь выдавала в ней ту еще штучку.

– Хмм, – протянула Сьюзи. – Это Клеония. Если бы она вовремя не вышла вон, я бы решила, что у нее что-то на уме. Думаю, надо при случае поучить ее тростью… Впрочем, стоит ли осуждать ее за заботу о том, кто ей дорог, не правда ли, дорогой? Знаешь, сколько может она принести нам за год? – Пятнадцать тысяч долларов, а то и больше, причем без особых забот. Но впрочем… – она чмокнула меня и подмигнула. – Нам пора в путь. Мы же не намерены заставлять такого важного джентльмена дожидаться нас, а?

Что это за джентльмен, я узнал, когда мы поднялись на борт стоящей у пристани «Королевы чоктавов». Было это сразу после наступления сумерек – мы решили, что мне не стоит подвергаться риску, и поэтому я старался не показываться на публике при свете дня до тех пор, пока мы не достигнем Вестпорта. Сьюзи зафрахтовала всю техасскую палубу[948] парохода, оказавшегося небольшим суденышком с гребным колесом на корме; пробравшись сквозь груды ящиков и снующих туда-сюда пассажиров – я с высоко поднятым воротником и в надвинутой на брови шляпе, – мы взошли по трапу, миновали склонившегося в поклоне кондуктора и оказались на своей палубе, поспешив к отведенному лично Сьюзи салону. В нем ярко горели свечи, на столе сияли хрусталь и серебро, наготове стояли чернокожие лакеи, а оркестр скрипачей наяривал вовсю. Краснорожий здоровяк-капитан, при форме и баках, поцеловал Сьюзи ручку и радушно поприветствовал меня; рядом суетился, приторно улыбаясь, священник, а еще двое парней делали умный вид, поигрывая перьями и бумагой.

– Так-так, замечательно! – восклицает шкипер. – Добро пожаловать на борт, миз Уиллинк, и вам, сэ’! Как видите, м’дам, все готово – достопочте’ Хуткинс, уважаемый мистэ’ Грейс из муниципии, и клерк!

Он обвел салон рукой, и я понял, что коварная ведьма взяла меня тепленьким; она сладко улыбалась мне, капитан хлопал по плечу, магистрат начал с вопроса, действительно ли я – Бичемп Комбер, холостяк, в здравом уме и твердой памяти, а клерк зашуршал пером по бумаге. Потом мы поставили свои подписи – рука Сьюзи дрожала, – а маленький судовой священник стал перелистывать свою книгу и прочищать горло.

– К-хм! Сьюзан Уиллинк, вдова… и Бошамп, так, кажется? Правильно Би-чемп, да? Мы собрались здесь пред лицом Господа и этих почтенных свидетелей, дабы… священный союз… произведение потомства, да, конечно… пока смерть не разлучит вас… У вас есть кольцо, сэр? Нет? У леди есть кольцо, так-так… Новенькое… Будьте добры, передайте его ему, а вы, сэр, возьмите руку невесты…

В ушах моих звенят колокола штракенцского собора, я вдыхаю аромат ладана, чувствую тяжесть коронных бриллиантов и ощущаю ледяную ладонь Ирмы… Потом она обращается вдруг в ладонь Элспет, горячую и твердую, а за плечом стоит коротышка Эберкромби, приглядывавший, чтобы я не удрал от алтаря. Слышится возбужденный шепот Моррисона: «… Не будь тута достаточно экипажей для тетушек и кузин, мы бы чирр-товски славно прогулялись до свадебного завтрака…» И вот я уже подглядываю за обнаженной королевой Ранавалуной, пока служанки совершают ее ритуальное омовение – церемония эта не относилась к свадебным торжествам, но оказалась первым этапом к моему соединению с этим черным чудовищем… Ко мне поворачивается лицо Ирмы, холодное и гордое, ее губы слегка касаются моей щеки… Элспет сияет улыбкой, ее золотистые кудри скрыты свадебной фатой, алые губки раскрываются навстречу моим… Сумасшедшая черная горилла с глухим рыком срывает с себя платье и хватает меня за причиндалы… Даже не знаю, с какой стати в голове мелькали эти видения прежних моих бракосочетаний – видимо, в основе своей я все-таки весьма сентиментальный малый. Теперь же на меня смотрит пухлое личико Сьюзи, скрипачи стараются вовсю, шкипер с магистратом хлопают и выкрикивают поздравления. Ниггеры-лакеи снуют с подносами, к потолку взлетают пробки, Сьюзи прыскает со смеху, когда капитан галантно заявляет о праве поцеловать невесту, а маленький священник лопочет, что, мол, разве одну только рюмочку… нет-нет, закуски не надо…

Но больше всего запала мне в память не эта неожиданная церемония и не обязательные экстатические упражнения на роскошной кровати под картиной, на которой Пан с подобающим случаю любострастием пожирал взглядом увивающихся вокруг него нимф, и не железные объятия Сьюзи, сонно бормочущей в тысячный раз: «Миссис Комбер… миссис Бичемп Миллуорд Комбер», – нет-нет, ничего подобного. Мне запомнилось, как, дождавшись, пока она уснет, я вышел, и стоя у поручней техасской палубы, окутанной бархатом ночи, курил чируту, окидывая взором маслянистые воды реки и проплывавшие мимо очертания Батон-Ружа. Огромное кормовое колесо мерцало в свете звезд, как волшебный фонарик, на восточном берегу виднелись далекие огни города, из центрального салона на нижней палубе доносились приглушенные звуки музыки и смеха. Я неспешно прошел назад и посмотрел вниз, на открытую главную палубу – и то, что услышал и увидел тогда, так ярко отпечаталось в моей памяти, словно все происходило только вчера.

От края до края обширное пространство было заполнено поклажей и людьми, напоминающими в свете фонарей те темные силуэты на голландских картинках: вот пара черномазых распевает вполголоса, присев на корточки у борта, вот двое коммивояжеров обсуждают сравнительные достоинства своих саквояжей, а вот несколько матросов, расположившихся на переходном мостике, травят байки. Но таких было меньшинство. Большинство же – а это сотни и сотни, – состояло или из молодых людей, разбившихся на компании и оживленно беседующих между собой, смеясь чересчур громко, или из семей – мать кутается в шаль, охраняя сон прикорнувших среди корзин и баулов детишек, а отец либо сидит молча, погруженный в раздумья, либо в сотый раз проверяет, все ли их пожитки на месте, либо прислушивается, качая головой, к болтовне молодых спутников. Вроде все, как обычно, за исключением какого-то странного нервного возбуждения, витавшего над этой переполненной палубой, подобно магнетическим волнам. Я ощущал его, не понимая причины, поскольку не знал тогда, что это не просто пассажиры, а настоящие эмигранты, первая волна того могучего потока, который хлынул в дикие дебри, создавая Америку; исполненные страхов, надежд и сомнений, люди отправлялись на поиски своего эльдорадо, не будучи даже способны объяснить вам, что именно толкнуло их на этот шаг. Отец семейства переживал, Джек с Джимом были переполнены воодушевлением, а мать совсем выбилась из сил, но все они стремились на поиски приключений.

Какой-то глава семейства стоял в толпе, сгрудившейся в два ряда у поручней, устремив сосредоточенный взор на запад, переносясь мысленно через эти тысячи миль, гадая, что ждет их там и не лучше ли было бы остаться в Питтсбурге? Одинокие парни в мятых шляпах и джинсах подобными сомнениями не страдали – по крайней мере, не подавали вида, – они весело передавали по кругу бутылку, а один выводил под мелодион[949]:

Эй, скажи-ка, дружок, есть ли рома глоток?

Дуда-дуда, ду-да!

Я тебе бы налил, у самого кабы был,

Ду-дади-да, ду-дэй!

Потом, хлопая и топая, его приятели подхватывали припев:

Ветер мчится, фью-фью!

В Калифорни-йю!

Говорят, там край богатый!

Золота! – греби лопатой!

В Сакраменто – о-оу!

Теперь уж вы эту песенку вряд ли услышите, разве что на корабле, поднимающем якорь, да и сомневаюсь, что в ней прозвучит та же интонация бесшабашной надежды, которую слышал я там, у Батон-Руж. Ее и тогда приняли неоднозначно: «А не заткнулись бы вы?» – кричали желающие выспаться, на что оптимисты отвечали дружным: «Убирайтесь к чертям, хотим петь – и поем!» Потом заплакал ребенок, и певцы угомонились, ворча и пересмеиваясь. Вспоминая про тот случай, я всегда испытываю странное чувство: в ту ночь мне даже и в голову не приходило, что у меня, у Сьюзи и наших шлюх, коль уж на то пошло, есть хоть что-то общее с этой сгрудившейся на главной палубе толпой, но на самом деле, сами того не зная, мы оказались частью одной, чертовски многочисленной компании, которая в наши дни уже вошла в фольклор. Следом за нами пришли миллионы, но мы были людьми «сорок девятого года».

Впрочем, дорога в бессмертие еще терялась в расплывчатом будущем. Бросив окурок за борт, я сказал сам себе: «Мне наплевать, чего хотят остальные; я направляюсь домой. Да, дорога будет длинной, и пусть это будет „Калифорни-ийя!“ – тоже не возражаю. Если по пути получится разжиться кое-чем, особенно за счет этой жирной потаскухи, удовлетворенно посапывающей в каюте, я тоже не против – должна же она расплатиться со мной за те многочисленные экзерсисы, что я устроил – и еще, без сомнения, устрою, прежде чем наше путешествие подойдет к концу. Способы пересечь Америку встречаются и похуже». Так по наивности своей думал я. Будь у меня хоть немного здравого смысла, я последовал бы за окурком своей чируты и рискнул бы шкурой, уходя от врагов, рыскающих в поисках меня по всей долине Миссисипи.

IV

За бутылку кларета в отеле «Плантатор» в Сент-Луисе просили в том году пятнадцать долларов, а пить его было все равно что глотать воду из лужи, в которую помочились мулы – даже в Дамском клубе Лондона вино лучше. Но ничего другого пить было нельзя из опасения подцепить холеру: люди в Сент-Луисе мерли, как мухи, весь город провонял касторкой и горящим битумом; трупы валялись прямо на улицах, а единственным местом, перенаселенным более нашего «Плантатора», являлось кладбище – да и удобства для размещения там были, наверное, не хуже.

Но не только эпидемия тревожила меня: не далее как несколько недель назад весь Сент-Луис был увешан объявлениями с обещанием награды в сто долларов и подробным описанием моей персоны с примечанием, что я обладаю «благородными манерами» и говорю с «иностранным акцентом», чтоб им провалиться. Но «Королева чоктавов» не шла дальше, и нам не оставалось ничего иного, как целый день ждать парохода, который отвезет нас вверх по Миссури до Вестпорта. Пришлось мне сойти на берег, что я проделал без особого риска, прикупив за пару центов «патентованную противохолерную маску, гарантирующую полную безопасность от инфекции». Вырядившись на манер грабителя с большой дороги, я прошмыгнул в апартаменты «Плантатора».

В отеле я получил очередное доказательство твердого характера моей новоиспеченной супруги, а заодно и глубины ее кошелька. Вы не поверите: она заказала полдюжины комнат, и когда менеджер узнал, что в четырех из них размещаются двадцать черных шлюх, у него началась истерика. «Гром и молния, – орал он, – я утоплю все вокруг в крови, но не допущу, чтобы мои комнаты марали черномазые девки, и не важно как они выглядят и сколько стоят!» К несчастью для него, Сьюзи успела расселить их по комнатам и сунуть ключи в свой ридикюль прежде, чем менеджер спохватился. В нашей прихожей произошла знатная заварушка – я держался подальше от глаз, спрятавшись в спальне. Сьюзи заявила, что ее «юные леди» ни под каким видом не будут размещаться в бараках с рабами с плантаций и тому подобной швалью, не говоря уж о карантине; ей удобнее сунуть ему в карман сто долларов и забыть об этом. По мне, так пусть ночевали бы и в бараках, но это ее деньги; поупиравшись, менеджер согласился и вышел, пробурчав напоследок, чтобы «юные леди» ради репутации его отеля не покидали своих комнат.

Но учитывая шум, стоявший в перенаселенной гостинице, запах серных окуриваний и страх, что какой-нибудь остроглазый парень узнает в мистере Комбере пресловутого похитителя рабов Тома Арнольда, я испытал необыкновенное облегчение, когда следующим вечером мы погрузились на миссурийский пакетбот. Я наконец швырнул за борт осточертевшую противохолерную маску – среди пассажиров хватало рослых иностранцев с акцентами на любой вкус, как обладающих благородными манерами, так и без оных. Пароходик был много меньше и грязнее «Королевы чоктавов», и девицам пришлось ютиться в третьем классе, вместе с бродягами, чернорабочими, шулерами и прочим фронтирным сбродом. Сьюзи выбрала из этой публики четверых самых здоровых и уродливых и щедро заплатила им за то, чтобы те не давали девочек никому в обиду – и, к моему удивлению, все четыре дня до пристани Канзас-Лендинг они только этим и занимались. Первый же пьяный, попытавшийся облапать одну из шлюх, был без лишних церемоний выброшен за борт, и шулеры, похохатывая, бились об заклад, выплывет он или утонет. После этого наших магдалин оставили в покое, но все равно путешествие для них получилось не из приятных, даже под навесом, натянутым для защиты от брызг и тумана, и, сходя на берег, они представляли собой жалкую кучку растрепанных и грязных дешевых потаскух. Мы со Сьюзи разместились в тесном и душном салоне на техасской палубе, где помимо нас похрапывали еще два десятка торговцев и вдовушек, но я вовсе не сетовал на отсутствие уединения – мне требовался отдых.

Слышал, что в наши дни Канзас-Сити вобрал в себя всю округу, но в те дни Лендинг, Вестпорт и Индепенденс были самостоятельными населенными пунктами, отделенными друг от друга лугами да перелесками. И я сильно удивлюсь, если сегодняшний город населяет больше людей, нежели собралось их тогда, в сорок девятом, на десятимильном пространстве от Индепенденса до реки. Их было тысячи: в палатках и под навесами, в домах и бревенчатых лачугах, под деревьями и кустами, в тавернах и лавках, в конюшнях и загонах – необъятная копошащаяся масса всех сортов и цветов кожи. В прежние годы мне доводилось видеть реку Сингапур, но это ничто по сравнению с Вестпортом и Индепенденсом. Все разделяющее их расстояние было заставлено фургонами, подводами и экипажами, превратившими размокшую от недавнего дождя землю в непролазное месиво; между ними бродили мулы, волы и лошади, аромат пота и навоза наполнял воздух, но это все не шло ни в какое сравнение с шумом.

Создавалось впечатление, что каждый второй дом в городе представляет собой кузницу, конюшню или склад: звон сотен молотов, визг пил, стук топоров, скрип колес, глухие удары перегружаемых тюков и ящиков; возницы щелкают кнутами, выкрикивая: «Дорогу, эй, дорогу!», бригадиры распоряжаются, дети плачут; голоса тысяч мужчин и женщин смешиваются воедино со всей этой ужасной какофонией, отражаясь от стен зданий и постепенно теряясь в окрестных лесах.

Смею предположить, что это показалось бы пустяком спустя год или два, когда золотая лихорадка достигла пика и половина Европы хлынула в Америку в погоне за удачей. Но было похоже, что той весной в Канзас-Сити собрались представители всех сословий Северной Америки, готовые тронуться по великому западному пути. Белые, черные и желтые рабочие, загорелые охотники и бледные клерки, честные эмигранты и искатели приключений; замученные женщины в передниках и с корзинками прицениваются к овощам, шлепая орущих детей, цепляющихся за их юбки; краснорожие торговцы в цилиндрах жуют табак, засунув большие пальцы за расшитые жилеты; солдаты в высоких сапогах и синих брюках, потягивают пивко, побросав на стол сабли; мексиканцы в серапе и сомбреро с огромными полями перегоняют караваны мулов; повсюду фермеры в соломенных шляпах; скорняки с мотками бичей на плече; бородатые пройдохи в кожаных штанах, расшитых бисером и с двухфутовыми ножами «боуи» на бедре болтают между собой на языке, в котором я с изумлением узнал шотландский гэльский; мегеры с горящими глазами выглядывают из дверных проемов своих лачуг; испанские наездники в пончо и беретах с перьями, с парой кремневых пистолетов, засунутых за пояс; группка индейцев под деревьями: лица причудливо размалеваны, за кушаками топорики, копья составлены в козлы; молчаливые равнинники в меховых шапках и отделанных бахромой куртках с бизоньими ружьями и рогами для пороха; парень из охраны дилижансов с двумя шестизарядниками в кобурах на бедре и двумя пятизарядниками на ремне, с револьверной винтовкой и тесаком, вдобавок из-за голенища торчит нож, а изо рта – зубочистка. А вот невероятно худой и древний охотник с седой бородой до пояса, облаченный в потертый костюм из замши и низкую шляпу, с «гвоздильной» винтовкой, перекинутой поперек мула, медленно едет по улице, глядя вперед неподвижным взором, словно факир в трансе, а покорная скво держится за стремя. Они медленно пробираются через толпу забулдыг, носильщиков, босоногих ребятишек, развязных, шумных и пестрых путешественников-французов, коммивояжеров, лавочников, пронырливых янки, плантаторов, жуликов, речников, трапперов, старателей и прочего честного люда, недоумевая, с какой стати занесло их в этот Вавилон? И это картина, которая предстала передо мной только за первую милю нашего пути.

Но постойте-ка: кто этот отчаянный парень с лихими баками, к которым так идет шляпа с загнутыми полями и рубаха из замши с бахромой, с новеньким патентованным кольтом, болтающимся на мужественной заднице, и в отличных сапогах, облегающих стройные голени? Может ли это быть кто-то иной, кроме как «Арапахо» Гарри, гроза прерий? Этот зоркий огненный взгляд, должно быть, становится жестким и решительным, когда Гарри слышит боевой клич или замечает вставшего на задние лапы гризли, но в данный момент, когда наш герой поторапливает пропылившихся шлюх грузиться в экипаж, взор его добр и ласков, а благородные черты озаряет снисходительная улыбка. Отметьте ту грациозность, с какой он скромно занимает место возницы рядом с разряженной в пух и прах зрелой дамой – своей тетушкой, без всякого сомнения, – мастеровито щелкнув вожжами, трогает повозку и… только что вышедшее из мастерской сооружение по оси увязает в вязком иле. Шлюхи визжат в испуге, тетушка – как, это его жена, говорите? – хватается за поручни, оправляя наряды, но наш бывалый фронтирщик, невозмутимый, за исключением пары смачных ругательств, от коих щечки его спутниц покрываются румянцем, не теряется в опасной ситуации: за пару центов ему удается нанять целую шайку бездельников, которые выталкивают экипаж на твердую почву. Дорога на запад полна испытаний, и путь до Калифорнии не близок.

Но по крайней мере, нам предстояло путешествовать не абы как. Выбравшись из толчеи, мы миновали Вестпорт и проплыли сквозь море палаток и фургонов на пути до Индепенденса. Последний оказался приятным местечком с парой шпилей и зданием муниципалитета с колокольней, составлявшей предмет бескрайней гордости горожан. Там нас встретил прославленный полковник Оуэнс – жизнерадостный старикан в клетчатых штанах, с объемистым брюшком и мудрыми глазами. Он был крупным торговцем и получил подряд на снаряжение каравана Сьюзи. Оуэнс со своими парнями препроводил нас в лавку, налил мне шерри-коблера[950] и засновал, расшаркиваясь, перед клиенткой, уверяя, что наше путешествие через прерии окажется просто приятным пикником.

– Вы убедитесь, мэм, – заявляет полковник, задрав лодыжки на стол и дымя сигарой, – все исключительно по высшему разряду. Ваше здоровье, сэр. В самом деле, мэм: шесть питтсбургских фургонов, все самые новейшие; тридцать пар добрых волов, дюжина мулов и самый первоклассный дорожный экипаж работы Хайрема Янга[951]: патентованные спицы, ручная роспись, мягкие сиденья, водонепроницаемый корпус, повышенные удобства. На самом деле, – тут он хитро подмигнул, – это не что иное, как новейший почтовый дилижанс, но Хайрем сделал для меня исключение. В самом деле – более удобного и элегантного транспорта вам и в Бостоне не найти. Разве не так, ребята?

Ребята закивали головами, добавляя вполголоса, что почтовая компания просит по две с половиной сотни с человека за трехнедельный безостановочный перегон до Санта-Фе. Как, мол, насчет этого?

– Мы намерены проделать этот путь за три месяца, – отвечает Сьюзи. – Да и фрахт по десять центов за фунт поклажи – изрядно дороговат. Уж не говоря про полсотни долларов на каждого возницу и охранника, которые к тому же окажутся прожорливыми, как волки, если я что-нибудь понимаю в делах.

– Еще бы, мэм, – хмыкает полковник. – Голова у вас варит как надо, да и к тому же она еще и весьма прелестна, смею заметить. Но хорошие парни не стоят дешево, а, ребята?

Ребята клятвенно заверили, что так и есть: еще бы – хороший пастух способен сделать две сотни за неделю, не уходя на запад дальше Биг-Блю.

– Я не пастухов нанимаю, – отрезает Сьюзи. – Я щедро плачу надежным парням, способным постоять как за себя, так и за меня.

– И вы получите самых лучших, мэм! – с жаром восклицает полковник. – Однако мне по нраву ваш подход! Ваше здоровье, мистер Комбер! В самом деле: восемь сопровождающих с револьверной винтовкой и парой патентованных кольтов каждый – это сотня выстрелов без перезарядки! Целый полк не обеспечит лучшей защиты! Полк? Да что я говорю: трое из этих парней прошли Мексиканскую войну[952] вместе с Керни – закаленные ветераны, все до единого. Не так ли, ребята?

Ребята застучали себя в грудь: даже неизвестно, что стала бы делать армия, не будь у нее этой троицы. Я обронил, что огневая мощь впечатляет, и предложил перейти к обсуждению прочего снаряжения. Мне в глаза бросилась висящая на стене афиша:

«Эй! Постойте! Внимание!

Калифорнийцы!

Почему бы среди прочих нужных вещей не захватить с собой надгробные памятники и монументы? Заказав мемориальные принадлежности нью-йоркской работы прямо сейчас, вы экономите кучу денег!!!».[953]

Полковник посерьезнел и потребовал еще коблера.

– Индейцы последние десять лет жутко бесчинствовали, сэр, прям беда, – мрачно заявляет он. – В самом деле, эти краснокожие сукины дети… Ах, простите мой поганый язык, мэм! Впрочем, при таких многочисленных конвоях эмигрантов, движущихся на запад, я не вижу повода для беспокойства. Спасение в числе, не правда ли, мистер Комбер? К тому же племена сейчас ведут себя на редкость мирно, да, ребята?

Ребята и припомнить не могли такого спокойствия: вся дорога до Скалистых гор – что воскресная прогулка, все индейцы либо откочевали, либо занялись мирным хозяйством, либо передохли от холеры. (Последнее, кстати, было весьма близко к истине.)

Сьюзи поинтересовалась насчет проводника, напомнив полковнику, что просила самого лучшего. Наш хозяин хлопнул себя по коленке и просиял.

– Вот тут уж вы можете быть совершенно спокойны, мэм. В самом деле, не сойти мне с этого места!

И ребята одобрительно загудели, хотя их мнения еще никто и не спрашивал.

– Это мистер Уильямс? – говорит Сьюзи. – Мне в особенности советовали именно его.

– Ну, мэм, боюсь, что старина Билл еще нечасто спускается с гор в эти дни. – Ребята принялись наперебой уверять, что старина Билл сейчас ушел на запад с Фримонтом. – Боюсь, Фицпатрика с Бекуортом нам тоже на найти, но поверьте: вы о них и думать забудете, едва увидите того, кого я нанял! Он согласится встретиться с вами и принять командование, конечно.

Полковник кивнул ребятам, один из которых вышел на крыльцо и гаркнул: «Ричи!»

– Командование? – вскидывается Сьюзи. – Все необходимые команды будет отдавать мой муж! – Признаюсь, я вздрогнул. – Он ведет караван, и проводник будет получать свои деньги за то, что будет исполнять его приказы. Тоже мне, выдумали!

Оуэнс посмотрел на ребят, те посмотрели на Оуэнса, потом все вместе уставились на меня.

– Ну, знаете, мэм, – с сомнением протягивает полковник. – Без сомнения, мистер Комбер – человек больших способностей, но…

– Он офицер английского флота, – заявляет Сьюзи. – И вполне привычен командовать, не правда ли, любимый?

Я кивнул, но заметил, что руководство караваном – работа особая, и существует, вне всякого сомнения, множество людей, более подходящих для нее, нежели я. И это было святой правдой, помимо того, что у меня не имелось ни малейшего желания следить за охранниками или препираться с пьяными возницами в то время, как можно с комфортом прохлаждаться в расписанном вручную водонепроницаемом дилижансе. Видя мое сомнение, жена уставилась на меня круглыми глазами, интересуясь, неужели я соглашусь получать указания от какого-нибудь вшивого возчика? Я что-то замямлил в ответ, полковник тем временем потребовал еще коблера, а ребята тактично пялились в потолок. И тут в лавку входит – мне даже показалось, что вплывает, совершенно бесшумно – эдакое огородное пугало, которое Оуэнс представляет как нашего проводника, мистера Вуттона.

До меня донесся изумленный возглас Сьюзи. Да, он был вшивым, наверняка и не брился уже давненько, а костюм из замши выглядел так, будто его стянули с покойника и носили не снимая целый год. Да и вид у него, когда он стащил с головы шляпу и уставился в пол, тоже был не слишком уверенным. Когда полковник сообщил ему, что капитаном каравана буду я, проводник подумал немного, а потом говорит тихим, хрипловатым голосом:

– Жантельмену приходилось водить караваны?

– Нет, – отвечает полковник, и ребята переглянулись и закашлялись.

Этот урод поскреб затылок и спрашивает:

– Жантельмену приходилось бывать в индейской стране?

– Нет, – отвечают они.

Он молчал добрую минуту, по-прежнему не поднимая глаз, потом говорит:

– У жантельмена нету опыта?

Тут один из ребят рассмеялся, и я почувствовал, что Сьюзи вот-вот взорвется. Мне тоже надоело служить посмешищем для этих деревенщин. Видит Бог, у меня не было желания командовать ее караваном, но всему есть предел.

– У меня имеется кое-какой опыт, мистер Вуттон, – говорю я. – Мне приходилось быть начальником штаба армии – генерал-сержантом черномазого сброда Мадагаскара, но им это знать не обязательно. Я служил в Индии, Афганистане, на Борнео. Но у меня нет особого желания…

Тут Вуттон поднял нечесаную голову и посмотрел на меня. Слова застряли у меня в горле. Глаза у этого оборванного ничтожества светились синим огнем, а взгляд был уверенным и твердым. Потом он отвел взор. Я решил – Вуттона нельзя отпускать. Наша поездка может оказаться пикником в прериях, но от его присутствия хуже никому не будет.

– Дорогая, – обращаюсь я к Сьюзи, – быть может, вы и полковник простите нас с мистером Вуттоном. Нам надо поговорить.

Я вышел на крыльцо, и Вуттон поплыл следом, не глядя на меня.

– Мистер Вуттон, – приступаю я. – Моя жена желает видеть меня во главе каравана, и она всегда получает что захочет. Так вот: я, конечно, не ваш Старый Билл Уильямс, но и не гринхорн[954] какой-нибудь. Я не претендую на роль капитана каравана, но вы ведь проводник, и все будет делаться по-вашему. Вы шепнете мне, а я озвучу приказ всем. Вам же за это будет лишняя сотня в месяц. Что скажете?

Деньги-то ее, в конце концов. Он молчал, поэтому я продолжил:

– Если вас смущает то, что подумают ваши друзья, когда увидят вас под началом у новичка…

Он поднял на меня свои голубые глаза и не отводил их. Жутко неуютно. Вуттон продолжал молчать, видимо, размышляя о чем-то, потом говорит:

– Там увидим, думаю. Не пропустите со мной по глоточку?

Я согласился, и он подвел меня к двум привязанным мулам, искоса следя, как я взбираюсь в седло. Ха, о верховой езде я забыл больше, нежели он когда-либо помнил; мы порысили по улице, потом мимо палаток и фургонов к Вестпорту и прибыли к большой лачуге с выведенной на вывеске золотыми буквами надписью: «Последний шанс». Торговля там просто кипела. Ричи прикупил баклажку, и мы поехали к рощице. Всю дорогу он был погружен в свои мысли, время от времени бросая на меня взгляд, но не произнося ни единого слова. Мне было плевать – погода стояла отличная, я радовался поездке и наслаждался зрелищем: в лесу несколько охотников палили из винтовок по невидимой цели. Когда мы подъехали поближе, я увидел, что они «забивают гвозди». Для этого требуется с пятидесяти шагов попасть в торчащий из дерева гвоздь с широкой шляпкой. Его надо вогнать целиком, что при пуле диаметром с горошину само по себе непросто.

Завидев их, Ричи хмыкнул, и мы проехали совсем рядом с группой стоявших у дерева с гвоздями охотников, отзывавшихся на каждый выстрел свистом или кошачьими завываниями. Ричи спешился.

– Не будете любезны посидеть минутку? – спрашивает он, указывая мне на пень с учтивостью придворного из Версаля; даже баклажку поставил рядом.

Я присел и стал ждать, хорошенько промочив горло – это оказался ром первой перегонки, ей-богу, – а Ричи тем временем разговаривал со своими приятелями-охотниками: в мокасинах и рубахах с бахромой – по большей части, и дочерна загорелыми да бородатыми – все без исключения. Только когда некоторые из них стали посматривать на меня, обмениваясь репликами на своем варварском «плаг-а-плю»[955], в котором от нормального английского почти ничего не осталось, я сообразил, что эти скоты дают ему советы в отношении меня, подумать только! Ей-богу, я едва не сорвался, но тут вся компания направляется ко мне. Рожи ухмыляются, а вонища – святой Георг! Я вскочил на ноги, собираясь уйти, но замер, словно молнией пораженный, потому как первый – зачуханный верзила в непромокаемой шляпе и леггинах, был одет не во что иное, как в мундир английского лейб-гвардейца, потертый, но вполне сохранившийся. Я присмотрелся получше: точно, обмундировка «оловяннобрюхих»[956], без дураков.

– Эгей, приятель, как здоров? – кричит чучело.

– Откуда, черт возьми, вы взяли этот мундир? – спрашиваю.

– Ты ж англичанин, – ухмыляется он. – Ладно, расскажу. Эту вон одежонку дал мне один из твоих. Шотландский малый, баронет, что ли, или как его там – ну, вроде лорда, не знаешь? Звать Стуарт. Ну, разве не мировой парень? Он мог загнать вон тот гвоздь с закрытыми глазами.

Охотник оценивающе глядел на меня, теребя бороду, и мне почему-то захотелось вдруг, чтобы моя кожаная куртка не выглядела такой чертовски новенькой.

– Ричи толкует, что не знает, как и быть, коли тебя поставят капитаном каравана.

– В самом деле? Так скажите Ричи…

– Мистер, – говорит он, – вы знаете, что это?

И показывает мне предмет, напоминающий по виду скрученную кожу.

– Ясно дело – это вяленое мясо. А теперь…

– Не спеши-ка, приятель, – продолжает чучело, подступает поближе и подмигивает мне, как десятилетний мальчишка. – Мы ж тогда засмеем старину Ричи. Скажи-ка: какой длины тебе понадобится веревка, чтобы привязать мустанга на ночь?

Я едва не посоветовал ему убираться к дьяволу, но он снова подмигнул, да и видок у него был как у человека, которого не так просто послать куда подальше. Да и что мне оставалось делать? Стоит повернуться спиной к этим бородатым фиглярам, так они животики надорвут от смеха.

– Зависит от мустанга, – говорю. – И от травы, и как долго ты ехал, и где ты находишься, и сколько в тебе мозгов. Два фута, может, три.

Он прямо зашелся от хохота, хлопая себя по ляжкам, а одетые в кожу парни зашушукали, глядя на Ричи. Тот стоял, опустив голову, и слушал. Допрашивавший меня говорит:

– Ну, все ясно, как катехизис.

В нем читалось такое довольство собой и такая очевидная насмешка над Ричи, что я решил вступить в игру.

– Следующий вопрос, пожалуйста, – говорю я.

Он всплеснул руками.

– Эй, вы поглядите-ка. Бойкий паренек! Представь: это ночной лагерь. Я – часовой. Что, по-твоему, я сейчас делаю? – Он посмотрел на куст ярдах в двадцати от нас, отошел на несколько шагов в сторону, посмотрел снова, потом вернулся ко мне. – Чой-то странное, не находишь, приятель?

– Ничуть. Ты наблюдаешь за кустами. За всеми кустами. Если после наступления темноты куст окажется не там, где должен быть, ты выстрелишь в него. Потому что там прячется индеец, не так ли? Мы то же самое проделывали в Афганистане – самый тупой солдат знает эту уловку.

– Ух ты! – просветлев, восклицает охотник и хлопает Ричи по плечу. – Ну вот, парень! А этот малый забавный, попомни мое словцо. Чо теперь?

Ричи молча смотрел, погруженный в свои мысли. Потом медленно кивнул; все замшевые парни обменялись тычками, а мой мучитель просиял от удовольствия. Ричи хлопнул меня по револьверной кобуре и вытащил из кармана кусочек ткани, затем направился к дереву и стал цеплять клок на полувбитый гвоздь. Мой рослый приятель хмыкнул и покачал головой. Я мигом смекнул, чего от меня хотят, и решил задать им жару. Эти придурки вдоволь поизмывались надо мной, пришло время поставить мастера Ричи на место.

Из-за пояса у верзилы торчал нож, и я в мгновение ока выхватил его. Это был «грин ривер», лучший нож в мире; именно такой был у Ильдерим-Хана, когда он с дьявольским терпением учил меня тому трюку на Кабульской дороге почти десять лет тому назад. Пока Ричи мостил мишень, я метнул нож. Глаз малость подвел меня: в цель я не попал, зато едва не снес ему ухо. Ричи уставился на дрожащие рядом с ним лезвие, а долговязый клоун зашелся в смехе. Замшевые дружки едва на землю не падали, надрывая животы – сдается, пришпиль я его через затылок к дереву, это для них была бы самая веселая шутка.

Под хохот дружков Ричи вытащил нож и плавно заскользил ко мне. Посмотрел своими решительными голубыми глазами, перевел взгляд на длинного[957], потом произнес своим мягким хрипловатым голосом:

– Меня зовут Дядя Дик. Сотня сверху, говорите, кэп?

Охотники разразились криками «ура» и воплями: «Да здравствует Вирджиния! Береги скальп, Дик!» Я кивнул, сказал, что жду его на рассвете, отвесил элегантный поклон и без дальнейших рассусоливаний поскакал обратно в Индепенденс – как видите, разыгрывать из себя немногословного человека мне тоже по силам. Но я вовсе не тешил себя мыслью, что доказал свою пригодность в качестве вожака каравана или нечто в этом роде. Все мои достижения, проявленные благодаря эксцентричному поведению нашего знакомого в мундире «оловяннобрюхих», сводились к тому, что я не зеленый новичок, и Вуттон, служа под моим началом, не теряет лица. Странные типы эти фронтирщики – бесхитростные, но проницательные и настолько же простые, насколько сложные – очень похожи на детей. Но меня радовало, что Вуттон станет нашим проводником: будучи сам прирожденным мерзавцем и трусом, я с первого взгляда способен вычислить порядочного человека – а уж этот был одним из самых лучших.[958]

* * *

Три дня спустя мы двинулись на запад. У меня нет желания отнимать у вас время многословными описаниями путешествия – с ними вы можете ознакомиться у Паркмена или Грегга, если хотите, или из второго тома моего собственного объемистого труда «Дни и странствия солдата». Впрочем, он, по моему мнению, не многого стоит, да и скандал с участием Д’Израэли и леди Кардиган описывается только в томе третьем.

Зато попробую рассказать вам о том, о чем ни слова нет у Паркмена и прочих – это о том, что значило «двинуться на Запад» в «ранние годы».[959] О том, чего мы и сами не осознавали тогда, не то, наверное, никогда бы и не отважились. Гляньте-ка на карту сегодняшней Америки: вот она раскинулась, вся цивилизованная (если не говорить о людях) от моря до моря. Вы можете домчаться на поезде от Нью-Йорка до Фриско, ни разу не выйдя из вагона и не замочив ног. Можете даже последовать моему примеру: выглянуть в окошко своего «пульмана» на перегоне Этчисон-Топека, когда будете пересекать Уолнат-Крик, и постараться разглядеть следы, которые оставил наш фургон пятьдесят лет тому назад. Вы будете проезжать обширные города, возникшие там, где раньше была лишь голая прерия, и увидите колосящиеся поля на месте пастбищ, заполненных многими тысячами бизонов. Что далеко ходить: в прошлом году я попивал кофеек на веранде дома в одном маленьком городке в Колорадо – милое местечко: церковь с колокольней, школа, зерновой элеватор, даже самодвижущийся экипаж у парадных ворот. А когда я увидел «городок» в первый раз, всю его архитектуру составлял обгоревший фургон, а население – оскальпированная семья переселенцев.

Откройте карту Америки. Нашли Миссисипи? А Канзас-Сити, чуть левее от реки? В сорок девятом году к западу от этого города не было ничего. Да и карты самой не было, коли на то пошло. Сейчас вы можете заявить, что перед пионерами сорок девятого простиралось более двух тысяч миль прерий, лесов, гор и полноводных рек – но нам все это было неизвестно. Да, все были знакомы с положением Скалистых гор и вообще с топографией местности, но посмотрите-ка на земли, которые сейчас занимают северный Техас и Оклахома. В сорок девятом верили, что там находится мощная горная гряда, преграждающая путь на запад, тогда как на деле территория эта плоская, что твоя шляпа. Ходили слухи о несуществующей «Великой американской пустыне». Впрочем, пустыня есть, да еще какая, только дальше к западу – об этом тоже никто не догадывался.

Я сказал, что карты не было, но, безусловно, охотники и старатели исходили те края вдоль и поперек. Это чокнутый ублюдок Фримонт[960] ринулся в отчаянную экспедицию и числился, согласно всем сведениям, среди безнадежно пропавших. Примите в расчет, что не прошло и шестидесяти лет с тех пор, как один сумасшедший шотландец-траппер[961] впервые пересек Северную Америку, и вы поймете: понятие о землях к западу от Мисс’ оставалось весьма расплывчатым.

Взгляните еще раз на карту и сделайте в памяти зарубку, что за Вестпортом не существовало такой вещи, как дорога. Там имелись две так называемые «тропы», представлявшие собой всего лишь проложенную фургонами колею – тропа Санта-Фе и Орегонская. Но оставим дороги, подумайте о реках и проходах. Арканзас, Симаррон, Дель-Норте, Платт, Пикетуайр, Колорадо, Канейдиан – чарующие названия рек; Глориэта, Ратон, Южный Проход – это проходы. Там не было поселений, заслуживающих этого названия. Да, Санта-Фе, если вы до него доберетесь, показался бы вам городом, не спорю, но за ним до Сан-Диего, Фриско и прочих городов западного побережья не было ничего. Лучшее, что можно было рассчитывать найти в этом промежутке, это несколько Богом забытых фортов и торговых постов: Бент, Таос, Ларами, Бриджер, Сент-Врен и еще пара штук. Муки адовы, я проскакал через Денвер, не зная, что там когда-то возникнет город!

О да, тогда это было неизведанным, по крайней мере для нас – миллионы квадратных миль пустоты, которую нелегко было бы пересечь, даже будь она воистину пустой, учитывая тамошние пылевые бури, засухи, наводнения, пожары, горы, снежные лавины по семьдесят футов в высоту, циклоны и прочее. Но пустота вовсе не была необжитой; нельзя сбрасывать со счетов несколько тысяч исконных ее обитателей, называвшихся шайены, кайова, юта, сиу, навахо, пауни, шошоны, черноногие, команчи и апачи. Особенно апачи. Но даже они являлись для нас не более чем звуком, и на Востоке существовало поверье – такое у меня создалось впечатление, – что опасность со стороны индейцев сильно преувеличена.

Как видите, мы отправлялись в путь в блаженном неведении, но прежде чем продолжить, давайте еще раз взглянем на карту, чтобы профессор Флэши закончил свою лекцию. Видите реку Арканзас и Скалистые горы? До сороковых годов прошлого века они фактически образовывали западную и юго-западную границы США. Потом началась война с Мексикой, и американцы прихватили всю ту площадку, которую имеют сегодня. Так что по пути в Калифорнию нам предстояло пересечь земли, три четверти из которых всего несколько месяцев назад были мексиканскими, да и оставались таковыми во всем, за исключением имени.[962] Некоторые называли их Индейской территорией, и отнюдь не привирали, кстати.

Вот что поджидало нас, наивных дурачков, и если вы находите выражение излишне резким, вам стоит понаблюдать за тем, как готовится к отбытию караван Комбера. Мне не в новинку было иметь дело со скотом и конвоями, но поставить на колеса бордель – это нечто особенное. Посетив место его изначальной дислокации, вы даже и не подумали бы, что там столько вещей – увидев гору добра, сваленного на пристани, я не поверил своим глазам. Грузчики с ног сбились, перенося его с парохода на берег.

Начнем с того, что все шлюхи везли с собой туалетные столики, зеркала и шкафы, набитые шелками, сатинами, сорочками, подштанниками, шляпками, чулками, туфельками, подвязками, лентами, бижутерией, косметикой, париками, масками, перчатками и еще бог знает чем. Помимо этого было еще несколько необъятных сундуков, загруженных тем, что Сьюзи называла «снаряжением» – если бы такой сундучок открылся невзначай на людях, не избежать нам расспросов полиции. Просвечивающиеся штанишки и шелковые плетки являлись самыми безобидными в коллекции – там имелись даже красные плюшевые качели и «электрический матрас», так что судите сами.

– Сьюзи, – говорю, – я еще не дозрел, чтобы отвечать за сохранность такого груза. Боже правый, да тут сам Калигула покраснел бы! Видно, в Орлеане тебя посещали довольно причудливые клиенты, а?

– Мы не сможем приобрести все это в Сакраменто, – отвечает она.

– И даже в самом Вавилоне! – заявляю я. – Ты посмотри: два фургона нужно отвести под продукты. Нам нужны мука, чай, сухофрукты, бобы, кукуруза, сахар и прочее для прокормления сорока ртов на протяжении трех месяцев, иначе мы закончим тем, что съедим все атласные рейтузы и корсеты c рюшечками!

Она попросила меня соблюдать приличия, а также погрузить все: не можем же мы-де, открывать заведение, в котором не будет все по высшему разряду. Так что пришлось распихивать по фургонам изящное постельное белье, занавески с фестонами, ковры, кресла, шезлонги, переносные ванны, пианино с подсвечником и ящиком нот. Ах, да, еще четыре канделябра, хрустальные абажуры, курильницы, соли для ванн, духи, нюхательный табак, сигары, сорок ящиков бургундского (я шепнул чокнутой бабе, что вино не выдержит путешествия), картины фривольного содержания в позолоченных рамах, запаянные банки с сыром, рахат-лукум, мыло, помаду и в довершение ко всему коробочку с опием и клетку с попугаем Клеонии. Закончилось тем, что нам пришлось нанять два дополнительных фургона.

– Дело стоит того, – отмела мои протесты Сьюзи. – Все это инвестиции, милый, и мы получим с них прибыль, вот увидишь.

– Если предположить, что золотые поля населены сплошь извращенными поэтами-лягушатниками, мы вообще сделаем головокружительную карьеру, – отвечаю я. – Слава богу, нам хоть не предстоит встреча с таможней.

Другою головную боль представляли собой шлюхи. Хотя Сьюзи и держала их в ежовых рукавицах и одевала, как учениц благотворительной школы, даже младенец догадался бы, что это за пташки. Все цветущие красавицы как на подбор, они не могли заставить себя ходить или сидеть как подобает монашкам. Стоило бросить один только взгляд на статную черную фигуру Афродиты, прихорашивавшейся перед ручным зеркальцем, или на резвушку Клаудию, расчесывающую кудри, или на Жозефину, томно восседающую на ящике и с удовлетворением разглядывающую свои очаровательные ножки, или на Медею с Клеонией, собирающих луговые цветочки, укрывшись под зонтиками от солнца, или на облокотившуюся на фургон аппетитную Эжени, обводящую всех знойным взором и обмахивающуюся веером, чтобы понять: нет, это вовсе не девочки из церковного хора. Наблюдая за возчиками и охранниками, которых нанял для нас Оуэнс, я приходил к выводу, что нам было бы безопаснее путешествовать даже с грузом золотых слитков.

На вид эти парни производили вполне приличное впечатление: половина в замшевых рубахах, некоторые в полинялых синих армейских мундирах, все до единого на хороших конях и вооружены до зубов винтовками и револьверами. Заводилой среди них был подвижный, крепко сбитый ольстерец с рыжеватыми бачками и мягким, бархатистым выговором. Представился он мне как Грэттен Ньюджент-Хэр, «через дефис, сэр; это мелочь, понимаю, но я привык к ней». На рукаве у него виднелось темное пятно на месте содранных шевронов, а слезая с лошади, он напоминал тюленя, соскальзывающего со скалы. «Джентльмен – солдат, – решил я, – выходец из мелких ирландских джентри: сельская школа, был вхож в Дублинский замок[963], как пить дать, но деньжат на офицерский патент не нашлось. Весьма приятный, славный парень с ленивой улыбкой и длинным носом».

– Ты был с Керни, обращаюсь я к нему. – А до этого?

– Десятый гусарский, – отвечает он.

– Цепочечный десятый![964] – не сдержался я.

Его сонные глаза распахнулись. Уж этот мой дурацкий язык!

– Ну да. А вы, как говорят, джентльмен из флотских, мистер Комбер? То есть, пардон, я хотел сказать, капитан. – Ирландец дружелюбно кивнул. – Знаете, глядя на ваши бакенбарды, я уже решил, что вы тоже из кавалерии. Да, видать, ошибся.

Я насторожился – глаз у парня оказался острый. Меньше всего мне хотелось встретить старого знакомого из английской армии. Впрочем, Десятый гусарский мне был известен разве что по имени, и это успокаивало.

– И как далеко на запад вы зашли с Керни? – спрашиваю.

– До реки Хила… это за Санта-Фе, знаете? Так что для меня те края не в новинку. Но вы, насколько понимаю, идете до самой Калифорнии, причем с леди. – Он бросил взгляд мне за спину, посмотрев, как Сьюзи загоняет своих подопечных в фургоны, и ухмыльнулся. – Чтоб мне лопнуть, милашки хороши, как молодые крольчихи на лугу, честное слово!

– Такими они и должны оставаться, мистер Ньюджент-Хэр…

– Зовите меня Грэттен, – сказал он, похлопав мустанга по морде. – Я буду двигаться по дороге перед вами, мистер Комбер. Как понимаю, вы хотели сказать, что через несколько недель мои парни могут разгорячиться, и тогда эти очаровательные юные девицы – простите за выражение, сэр, – окажутся в опасности? Не стоит, сэр, не стоит. Они тут в такой же безопасности, как в академии Святой Урсулы. – Ирландец нахлобучил шляпу, лицо его сделалось серьезным. – Поверьте, сэр, кабы я не знал, как управляться с этими подонками, разве был бы здесь?

Самоуверенный тип, решил я, но, видимо, не без оснований – армия не прошла для него бесследно. Я напомнил ему, что военная дисциплина – это одно, а тут мы имеем дело с гражданскими, да еще в прериях.

Грэттен весело рассмеялся.

– К черту военную дисциплину, – говорит. – Тут все просто, как горох лущить: если кто-то из этих ребят осмелится хоть пальцем тронуть одну из ваших девиц, я проломлю ему башку. А теперь, сэр, какие будут распоряжения? Что скажете против такого порядка: один впереди, один – в арьергарде, двое по флангам, а сам я на подхвате? Если вас устраивает… Вы сами поведете караван? Отлично…

Не будь его нос таким длинным, а улыбка – такой открытой, иметь дело с ним было бы одно удовольствие. Впрочем, дело свое он знал и хорошо получал за это. В конце концов, даже будучи капитаном каравана, я вполне мог преспокойно дремать в фургоне большую часть путешествия.

Тем не менее в великий момент отправления я был в седле, при полном кожаном параде, любо-дорого поглядеть. Бок о бок с Вуттоном, я прокладывал путь по направлению к лесу, за нами громыхал дилижанс со Сьюзи, обмахивающейся веером с видом Клеопатры; за ней примостились ее черномазая служанка и повар, а затем, в окружении парней Ньюджент-Хэра, следовали восемь могучих сухопутных шхун. Их пологи были скатаны, как паруса на реях, шлюхи восседали парами, ослепляя взор. Замыкали караван мулы под присмотром пары мексиканских саванеро. Трехсотфунтовые вьюки казались неправдоподобно высокими и опасно раскачивались. Колея была ухабистая, и фургоны то и дело подпрыгивали под охи и визг девушек, но я приметил, что охранники, которым могла прийти в голову идея предложить свои галантные услуги, едва удостаивают красоток взглядом. Видимо, у Грэттена слова и впрямь не расходятся с делом.

Миновав лес, мы оказались собственно в прерии, сплошь покрытой яркими цветами начала лета, и я галопом взлетел на небольшой холм, чтобы обозреть окрестности. Как сейчас помню этот миг: позади рощица, за которой поднимаются дымки Вестпорта; направо и налево, насколько хватает глаза, простирается бескрайняя равнина, утыканная кое-где очажками деревьев и кустарников; трава мягко колышется от ветра, а по бездонному небу проплывают пушистые облачка. Внизу по дороге ползут фургоны, колея убегает прямо за далекий горизонт, на краю которого еще можно различить повозки вышедшего перед нами каравана. Душа моя прямо пела – не знаю почему, но в этот момент я чувствовал себя свободным, исполненным радости и надежды. Такого прекрасного настроения у меня в жизни не было. Полагаю, эти ощущения знакомы тому, кто отправлялся в путь на Запад: ты оживлен, понимаешь, что оставляешь позади старый, поганый мир, а впереди нечто удивительное только и ждет, когда ты придешь и возьмешь его. Я вот размышляю сейчас: можно ли пережить такое чувство вновь, или оно приходит лишь однажды, когда ты молод и не задумываешься о разных плохих вещах, которые могут подстерегать тебя по дороге?

Поскольку начало пути, скажу вам, это иллюзия. Словно во сне, пролетают те первые десять дней, пока мы, неспешно катясь по прерии, движемся от привала к привалу к Роще Совета – великому месту сбора, где небольшие караваны, подобные нашему, собираются в большой обоз, готовясь двинуться в длительный перегон к горам. М-да, я употребил настоящее время, словно все происходит прямо сейчас. Ну, слава богу, это не так.

Но скоро все приедается. Единственное достойное упоминания событие произошло на третий день, когда мы достигли небольшого ручья и рощицы, где скопилась целая прорва фургонов. Там тропа разделялась – наш путь вел на юго-запад, в то время как северное ответвление уходило к реке Канзас, потом к Норт-Платт и далее к Орегону. Когда мы разбили лагерь среди других «калифорнийцев», «орегонцы» уже отчаливали, и поэтому весь лагерь шумел, пел и балагурил, провожая их.

Серьезные ребята были эти «орегонцы» – по большей части фермеры, намеревавшиеся заняться честным хозяйством, не то что наши бездельники-«калифорнийцы», спешащие на золотые прииски. Мы представляли собой настоящий сброд, тогда как там были исключительно трезвые мужчины и серьезные женщины; все имущество аккуратно уложено – не увидишь ни болтающейся веревки, ни бесхозного котелка, детки молча сидят у заднего борта. Над головным фургоном развевался американский флаг, а капитаном каравана у них был бородатый детина в сюртуке с фалдами.

– Первый обоз, вы готовы? – прокатился над линией мулов его зычный голос. – Второй обоз, вы готовы?

– Готовы! Готовы! – поочередно неслось в ответ.

Это был сигнал к отправлению, поскольку нет времени точить лясы, когда мул нагружен, так же как и останавливать его на дневной привал, поскольку скотина не захочет уже идти дальше.

Так что свистнули кнуты, закричали погонщики, заскрипели колеса и огромный караван тронулся в путь под позвякивание колокольцев, привязанных к мулам. Все «калифорнийцы» вопили, махали шляпами, размахивали платками и кричали: «Удачи! Даешь Орегон! Храни вас Бог!» и тому подобное, а «орегонцы» махали в ответ и затянули песню, которую я уже забыл. Помню только, что пелась она на мотив «Зеленых рукавов»[965] и говорилось в ней про землю с молочно-медовыми реками, которую где-то далеко-далеко уготовал для своих детей Господь. Женщины из «калифорнийских» фургонов принялись рыдать, некоторые из них бежали за «орегонцами», задрав фартуки и предлагая им угоститься напоследок пирогом или хлебом, а дети рыскали между фургонами, вопя и улюлюкая. Только самые маленькие стояли на месте, и, сунув палец в рот, глазели как старый священник, взгромоздившись на мула и воздев над головой Библию, благословляет «орегонцев». Потом караван перевалил через гребень и скрылся из виду. В лагере под деревьями наступила вдруг тишина. Тут раздался чей-то голос:

– Ну что ж, пора и нам в путь, пойдем-ка, мать…

И все заорали, поскольку «калифорнийцы» того года были веселым, беззаботным народом. Их фургоны были под завязку набиты всяким хламом, который, по их мнению, должен был пригодиться на приисках, вроде патентованных палаток и макинтошевских лодок («Золотоискатели, не пропустите! Наши резиновые лодки и тенты самые лучшие!! Вам не справиться с ледяной водой золотоносных рек без наших резиновых изделий!!!»), водяных фильтров и хитроумных машинок для промывки золотого песка. И эти ребята не пели про мед, молоко и землю Ханаанскую, нет, сэр, у них был другой гимн, который наигрывал на банджо молодец в полосатом жилете, пока его девчонка отплясывала на тюке с вещами, а остальной люд в такт постукивал по бортам фургонов. Смею предположить, вам мелодия хорошо известна, хотя в то время она была свеженькой, вот только готов поспорить, что вы не знаете слов, которые напевали первопроходцы сорок девятого:

Перерою я все горы

И все реки проскребу.

Карман, полный самородков,

Я домой приволоку.

Эх, не плачь, Сюзанна!

О, Калифорния!

Этот край по мне – вполне!

Еду-еду в Сакраменто

Для песка лоток на коле-ене!

(omnes, fortissimo[966]):

О, Сюзнанна, да не плачь ты по мне!

Еду-еду в Сакраменто

Для песка лоток на коле-ене!

Песенку горланили во всю мочь, с надрывом, но когда я вспоминаю ее сейчас, она слышится мне лишь призрачным шепотом, который доносит издалека ветер. Но тогда она звучала громко, и мы распевали ее всю дорогу до Рощи Совета.

Я обещал не отнимать хлеб у Грегга или Паркмена, но не могу не сказать несколько слов о том, как мы путешествовали.[967] Разбивая на ночь лагерь, мы выставляли караульных – Вуттон настаивал, я же был всецело «за», поскольку всех надо приучать к порядку с самого начала. Мы со Сьюзи спали в дилижансе, оказавшемся, как и обещал Оуэнс, очень комфортабельным, а шлюхи располагались в двух ближних к нам фургонах. Для возниц и охранников захватили палатки, но кое-то из них предпочитал укладываться прямо под открытым небом. Во время завтрака, ужина и полуденного привала нам подавала еду служанка Сьюзи, девушки кушали у себя в фургонах, а охрана устраивалась на некотором отдалении. Да-да, у нас было самое настоящее маленькое демократическое государство, смею вас уверить! Я раз предложил пригласить как-нибудь на ужин Грэттена, раз тот немножко джентльмен, но Сьюзи и слышать не желала.

– Это же работный люд, – заявляет она, держа двумя пальчиками куриную ножку и запивая мясо щедрым глотком бургундского (к тому времени я уже сообразил, почему оно было заготовлено в таком несоразмерном количестве). – Если мы станем поощрять фамильярность, они сядут нам на шею, и не мне тебе говорить, чем все кончится: придется звать милицию[968], чтобы поставить их на место, как это случилось в Нью-Йорке.[969] К тому же этот Ньюджент-как-бишь-его-там, кажется мне несколько развязным типом: что бы ни болтал он про неприкосновенность девчонок и способность держать парней на расстоянии, я рада иметь под боком Марию и Стефанию.

– Это почему? – спрашиваю я, поскольку по-отцовски радел о наших прекрасных подопечных.

– Мария и Стефания, – отвечает Сьюзи, – на мать родную донесут, и остальные потаскушки это знают. Так что если кто-то, что-то или где-то, я тут же все узнаю. И тогда да поможет Бог негоднице: до самого Сакраменто присесть не сможет, попомни мои слова!

Ага, значит, среди шлюх Сьюзи есть две маленькие шпионки. Надо запомнить. Хорошо, что это выяснилось раньше, чем я предпринял нечто неосторожное. У меня уже маячили в уме обстоятельства, при которых подобное знание может оказаться очень кстати.

Пока же, по мере неспешного продвижения к Роще Совета, я решил развивать только одно знакомство – с Дядей Диком Вуттоном. Странный это был тип: за несколько дней с первой нашей встречи мы едва перемолвились и словом, и мне стало казаться, что у него замкнутый характер, но вскоре я понял, что виной всему только его задумчивая застенчивость. Он не спешил раскрывать душу перед новыми знакомыми, но стоило ему привыкнуть к тебе, и Вуттон становился весьма доброжелательным и даже словоохотливым. Лет ему было меньше, чем мне показалось вначале, да и выглядел он вполне презентабельно, когда побреется. Впрочем, до Рощи Совета работы, считай, не было: мы с Грэттеном организовывали караулы, привалы и ночевки происходили как бы сами собой; если случалось что-то существенное, вроде переправы через реку, погонщики и охрана справлялись без труда. Благодаря наличию удобных бродов и сухой погоде все шло прекрасно.

Так что обязанности проводника Вуттона пока не донимали. Он обычно держался далеко на фланге или впереди каравана и имел привычку исчезать на несколько часов, а пару раз я замечал, как Дядя Дик выскальзывает из лагеря с наступлением темноты и возвращается только на рассвете. Ел он в одиночестве, глядя на прерию и повернувшись к лагерю спиной, иногда устраивался на каком-нибудь холме и сидел там часами, озираясь вокруг, или молча бродил между фургонами, проверяя спицы колес или поклажу у мула. Время от времени я ловил на себе его взгляды, но он тут же отводил глаза и, бормоча себе под нос, разворачивался и отправлялся в очередную рекогносцировку по прерии.

Но вот после одного из полуденных привалов он подъезжает ко мне и говорит:

– Бизоны, капитан.

Я проскакал следом за ним пару миль, чтобы обнаружить небольшое стадо этих животных, щиплющих траву. Мне впервые довелось видеть их. Я тут же схватился за винтовку, но проводник остановил меня:

– Надо выбрать телочку понежнее. Быки в это время года слишком жесткие для жаркого. А теперь слушайте: берите на полпальца ниже горба и на палец от носа, не то расфукаете свинец почем зря. Цельте в сердце или в легкие. Ну, кэп, огонь!

Я пальнул, и самка помчалась, как ракета, пробежав с четверть мили, прежде чем вдруг зашаталась и рухнула.

– Идем, – говорит Вуттон. – Изрядный выстрел.

Взрезав со знанием дела горб и выбрав лучшие куски мяса, он пояснил, что убить бизона – чертовски трудное дело, если только ты не попадешь ему в жизненно важные органы. Похоже, я здорово поднялся в его глазах.

Мне казалось, нам стоит оттащить тушу к каравану, но он покачал головой и, разведя костер, изжарил мясо на огне. Никогда не пробовал ничего подобного тому первому бизоньему горбу – никакая говядина не сравнится с ним; мясо такое вкусное, что его можно есть без хлеба или овощей. Вуттон также извлек кишки и, к моему отвращению, запек их на углях и принялся с аппетитом поглощать, засовывая в рот на манер гигантских спагетти. Я глядел на него в ужасе – впрочем, скорее, не глядел, так как глаза отказывались смотреть на это тошнотворное зрелище. Я отвернулся и увидал нечто во сто крат более жуткое.

Не далее как в двадцати шагах, на поросшем травой склоне, обращенном к лощинке, в которой мы развели костер, сидели верхом на своих мустангах три индейца и разглядывали нас. Я не слышал ничего и не имел ни малейшего представления об их приближении – и нате вам, они тут. Мне вдруг стало ясно, что жалкие грязные создания, которых я видел в Вестпорте, или те, шнырявшие вокруг нашего каравана в начале пути, являлись не более чем пародией на индейцев. А вот эти были настоящие, и сердце у меня екнуло. Передний из них был обнажен по пояс, заплетенные в косы волосы спадали до кушака, а вокруг головы было обернуто нечто, напомнившее мне хвост енота. Лицо под оным являло собой кошмар из крючковатого носа и похожего на мышеловку рта, перечеркнутых желтыми полосками. На голой груди тоже были нарисованы знаки, а вся одежда состояла из белой набедренной повязки и доходивших до колен леггинов с бахромой. Поперек седла у него лежало ружье, в руке он держал длинное копье с бунчуком из бизоньей гривы – по крайней мере, я надеялся, что это бизонья грива. Остальные два были не лучше – в волосах перья, одна половина лица – белая, другая – красная, вооружены луками и томагавками и, прям как их вожак, крепкие, подвижные, зловещего вида сукины дети. Но больше всего пугало меня их внезапное появление и молчаливая угроза, читавшаяся во взорах.

Полагаю, мне понадобилась пара секунд, чтобы опомниться. Но едва рука потянулась к револьверу, пальцы Вуттона сомкнулись на моем запястье.

– Не дергайтесь, кэп, – говорит он вполголоса. – Это брюле-сиу. Дружественные… вроде.

Нечего сказать, успокоил; но Вуттон казался невозмутимым. Заметьте, сидя спиной к ним, он знал, что они здесь, и знал, с кем имеет дело. Потом Дядя Дик повернул голову и обратился к ним. После некоторой паузы индейцы спешились и медленно подошли. При близком рассмотрении они показались еще страшнее, однако спокойно уселись, а их вождь поднял руку и буркнул нечто, звучавшее как смертельное оскорбление, но служившее, надо полагать, приветствием. Вуттон ответил, я же сидел, стараясь держать руку поближе к рукояти револьвера и делая вид, что ни при чем, – а это непросто, когда в ярде от тебя примостился на корточках злобный демон, не сводящий с тебя ледяных, как у василиска, глаз на раскрашенном лице, и ты пришел к неутешительному выводу, что имеешь дело с шестью футами мускулистого, пахнущего жиром и дикостью тела с острым, как бритва, топором за поясом.

Вождь с Вуттоном побурчали еще друг на друга, потом Дик представил нас.

– Это вот Пятнистый Хвост, – говорит. – Великий воин.

– Как поживаете? – обращаюсь я к индейцу, и он, к моему изумлению, пожимает мне руку и издает нечто среднее между рычанием и отрыжкой, что я расценил как любезность.

Пока они с Вуттоном болтали, я пригляделся к остальным двоим. Знай я, что красные пятна на перьях говорят об убитых врагах, а зарубки – о числе перерезанных глоток, то беспокоился бы, наверное, даже еще сильнее. Кстати, в косицу Пятнистого Хвоста было вплетено пять орлиных перьев – как я позже узнал, каждое из них свидетельствует о снятом скальпе.[970]

Было очевидно, что Вуттон задает вопросы, а индеец отвечает отрывистым бурчанием, сопровождая слова резкими жестами – выглядело это весьма живописно и наглядно. Даже я сообразил, когда речь зашла про бизона – вождь изобразил рукой фигуру, очень похожую на буйвола, щиплющего траву. Один из жестов он повторил несколько раз: быстрое режущее движение пальцами правой руки поперек кисти левой. Как мне стало позже известно, имелись в виду шайены, чье прозвание было «Отрезанные руки».[971] Потом Вуттон пригласил индейцев присоединиться к своей тошнотворной трапезе из бизоньих кишок, и, чтобы развлечь двух остальных, Хвост с проводником устроили соревнование: взяв длиннющую кишку, они начали ее есть с разных концов, чтобы посмотреть, кто успеет заглотить больше. Индеец победил – я избавлю вас от подробностей, скажу только, что они проглатывали ее целиком, на разжевывая, и Пятнистый Хвост, резко дернув головой назад, сумел отыграть изрядный кусок, уже проглоченный было Вуттоном![972]

Десерта не было, поэтому я, по подсказке Дяди Дика, выдал всем троим по сигаре. Они слопали их и отправились восвояси, без спросу прихватив с собой остатки бизоньей туши. Признаюсь по совести: никогда еще меня так не радовал уход гостей.

– Я заметил их следы прошлой ночью и решил, что сегодня они покажутся, – говорит Вуттон. – Охотничий отряд – впервой вижу брюле к востоку от Неошо. Охотятся на бизонов, ясное дело, но когда они стали загинать про большие стада у Арканзаса, я смекнул, что на уме у них пауни. Слишком много вермильона[973] для охотников, да и по следам я насчитал с полсотни мустангов. Ага. Сдается мне, не пройдет много времени, как несколько пауни отправятся на свидание со старым джентльменом.

Это означало, что пауни будут убиты и попадут в ад. Но не могут ли сиу напасть на нас? Надолго задумавшись, Вуттон пожал плечами.

– Точно не скажу. У Пятнистого Хвоста язык прямой, но все ж сиу – те еще пакостники: не будь меня здесь, они вполне могли бы обобрать вас до нитки, а может, и волосы прихватить тоже. Но мне сдается, эти довольно миролюбивы. Вроде как. Ух-ху.

Меня бросило в жар. Полагаю, до этих пор я и не думал про индейцев, не принимал их всерьез – поездка покуда казалась сущей прогулкой, в Вестпорте все выглядели такими веселыми и уверенными, да и от цивилизации с ее пароходами, припасами и солдатами нас все еще отделяло не более нескольких дней пути. И вот, откуда ни возьмись, появляются три размалеванных дьявола – и это еще мирные, как полагает Вуттон, и ты понимаешь, что до Санта-Фе тысячи миль дикой пустыни, кишащей целыми племенами опасных мерзавцев – каких угодно, но только не мирных. Когда тебе рассказывают всякие истории и побасенки, ты слушаешь их вполуха, напоминая себе, что твой караван хорошо вооружен и охраняется. Но стоит увидеть их вживую, во всей этой жуткой раскраске и перьях, и твоя дюжина винтовок, револьверов и восемь жалких фургонов начинают казаться утлым челноком в бушующем море.

Так что я без обиняков спросил у проводника, каковы наши шансы добраться до Санта-Фе без серьезных… хм-м… помех. Впрочем, какая разница – назад пути не было, я не осмелился бы вернуться в долину Миссисипи и вновь улепетывать от погони. Дядя Дик поскреб затылок и поинтересовался, есть ли у меня карта.

– Глядите-ка, – говорит. – До самой переправы через Арканзас мы можем не беспокоиться: Пятнистый Хвост уверяет, что в районе Большой Излучины полно стоянок шайенов и арапахо, а они не враждебные, это точно. Зато он помянул про военные партии навахо, команчей и кайова в округе Симаррона, это к западу. Еще говорил про апачей на реке Канейдиан и ютов на Пикетуайре. Ходят слухи, что Уилл Бент и Сент-Врен оставили Большой Приют. Поверю этому, когда сам увижу. Но все может оказаться и неправдой – кто рискнет поручиться?

«Господи Иисусе, – думаю я, – многовато для пикника в прериях». Но Вуттон утешил меня, сказав, что Пятнистый Хвост может врать: всем известно – индейцы никогда не говорят правды, если только им деваться некуда.[974] Кроме того, у Рощи Совета мы можем влиться в какой-нибудь большой караван, который окажется по зубам только очень многочисленному и отчаянному военному отряду.

– Увидим, когда доедем до нового солдатского лагеря – форта Манн. Потом прикинем, откуда ветер дует, и решим, идти ли по Симарронской дороге к Сэнд-Крик и Канейдиан или принять к западу, на Бент и дальше к Ратону, – Дядя Дик поднял на меня свои голубые глаза и вдруг улыбнулся. – Ваш проводник мотался до Санти-Фи столь, что и сам уж не помнит. И всегда доходил туда и возвращался обратно. И ежли теперь оно ему не удастся, кэп, значит, этот малый скис![975]

V

У Рощи Совета, на поверку оказавшейся маленьким леском с несколькими хижинами и конюшней для недавно открытой линии дилижансов, мы застали три каравана. Первый состоял из двадцати фургонов с молодыми парнями – клерками и рабочими с Востока, называвшими себя «Питтсбургские пираты». Другой включал три десятка мулов и полдюжины семей эмигрантов, тоже стремящихся на прииски. Третий – вы не поверите, но это святая истина – представлял собой два старых экипажа с дюжиной пожилых и престарелых жителей Цинциннати, направлявшихся в путешествие через Равнины с целью поправки расстроенного здоровья! При больной груди чистый воздух прерий пойдет им на пользу, твердили они, не переставая отхлебывать укрепляющее питье из бутылочек, кутаться в шарфы и дышать ингаляторами.[976] «Да уж, – думаю, – бордель на колесах можно счесть эксцентрикой, но эти ребята всех заткнули за пояс».

Вуттон предположил, что вместе мы можем составить отличный караван, хотя и не вооруженный до такой степени, как ему хотелось бы. Молодежь стремилась вперед, подгоняемая той бесшабашной лихой одержимостью, что обуяла многих в достопамятном сорок девятом, и на всех у них имелось лишь десятка два стволов. Эмигранты были неплохо вооружены и наняли четверых охранников, но являлись слишком малочисленной группой. С инвалидами в качестве сопровождения ехал только толстый пропойца-кучер с кремневым мушкетом, но в случае нападения они вполне могли отразить супостата градом паровых грелок и бутылочек с лекарствами. Наш собственный караван по оснащенности, дисциплине и порядку превосходил все остальные вместе взятые, поэтому стоит ли удивляться, что нас встретили как избавление и избрали меня капитаном всей этой бестолковой шайки. Сам виноват: любой, увидев парня с бравыми баками и в шикарной замшевой рубахе, доверился бы мне без рассуждений. Я скромно отпирался, но конкурентов у меня не было, и дело решил один из «питтсбургских пиратов», обратившийся к своим собратьям с борта фургона с пламенной речью. Им невероятно повезло, кричал он, что отважный капитан Комбер, командовавший военным кораблем английского флота, дравшийся с арабами в Индии, оказался здесь, и если есть на свете человек, способный благодаря своему беспримерному опыту и хладнокровию довести их целыми и невредимыми до Калифорнии, то он перед ними. Так что я был единодушно избран – без всякой там унизительной беготни за должностью.[977] Я тут же прочитал им внушительную лекцию о дисциплине, соблюдении порядка, рытье уборных и всем таком прочем, и они послушно кивали, видя, что перед ними именно тот, кто им нужен.

Сьюзи, понятное дело, аж светилась – по ее словам, иначе и быть не могло. Вуттон отлично понимал, что вести караван все равно ему, а Грэттен и команда обеими руками поддержали решение, поскольку нам предстояло идти в авангарде и не глотать пыль за остальными. Итак, караван Флэши, состоящий из шлюх, оптимистов, бронхиальных астматиков, фронтирщиков и честных ловцов удачи, готов был отправиться в неизвестность. Не стану утверждать, что мы представляли собой рядовое для сорок девятого сборище, но я бы ничему не удивился.

Поскольку обещал не утомлять вас подробностями, ограничусь замечанием, что в целом дорога через прерию, занявшая у нас несчетное количество времени, жутко скучна и в памяти моей разделяется на две части. Первая – до реки Арканзас, когда ты плетешься через море травы и кустарников, делая по пятнадцать или около того миль за день; вторая, после того как ты достиг Арканзаса, когда тащишься по прерии так же, как и прежде, с той единственной разницей, что с левого фланга у тебя течет самая уродливая в мире река: грязная, широкая, с илистыми берегами. Впрочем, засушливым летом вид ее радует, и стоит возблагодарить судьбу за близость воды – жажда и голод прикончили, надо полагать, больше переселенцев, чем любые иные причины.

Событий, способных оживить путешествие, было немного. Говорили, что самое трудное – переправы через реки, но при низком уровне воды особых проблем не возникло. Помимо этого иногда появлялись шайки индейцев, некоторые даже подбирались к нам поближе, выглядывая, где что плохо лежит, пару раз они попытались увести у нас скот, но парни Грэттена мигом уложили нескольких краснокожих – пауни, если верить Вуттону, – и мне стало казаться, что первоначальные мои страхи были беспочвенными. Однажды мимо нас пронесся по пути в Санта-Фе почтовый дилижанс, встретился также взвод драгун, едущих из форта Манн, возводившегося как раз в те дни. Что до прочего, то самым интересным было убирать с пути хлам, оставленный предыдущими караванами. Дорога походила на гигантское багажное отделение, растянувшееся на сотни миль. Сломанные фургоны, колеса, скелеты животных, домашний скарб, пустые бутылки – и это только самое обыденное. Припоминаю, как мы нашли печатный станок, корабельную носовую фигуру в виде увенчанной короной русалки, концертный рояль (именно на нем играла Сьюзи на илистой отмели Миддл-Кроссинга, развлекая общество, устроившее на берегу импровизированные танцы), шотландский килт и двенадцать абсолютно одинаковых гипсовых статуй Венеры Милосской. Думаете, я сочиняю? Полистайте дневники и воспоминания парней, пересекавших Великие равнины, еще и не такое узнаете.

Зато постоянно было или слишком жарко, или душно, или пыльно, или холодно (особенно по ночам), и вскоре путешествие мне жутко осточертело. Много времени я проводил в седле, но частенько сиживал в дилижансе вместе со Сьюзи, и от ее болтовни меня просто тошнило. Не то чтобы она канючила или злилась, нет. На самом деле старая кошелка была чертовски мила и нежна со мной, и я никак дождаться не мог, когда мы доберемся до Сакраменто и наступит пора шепнуть ей: «Прощай, дорогая!» Но в одном отношении она переносила дорогу не очень хорошо: до Рощи Совета и немного далее мы еще регулярно взбивали матрас, а затем ее аппетиты к моим адамовым прелестям несколько поумерились. Не было произнесено ни слова, но коль она не просит, то не на что и рассчитывать, и когда я выразил намерение спать под открытым небом – в дилижансе было очень душно – Сьюзи не стала возражать, и с тех пор так и повелось. Ради поддержания Сьюзи в форме я продолжал частенько седлать ее, но как вы легко можете себе представить, мысли мои устремлялись в совсем ином направлении – а именно к тем разноцветным пташкам, которые ехали в двух первых фургонах. Собственно, по отъезде из Нового Орлеана я ни о чем другом и не думал – дело было только за тем, как все устроить.

Из описания нашего путешествия вы можете сделать вывод, сколь непростой была задача. Ей-богу, если вы попросите составить меня список мест, которые я считаю наиболее неподходящими для обтяпывания в тишине и покое запретных амурных делишек, я без колебаний поставлю идущий по прерии караван фургонов на почетное второе место. Слоновья гауда[978] во время охоты на тигров – та еще штуковина, центральные подмостки во время любительского театрального представления тоже не сахар – уж в Глостершире по крайней мере; зато вы удивитесь, узнав, какие вещи можно творить внутри бутафорской лошади для пантомимы! Но это все не то. Что потрясло меня до глубины души, так это спасательная шлюпка после кораблекрушения, это да! Но и караван фургонов тоже не слабо. Впрочем, если тебе доводилось творить дела в самый разгар битвы с охотниками за головами на Борнео, как это случилось со мной, приучаешься верить в свою счастливую звезду и упорно стремиться к победе.

Первый шанс выпал мне по чистому везению, где-то между Рощей Совета и Малым Арканзасом. Мы, как обычно, расположились лагерем на ночь, я отошел прогуляться и покурить. И кого же встречаю в сумерках? Афродиту, бредущую по лугу, напевая, как водится, что-то себе под нос. Это была та самая рослая, черная как вороново крыло негритянка, заметившая меня тогда в Новом Орлеане. Мне еще подумалось тогда, что она из тех, которые испытывают удовольствие от своего ремесла, и оказался прав. Что завело ее так далеко от фургонов, да еще без надзора сестриц по несчастью, мне было безразлично: зачем смотреть в зубы дареному коню, или, точнее, кобылке.

При виде меня она застыла как вкопанная, очи на эбеновом лице округлились; она посмотрела на фургоны, у которых горели костры, потом, опустив голову, стала искоса стрелять в меня глазками: поначалу испуганно, потом – придя к выводу, что, как ни страшна Сьюзи, удовлетворить любовный огонь «массы» будет вовсе не так уж скверно, – шаловливо. Я кивнул в сторону засохшего бизоньего валежника в соседних кустах, и она, не говоря ни слова, потянула завязку чепчика, делая это нарочито медленно, покусывая губу, и встряхнула высвобожденными волосами. Потом Афродита неторопливо вплыла в валежник, но, когда я кинулся на нее, игриво отпихнула меня, прошептав: «Ах, погодите, миста Бичи, только погодите». Так я и поступил, она же скинула с себя платье и осталась стоять совершенно нагая, положив руки на бедра, поворачиваясь так и этак и моргая мне глазками из-за плеча. Ее недаром назвали Афродитой: длинные стройные ножки, округлый зад, гибкий стан; а когда она повернулась ко мне лицом – бог мой, с тех пор, стоит мне увидеть тыкву, как сразу вспоминается тот бизоний валежник! Зубки, поблескивающие на темном лице, тоже оказались первый сорт, да и пользоваться ими она умела. Я повалил ее и мы приступили к делу, лежа на боку. По ходу она грызла и кусала мои ухо, губы и подбородок, издавая стоны и вздохи, достойные проститутки ее квалификации. Наслаждаясь хорошо поставленными финальными содроганиями и всхлипами, я поймал себя на мысли, что Сьюзи не соврала – имея еще девятнадцать таких, как эта, мы через год-другой сможем купить с потрохами всю Калифорнию. Быть может, и не стоит сильно спешить с отъездом?

Впрочем, Афродита была слишком шлюхой, чтобы понравиться мне. Одного раза оказалось вполне достаточно; хоть в течение последующих недель я и ловил время от времени ее задумчиво-томные взгляды, но больше ею не пользовался. Я не какой-нибудь неразборчивый сатир, заметьте, мне нравится испытывать интерес к женщине, и не только плотский, нравится при каждой встрече находить в ней нечто новое, какую-то загадку, не видимое на первый взгляд достоинство – ну, вроде формы ее грудей. И присматриваясь по мере возможности к остальным девятнадцати, взвешивая их прелести с учетом такого важного фактора, как способность не побежать, вереща, к Сьюзи, и выбирая, которая из всех самая похотливая, я неизменно останавливался на одной и той же притягательной персоне. Среди девушек не имелось ни одной, кто не умел поворачивать головку с видом скромнейшей из roué[979], – Сьюзи не преувеличивала, – но после девятнадцати остальных лишь к одной взгляд мой каждый раз возвращался снова. Это была Клеония.

Прежде всего, в ней жил стиль, как в Монтес, Элис Кеппел, дочери Ко Дали, Касси или Лакшмибай, и еще, быть может, в трех дамах, имена которых я мог бы припомнить. Эта вещь в совокупности с амбициями и чувством меры способна дать женщине власть над королями и странами. Слава богу, моя Элспет лишена последних качеств – тогда бы она не вышла за меня замуж, коли на то пошло. Но Элспет – это для меня совсем другое, и всегда останется таковым.

Итак, Клеония была леди, и если вы полагаете, что шлюхе это не дано, то сильно заблуждаетесь. Она была хорошо образована – пансионат при монастыре, быть может, – отлично говорила по-английски и по-французски, манеры ее были безупречны, и вообще девица была так прелестна, как только может быть красавица-окторонка хороших кровей, с лицом святой Сесилии и телом, от вида которого даже каменный идол заерзал бы на своем пьедестале. Короче говоря, лакомый кусочек, и не дурочка, чтобы преодолеть любые сомнения по поводу, стоит ли ей связываться с «массой с шикарными усами». Но я взялся за дело с умом и осторожностью – даже тот дружок Спринга, Агаг, не сумел бы ко мне придраться.

Я выжидал и тем временем завел за правило перемолвиться парой словечек то с одной, то с другой из шлюх, причем прямо у всех на глазах, так что если меня увидят говорящим с Клеонией, то ничего не заподозрят. Держался я строго и на расстоянии, как настоящий господин, и даже высказывал Сьюзи свои соображения по поводу внешнего вида девиц и что Клаудии не помешало бы дать укрепляющего, а Эжени слишком много ест. Ее это вроде не тревожило, наоборот, она даже радовалась, что я проявляю хозяйскую заботу об имуществе. Я выбрал момент, когда во время одного из полуденных привалов Клеония в одиночку – она была, пожалуй, наименее компанейской из всех, что к лучшему – спустилась к реке и, ломая веточки, стала лениво бросать их на волю течения.

Я подкрался к ней. Заметив меня, она выпрямилась и отвесила мне короткий поклон, собираясь удалиться. Нас загораживали от остальных кусты, так что, когда она проходила мимо, я взял ее за руку. Девушка вздрогнула и повернула ко мне милое, безмятежное, как у монашки, личико, не выражающее ни страха, ни какой-либо другой эмоции. Нежно ухватив ее за пряди волос, растекающиеся по сторонам от хитроумно сделанного по центру пробора, я поцеловал ее в губы. Клеония не шелохнулась, и я, не отстраняя губ, запустил руку ей в вырез, давая знать о своих намерениях. Потом я отступил на шаг, наблюдая за реакцией. Она посмотрела на меня, прижав тонкие пальцы к губам, еще не остывшим от моего поцелуя, потом эдак томно, словно какая-нибудь герцогиня, повернула голову и произнесла слова, которые я меньше всего ожидал услышать:

– А как же Афродита?

Я едва из шкуры не выпрыгнул. В ответ на вырвавшееся у меня удивленное восклицание она улыбнулась и бросила на меня взгляд из-под полуприкрытых век.

– Хозяин устал от нее? Она будет страшно огорчена. Ей…

– Афродите, – смутившись, говорю я, – лучше было бы заткнуть свою поганую черную пасть! Что она наплела, эта лживая шлюха?

– Ну, что хозяин овладел ею и что это было здорово.

– Боже правый! Слушай-ка, а Мария со Стефанией тоже знают?

– Все знают, вот только верят ли? – Она пытливо посмотрела на меня, все так же улыбаясь. – Я бы сказала, например, что Афродита, ну… слишком черная и… массивная, чтобы понравиться хозяину. Но некоторым мужчинам такие нравятся. – Клеония пожала плечами. – Другим…

Она не закончила фразу, выжидая.

Я был ошеломлен, но не забывал о главном.

– А как Стефания и Мария? Я полагал…

– Что они шпионят для хозяйки? – Она кивнула. – Так и есть. Маленькие трещотки! И будь это кто-нибудь другой, только не хозяин, они бы уже все ей выложили. Но они не готовы обидеть вас… ни одна из нас не готова. – Веки ее опустились, губы затрепетали. – Стефания очень ревнива – даже больше, чем остальные из нас… если такое возможно.

И она одарила меня взглядом, присущим только шлюхам. Святой Георг, я вздрогнул, как укушенный.

– Но мне нельзя оставаться здесь, – продолжила она, намереваясь обогнуть меня, но я снова ухватил ее за руку.

– Знаешь, Клеония, – говорю. – Ты, как вижу, хорошая девочка… Так что на вечернем привале ты потихонечку пройдешь вслед за мной до реки – только осторожно, помни – и мы… ну, немножечко потолкуем. А остальным скажи, что… что, если кто из них распустит язык, им же будет хуже, ясно?

Я подумывал пустить в ход угрозу, заготовленную на худой конец: если она-де не будет послушна, я скажу Сьюзи, что Клеония заигрывала со мной. Но счел это излишним.

– Да, хозяин Бичемп, – смиренно произнесла она и повернула голову. – А как же Афродита?

– К черту Афродиту! – рявкнул я и притянул ее ближе, вдохнув аромат.

Клеония издала короткий смешок и прошептала:

– Она пахнет так же, не правда ли?

А потом вырвалась из моих рук и убежала.

Так, это были великолепные новости, ей-богу. Завидуют Афродите, получается? А почему бы нет, милые пташки? Заметьте, хотя я никогда не страдал недооценкой своих мужских достоинств, но понимал, откуда дует ветер: девочек больше заботило оказаться на хорошем счету у меня, нежели у Сьюзи – не представляя ситуации, они пришли к выводу, что отныне делами буду заправлять я, и потому рискнули бы скорее навлечь на себя гнев хозяйки, нежели мое неудовольствие. К тому же мисс Клеония явно не против, и они не посмеют… Что до доносов, не здорово ли будет припугнуть их, сказав Сьюзи, что Афродита пыталась соблазнить меня? Сьюзи отделает ее как миленькую, что и pour les autres[980] послужит хорошим уроком. С другой стороны, Афродита наверняка выложит всю правду, и Сьюзи может поверить ей – тогда жди беды. Нет уж, лучше оставить все как есть, и развлекаться с моей очаровательной красоткой, пока есть такая возможность.

Так я и поступил. Девушка оказалась смышленой, и поскольку спал я по преимуществу на улице, для нее ничего не стоило выскользнуть из своего фургона и пробраться под покровом темноты в мою палатку, чтобы предаться полуночному разврату. Мы были очень осторожны: не чаще двух раз в неделю – этого было вполне достаточно, ибо эта штучка способна была выжать меня насухо, быть может, еще и потому, что я был без ума от нее. Беда только, что все происходило в кромешной тьме, а мне нравится наблюдать за материалом, над которым я работаю. Кожа у нее была чистый бархат, а перси упругие, как мячи, и вытворяла она ими совершенно невероятные трюки – какая досада, что мы так и не отважились зажечь свет.

Но самой очаровательной ее привычкой было то, что во время наших развлечений она пела – тишайшим шепотом, разумеется, приближая губы почти к самому моему уху. Это было для меня чем-то новеньким, вынужден признать: у Лолы – расческа, у миссис Мандевиль – шпоры, у Ранавалуны – мощный апперкот и хук справа – мне довелось познакомиться со многими весьма причудливыми изюминками в поведении женщин, охваченных пароксизмом страсти. (Моя дражайшая Элспет, скажем, непрестанно сплетничала.) У Клеонии это было пение. Начинала она, например, с колыбельной, сменявшейся вальсом, затем «Лотарингским маршем» и увенчивала все «Марсельезой» или, если на нее находило озорство, «Суони-ривер».[981] Слава богу, ирландские джиги были ей неизвестны.

Она, кстати сказать, была превосходной собеседницей, и сообщила мне (шепотом) множество весьма занимательных сведений. Прежде всего, что шлюхи ни капельки не боялись Сьюзи, которая за всю жизнь не высекла ни одной из них, вопреки всем своим сильным выражениям, а та, которую продали на плантации, оказалась просто обыкновенной воровкой. В то же время, они глубоко уважали и ценили ее, и я уяснил, что за право оказаться в ее борделе между орлеанскими шлюхами шла жестокая конкуренция, и попасть туда было не легче, чем в лейб-гвардейскую бригаду. Зато перед кем они испытывали настоящий ужас, так это передо мной.

– Вы выглядите таким свирепым и строгим, – делилась со мной Клеония. – И разговариваете так… так резко с другими девушками. Афродита сказала, что вы попользовали ее очень даже грубо. А я и говорю ей: «„Mais naturellement“[982], как же хозяин должен обращаться со своей скотиной? С дамами из общества, – продолжаю я, – он будет благородным и страстным».

Тут она довольно вздыхала.

– Ах, но как они завидуют мне, все остальные, и не могут наслушаться моих рассказов про вас. Что? Конечно, я рассказала им! Да и как иначе? Ученики болтают про книги, банкиры – про деньги, солдаты – про войну. О чем же должны разговаривать мы, как не о…

Но все это пустяки: даже если она прочитала своим коллегам цикл лекций на тему «Флэши и „Арс Аматория“[983]», это не помешало мне наслаждаться связью с Клеонией. Я прямо без ума от нее и ставлю ее на седьмое или восьмое место в личном своем списке избранных женщин – не плохой результат из нескольких сотен претенденток.

Но путешествие вдоль Арканзаса не было тогда сплошным отдыхом. Я проводил долгие часы в обществе Вуттона, среди достоинств которого числилось беглое владение языком сиу и мексиканских саванеро[984], бывших нашими погонщиками мулов и говоривших, ясное дело, по-испански. Ранее уже упоминалось, что я хороший лингвист. Бертон[985], сам не лишенный к этому таланта, заметил как-то, что мне достаточно окунуть в язык палец, чтобы промокнуть насквозь. Так что, будучи немного знаком с испанским, я вскоре овладел им вполне недурно. Но что до сиу, то хотя язык это приятный и мелодичный, его лучше было бы изучать среди самих индейцев, и Вуттон сумел преподать мне только азы. Хвала небесам за дар к языкам, ибо несколько слов могут означать разницу между жизнью и смертью – особенно на Диком Западе.

Разумеется, до поры все для нас складывалось слишком уж хорошо. Если не считать первой тревожной встречи с брюле и ночной заварушки с пауни – я ее продрых – нас не беспокоило ничего серьезнее сломанной оси вплоть до самого форта Манн, нового военного поста, расположенного в самом сердце арканзасской глуши, на полпути по самой короткой дороге на Санта-Фе. Вот там и начались неприятности.

За последние недели мы могли понять, что число индейцев на маршруте нашего путешествия значительно выросло. Как и предсказывал Вуттон, в районе Великой Излучины появились деревни шайенов и арапахо, но большинство из них располагались на южном берегу, и мы держались от них подальше, хотя те почитались мирными. На горизонте мы замечали группы краснокожих, а однажды встретили целое перекочевывающее племя, пересекавшее по пути на юг нашу дорогу. Мы остановились, пропуская эту огромную неорганизованную толпу: мужчины верхом, пешие женщины, бредущие рядом с травуа[986], поднимающими облака удушливой пыли; с тыла процессию замыкал табун косматых мустангов, подгоняемый полуголыми мальчишками, а по флангам семенили тявкающие дворняжки. Это был бедный, убогий народец, и вонь тянулась за ними шлейфом в полмили длиной.

Еще часть индейцев раскинула палатки у форта Манн, и едва мы разбили лагерь, Вуттон отправился потолковать с ними. Назад он вернулся хмурый и отозвал меня в сторонку – его собеседники оказались группой шайенов, основная масса которых расположилась в нескольких милях к югу, за рекой. Среди индейцев разразилась жуткая эпидемия, и они пришли к форту за помощью. Но доктора в форте не оказалось, и в отчаянии краснокожие обратились за содействием к Вуттону, с которым были знакомы.

– Мы ничего не в силах сделать, – говорю я. – Что за чушь – доктор для больных индейцев? У нас нет ничего, кроме слабительного да серы, и их не годится тратить на кучку дикарей. Да и неизвестно, что за чертова зараза – вдруг чума?

– У них сильно схватывает в потрохах, – поясняет Дядя Дик. – Никаких болячек, ничего. Но они мрут, как мухи, так сказал вождь. Он подметил, что у нас в караване есть люди с лекарствами, и не могли бы…

– Что? Боже правый? Уж не о наших ли это инвалидах? Иисусе, да им и куриную слепоту не вылечить, они даже сами себе помочь не могут: перхают и кашляют всю дорогу от Рощи Совета!

– Шайены этого не знают, зато заметили медицинские принадлежности в экипажах. И решили, что мы лечимся с их помощью. И хотят, чтобы мы полечили их тоже.

– Что? Проклятье! Но мы не можем! У нас своих забот по горло, не можем же мы возиться с толпой заразных индейцев!

Он вперился в меня своими голубыми глазами.

– Кэп, мы не можем отказать им. И вот почему: шайены едва ли не единственное дружественное нам племя на этих равнинах. Без них – если они перемрут или откочуют – сюда придут по-настоящему плохие инджины. И это при хорошем раскладе; при плохом – они не простят нам отказа. Может дойти до того, что толпа размалеванных чертей окружит наши фургоны – а их там, за рекой, уже три тысячи, да еще осейджи и арапахо на подходе. Это и впрямь много инджинов, кэп.

– Но мы не в состоянии помочь им! У нас нет докторов, приятель!

– Они увидят, что мы хотя бы стараемся, – отвечает он.

Спорить с ним было бесполезно, и дурак я был, что пытался – он, в отличие от меня, знал индейцев. Но я стеной стоял против того, чтобы отправляться в их лагерь, который, должно быть, кишмя кишел треклятыми бациллами. Пусть приведут одного из своих больных на берег реки, и если им так хочется, чтобы какой-нибудь наш инвалид осмотрел его, прочитал молитву, опрыскал карболкой или устроил круговую пляску, так тому и быть. Но я настаивал, чтобы Вуттон твердо дал им понять: докторов у нас нет, и результатов мы обещать не можем.

– Лучше сами им скажите, – говорит тот. – Вы же великий вождь, капитан каравана.

И все это без тени иронии.

И вот вы можете лицезреть этого Великого Вождя, Капитана Каравана, стоящего перед группой разномастных кочевников, и торжественно обращающегося к ним на корявом языке сиу. Впрочем, говорил по большей части Вуттон, я же важно кивал в знак согласия. Да и желание стоять на своем у меня тоже куда-то испарилось: одного взгляда на это сборище хватило, чтобы я безоговорочно согласился с проводником. Это были первые шайены, которых мне довелось видеть вблизи, и если брюле-сиу показались мне опасными, то вид этих парней привел бы в трепет даже Великого Веллингтона. Как на подбор, рослые – с меня, – самые высокие из всех индейцев, что мне встречались, с мощными торсами, длинными, заплетенными в косы волосами, лицами римских сенаторов и даже в такой тяжкий час гордые, как испанские аристократы. Мы пошли с ними к берегу реки, сопровождаемые майором – командиром форта и самым активным и смышленым из наших инвалидов. Последний был, ясное дело, полным придурком, но загорелся идеей полечить страждущего язычника. Не сомневаюсь, будь тот болен астмой или бронхитом (все понимали, что это, скорее всего, не так), то в пять минут запрыгал бы у нашего эскулапа, как козленок. Мы остановились; на том берегу показалась волокуша, и мы с Вуттоном и инвалидом, в сопровождении шайена, указывающего путь, пересекли брод и отмель. Самозваный доктор взглянул: на травуа корчился, сжимая ослабевшими руками брюхо, молодой индеец. Инвалид поднял на меня испуганные глаза.

– Не знаю, – говорит. – Выглядит так, будто у него пищевое отравление, но я боюсь, что… это та самая болезнь, что бушует на Востоке. Не исключено, что это… холера.

С меня было довольно. Я приказал всем вернуться на нашу сторону и заявил Вуттону, что, разумно это или нет, нам нельзя медлить далее.

– Скажите им, что нам известна эта болезнь, но лечить ее мы не умеем. Скажите, что… А, проклятье, скажите, что такова воля Великого Духа или еще что-нибудь! Посоветуйте им вывести всех здоровых из лагеря – больным все равно не поможешь. Пусть уходят на юг, пусть кипятят воду и… Ну, я не знаю, Дядя Дик. Мы ничего не можем для них сделать, разве что убраться отсюда подобру-поздорову, и как можно подальше.

Он переводил, я же тем временем напрягал извилины в поисках подходящего жеста. Полдюжины шайенских старейшин выслушали его молча, на каменных лицах не шелохнулся ни один мускул. Потом они посмотрели на меня, а я, изо всех сил стараясь изобразить сдержанное сочувствие, думал тем временем: «Господи, только не дай заразе перекинуться на нас». Я видел эту штуку в Индии и знал, чем она может обернуться. А у нас ни докторов, ни лекарств.

– Я сказал им, что сердца наши пали на землю, – говорит Вуттон.

– Очень хорошо, – отвечаю я, потом поворачиваюсь к индейцам, простираю по сторонам руки, ладонями вверх, и произношу единственное, что пришло мне в голову: – За все, что ниспосылается нам, да исполнит Господь нас истинной благодарности во имя Христа. Аминь.

Их племя гибло, так какого черта тут еще скажешь?[987]

Похоже, получилось все как надо. Их вождь, величественный старикан с серебряными долларами в косицах и убором из перьев, ниспадающим до самых пят, поднял голову; нос и подбородок его были очерчены резко, словно форштевень фрегата. Он воздел в прощании руку и молча повернулся, подавая пример остальным. Я с облегчением выдохнул, а Вуттон поскреб затылок и произнес:

– Сдается, они довольны. Все прошло прекрасно.

Не прошло. Два дня спустя, когда мы свернули к переправе у острова Чуто, четверо из нашего каравана слегли с холерой. Первыми двумя оказались молодые парни из «питтсбургских пиратов», третьей – женщина из семьи переселенцев. Четвертым был Вуттон.

VI

Вполне разделяю мнение поэта, что «смерть каждого человека обедняет нас»[988]. Хочу добавить только, что уход одних обедняет нас гораздо сильнее, нежели уход других, причем эти первые именно те ребята, существование которых мы воспринимаем как данность, не догадываясь даже, насколько отчаянно нуждаемся в них. Только что они расхаживают себе, как будто так и надо, и все идет лучше некуда, а в следующий миг – брык и давай сучить пятками по земле. И тут, словно гром на голову, на тебя обрушивается мысль: это не просто мелкая неприятность, а самая настоящая катастрофа. Только тогда ты понимаешь истинный смысл слова «печаль» – не по преставившимся беднягам, а по себе самому.

По счастью, Вуттон не совсем преставился, но никогда не доводилось мне видеть человека, столь близко подошедшего к краю. Три дня он бился в агонии, распластанный, словно труп, и когда я смотрел, как трясется под бизоньей накидкой его тело после очередного, неизвестно какого уже по счету, рвотного спазма, то думал, что Вуттон с таким же успехом мог бы уже и умереть, потому как пользы от него теперь никакой. Искра жизни тлела так слабо, что мы не осмеливались даже переносить больного, и было совершенно ясно: пройдут недели, прежде чем он снова сможет сесть в седло – если сам тем временем не откинет копыта, конечно. Но ждать мы не могли: припасов у нас уже сейчас оставалось в обрез до форта Бент или больших складов на Симарроне, никаких признаков идущих следом за нами караванов не наблюдалось, да и вдобавок ко всему жизнь словно покинула прерию, как это случается время от времени. От самого форта Манн мы не встретили ни одного бизона.

Но недостаток припасов – это только полбеды, главная проблема в том, что без Вуттона мы были обречены, и, осознав этот факт, я погрузился в пучину ужаса.

Без него мы были все равно что без мозга – нам не хватало чего-то более важного, чем даже еда и патроны: знаний. К примеру сказать, исключительно благодаря ему нам дважды удалось избежать заварушки с индейцами: одного его присутствия оказалось довольно, чтобы брюле оставили нас в покое, и именно мудрость проводника позволила смягчить шайенов, которых я готов был настроить против нас. Без Вуттона мы не могли даже толком вести переговоры с индейцами, поскольку ребята Грэттена и погонщики, выглядевшие такими бывалыми в Вестпорте, обернулись настоящим сбродом, вооруженным ружьями и хлыстами, и представлений о прериях у них было не больше, чем у меня. Грэттену уже довелось проделать этот путь, но не главным, и с опытными проводниками, указывавшими путь. С полдюжины раз, когда пастбища становились скудными, Вуттон легко находил новые – без него наш скот попросту передохнет, поскольку нам не по силам найти хорошую траву даже у себя под носом. Случись нам попасть в двухдневную пылевую бурю и потерять дорогу, случиcь пропустить источники на южной тропе, случись потерять время, пережидая ливень, случись столкнуться с врагами – Вуттон нашел бы след снова, разыскал пропавшие источники, определил местонахождение складов или сумел подстрелить что-нибудь съестное, разнюхал о приближении супостатов за два дня до их появления, чтобы мы могли уклониться или подготовиться к встрече. Во всем нашем караване не было человека, способного на такие вещи.

На третий день, по-прежнему корчась от боли и едва живой, он пришел ненадолго в сознание и сообщил шепотом, что желает остаться здесь, нам же следует идти вперед. Если-де он почувствует себя лучше, то догонит нас. Я сказал ему, что оставлю с ним и других больных: мы не можем рисковать здоровьем остальных, таща их с собой, да и муж и братья заразившейся женщины смогут позаботиться о них. Мы оставим им фургон, мулов и запас еды. Не знаю, понял ли он меня – его заботило только одно, – и Вуттон, пожелтевший, с глазами, провалившимися, как дырки от горячей струи в снегу, стоная от боли, продолжал твердить:

– Двигайте к Бенту… неделя, может, десять дней. Не ехайте… Симарронской дорогой… заблудитесь… Идите в Бент. Сент-Врен… очень хорошо. Не принимайте… на Симаррон. Тощий бык… да…[989] – Он закрыл на несколько минут глаза, потом посмотрел на меня снова. – Вы поведете… караван… дальше. Вы… капитан…

Потом Дядя Дик снова впал в беспамятство и начал бредить – но никакой бред не мог сравниться с последними словами, произнесенными им в полном сознании. Капитан каравана! И меня вовсе не утешало то, что, обводя взором восторженное сборище гринхорнов, я не видел никого, способного справиться с этой работой лучше меня. Ничего не оставалось, как отдать команду запрягать и трогать, и когда час спустя наши фургоны заскрипели по тропе, я обернулся назад и, глядя на крошечные фигурки у стоящего на берегу реки «лазарета», почувствовал такую щемящую тоску и беспомощность, какие мне редко доводилось испытывать в жизни.

Но вам стоит принять в расчет, что эти эмоции вовсе не разделялись моими спутниками. Никто из них не знал так хорошо Вуттона и не понимал, насколько сильно зависели мы от него. Грэттен, быть может, осознавал тяжесть утраты, но остальные всегда считали главным меня и пребывали в уверенности, что я доведу их до места. Вот вам оборотная сторона умения выглядеть сильным, уверенным и исполненным отваги – люди склонны поверить, что ты такой и есть на самом деле. Должен признаться, этому искусству я учился всю жизнь и достиг определенных высот, поэтому не вправе жаловаться, но не стоит отрицать и тот факт, что временами, когда все ждут от тебя соответствия образу, оный становится весьма неуютным.

Оставалось играть роль командира, и это было несложно, поскольку большинство спешило поскорее убираться отсюда – чем дальше останется холера, тем лучше, считали они. И пока все развивалось хорошо, особых трудностей не возникало: за те три дня, пока мы ждали решения судьбы Вуттона, я провел тщательную ревизию наших запасов и пришел к выводу, что, урезав рационы до трех четвертей, мы вполне можем добраться до Бента. Судя по карте, до него было не более ста двадцати миль, заблудиться, держась реки, мы не могли. Оставалось надеяться, что не случится ничего непредвиденного вроде оскудения пастбищ, серьезной перемены погоды, новых случаев холеры или падежа среди животных. Или нападения индейцев.

Два дня все шло как по маслу. Мы проходили за день даже больше обычных двенадцати – пятнадцати миль, отчасти потому, что не было дождя и тропа не раскисала, отчасти из-за того, что я неустанно гнал людей вперед. Я не слезал с седла, то и дело мотаясь от хвоста к голове каравана и обратно, подбадривая возниц, проверяя состояние животных, заставляя охранников ни на минуту не покидать свои посты на флангах. И все это время я, внутренне цепенея, не спускал глаз с горизонта, ожидая узреть устрашающие силуэты всадников или пылевое облачко над равниной, свидетельствующее о приближении врагов. Даже ночью я был начеку: сначала обходил дозором все фургоны – держась поближе к ним, разумеется, – и лишь потом нырял в свою палатку, чтобы развеять свои страхи в объятиях Клеонии. И даром ей хлеб не доставался, ей-богу, ибо я не знаю лучшего средства, чтобы отогнать прочь все остальные заботы. Я даже на Сьюзи разок накинулся, причем ради своего, а не ее удовольствия.

Да, все шло слишком хорошо, и поскольку никто в караване не замечал разницы из-за отсутствия Вуттона и путешествие от Рощи Совета протекало наилучшим образом, никто не понимал, какие беды грозят нам, пойди хоть что-то не так. Единственно, что вызывало ворчание, так это урезанные рационы, и когда на третий день мы достигли Верхней переправы, эти идиоты, опьяненные ложной уверенностью в безопасности, сочли мое решение об экономии продуктов поводом, чтобы настаивать на изменении курса. Как будто лишняя унция хлеба или мяса могла сравниться с судьбой целой экспедиции! Но это случилось: на четвертое утро ко мне пожаловала делегация «питтсбургских пиратов». Возглавлял ее нахальный юнец в коротком сюртучке и с просунутыми за вырезы жилетки большими пальцами.

– Послушайте, капитан, – говорит. – До форта Бент почти сотня миль, а это значит, еще неделя с пустым брюхом! А мы ведь знаем, что если пересечем реку и встанем на Симарронскую дорогу, то найдем большой склад, о котором толковал мистер Вуттон. До него и тридцати миль нет. Ну вот, мы с парнями за то, чтобы идти туда – это значит походить всего пару дней с затянутыми поясами, а уж потом у нас будет жратвы сколько хочешь! Да и всем известно, что это самый короткий путь на Санта-Фе. Что скажете, капитан?

– Что мы идем в Бент.

– А почему? С какой стати нам еще пять дней мучений?

– Это не мучения, – говорю. – И брюхо у вас не пустое – зато оно будет таковым, если пойдете по Симарронской дороге. Мы же договорились идти в Бент – так безопаснее, коли на то пошло.

– А кто это сказал? – восклицает этот доморощенный адвокатишко, и присные его одобрительно загудели.

К нам стал подтягиваться народ, и я понял, что с делом надо кончать безотлагательно.

– Я сказал. И вот почему: если мы сглупим и уйдем от реки, то как пить дать заблудимся. Тут вам пустыня, и если потеряешь тропу – жалкая смерть…

– А с какой стати нам терять тропу? – раздается голос, и в ярости своей я обнаруживаю, что это один из парней Грэттена, одетый с головы до пят в кожу детина по имени Скейт. – Я бывал в этих краях – тропа прямая, что твоя рука!

При этих словах питтсбургские олухи разражаются одобрительными криками и начинают наседать на меня.

– Мы идем в Бент! – рявкаю я, и они притихают. – Слушайте сюда: допустим, что тропа так хороша, как утверждает этот малый – в чем я сомневаюсь, – но знает кто-нибудь из вас, где тайный склад, про который говорил Вуттон? Нет, и вы никогда его не найдете – такие вещи не помечают указателями, не так ли? И даже если найдете: обнаружите там жалкие припасы тухлого мяса и бобов – может, вас и устроит такая пища, но не меня. Зато в Бенте есть все, что душе угодно, не хуже, чем в Сент-Луисе.

Они продолжали мрачно молчать, поэтому я пустил в ход решающий довод:

– Кроме того, у Симаррона есть больше риска наткнуться на враждебные племена. Вот почему Вуттон настаивал, что надо идти в Бент. Так что запрягайте и готовьтесь тронуться в путь.

– Эгей, не так скоро! – заявляет короткополый сюртук. – У нас есть еще что сказать, если вы не против…

Я отвернулся.

– Мистер Ньюджент-Хэр, седлайте коней, – начал я, но тут вперед выступил Скейт.

– По мне, так не пойдет! – кричит. – Вы не знаете того, что знаем мы, мистер. Вы всего лишь новичок, так все говорят…

– В чем дело, мистер Ньюджент-Хэр? – говорю. – Вы не способны держать в руках своих мерзавцев?

– Полегче, капитан, – заявляет тот, высовывая свой длинный ирландский нос. – Я же говорил, что мы тут не в армии.

– Я за то, чтобы проголосовать! – вопит Скейт, и я подмечаю, что большинство парней из охраны держат его сторону. – Неужто мы все тут меньше значим, чем какой-то великий мореход-лимонник? Ах, прошу прощения, капитан Комбер!

Негодяй осклабился и, сняв фуражку, отвесил мне шутовской поклон. Питтсбургские недотепы захохотали, толкая друг дружку.

– И вот што скажу вам, – продолжил Скейт – Этот Дик Вуттон опасался нащет военных отрядов ютов у Пикетуайра не меньше, чем других инджинов у Симаррона. А Пикетуайр разве не у самого Бента, а? Так вот я за то, шоб срезать, и кто со мной, пусть поднимет руку!

«Пираты», ясное дело, загорланили, вскидывая обе руки, а Скейт обвел своих приятелей таким взором, что большая их часть примкнула к нему. Грэттен, присвистнув сквозь зубы, воздержался, главы семей переселенцев выглядели озадаченными, а инвалиды – испуганными. Я знал, что лицо мое пылает от гнева, но сдерживался, наскоро соображая. То время, когда мне представлялось возможным найти выход из подобного положения, дав волю чувствам, осталось далеко позади. На заднем плане я заметил Сьюзи, наблюдающую за мной; шлюхи уже расселись по фургонам. Я отрицательно покачал Сьюзи головой – меньше всего мне хотелось, чтобы она напустилась на мятежников.

«Питтсбургские пираты» составляли примерно половину нашего народонаселения, так, по грубым прикидкам, большинство проголосовало «за». Скейту этого было недостаточно.

– Давайте, фермеры! – закричал он. – Долго вы намерены слушать, чего наш милорд изволит и чего нет? Не вижу ваших рук!

Часть переселенцев подчинилась, и короткополый принялся подсчитывать. Потом, с улыбкой до ушей, повернулся ко мне:

– Полагаю, у нас большинство, капитан! Ура, ребята! Даешь Симаррон!

Все завопили, как черти, а замолкнув, уставились на меня.

– В таком случае, – преспокойно говорю я. – Желаю вам приятного путешествия. – После чего поворачиваюсь, чтобы подтянуть подпругу у мустанга. Все замерли.

– Что вы хотите сказать? – вопит Скейт. – У нас большинство! Караван идет на Симаррон!

– Он идет в Бент, – негромко отвечаю я. – По крайней мере, та его часть, которой руковожу я. Все дезертиры… – я потянул ремешок, – могут отправляться на Симаррон или в ад, или куда им заблагорассудится.

Как видите, я рассчитывал, что мой уверенный вид поколеблет их – они привыкли почитать меня капитаном каравана, и если мне удастся сохранить самообладание и деловитость, это может заставить их усомниться в своем решении. И действительно, поднялся сильный гвалт, Скейт смотрел так, будто готов был убить меня, но даже некоторые «пираты» дрогнули и начали препираться между собой. Не сомневаюсь, все получилось, если бы не Сьюзи, которая, буквально пыша гневом, обрушилась на них, честя Скейта почем зря и не щадя даже рассудительных эмигрантов, которые, по ее словам, обязаны повиноваться мне.

– Вы связаны клятвой! – верещала она. – Да я на вас в суд подам, подлые прохвосты! Будете делать то, что вам говорят, так вот!

Я бы с удовольствием пнул ее в обтянутый сатином зад – худшей выходки она и придумать не могла. Вожак переселенцев, до того твердивший, что «капитан каравана главный, не так ли?», после ее эскапады побагровел и вскинулся. Это был благообразный, солидного вида старикан. Его борода буквально встала дыбом.

– Чтоб какая-то сутенерша указывала мне! – говорит он и поворачивается спиной.

Большинство эмигрантов нехотя потянулись за ним, а ребята из Питтсбурга снова завопили «ура» и стали рассаживаться по фургонам. И вот наш капитан остается при своих интересах и ничего не может с этим поделать.

Что я знал наверняка, так это что не стану пересекать реку. Передо мной стояло лицо Вуттона: «Не Симаррон… Тощий бизон…» Одной мысли о пустыне и риске заблудиться было для меня достаточно. Скейту с дружками беспокоиться не о чем: если все обернется скверно, они пришпорят коней, возвращаясь к Арканзасу и воде, и проложат себе дорогу в форт Манн. Но с народом в фургонах все будет кончено. И наша маленькая группа тоже попадает в жуткий переплет: у нас остаются восемь фургонов и дилижанс с возницами, но нам предстоит недельная дорога до форта Бент без охраны. Если нам встретятся рыщущие индейцы, мы можем рассчитывать только на мои револьверы и те, что есть у погонщиков и саванеро.

Впрочем, я ошибался: с нами остались инвалиды. С некоторым колебанием они примкнули ко мне, заявив, что предпочитают идти в Бент – воздух на северном берегу-де чище, – они в этом уверены – и им не по душе поведение Скейта и тех питтсбургских лоботрясов – честное слово.

– У нас, сэр, есть некоторые представления о совести и порядочности, – заявляет тот самый, что поставил диагноз шайену, причем с таким поразительным успехом.

Его сотоварищи заорали: «Браво! Правильно!» – и стали подкидывать в воздух свои ингаляторы и грелки в знак одобрения.

«Боже милостивый, – думаю я, – остались только шлюхи да инвалиды. Но они хотя бы имеют понятие о дисциплине.»

– Пригляжу-ка я лучше за провизией, иначе наш приятель Скейт оставит нам одни объедки, – говорит тут Ньюджент-Хэр.

– Вы не уходите с ними? – удивленно спрашиваю я.

– С какой стати? Меня наняли на поездку до Калифорнии, и я исполняю свои обязанности.

Знаете, даже в этот миг, когда мне, казалось бы, следовало благодарить небо за лишнюю пару умелых рук, я отказывался верить любому его слову.

– Кроме того, – продолжает он, галантно кивая Сьюзи, стоявшей рядом в тревоге и тоске, – Грэттен не тот парень, что бросает даму в трудные времена, вот так.

И ирландец удалился, напевая себе под нос, тогда как моя благоверная атаковала меня со своими слезами и раскаянием, ибо у нее хватало ума сообразить, что именно ее неразумное вмешательство решило дело. Будь у меня поменьше важных забот, я, наверное, дал бы волю чувствам, но так просто коротко посоветовал ей отправляться в дилижанс и удостовериться, что голодранцы Скейта не успели отбить нескольких телочек от ее кринолинового стада.

Вокруг фургонов с припасами шли оживленные дебаты: Скейт заявлял, что он с парнями, состоя в нашем караване, имеет право на продукты; Грэттен гнул свою линию: раз они перестали работать на нас, то лишаются и довольствия, а если попытаются взять его силой, он пристрелит первого же сунувшегося к мешкам. Говоря это, ирландец откинул полу плаща и засунул большой палец за ремень рядом со своим кольтом. Скейт поупирался и повыступал немного, но потом уступил, и я счел случай благоприятным, чтобы напомнить эмигрантам: если у них есть намерение передумать, то ради бога. Никто не откликнулся, и мне сдается, они просто уповали на многочисленность отщепенцев и огневую мощь парней Скейта.

Они едва начали переправу, когда наша немногочисленная группа покатила дальше вдоль Арканзаса, и я поднялся на холм, дабы обозреть местность впереди. Как и всегда, насколько хватало глаз, перед нами простиралась всего лишь колышущаяся прерия с илисто-мутной полосой Арканзаса, обрамленной полоской тополей и ив. На всем огромном пространстве царила неподвижность: даже птиц не было видно. Я с тяжелым сердцем наблюдал, как наш маленький караван медленно полз по склону. Вот дилижанс Сьюзи с извозчиком и сидящими сзади слугами; четыре фургона, в которых волов заменили мулами, и остальные четыре с упряжками из быков, все с возницами. Пологи на фургонах с девицами подняли, и в лучах восходящего солнца можно было видеть, как они благочинно сидят рядочками в своих чепчиках. Замыкали процессию две кареты Цинциннатского оздоровительного общества, с багажом, закрепленном на крышах; даже с расстояния в четверть мили было слышно, как их пассажиры обмениваются мнениями по поводу симптомов своих болезней.

Четыре дня двигались мы вверх по течению реки, не встретив ни одной живой души, я поверить не мог такой удаче. Потом пошел дождь. Это были потоки, которых вы даже представить себе не можете: настоящий водопад обрушился на тропу, превратив ее в жидкое месиво, из которого увязший фургон можно было вытащить только при помощи еще четырех упряжек. Мы старались держать повыше, и пробивались сквозь непогоду весь день, до позднего вечера, ослепнув от вспышек молний и оглохнув от грома. К ночи ливень прекратился, мы разбили лагерь в небольшой лощине и обсушились. Ярость бури сменилась мертвенным покоем – мы даже разговаривали в полголоса, – и ощущение создавалось такое, будто нечто невыносимо гнетущее разливается вокруг, даже воздух казался тяжелым. Было сыро и душно, ни дуновения, а тишина повисла такая, что уши закладывало.

Мы с Грэттеном, с настроением, что грязь на подошвах, курили у костра, как он вдруг вскочил и замер, повернув голову. Испуганно взвизгнув, я спрашиваю, что, черт побери, происходит? Вместо ответа он опрокинул кипящий котелок в огонь, подняв тучу искр и пара, а потом побежал от фургона к фургону, приглушенно командуя: «Потушить огни! Потушить огни!» Тем временем я, полуживой от страха, озирался вокруг. Грэттен вернулся, положил руку мне на плечо и прервал мои расспросы коротким: «Тихо! Прислушайтесь!»

Так я и поступил, но не разобрал ничего, кроме бурчания в своем желудке. Я напряг слух… и услышал. Звук был тихим, едва различимым даже, он больше походил на вибрацию в ночном воздухе. Я вздрогнул, представив себе всадников… Нет, это может быть бизон… Слишком ритмично для животного…. И тут во рту у меня пересохло, поскольку стало ясно, что это. Откуда-то из непроглядной темноты доносился слабый, но отчетливый рокот барабанов.

– Иисусе! – выдохнул я.

– Сомневаюсь, – прошептал Грэттен. – Скажите «Люцифер», это будет ближе к истине.

Он мотнул головой, и, не успев толком осознать, что делаю, я последовал за ним вверх по западному склону нашей лощины. Там находились небольшие заросли кустарника; мы нырнули в них и ползли до самого гребня, где раздвинули траву и стали смотреть. Темно было, как у черта за пазухой, но в нескольких милях впереди мы увидели пять или шесть мерцающих желтых точек – огни в лагере индейцев, расположенном, без сомнения, на берегу реки. А это означало, по здравом размышлении, что лагерь этот находится как раз на пути нашего следования.

Несколько минут мы смотрели молча, потом я произнес хриплым шепотом:

– Может, они мирные?

Грэттен ничего не ответил, что говорило само за себя.

Можете представить, как спалось нам той ночью. Мы с Грэттеном просидели на посту до рассвета, когда огни поблекли и вместо них появились столбы дыма. Они были милях в пяти, протянувшись вдоль реки. Судя по всему, лагерь был крупный, хотя с такого расстояния утверждать трудно.

О том, чтобы идти вперед, и речи не было. Оставалось залечь и надеяться, что они уйдут. И в самом деле, около полудня мы заметили, что вниз по реке, в нашем направлении, из лагеря потянулась темная лента. Грэттен выругался сквозь зубы, но делать было нечего, только сидеть тихо и смотреть, как длинная колонна неотвратимо приближается к нам, минуя тополиную рощу. Индейцы находились уже в миле, и мне хотелось сквозь землю провалиться от страха, как вдруг голова колонны отвернула от реки, и я с проблеском надежды сообразил: наша лощина расположена в широкой излучине, и если они пойдут по прямой, то могут пройти мимо нас, пусть даже чертовски близко. Если им не придет в голову выслать вдоль берега разведчиков, то никто не догадается о нашем присутствии.

Мы сползли вниз и приказали погонщикам следить, чтобы животные не зашумели; главной бедой были инвалиды – этот бестолковый народ легко мог нарушить тишину, поэтому я дал им распоряжение забраться в экипажи и набрать в рот воды. Потом мы с Грэттеном снова вползли на гребень и стали смотреть.

Зрелище было ужасное, признаюсь вам. Голова колонны находилась в каких-нибудь трехстах ярдах, медленно продвигаясь мимо нашего убежища. Индейцы поднимали много шума, но пыли после дождя не было, поэтому видели мы все четко. Впереди ехали воины: одни с заплетенными в косы волосами и с цветастыми одеялами вокруг плеч; у других нижняя часть черепа была выбрита, а на макушке блестели пучки – то ли волос, то ли перьев, не знаю даже. За ними следовал не то вождь, не то шаман: почти голый, на лошади, закутанной в яркую попону, свисающую до самой земли, он сжимал в руке большой посох, похожий на пастушеский, украшенный лентами и перьями. За ним шли два человека с небольшими там-тамами, отбивая щекочущий нервы ритм. Потом опять воины, с перьями в волосах, с одеялами или без оных, только в набедренных повязках и леггинах. Все они, насколько помнится, были щедро размалеваны красной, черной и белой красками, и почти все ехали на мустангах. Зато за ними тянулась обычная беспорядочная масса из травуа, вьючных животных, скота, собак, бредущих пешком детей и женщин – типичная индейская суета и сумятица. Замыкал строй арьергард, ждать подхода которого пришлось, казалось, вечность – опять конные воины с луками и копьями. Когда они поравнялись с нами, я почувствовал, что снова могу дышать – все шло к тому, что мы выберемся!

Может, мысль эта моя пронзила пространство, не знаю, но внезапно один из всадников отвернул от прочих и повел мустанга по пологому склону прямо к нашему наблюдательному пункту. Ехал он рысью и держал прямиком на нас; мы, оцепенев, глядели на него. Тут рука Грэттена выскользнула из под туловища, и я увидел у него в кулаке нож. Я стукнул его по руке, и ирландец уставился на меня. Глаза у него были дикие, и я подумал: «Бог мой, Флэши, – не для одного тебя этот денек на равнинах выдался таким пугающим». Я отрицательно помотал головой: если дикарь заметит нас, можно попробовать договориться с индейцами, хотя, судя по тому, что мы видели, надеяться на это не стоило.

Индеец взлетел на холм, остановился и посмотрел туда, откуда они пришли, туда, где стоял лагерь. Я догадался, что он решил бросить прощальный взгляд. До него было шагов двадцать, и я прекрасно различал каждую деталь украшенного бизоньими рогами головного убора, расшитую набедренную повязку, усеянные бисером повязки над мокасинами, сверкающие от жира мускулистые члены. Он сжимал копье, руку прикрывал маленький круглый щит, а у пояса висела боевая дубинка. С добрую минуту созерцал он даль, а потом медленно поскакал прямо под нашим убежищем, ни разу не подняв взора. Дикарь остановился, чтобы убрать пучок травы, зацепившийся за ногу, и в этот миг какой-то идиот в лощине уронил сосуд. Послышался раскатистый грохот.

Голова индейца вскинулась, раскрашенное лицо обратилось прямо на наши кусты. Он выпрямился в седле, поворачивая голову из стороны в сторону, словно берущая след собака, посмотрел сначала вслед своим, потом снова на нас. «Уезжай, тупой красный ублюдок, убирайся прочь, – молился я про себя, – это всего лишь котелок или ночной горшок одного из наших чертовых ипохондриков. Господи, просто удивительно, как еще он не услышал их пыхтения…» И в этот миг краснокожий тронул коня и порысил вслед уходящей колонне.

Мы ждали, не шелохнувшись, пока последний из них не скрылся из виду. И тут я сделал ужасное открытие: пока мы с Грэттеном, едва дыша, лежали в засаде, пока Сьюзи, закрыв глаза и кусая губы, сидела в дилижансе, трое из наших шлюх – Клеония, черная Афродита и еще одна, взобрались на гребень, чтобы полюбоваться зрелищем! Небось хихикали и обменивались замечаниями насчет самцов. И как их только не заметили?

Мы покидали те места в некоторой спешке. Вам не доводилось видеть бегущих галопом волов? Час спустя мы миновали усеянный дерьмом и мусором покинутый индейский лагерь. Казалось резонным предположение, что таких размеров шайка в ближайших окрестностях должна быть только одна. Я спросил Грэттена, кто они. Судя по ярким одеялам и шапками с бизоньими рогами, тот предположил, что это команчи, но без уверенности. Теперь, имея за плечами опыт общения с индейцами, я хочу сказать, что их труднее различать между собой, нежели полки зулусов или цивилизованных солдат – уж очень они переменчивы в отношении одежд и раскраски. Мне вспоминается Чарли Рейнольдс, один из лучших в мире скаутов. Тот рассказывал мне, как однажды опознал шайку арапахо, подобрав стрелу, которой те пытались попасть в него. Позже выяснилось, что это на самом деле были оглала-сиу, а стрелу они вытащили из трупа индейца кроу. Но это так, к слову. Не слишком утешило меня и замечание Грэттена, что команчи являются каннибалами.

Мы двинулись дальше, и к вечеру я учуял дым. Мигом спешившись, мы встали лагерем, не разводя костров, а поутру осторожно пошли дальше, пока не ощутили запах гари. Ошибки не было: чуть в стороне от тропы виднелись обгоревшие обломки фургона, от которых еще поднимался легкий дымок. Среди руин лежали тела трех белых: двух мужчин и женщины. Все они были утыканы стрелами, скальпированы и искромсаны. Грэттен зашел за фургон, послышалось проклятие. Я пошел взглянуть – и пожалел об этом. Там нашлись еще два тела, мужчины и девушки, хотя распознать их было не так-то просто: трупы уложили пластом и развели на них костры. Если бы тот индеец в бизоньей шапке проехал еще несколько ярдов, не миновать и нам такой же судьбы.

Наскоро закопав убитых, мы поспешили дальше. Как ни странно, счастливо избегнутая опасность придала нам бодрости, и когда после полудня мы миновали устье Пикетуайра[990], впадавшего в Арканзас в каких-нибудь пятнадцати милях от форта Бент, раздались воодушевленные крики «ура». Кое-кто из саванеро выказали беспокойство по поводу того, что в такой близости от форта не наблюдается признаков жизни. По их словам, обычно здесь встречаются группы трапперов или торговцев, а на Пикетуайре любят разбивать стоянки мирные племена индейцев. Но Грэттен указал на то, что в свете появления такой многочисленной враждебной шайки напрасно было бы ожидать обычного оживления – народ, скорее всего, отсиживается за стенами Бента.

Нам всем не терпелось увидеть эту прославленную цитадель прерий, и той ночью Грэттен развлекал Сьюзи рассказами о ее чудесах. Послушать его, так это была прям Пикадилли в самом сердце Сахары.

– Вы будете поражены, мэм, – разглагольствовал он. – Вам ведь не приходилось видеть нормального здания от самого Вестпорта, не так ли? Так вот, завтра, после тысячемильной пустыни, перед вами предстанет настоящий замок в прерии, с башнями, бастионами и даже – с магазинами! Ей-богу, и там так же оживленно, как в Стивенс-Грин[991]. Завтра в это же время наш капитан будет катать шары в бильярдной, где официанты в белом разносят прохладительные напитки, а вы после горячей ванны и лучшего ужина, который можно найти к западу от Сент-Луиса, будете отходить ко сну на самом настоящем матрасе! Вот посмотрите.

Мы тронулись с первыми лучами рассвета, обещавшего солнечный, погожий денек. Легкий ветерок играл листьями тополей, пока мы на полном ходу неслись вдоль реки. В полдень мы сделали привал, все шло прекрасно. «Еще час-другой, – думал я, – и мы оставим позади весь этот ужас и сможем подождать прихода другого каравана и двинуться на Санта-Фе вместе, и пусть какой-нибудь другой идиот тянет лямку начальника». Все пребывали в отличном расположении духа: Сьюзи смеялась, слушая рассказы Грэттена, скачущего рядом с дилижансом, потаскушки подняли пологи фургонов и трещали, как сороки, греясь на солнышке; даже инвалиды повылезли наружу, подбадривая друг друга репликами, что тут – клянусь Георгом – лучше даже, чем в Мэне. Проезжая мимо фургона Клеонии, я перехватил ее исполненный притворной скромности взгляд, и подумал: «Бент должен быть достаточно велик, чтобы в нем нашлось более удобное и укромное пристанище, нежели палатка в прерии». И в этот миг я заметил дым.

Это был одиночный клуб, всплывший в прозрачное небо над пологим холмом справа от нас. Пока я оцепенело таращился на него, на гребне появились четыре верховых индейца, которые начали спускаться по склону, приближаясь к нам. Грэттен выругался негромко и приставил ладонь козырьком к глазам. Потом повернулся к вознице дилижанса.

– Гони, быстро, но не слишком! Держитесь, капитан – этот дым означает, что другие опрометью мчатся сюда. Как видите, нас удостоили сигнала всего из одного клуба дыма – мы для них легкая добыча![992] Надо удерживать этих четверых на расстоянии, пока не окажемся в виду Бента – до него осталось не больше пары миль!

Инстинкт подсказывал мне повернуться и скакать к нему во весь опор, но ирландец был прав. Четверо индейцев шли легким галопом, и мы вместе с Грэттеном устремились им на перехват. По мне струился холодный пот – вид этих бронзовых тел, размалеванных физиономий, перьев и сноровки, с какой они управлялись с мустангами и копьями, у любого вызвал бы кишечное расстройство. Они поехали почти параллельно нам, забирая только чуть-чуть ближе.

– Они не станут нападать, пока не подойдут остальные, – говорит Грэттен. – Глядите в оба, чтобы они не объехали нас и не напугали упряжных животных. А, ублюдки, это они и затеяли! Смотрите, капитан!

И точно, краснокожие уже приготовили одеяла. Их вожак, двигаясь параллельно с нами ярдах в двадцати, вскинул свое и закричал: «Торовать!», как я понял, это означало «торговать». Ну да, так я и поверил.

– Ответьте им, – сказал Грэттен, и я гаркнул: «Проваливайте!», подкрепляя слова жестами. Дикарь крикнул что-то в ответ, явно недовольный, потом слегка отворотил мустанга прочь. А потом, без всякого предупреждения, заложил резкий вираж, который его спутники повторили четко, как на параде, и понесся во весь опор к хвосту нашего каравана.

– Черт побери! – взревел Грэттен, и я едва не оглох, когда его кольт бабахнул прямо у меня под ухом. Один из индейцев выгнулся и с криком свалился, а когда конь вождя пролетал мимо меня, я упер ствол ему в шею и выпалил – в свалке нужно стрелять в цель, по которой наверняка не промахнешься – и мгновение спустя, пригнув голову и работая пятками, уже летел к фургонам.

Двое оставшихся краснокожих, улюлюкая, догнали замыкающую повозку и принялись размахивать одеялами. Я скомандовал возницам прибавить ходу, те защелкали кнутами, животные рванули вперед, и фургоны запрыгали в колеях. Грэттен выстрелил, но промахнулся, один из кучеров, зажав вожжи в зубах, тоже пальнул в божий свет, а потом оба индейца повернули и понеслись прочь.

Я подскакал к каравану, во все глаза глядя, откуда появится очередная опасность. Боже правый, долго ждать не пришлось: из-за гребня холма справа вынырнули и устремились к нам еще десятка два скотов. До них было фарлонга два, так как гребень уходил от реки, которая тем временем описывала большую петлю влево, так что, когда фургоны повернули, следуя ее течению, они одновременно стали удаляться от идущих на перехват преследователей. Но последним хватило бы и трех минут, чтобы нагнать громыхающий караван.

Ехавший передо мной Грэттен, прямо из седла перемахнул через задний борт фургона, и ведущие вьючных мулов саванеро проделали ту же операцию, бросив своих подопечных брести куда глаза глядят. Двое краснокожих, размахивая одеялами, налетели на них, стараясь загнать беспризорных животных в промежутки между фургонами. Бухнула винтовка Грэттена, и один из индейцев упал. Другой попытался заскочить на фургон, но, видимо, не преуспел, так как, когда я подскакал поближе, он уже готов был признать свое поражение в схватке с колесом, производя при этом жутко много шума.

Саванеро тоже открыли огонь; Грэттен закричал мне, указывая вперед, и я был совершенно с ним согласен: где-то там находился Бент, и я готов был поставить сто против одного, что достигну финиша первым. Пока я мчался вдоль каравана, пальбу вели с полдюжины многозарядных винтовок – самый подходящий бортовой залп, если на хвосте у тебя два десятка размалеванных дьяволов. Они были уже в двух сотнях шагов от нашего правого фланга, вопили как проклятые и стреляли на скаку. Я поравнялся с первым из фургонов, и впереди оставались только обе инвалидские кареты и дилижанс Сьюзи. Шлюхи в фургоне визжали и пытались спрятаться за бортами экипажа. Я увидел, как в дерево воткнулась стрела, еще одна просвистела над моей головой. «Самое время распрощаться с коняшкой и нырнуть в укрытие», – думаю я. И в этот момент скакун спотыкается и у меня осталась лишь доля секунды на то, чтобы высвободить ноги из стремян и спрыгнуть, прежде чем скотинка рухнула.

Все-таки чудно, какие вещи иногда остаются в памяти. За миг до того, как земля и небо закружились и я с размаху шмякнулся оземь, взор мой выхватил седобородое лицо, прильнувшее к окошку ближайшего экипажа – человек преспокойно поправлял очки. Некогда было выяснять, сломал ли я что-нибудь во время падения – рядом с моим лицом промелькнули спицы колеса фургона. Мне удалось ухватиться за свисающую веревку и намотать ее на руку. Рывок был таким, что руку чуть не вырвало из плеча, я повис, скрючившись, пытаясь зацепиться за борт. Послышался женский визг, нежные ручки схватили меня за воротник и плечи, и передняя часть моего туловища грузно перевалилась через бортик, тогда как ноги, словно поршни, молотили воздух.

Станете вы после этого удивляться слабости, которую я питаю к девицам легкого поведения? Кое-как они втащили меня настолько, чтобы мне удалось уцепиться рукой за стойку, оставив ноги болтаться над задним бортом. Я собирал силы для рывка, и тут все мои спасительницы взвизгнули в унисон и подались назад, шурша кринолинами: словно из ниоткуда, вынырнул индеец с топориком в руке и ухватился за бортик в ярде от меня.

Быть может, наступит день, когда я забуду это размалеванное, пернатое лицо и разинутый в вопле рот, да только сильно сомневаюсь. Я беспомощно висел, прерия проносилась подо мной буквально в двух ярдах; индеец вскинул уже томагавк, но тут раздался вопль ярости и черная Афродита, да благословит ее Господь, бросилась на него со своей парасолькой. Дикарь крепко, как пиявка, вцепился в борт одной рукой, упорно намереваясь превратить меня в фарш другой, но эта славная, находчивая и прелестная жемчужина в короне африканских красавиц размахнулась и ткнула его наконечником зонта в живот. Краснокожий вскрикнул и покатился под копыта следующей за нами упряжки, а я окончательно перевалил через бортик и стал оглядываться в ожидании свежей порции неприятностей.

Кутерьма была страшная. Индейцы вытянулись вдоль каравана, стреляя из ружей и луков, саванеро отвечали залпом на залп. Однако самые отважные из краснокожих вроде парня, познакомившегося с гостеприимством Афродиты, скакали, свесившись для защиты от пуль на бок, между фургонами и пытались вывести из строя упряжки. Я видел, как падают люди и мустанги; над головой у меня прошуршала сквозь парусиновый тент стрела, а визг девиц предупредил меня о новой опасности. Это был маленький красный ублюдок в боевом головном убранстве. Он поравнялся с передовым мулом следующего за нами фургона и ткнул животное копьем в бок. Бедная скотина заверещала и рухнула, увлекая за собой остальных. Фургон резко накренился, завис на мгновение и опрокинулся, усеяв всю дорогу ящиками с кларетом. Тут наш собственный фургон бешено дернулся и я, полетев кверх тормашками, ударился о боковой борт с такой силой, что дух вон.

Я кое-как поднялся, чтобы убедиться: пришла беда – отворяй ворота: на козлах сидел индеец, оспаривая право на вожжи с кучером. Пока они дрались, вожжи остались без присмотра, и было ясно как день, что, если не принять срочных мер, дело наше – табак. Я не сторонник подобных действий, но раз иного выхода нет, стал протискиваться сквозь толпу истерично вопящих шлюх, которых, как мне показалось, было штук пятьдесят – они путались под ногами, размахивали руками или бухались в обморок. Проложив себе дорогу к передку, я ухватил индейца за косы и дернул; возница пырнул его своим «боуи» и краснокожий со стоном скатился вниз. Я схватил вожжи и изо всех сил принялся одерживать мулов. Кучер перехватил управление, я смог поглядеть вперед и едва не рухнул от изумления.

Мы мчались по открытой прерии, следуя за тремя другими экипажами, а впереди перед нами открывалось самое прекрасное и невероятное зрелище, которое мне доводилось видеть. Это был, прямо как утверждал Грэттен, настоящий замок – с двумя большими круглыми башнями, мощными стенами, сложенными, по виду, из коричневого камня, откидным мостиком и звездно-полосатым флагом, реющим на ветру. Я закричал от удивления и радости, и тут до меня вдруг дошло, что выстрелы и кличи замирают вдали. Я оглянулся: по равнине растянулись пять фургонов – значит, два пропали, – а индейцы постепенно отставали от них, потрясая оружием и улюлюкая. Было видно, как несколько краснокожих окружили разбитый фургон, намереваясь, без сомнения, продегустировать кларет, как только вождь, первым отпив глоток, пустит чашу по кругу.

Дилижанс Сьюзи направлялся к открытым воротам, и когда кареты инвалидов стали притормаживать, наш возница тоже натянул поводья, убавив аллюр почти до шага. Я спрыгнул на землю и стал разглядывать подъезжающие фургоны: у одного от парусинового верха шел дым, другой пьяно рыскал из-за соскочившей оси, но все хотя бы были целы, а Грэттен и два саванеро с ружьями в руках выполняли роль арьергарда.

Повозки въехали внутрь, и когда за ними последовал первый из фургонов, пассажирки которого громко стенали, за исключением Афродиты, истово молотившей по заднему борту огрызком зонта – видимо, ее еще не покинула ярость берсерка, – я поспешил к воротам. У меня сохранилось смутное воспоминание о просторном дворе, окруженном двухэтажными зданиями, потом я взбежал по ступенькам на парапет над главными воротами. Прямо вниз последние четыре фургона подъезжали к проходу, Грэттен, держа винтовку наперевес, помахал мне. Далее на четверть мили простиралась пустая прерия – до излучины реки, где около дюжины индейцев сновали туда-сюда, но к форту не приближались. Потом я, в совершенном изнеможении, осел по стене на пол. Плечо саднило и ныло после кувырка с лошади, на тыльной стороне ладони запеклась кровь – бог знает чья.

На лестнице раздались шаги и появился Грэттен, весь закопченный и улыбающийся.

– Чего изволите, сэр: орешков или сигару? – говорит он.

Я поднялся. Слышно было, как внизу затворяют тяжелые ворота, саванеро и возницы выражали свое облегчение смачными ругательствами, на дворе в беспорядке толпились фургоны, мулы и волы ревели и ржали, перекрывая вопли шлюх. Инвалиды, очумевшие и испуганные, вылезали наружу. Я разглядел Сьюзи – ее лицо было бледным, а волосы всклокочены.

– Боже правый! – произносит вдруг Грэттен, и я вижу, как он в недоумении вертит головой. Я тоже стал смотреть: на объятый суетой двор, на скопление фургонов и упряжек, на молчаливые дома, на большие круглые башни, на широкие переходы и парапеты, на развевающийся над нашими головами «Олд Глори». И понял, почему, обычно сдержанный на язык, Грэттен выругался.

В форте Бент, кроме нас, не было ни одной живой души.

VII

Сейчас мне, конечно, известно, как так вышло – Уильям Бент был чокнутым и бросил свою чудесную крепость на произвол судьбы и на съедение жучкам-точильщикам – или какие там у них есть жуки, – но тогда загадка казалась совершенно неразрешимой. Вот мы здесь, испуганные и измученные, едва унесшие ноги от этих чертовых дикарей, бывшие на волосок от смерти, но место, которое мы ожидали увидеть полным народа, оказывается пустым, хотя флаг реет и ничего не тронуто. Пока погонщики и саванеро расставляли охрану и ухаживали за животными, а остальные размещались на нижних этажах, готовя пищу и ухаживая за двумя или тремя нашими ранеными, мы с Грэттеном обрыскали весь форт от чердака до подвалов. И никого не нашли, разве мышей.

Но даже будучи покинутой, цитадель производила потрясающее впечатление.

По моим прикидкам, это был квадрат со стороной шагов в сто – точно утверждать не берусь, – с кирпичными стенами высотой двадцать футов и достаточно толстыми, чтобы выдержать любой таран. Имелись там две мощные башни типа мартелло[993], размещенные в противоположных углах. Вдоль северной стены шли два яруса строений с прохладными комнатами, напротив, через двор, располагались тенистые пассажи из магазинов и лавок. Внутри надворной башни находились помещения для караула и слуг с очагами и каминами, а в западном конце находились бочарная и плотницкая мастерские, кузница и склады. Крыши зданий образовывали широкий помост, идущий по внутреннему периметру стен; в западном конце на этом уровне располагался даже небольшой дом с крылечком, предназначенный для коменданта, а также – черт побери! – бильярдная, которую обещал мне Грэттен, а я все не верил. Шары, как ни в чем не бывало, лежали на столе. Я был настолько изумлен, что не удержался, взял кий и катнул красного. А ведь всего десять минут назад я болтался на бортике фургона, пытаясь увернуться от томагавка!

– Не могу поверить, что это на самом деле! – воскликнул я, пока Грэттен, снова собрав шары, примеривался к кию – игрок он был никудышный. – И куда, черт возьми, все подевались?

Было в этом нечто зловещее – вещи на месте, не хватает только самих людей. Куда бы мы ни сунулись, все в полном порядке: обеденный салон с дубовой мебелью и столом, накрытым белоснежной скатертью, посудные шкафы ломятся от тарелок и бокалов, ведерко для вина с бутылками бургундского урожая сорок второго года, галеты в бочке, кусочек сыра, затерявшийся в буфете, и портрет Эндрю Джексона[994] на стене.

Та же самая картина в лавке: и кузнечные инструменты на месте, и плотницкие принадлежности не тронуты; хранилища ломятся от шкур, бизоньих курток, одеял, гвоздей, свечей и всего, чего душе угодно, – нашлись даже сургуч и писчая бумага. Провизии на складах хватило бы на целую армию, так же как вина и спирта, в спальных комнатах некоторые из кроватей остались незаправленными, на столе в домике коменданта стоял букет увядших цветов, а в нужнике сохранилась аккуратно разорванная на куски газета.

– Что бы тут ни произошло, – говорит Грэттен, – уходили они в дьявольской спешке.

– Но почему индейцы не разграбили форт?

– Они не знали. Похоже на то, что Бент, а может, и Сент-Врен были оставлены дня два назад. Не спрашивайте меня, почему. Инджины об этом не догадываются: смею предположить, что преследовавшая нас шайка – единственная в округе, причем недавно прибывшая. Знай они, что тут пусто – не прекратили бы погоню за нами.

Звучало разумно, но наводило на тревожные мысли.

– Ты полагаешь… они могут вернуться? Индейцы, я имею в виду.

– Кто знает? Наших приятелей было не более тридцати, и около дюжины из них мы срезали. Может, подойдут другие, а может, и нет. Точно могу сказать одно: с учетом всех наших погонщиков и саванеро у нас полтора десятка стволов – а для нормальной обороны такого места нужно не менее полусотни. Поэтому нам остается надеяться на то, что наши краснокожие друзья не дождутся подкреплений.

Эти слова побудили меня снова подняться на стены, чтобы убедиться, исправно ли несут службу дозорные. Индейцы оставались на месте, у тополиной рощи, но новых сил заметно не было. Ночь обещала быть лунной, врасплох в темноте нас не возьмут. Я пораскинул мозгами: мы внутри – это уже хорошо; есть шансы, что какой-нибудь караван или партия торговцев появятся прежде, чем индейцы усилятся и нам тут станет жарковато. Хм, выражение может оказаться не столь уж фигуральным, если на то пошло.

Тем временем мы подошли к резиденции. Стало слышно, как Сьюзи выражает свое удовольствие удобствами, а шлюхи – энтузиазм своим размещением. Они принялись стирать одежду и весело щебетать на хорошо обустроенной кухне, где наша черная кухарка гремела кастрюлями. Мне стало лучше. Мы не воспользовались просторным корралем за стенами, разместив животных на площадке для фургонов на главной площади. Возницы мигом развели огонь и принялись шарить по кладовым; послышались смех и пение, наполняя пустынное пространство веселым эхом. Инвалиды дышали воздухом на стенах, а один четырехглазый идиот даже предложил совершить променад до реки. Я разубедил его, заметив, что местные жители в такое время без топоров из дому не выходят. И знаете, он жутко удивился: мне сдается, что гнавшихся за нами мерзавцев этот простофиля принял за назойливых коммивояжеров, пытавшихся сбыть нам бисер и горшки.

Расположившись в столовой, с парой девиц в качестве прислуги, мы отведали лучший за многие месяцы горячий обед, завершив его вполне приличным портвейном и сигарами. В свой караул ночью я заступал лишь с умеренными опасениями: индейцы не показывались, залитая лунным светом прерия была пуста, насколько хватало глаз, а к заунывному вою койотов я уже попривык. Сменился я перед рассветом, чувствуя себя совсем не плохо: как уютно и радостно было наблюдать, как мирно похрапывает при свете ночника Сьюзи, выставив из-под оборок одну из своих прелестных грудей. Я возился, пока не разбудил ее, после чего мы сплелись в объятиях, отмечая первую ночь в настоящей постели после номера в отеле «Плантатор». Как здорово было сидеть после и потягивать пунш, озирая высокие беленые стены, сознавая, что они имеют шесть футов в толщину, что наверху бдительные часовые, и индейцы могут рыскать вокруг сколько их душеньке угодно.

Этим они, кстати, и занялись на следующее утро. Видимо, в течение ночи к ним пришло пополнение, поскольку я насчитал десятков шесть этих скотов. Держась за дистанцией выстрела, они кружились на своих мустангах, улюлюкая и пыша энтузиазмом. Я согнал всех свободных людей на восточный парапет над воротами. При наших многозарядных винтовках и револьверах вкупе с высокими стенами мы могли чувствовать себя спокойно, пока индейцы не соберут народу побольше, нежели теперь. Я сообщил свои умозаключения Грэттену, и тот отправился в оружейную, расположенную в одной из башен, в надежде разжиться еще чем-нибудь.

Мгновение спустя раздался выстрел – индейцы решили немного взбодрить нас. Они двинулись в атаку, развернувшись, как хорошая легкая кавалерия и пуская на ходу стрелы и пули, но явно намеревались просто прощупать нашу оборону. Я отрядил только троих, и мы подстрелили мустанга под одним из нападающих. Оставшись без лошади, тот принялся скакать и глумиться, демонстрируя нам свой зад, а остальные удалились на совещание. Речь перед ними держал военный вождь в боевом головном уборе. Вот он вскидывает копье, издает клич, и вся орда, завывая, как демоны, устремляется, держась стремя в стремя, прямо к воротам.

– Не стрелять! – ору я. – Ждать приказа!

И только я вознамерился отдать его, как хитрые ублюдки разом приняли в стороны, обтекая форт по периметру. Нам оставалось последовать их примеру. Мне пришлось отправить три четверти наличных сил на остальные парапеты. Но даже при такой рассредоточенности нам удавалось обеспечить достаточную плотность огня, чтобы держать их на дистанции. Последовала оживленная, бесполезная перестрелка: индейцы метались туда-сюда, наши ребята палили по ним из укрытия и свалили одного или двоих. Тем временем вождь с помощниками – прям генерал со штабом – разъезжал вокруг, высматривая наиболее удобное для решительного штурма место. Я упражнялся со своей кольтовской винтовкой, стараясь снять его дальним выстрелом, и поругивался. Тут вернулся Грэттен. Как раз в этот миг над нами просвистела горящая стрела и вонзилась, сильно дымя, в парапет. Один из погонщиков вытащил ее, и это послужило прологом к рассказу Грэттена.

– Готовы услышать плохие вести? – спрашивает ирландец, и хотя он старался придать голосу бодрость, в глазах его сверкал дикий огонек. – Потому как у меня есть одна такая, ей-богу! Эта оружейная в северо-западной башне, да-да, там… Так вот, какой-то смышленый малый отсыпал там пороховую дорожку к магазинам – а пороха там столько, что любой артиллерист заплясал бы чечетку, – и в нее воткнут погасший фитиль! Мало того, в противоположной башне восемьдесят бочонков зернистого, и к ним тоже пороховая дорожка идет! А это значит, – продолжает он, и пот на его лице выступил вовсе не от жары или подъема по лестнице, – что оставивший сей форт намеревался разнести его по камешкам, и преуспел бы, если бы фитиль не подвел!

При этих словах, как вы понимаете, я позабыл про стрельбу и слушал парня, оцепенев от страха.

– Вы понимаете, к чему я, капитан? Мы сидим на огромной пороховой бочке, и одной искры достаточно, чтобы отправить нас прямиком на тот свет!

В сей век унитарных патронов и снарядов, любезные мои читатели, вам, может статься, не вполне ясен термин «пороховая дорожка». Опытные саперы делали ее следующим образом: протыкали шилом картуз с порохом, после чего быстро тащили картуз, оставляя за собой тонкую, как карандашная линия, полоску пороха, идущую к тому месту, где был заряд, который предстояло взорвать. В случае с фортом Бент оный, как я уяснил, состоял из нескольких тонн отличного пороха. Точно такая же конфетка была оставлена во второй башне – для пущей надежности, надо полагать. У начала дорожки вы ставите фитиль, отмерив достаточно, чтобы к тому времени, как начнется Пятое ноября[995], можно было скрыться за линией горизонта. Дорожку эту трудно заметить даже при свете дня, поскольку это, по сути, тоненькая струйка пыли, да и в башни мы с Грэттеном едва заглянули, и тем более нам в голову не пришло высматривать рассыпанный порох. Но он лежал и ждал малейшей искры – а недружелюбно настроенные индейцы как раз начали метать зажигательные стрелы.

– Что посоветуете? – спросил я.

Он пожал плечами, и между нами разгорелась оживленная дискуссия, результатом которой стала одна из самых чокнутых идей, о которых мне доводилось слышать. Первой моей мыслью было перемахнуть через стену, но принимая во внимание, что штаб-квартира Общества парикмахеров-садистов Верхнего Арканзаса расположилась в непосредственной близости от нас, это было бы неосмотрительно. Поэтому, когда Грэттен предложил подрядить шлюх на аккуратную уборку пороховых дорожек, я имел глупость согласиться. Видно, ирландец перепугался не меньше меня, поскольку успел выстроить шестерых в линию перед северо-западной башней, прежде чем весь самоубийственный идиотизм затеи стал очевиден для меня. Рассыпной порох, штука не менее чреватая, чем холерная бацилла – неосторожного движения ноги достаточно, чтобы запалить его, и – представив, как эти безмозглые создания шаркают там на своих каблуках, я слетел с парапета, как ужаленный хорек.

– Стойте! – заорал я. – Воды! Несите воды! Можно же залить дорожки!

– Без толку – остается целый пороховой магазин, да и той кучи бочонков вполне достаточно, чтобы по воздуху доставить нас в Мексику! – отвечает Грэттен. – У нас воды не хватит все залить.

В этот момент еще одна горящая стрела влетела во двор и впилась, шипя, в дилижанс Сьюзи. Клеония взвизгнула, и девицы, подобрав юбки, кинулись врассыпную. От страха и злости я едва все волосы на голове не выдрал.

– Инвалидов сюда! – скомандовал я. – Ведра с водой! Расставь доходяг по двору с ведрами, а девки пусть образуют цепь от источника! Всех остальных – на парапет. И поскорее, бога ради! И пригляди, чтоб двери в башни были заперты и облиты водой!

Больше сделать ничего было нельзя: инвалидам и девушкам предстояло немедленно заливать любой зажигательный снаряд – мины находились за толстыми стенами, и если только не начнется настоящий пожар, бояться их не стоило. А отразив натиск наших пернатых друзей, мы сможем спокойно разобраться с пороховыми дорожками и бочонками. Пока же стоило вернуться на стену и попытаться вразумить осаждающих.

Последние, впрочем, коснели во грехе и небрежении и организовали решительный штурм западной стены со стороны корраля, но саванеро уже пристрелялись, доказательством чему служили с полдюжины размалеванных тел, оставшихся под стеной. Наши парни обнаружили, что лучшими точками для огня являются башни, с которых можно было анфиладно простреливать сразу две стены. В любом случае мы несколько проредили нападающих, а подкреплений не наблюдалось – всего их оставалось человек пятьдесят, по большей части на северном фасе, где не было настоящих укреплений, только стены спальных комнат с не обнесенными парапетом плоскими крышами. Насколько я мог судить, у нас еще никто не был даже ранен.

И вдруг они снова пошли в атаку, да так лихо, что сам Одиннадцатый гусарский не смог бы лучше. Двигаясь поодиночке или небольшими группами вдоль северной и восточной стен, они в последний миг соединились у северо-восточного угла, где находились окна верхнего этажа и дистанция для нас оказывалась наибольшей. Мы палили со стены как могли, некоторые саванеро даже высовывались из-за укрытия, ибо, ворвись хоть один красный ублюдок внутрь, нам крышка – у нас не хватало людей, чтобы выкуривать их из форта. Индейцы достигли стены и, вставая на спины мустангов, стали подпрыгивать в надежде уцепиться за подоконники. Мы стреляли как могли, но для перезарядки револьверных винтовок Кольта требуется время, и, не дрогни наши друзья, им, полагаю, вполне удалось бы пробраться внутрь. Они с воем отошли, бросив под стеной убитых и умирающих, а в следующий миг тревожные крики со двора заставили нас обратиться к еще более страшной опасности.

Пока мы были заняты на стене, через нее перелетело несколько горящих стрел, живо потушенных инвалидами, развившими во дворе бурную деятельность. Они отдавали друг другу резкие команды и расхаживали по форту, важные, что твой Нельсон на шканцах. Но стрелявшие из корраля лучники ухитрились воткнуть пару зажигательных снарядов в крышу конюшни у западной стены; тростниковая кровля вспыхнула со страшным треском, не хуже муслиновой занавески! Горела она всего несколько минут, но искры, видно, залетели на крышу бильярдной, которая занялась, и инвалиды забили отступление, требуя еще воды.

Отважься в этот миг индейцы на отчаянный приступ, с нами было бы покончено. Но они по-прежнему кружили на расстоянии, улюлюкая, явно предоставляя огню до поры делать работу за них. В итоге мы получили передышку, и я, трясясь от ужаса, принялся отдавать беспорядочные распоряжения. Девушки с ведрами бежали от источника к западной лестнице, но я с первого взгляда сообразил, что крыша бильярдной обречена и что пламя с нее грозит перекинуться на весь западный конец форта, пожирая деревянные балки, к которым лепились стены из сырцового кирпича. Дальше огонь будет распространяться беспрепятственно, пока не достигнет северо-западной башни с тоннами пороха внутри. Взрыв разнесет все вокруг, от детонации сработает и другая мина – хотя нам будет уже без разницы. Мы или разлетимся на атомы и или будем поджариваться среди обгоревших руин.

В такие минуты, когда надежда мертва и негде спрятаться, достойно удивления, насколько ясно начинает работать твой рассудок, и в холодном сиянии непререкаемой логики ты понимаешь, что остается только одно – драпать без оглядки. По счастью, минут за десять до меня эта мысль посетила другого человека, и человеком этим был Грэттен Ньюджент-Хэр, бывший унтер-офицер «Цепочечного» Десятого и американский драгун. В короткий промежуток между организацией бригады с ведрами и атакой индейцев на северо-восточный угол он отослал всех свободных саванеро и погонщиков на стоянку за лавками у южной стены с приказом запрячь мулов в три повозки и пару фургонов.

Когда я летел с северо-западной башни, он встретил меня на лестнице и кивнул, указывая на пожар, охватывающий западную крышу. Жар стоял, как в печке.

– Надо убираться! – закричал он. – У нас минут десять до того, как рванет вон та башня. Если открыть ворота, можно еще выскочить отсюда вместе с фургонами!

– И куда, черт возьми, мы пойдем? – спрашиваю я.

– К реке – до нее от южной стены не больше фарлонга. Если сможем вывести экипажи и пару фургонов, образуем корраль и сможем отбить краснокожих! Или это, или разлетимся на куски!

Может, я и жуткий трус, но укажите мне хотя бы намек на лазейку, и я стану таким же хладнокровным, как любой герой – и если повезет, проскочу через нее первым. Три кареты уже ждали во дворе, а фургоны возницы как раз выводили со стоянки. С западной стороны летели клубы черного дыма, и животные ржали и прядали от испуга. С обеих башен слышались время от времени выстрелы – индейцы явно решили не торопиться. Голос Грэттена был хриплым:

– Женщин в три экипажа с тремя лучшими возницами и по стрелку на каждую карету. Ну и инвалидов с несколькими револьверами. Мы, семь или восемь мужчин, остаемся на юго-восточной башне, прикрывая отход к реке. И если дикари достанут их, нам должно быть стыдно за свое умение стрелять!

– Что дальше?

– Едва они достигнут реки, мы вырываемся наружу на двух фургонах. Индейцы будут ждать, но их всего с полсотни. При везении мы зададим им такую трепку, что они оставят нас в покое!

Вы можете себе представить, что беседа наша прерывалась треском горящего дерева, воплями и кашлем потаскух, с посвистывающими над головой пулями. Под конец приперся очкастый астматик и браво доложил:

– Ждем ваших распоряжений, сэр! Цинциннати не сдается! Дайте нам приказ, и он будет выполнен, ага. Даже ценой жизни!

Я вручил ему револьвер и приказал грузиться в головной экипаж, наряду со Сьюзи, перепуганной, но бодрящейся, и четырьмя проститутками. Грэттен направился к воротам, а возницы тем временем загоняли по своим повозкам остальных шлюх и инвалидов, трамбуя их, как сельдей в бочки. Я бросил быстрый взгляд на западную стену: кузница уже занялась, и языки пламени ползли к мостику, ведущему к северо-западной башне. Бог мой, а вдруг рассыпанный порох взорвется от жара даже раньше, чем до него доберется огонь? Перескакивая через четыре ступеньки, я взлетел на юго-восточную башню.

Осаждающие пока сохраняли дистанцию, держась по большей части с северной стороны форта, и это было к лучшему. Я поглядел на северо-западную башню – там оставались двое саванеро. Я замахал им, приказывая уходить – если какому-нибудь индейцу взбредет в голову лезть через западную стену, объятую пламенем, то на здоровье. Во дворе возницы уже расселись по местам, погонщик с винтовкой высовывался из окна первого экипажа, на крыше второго сидел саванеро, перезаряжая кольт.

В этом адском шуме я не услышал звука открывающихся ворот – передовой кучер гикнул, щелкнул кнутом – и мы, держа винтовки наготове, кинулись к парапету. На наших глазах первая повозка вылетела наружу и покатилась к реке. Громкий крик изумления вырвался у индейцев, растерявшихся при этой неожиданной вылазке. За первой последовала вторая, и мы открыли беглый огонь, стараясь прикрыть наших как можно лучше. Главные силы преследователей двигались мимо надвратной стены, и мы буквально расстреливали их. Первый бешеный натиск стоил осаждающим по меньшей мере дюжины всадников; три экипажа спускались к реке, а краснокожие вопили от ярости, описывая круги и не решаясь приблизиться к ним, не попав под наши пули.

Первая повозка достигла реки и покатилась среди тополей. Следующая за ней подпрыгнула вдруг на кочке и потеряла колесо в тот самый миг, когда до цели оставалось шагов двадцать. Похоже, вознице удалось перерезать постромки, так как мулы побежали прочь, да и ни одного индейца поблизости не оказалось, благодаря нашей стрельбе и винтовке в первой карете девушки с охраной беспрепятственно выбрались наружу и достигли деревьев. Третий экипаж с саванеро, изображающим Дедвуд Дика[996], на крыше, остановился рядом с первым, и с нашего бастиона раздался торжествующий клич. Грэттен, сбежав на двор, закричал нам, и парни буквально скатились по лестнице, спеша к фургонам. Я окинул взглядом окрестности: индейцы сгрудились у восточной стены, мельтеша ярдах в двухстах от ворот; с южной стороны, между фортом и повозками у реки, не видно было ни единого дикаря.

– Идем! – орет Грэттен; он и парни уже занимали места в фургонах, готовясь к прорыву.

– Поезжайте! – ответствует ему бравый Флэши. – Я вас прикрою!

Ирландец удивился, но колебался не долее секунды – запрыгнул на козлы рядом с кучером, и фургон влетел в проем ворот.

Вы, должно быть, тоже удивились. Вам ли не знать, что вовсе не в моем стиле оставаться последним бойцом осажденного гарнизона, и это так. Но если у меня есть возможность слинять с поля боя, я предпочитаю делать это сам по себе, а за последние пять минут мне стало ясно, что Флэши совсем не по пути с этими чокнутыми фургонами. Глаза подсказывали, что по меньшей мере сорок индейцев поджидают их и не дадут во второй раз застать себя врасплох. Прежде чем фургоны успеют достичь реки, тянущие их мулы явно превратятся в решето, и тогда пассажирам придется искать правду в ногах, и каждый сам за себя. Каков шанс любого человека в фургоне добраться до реки? Пятьдесят на пятьдесят – маловато, когда существует более безопасный путь.

Очевидно было одно – пока кутерьма и веселье разворачиваются к югу и востоку от форта, на северной стороне не осталось ни одного воина. А еще за время нашей обороны стен я подметил одну любопытную вещь: когда падал подстреленный индеец, его мустанг, как правило, оставался рядом с телом. Ну, ничего диковинного в этом нет, любой кавалерист знает: при Балаклаве, под градом русской картечи, мне в память запала картина, как по крайней мере несколько скакунов останавливались, тыча мордами в своих упавших всадников. Эти же краснокожие со своими конями были ближе, чем любовники. После атаки на северо-восточный угол у стен остались стоять три или четыре мустанга. Понурив голову, они растерянно топтались рядом с телами убитых индейцев, и я не сомневался, что лошади и до сих пор там. Я могу вылезти через окно на северной стороне, вскочить в седло и, обогнув форт, добраться до экипажей у реки с запада, пока Грэттен с парнями будет отвлекать индейцев на востоке, собирая на себя все стрелы.

Я бросил последний взгляд, чтобы убедиться, не горит ли еще северо-восточная башня, и когда второй фургон под вой индейцев вылетел из ворот, пробежал по восточному парапету до последней из комнат верхнего яруса северной стены. Подбежав к окну, я осторожно выглянул: в поле зрения ни души, а внизу, у груды красных тел, стоят два индейских мустанга! «Всегда же тебе везет, старина Флэши», – думаю я, собираясь забраться на подоконник. И тут комната затряслась, как спичечный коробок в руках великана, от жуткого грохота заложило уши, и вот я лечу, лечу, лечу сквозь густой смрад или пыль и грохаюсь оземь с такой силой, что перехватывает дух, а левую лодыжку пронизывает острая боль.

Думаю, именно боль не дала мне потерять сознание. В воздухе кружилось облако пыли; пытаясь подняться на четвереньки, я закашлялся. Несколько секунд голова кружилась так, что я ничего не видел, но потом в глаза хлынул свет из открытой двери. К ней я и пополз. Было понятно, что я оказался на полу комнаты нижнего этажа – потолок обрушился, вокруг разломанные брусья и доски. Добравшись до двери, я выполз наружу.

Западная часть форта превратилась в ад. Я понимал, что произошел взрыв порохового склада, разрушивший большую часть северо-западного угла, но комнаты северной стороны тоже горели, и крытая тростником анфилада двора также занялась пламенем. Надвратная стена уцелела, но на дальнем ее конце в башне хранилось еще восемьдесят бочонков пороха, и, с учетом рассыпающих искры обломков, взрыва можно было ожидать в любую секунду. Я бросился бежать, но тут же упал, ступив на больную ногу, и на карачках пополз, кашляя, поминая черта и, разумеется, вознося молитвы, через полосу густого дыма. Треск горящего дерева слышался, казалось, отовсюду, но не далее как в двадцати шагах чернел распахнутый зев ворот, и мне нужно было только добраться до него прежде, нежели рванет вторая мина или сознание покинет меня.

В тот день я кое-чему научился: если у тебя сломана или вывихнута нога, а передвигаться надо быстро, то не ползи, а катись. При каждом обороте нога будет напоминать о себе, особенно если путь усеян тлеющими обломками, но при удаче ты достигнешь цели. Не знаю, сколько это заняло времени – может быть, всего минуту, хотя мне она показалась вечностью. Я стонал от боли и кричал от страха. Одежда на мне тлела, но я хотя бы мог видеть слезящимися глазами прерию, расстилавшуюся за воротами. Наполовину встав, я буквально прогарцевал под аркой; помню массивные железные петли, за которые цеплялся, подтягивая свое тело на руках, потом снова стало можно катиться. Даже выбравшись за ворота, я, в пыли с головы до ног, продолжал стремиться вперед, в горячей надежде убраться подальше от этого ужаса.

Быть может, сознание несколько раз покидало меня – не знаю. Мне показалось, что я слышал грохот, раздавшийся за спиной, но не обратил на него внимания. Вгрызаясь ногтями в землю, я полз и полз до тех пор, пока не обессилел. Склонив голову набок, я вдруг заметил ноги лошади, и едва успел подумать: «О, Иисусе, это же индейцы!», как чья-то ладонь опустилась мне на плечо, перевернув на спину, и взору моему предстало чудовищно бородатое лицо, выглядывающее из под меховой шапки. Ослабевшей рукой я ощутил отделанную бахромой замшевую куртку, лоснившуюся от долгой носки, а потом борода разошлась в широкой, до ушей, ухмылке.

– Так, и што тут за дела, приятель? – раздался голос. – Ну и здорово же тебя угораздило! Немного подливки – и твой окорок вполне сгодился бы на ужин!

VIII

Вот любопытный факт, которым я не раз щеголял, обедая в американских клубах: я оказался последним человеком из форта Бент. Его так никогда и не отстроили заново. Когда несколько лет спустя мне довелось снова побывать там, он так и лежал в развалинах, среди которых рыскали койоты. Но главный курьез заключается в другом: по треклятому закону подлости я мог стать последним человеком, покинувшим Бент в целости и сохранности, не окажись настолько озабочен спасением собственной шкуры. В этом кроется мораль, полагаю, да только я никогда ей не следовал.

А дело обстояло так. Как раз в тот миг, когда выехал второй фургон и индейцы готовились устроить ему теплую встречу, на тропе появилась группа не кого-нибудь, а горных охотников. Их привлекли дым и звуки битвы. Эти парни церемоний разводить не привыкли – мигом оценив ситуацию, они двинулись в атаку не хуже Тяжелой бригады, и так как трапперов было десятка четыре, индейцы живо взяли ноги в руки, оставив на траве изрядное количество трупов. Так что парни в фургонах, отправлявшиеся, как я полагал, на верную смерть или в плен, преспокойно достигли места назначения, в то время как бедный старина Флэши едва не поджарился, хорошо хоть совсем копыта не отбросил.

Но имелись тут и свои хорошие стороны. В качестве единственного серьезно раненного с нашей стороны – удивительная вещь, но из всех бывших в форте только один саванеро получил стрелу в ногу, да Клаудия сломала кисть во время крушения второго экипажа – я оказался в центре внимания. Сьюзи, державшаяся весь бой с мужеством Грейс Дарлинг[997], при виде моего обугленного туловища зарыдала в голос; инвалиды суетились вокруг с горячими припарками, пилюлями и советами, которые наверняка свели бы меня в могилу, если бы охотники вежливо не послали их куда подальше. Они забинтовали вывихнутую лодыжку и смазали раны весьма целебной смесью из растений и медвежьего жира.

Но примечательнее всего, однако, было поведение Клеонии. Когда меня, еще слегка дымящегося, принесли к экипажам, у нее началась истерика. Ее даже пришлось держать, чтобы она не кинулась на меня. Я не предполагал, что чертовка так привязана ко мне – это вовсе не походило на прежнюю хладнокровную Клеонию, – и я слегка оторопел. Сьюзи была настолько расстроена, что, похоже, не заметила знаков внимания, оказанных «массе» его служанкой, и слава богу. Кстати сказать, ожоги оказались пустяковыми, зато из-за лодыжки мне недели две пришлось провести в кровати, как раз до нашего отправления в дальнейший путь.

Среди горных охотников находился некий Фицпатрик[998], слывший в тех краях большим человеком, и по его совету мы дождались прибытия с востока каравана, к которому он со своими людьми присоединился по дороге на Санта-Фе. Судя по слухам, к югу нас ожидали всевозможные загвоздки с индейцами, но с караваном из сотни фургонов нам можно было чувствовать себя спокойно. От Фицпатрика мы узнали, что встретившееся нам на пути в Бент большое сборище индейцев принадлежало к народу команчей. Племя славилось как непримиримой враждой с шайенами, так и познаниями в медицине: но вот намеревалось ли оно свести счеты со своими ослабленными врагами или заняться исследованием эпидемии холеры, так и осталось тайной за семью печатями. Осадившие нас в Бенте парни оказались сбродной шайкой из ютов (ненавидевших всех) и псами-воинами[999] каойва (почитавшихся мирными, но не устоявшими перед соблазном пограбить наш маленький караван). Но с этого времени, каждый раз как заговаривали про индейцев, слышалось новое и грозное название: «апачи». Само слово звучало зловеще, и, слыша его, горные охотники мрачно покачивали головами.

Что до меня, так я этими краснокожими был сыт по горло, но, по словам Фицпатрика, мы отделались на редкость удачно. Сумасшедшая гонка до Бента стоила нам трех погонщиков и двух фургонов, зато во время разрушения самого форта мы лишились только ничтожной части имущества. От взрыва обрушилась южная стена, открыв доступ к каретному парку, и охотники с саванеро воспользовались переменой ветра, чтобы вывести оставшиеся наши четыре фургона. Так что, к облегчению Сьюзи, наши пожитки остались при нас, если не считать того фургона с кларетом и еще одного, с провизией.

Зато Бент представлял собой печальное зрелище. Взрыв стер с лица земли третью часть его, огонь пожрал остальное, включая юго-западную башню с пороховыми бочонками, которые, как ни странно, не взорвались – просто полыхали, как гигантская римская свеча. Рассказывали, что огонь видели даже солдаты из форта Манн, а это за сто пятьдесят миль от Бента. Горные охотники были крайне опечалены случившимся – для них это было равнозначно тому, чем могло бы стать для нас разрушение собора Святого Павла или Тауэра, а может, и того прискорбнее.[1000] Помню, как трое из них толковали друг с другом на закате, пристроившись у фургона, как раз в ночь перед началом пути на Санта-Фе. Они покуривали трубки, глядя на руины, залитые багровым светом умирающего дня.

– Помню, как впервой увидал Бент. Мы с ребятами с Грин-ривер пришли из Сауз-Парк лет пятнадцать тому. Я глазам своим не поверил – мне все казалось, щас выйдет великан и заревет: «Фи-фай-фо!» Даже представить не мог, что его разрушат.

– Тоскливо нам будет без Большого Приюта.

– Тоскливо? Что ты мелешь, осел? Кто ж тоскует по месту? Тосковать по народу надо.

Последовала долгая пауза.

– Может, оно и так. Но кто ж не знал, что если тебе надоело добывать бобра на Паудере или торчать в деревне черноногих или тетонов, стоит только захотеть – и ты придешь к этим воротам, увидишь, как Сент-Врен с Максвеллом смеются на веранде, покуривая свои сигары, и как Маленький Белый Человек собственной персоной сидит у себя на складе, пересчитывая шкурки, словно скряга. Или как старина Билл лается с кузнецом.

– Или отведать тыквенного пирожка, приготовленного Черной Сью, а?

– Это точно. Эти парни могли бизона целиком заглотить, с хвостом и рогами, но все равно оставляли местечко для ее пирога.

– Вот я про то и твержу: не в месте дело, а в народе. Ну и в пироге, может статься. Но вообще-то, народ и сейчас здесь, правда ведь?

– Ясное дело. Вот только никогда им уже не прийти в Бент, потому как его нету больше. И они, наверно… уже не будут такими, как раньше, без Бента-то?

– Еще как будут, дурень! Какими были, такими и останутся, до самой могилы. Куда ж еще дальше?

– Может, и остались, – продолжал упираться Платон из прерий, – кабы Большой Приют стоял где был. Но теперь его нет, и скоро никто и не вспомнит о нем. Многие помнят сейчас старые местечки на Грин или Бигхорне, где прежде останавливались по пути на Санти-Фи?

– Ну, я-то помню! И что в них такого?

– Ничего, окромя того, что их больше нет. И наши старожилы скучают по ним. Вот я про что.

– Ты бы еще по старым ценам на бобра заскучал!

– А почему бы и нет? С тридцать шестого так и падают.

Все засмеялись.

– Я скучаю по всему, что переменилось. Похоже, скоро и пятидесяти миль не пройдешь, чтоб не наткнуться на какого-нибудь путешественника или эмигранта. Но отчего у меня по-настоящему щемит вот тут, – он постучал себя по груди, – так это от того, что Большого Приюта нет больше. Ни места, ни народа. Он ведь был для нас, ну… как дом, ей-богу.

– Дом, тоже мне! Твой дом был в Кентукки, пока ты не подхватился и не подался в бега! С тех пор дом твой там, где найдется добрая скво да жаркий огонь в очаге!

– Вот о том-то я и талдычил, затевая разговор про Бент! – заявляет спорщик. – К тому и клонил! Вот почему мне так грустно видеть тут все в разрухе!

– Ну и мне тоже. Но послушать тебя, так лучше бы Большой Приют никогда и не строили вообще.

– Ага! Разве не видишь? Ну, когда нечего помнить, то и забывать тоже нечего!

Когда наш усиленный караван отправился из Тимпа к далеких горам, трава уже начала жухнуть. Жаль только, что наши инвалиды, досыта вкусив целебных свойств природы Дикого Запада, повернули от Бента обратно. И зря – во всем мире не найти воздуха более живительного, чем в Нью-Мексико. Мы ехали через прерию, усыпанную цветами, и так мило было лежать в дилижансе и наблюдать, как девушки со смехом порхают среди них, будто муслиновые бабочки, и набирают целые охапки, наполняющие экипаж благоуханием. Даже когда мы начали взбираться на скалистые, поросшие лесом горы на пути к проходу Ратон, и продвижение замедлилось, местность, с ее извилистыми зелеными долинами, оставалась живописной. Сейчас там, наверное, идет отличная дорога, но в наше время это была только едва различимая колея, а пару раз фургоны приходилось с трудом перетаскивать через каменные россыпи.

Потом вплоть до самого подножия гор Сангре-де-Кристо опять пошла прерия, и поскольку до недавних пор это была мексиканская территория, в небольших поселениях нам чаще встречались оливковые, нежели белые, лица, а неотделимая от даго[1001] общая атмосфера немытой неги стала превалировать на сцене. От тропы начали уходить ответвления, и встречи с другими караванами сделались привычными. У Фургонного Кургана, в обширной, поросшей травой седловине, в окружении деревьев, мы обнаружили более трехсот экипажей, часть из которых прибыла по Симарронской тропе, доставив среди прочих исхудавшего, со впалыми щеками, но лаконичного как всегда, Вуттона. Через неделю после нашего отбытия он заставил себя забраться в седло и поехать следом, но дружественные индейцы сбили его с толку, сообщив, что весь наш караван в надежде срезать дорогу переправился через реку. Дядя Дик поспешил далее, чтобы совершить ужасное открытие: наши дезертиры, как и следовало ожидать, сбились с пути и после отчаянной свары между собой разделились на две части. Вуттон нашел одну из них и благополучно довел людей, едва не погибших от голода, до реки Канейдиан. Другой партии, включавшей Скейта и большинство «питтсбургских пиратов», повезло меньше.

– Апачи подкараулили их на Симарроне, – прокомментировал Вуттон. – Охотники на бизонов видели их: фургоны все сожжены, люди перебиты.

Происшествие позволяло живо представить, что ждет нас за горами, но потребовались бы, наверное, все индейцы Америки, чтобы остановить тот поток повозок и иммигрантов, что собрался под Фургонным Курганом. Процессия казалась бесконечной, а у Лас-Вегаса[1002] в нее влились караваны, все лето пробиравшиеся по южным прериям из форта Смит. По мере того как мы катились по равнине, поросшей кустарником, деревьями и карликовыми кедрами, торчащими из жирной красной земли, настроение царило приподнятое, а одним прекрасным вечером поднялись всеобщий крик и ликование – на горизонте обрисовались конические вершины. «Санти-Фи! Санти-Фи!» – прокатилось вдоль всей линии. И в самом деле, миновав поросшие кустарником высокие конусы холмов, мы оказались на краю обширной равнины, у границы которой притулился небольшой городок – самый первый в западной Америке, построенный еще конкистадорами, спаси Господь их души. В мире немало городов крупнее, красивее и богаче, но вряд ли среди них нашелся бы такой, которому эти измученные люди обрадовались бы сильнее.

По совету Вуттона мы встали лагерем рядом с военным фортом, на склоне, расположенном к северу от города. В тот вечер мы со Сьюзи решили хорошенько прогуляться по месту, ибо здесь нас ждала длительная остановка перед последним броском к побережью.

Это напоминало Калькутту в ярмарочную неделю. Городишко сам по себе был крохотным и состоял из нескольких домов необожженного кирпича да пары приличных зданий с внутренним двориком. Все они теснились вокруг прекрасной площади-плазы, на которой располагались губернаторский дворец – длинное низкое здание с колоннами, – резиденция епископа и дюжина магазинов и посадас[1003]. Но чтобы добраться до них, вам пришлось бы продраться сквозь настоящие дебри из фургонов, лачуг и хижин, и проходы между ними, равно как улицы самого города, буквально кишели людьми. Нам сказали, что число коренных жителей города не превышало тысячи человек, но тогда, на исходе сорок девятого, население Санта-Фе выросло раз в десять. По большей части это были эмигранты, которые по той или иной причине вынуждены были задержаться в городе, зачастую даже не имея понятия, как им удастся из него выбраться.

Стоит признать, вряд ли у них что-нибудь вышло. Это были люди, которые, сидя у себя дома на востоке, заглотили золотую наживку, подкинутую ребятами, делавшими состояния на доставке эмигрантов на запад. В результате получалось, что путешествие гораздо затратнее и продолжительнее, чем казалось изначально – «знатоки» из форта Смит говорили про пятьсот миль до Санта-Фе, а выходили все восемьсот – и переселенцы оставались у разбитого корыта, исчерпав запасы наличности, провизии и удачи. Жалкие остатки средств быстро исчезали, поглощенные совершенно безумными ценами: мука – доллар за десять фунтов, сахар – двадцать пять центов за фунт, зерно – два с половиной доллара за бушель, вязанка дров – двадцать пять центов. Даже за охапку сена местные торгаши просили двадцать центов – на мили вокруг нельзя было сыскать ни клочка травы, а шесть тысяч голов скота нужно было чем-то кормить.

В итоге бедные эмигранты нищали настолько, что вынуждены были за еду и кров продавать все свое имущество. При этом переселенец, заплативший за фургон двести долларов, считал себя везунчиком, сбыв его за полсотни, лошадей с волами отказывались брать даже даром, а домашние пожитки и инструменты для золотодобычи уходили за жалкие центы. Многие оставались попросту без гроша и не могли ни ехать дальше, ни вернуться – теперь им было ясно, что до Калифорнии добираться еще по меньшей мере шесть месяцев и что пути туда, которых толком никто не знал, проходят через ужасную пустыню, кишащую краснокожими, и что сопровождения военных никто не обеспечит.

Эту тревожную новость мы услышали из уст юного драгунского офицера по имени Харрисон, с которым обедали в лучшем из ресторанов плазы: из-за наплыва посетителей нам пришлось ютиться вшестером за крохотным столиком, да еще при этом сунуть jefe[1004] хорошую взятку.

– Сомневаюсь, что хоть каждый десятый из этих бедолаг увидит когда-нибудь Калифорнию, – заявляет лейтенант. – Будь даже у них деньги, надежные проводники и хорошая охрана, и то пришлось бы не сладко, а так…

Он пожал плечами и порекомендовал отведать вина из Эль-Пасо (оказавшегося превосходным) и фрикасе из сочной мякоти бизоньего горба с острым перцем, называвшимся «чили-колорадо» (тоже штука что надо, если только желудок у вас обит изнутри медью. Доведись мне отведать этого блюда в Бенте, я поручиться готов, что разнес бы тот форт без всякого пороха). Я поинтересовался, почему военные не организуют эскорт, когда в городе полно солдат, и офицер рассмеялся.

– Как понимаю, к югу от Ратона вам вряд ли довелось встретить хотя бы одного индейца? Это потому, что тропа очень оживленная. Тут, в Санта-Фе, вы живете в вооруженном лагере, со всех сторон окруженном врагами: с востока команчи и кайова, с севера – юты, с запада – навахо, а с юга – и эти хуже всех – апачи. Мы не можем выделить ни одного штыка для сопровождения караванов просто потому, что едва справляемся с задачей удерживать этих скотов в узде, не давая им разорять селения по Дель-Норте и проводя карательные рейды – когда нам удается выследить краснокожих. Вчера я вернулся из Галинас, где мы потеряли двоих в стычке с черноногими, а через три часа мне уже снова отправляться в путь с полусотней кавалеристов – пришла весть, что большая банда мескалеро пожаловала вверх по Пекосу. Нет, сэр, у нас нет времени на эскорты.

– Так-так! – восклицает Сьюзи. – Хорошенькое дельце, нечего сказать! И чем только… чем заняты власти, хотела бы я знать?

Харрисон покачал головой.

– Если под властями вы подразумеваете губернатора, полковника Вашингтона, то извольте – он вернулся в город только вчера, проведя пять недель в погоне за навахами.[1005] Полковник вел отряд из четырехсот пехотинцев и артиллерийской батареи. Вот чем занимаются власти в этих местах.

Хорошенькое дельце, как верно заметила Сьюзи.

– Тем не менее некоторым караванам все-таки удастся достичь Калифорнии, не так ли? – спрашиваю я.

– О, разумеется. Это должны быть большие, хорошо вооруженные и организованные караваны. Да, этим летом народ пёр по Дель-Норте тысячами; люди переплывали через Рио-Гранде на плотах и плоскодонках, и шли на запад по маршруту, который оказывался ближе. И доходили до места, не сомневаюсь. Беда в том, что ситуация с индейцами становится все хуже, и я бы никому не советовал идти в Калифорнию, кроме как двумя дорогами. Первая – это тропа Керни, идущая вниз по Сокорро и далее на запад, но… – тут он посмотрел на Сьюзи. – Это дорога для мужчин, вы уж простите мои слова, мэм. Вторая ведет по долине Дель-Норте к Сокорро и Донья-Ане и далее на запад к Хила и Сан-Диего. Это долгий, трудный путь, и я ни за какие коврижки не согласился ступить на него ногой. Но если у вас достаточно провизии для пустыни и оружия для индейцев, и вы не боитесь жары и пыли, идите по нему.

Сьюзи задумчиво поинтересовалась, нельзя ли все-таки организовать эскорт из солдат, и Харрисон терпеливо улыбнулся.

– В прошлом месяце один эскорт организовали – для нового коллектора[1006] Cан-Франциско, но и ему пришлось подождать. Так что сожалею, миссис Комбер, у нас не хватает солдат.

Правда, как очевидно, крылась в том, что, захватив обширные мексиканские территории, янки сцапали кусок, который не могли прожевать, и, как все правительства, попытались решать проблему самым дешевым из путей. Вот почему у сидевшего за столом парня на лице появились морщины, которых при другом раскладе ему пришлось ждать бы еще лет двадцать, а марочное «Эль-Пасо» он хлестал, как воду, без всякого видимого результата. Американская оккупация не только не усмирила страну, но даже обострила ситуацию, особенно когда потоки иммигрантов всполошили индейцев, и без того не отличавшихся спокойствием. Все века испанского и мексиканского правления краснокожие терроризировали эти земли, убивали и грабили сколько душе угодно, требовали выкуп, жестоко пытали пленников, уводили пеонов в рабство, а их жен делали наложницами, нарушали договоры когда заблагорассудится.

И даго не в силах были остановить их: пробовали подавить силой – не вышло; стали откупаться – тоже без толку. Некоторые из мексиканских чиновников спелись с индейцами, поощряя их рейды, и правительство Мексики закрывало глаза на жестокости, которые не способно было предотвратить. Война с Америкой усугубила положение дел – чувствуя безнаказанность, поскольку янки не могли или не хотели выделить достаточного количества войск, индейцы распоясались вконец. На деле именно они заправляли в Нью-Мексико, за исключением узкой полоски земли по Дель-Норте, да и ту систематически грабили.[1007] По словам Харрисона, от всего этого в нем уже пробудилось сочувствие к старому мексиканскому «proyecto de guerra».

– Это что такое? – спрашиваю я. – План войны?

– Это у них этакое вежливое название для охоты за скальпами. В тридцатые годы мексиканцев из Чиуауа прижало настолько, что они стали платить за скальпы апачей: сто долларов за воина, пятьдесят – за женщин и… – лейтенант скривился, – двадцать пять за детей. Боюсь, у них не оказалось недостатка в выродках, сгорающих от желания заполучить кровавые деньги. Прискорбно говорить, но хуже всех выказал себя наш с вами соотечественник – некий мерзавец по фамилии Джонсон, который вырезал одно из немногих миролюбивых апачских племен и продал скальпы мексиканцам. Поговаривают, что именно из-за этой бойни апачи перестали смотреть на белых людей как на союзников в борьбе с Мексикой и превратились в наших смертельных врагов. Я лично в этом сомневаюсь: на мой взгляд, апачи – самые злобные и бесчеловечные создания на Земле, и если их враждебность к американцам носит недавний характер, так только потому, что познакомились мы с ними не далее как поколение назад. Они весь род людской ненавидят. Но как бы то ни было, охота за скальпами привлекла сюда самых отъявленных головорезов со всей страны, которые тут так и остались – пробавляются грабежом и убийствами, здесь и в Мексике, что вовсе не облегчает нашу работу. Нет-нет, я не то чтобы за возрождение «пройекто» в рамках американского закона[1008]… но стоит мне вспомнить про ужасы, которые творят эти краснокожие твари…

Офицер говорил, поджав губы и глядя на дно бокала – так говорить могут только молодые парни, оседлавшие любимого конька. Потом он вдруг смущенно замолчал, вспыхнул и стал извиняться перед Сьюзи за резкие выражения.

– Что вы, должно быть, обо мне подумали? – пролепетал он. – Непростительно… прошу извинить… грасиос… Который уже час?

Каким он еще был мальчишкой! Договорив, он склонился над ее рукой, после чего стал деликатно обсуждать со мной счет.

– Вы так любезны, сэр, – говорит, и меня так и обдало Вест-Пойнтом. – По своем возвращении буду иметь честь настаивать отплатить вам за ваше безмерное гостеприимство. Сэр… Миссис Комбер…

«Если вернешься», – подумал я. Сколько таких вот отважных юнцов видел я на афганской границе и не сомневался, что апачи-мескалеро, или как там их еще звать, вряд ли уступят своим собратьям-афридиям в искусстве приготовления на медленном огне молоденьких субалтернов.

– Ну разве не милый мальчик? – спрашивает Сьюзи, глядя ему вслед с простодушным вожделением. – Честное слово, иногда мне так хотелось бы начать все сызнова. Я бы такого красавчика ни за что не упустила.

Ха, ничего себе разговорчики перед лицом богоданного супруга! Похоже, мастер Харрисон не один перебрал сегодня «Эль-Пасо».

– Давай-ка взглянем на город, – продолжает она.

И мы совершили тур по шумным, щедро припудренным пылью улицам, восхищаясь роскошным нью-мексиканским закатом и живописной толпой на плазе. Во всех посадах и прочих увеселительных заведениях жизнь, казалось, била ключом, они были до краев заполнены искателями удовольствий, и если хватало свидетельств тому, что большинство иммигрантов едва сводят концы с концами в своих фургонах и лачугах, было также ясно, что в Санта-Фе найдется немало тех, кому деньги попросту жгут карман. Такого я даже в Новом Орлеане не видел: выпивка лилась рекой, музыка и смех звучали повсюду, а золота, серебра и украшений было столько, что хоть монетный двор открывай. Мода тут царила роскошная, на испанский лад: стройные кабальеро в расшитых рубашках и ярких мангас[1009], шикарных панталонах-кальсонеро с разрезами от бедра до лодыжки и с серебряными пуговицами; в зубах пуро[1010], с богатым сомбреро, висящим за спиной на шнурке. Они щеголяли по улицам или прохлаждались по углам, болтая с какой-нибудь разодетой красоткой из побланас[1011] и провожая глазами стройных сеньорит из благородного общества, стучавших высокими испанскими каблучками и сиявших в свете фонарей шелками самых причудливых расцветок. Клянусь Юпитером, это было местечко для томных очей, блестящих волос, бархатной кожи и нежных духов, для обтянутых шелком ног, элегантных вееров и отделанных бахромой ребосо[1012].Не было ни одного парня в замшевой куртке, торговца-янки или вакеро, с песнями и смехом шляющегося между посадами и мюзик-холлом, в чьей мозолистой руке не покоилась бы нежная ручка, а к плечу не прижималась смазливая смуглая мордашка.

Здесь было немало как представителей лучших американских классов – местных ранчеро и торговцев, так и горных охотников, трапперов, старателей с приисков в Альбукерке – все гуляли напропалую, словно ждали завтра наступления Судного дня. Шумные, навязчивые крестьяне и крестьянки торговали вразнос индейскими безделушками или бранились между собой у освещенных витрин. Юные переселенцы, у которых еще остались кое-какие наличные, спешили спустить их на удовольствия, в тени вдоль стен сидели нищие и прокаженные. Еще там были индейцы: не те мерзкие Indios manzos[1013], а высокие молчаливые люди, закутанные в одеяла и серапе – наши соратники по борьбе с дикими воинами, которых мы видели в прериях. Они шествовали сквозь кишащую толпу, храня невозмутимые лица и не роняя ни единого слова.

Мы посмотрели на фанданго – один из знаменитых танцев. Представление проходило в sala, или зале для танцев, расположенном на плазе. Зал представлял собой просторный холл, пустой, как манеж для верховой езды, со скамьями по стенам: на одной стороне для мужчин, на другой – для женщин, и помостом для музыкантов – разношерстной шайки ухмыляющихся латиносов, вовсю наяривающих на мандолинах, гитарах, барабанах и тамбуринах. Тут царил по преимуществу тот разбитной, веселый испанский дух, который мне по нраву – сам я не танцор, но люблю посмотреть на профессионалов за работой, особенно на профессионалок. А вид этих смеющихся, сверкающих очами побланас в ярких жакетах в горошек и коротких юбочках, подлетающих вверх, стоило танцовщицым пристукнуть ножкой по полу, никого не оставил бы равнодушным. Грациозные, словно чайки, девушки кружились со своими партнерами – элегантными, остролицыми даго в мангас. Зрители – краснорожие детины, насквозь пропитанные таосским виски и вином, бородатые старатели в мятых шляпах и алых рубахах и здоровенные неуклюжие охотники вопили и улюлюкали, как индейцы. О качестве публики – или количестве выпитого – говорит факт, что пока на одном конце холла гремела латинская сарабанда, на другом – к всеобщему удовольствию – буйные трапперы во всю отплясывали вирджинскую кадриль. Но даже самые пьяные расступились, когда на танец вышел толстый коротышка в перехваченной кушаком рубахе с объемными, словно колокола, рукавами, ведя под ручку высоченную деваху с бешеными глазами, одетую в красную шелковую мангу и юбку с оборками. Эта пара не была самой привлекательной в зале – усы у нее лишь самую малость уступали моим, – но вот она щелкнула кастаньетами и поплыла величаво, как галеон, коротышка же, с которого пот лился ведрами, хлопал в ладоши, крутился и вертелся вокруг нее. Ритм нарастал, и все вокруг стали бить в ладоши и кричать: «Viva! Vaya! Olé![1014] Задай-ка жару, маленький латинос! Ура, bella Manola! Bueno!»[1015]. Танцоры бок о бок двигались от одного конца длинного зала к другому, держась прямо и перемещаясь не быстрее улитки, хотя каблуки их стучали по полу с такой скоростью, что глаз не успевал следить за мельканьем ног, и когда они, широко взмахнув руками и, оглушительно притопнув, закончили, крыша холла буквально взлетела на воздух. Пара, тяжело отдуваясь, раскланялась, и под гром аплодисментов в них полетели золотые и серебряные монеты, и даже драгоценности. Я видел, как одна красотка сняла свои серьги и метнула их на сцену с криком «Brava!»[1016], а бывший с ней крепко сбитый ранчеро кинул свою бриллиантовую булавку.

– Ну ладно, – говорит Сьюзи, хлопнув меня по руке. – Пойдем поглядим, что у них тут еще интересного.

И мы отправились в один из многочисленных игорных домов Плазы, где понтеры толпились вокруг столов, заваленных дублонами, песо и долларами, пробуя свою удачу в фараон, двадцать одно и все остальные известные забавы для простаков. Я и так уже пришел к выводу, что Санта-Фе представляет собой весьма странное, экстравагантное сообщество, но все равно был удивлен размером сумм, переходивших из рук в руки тем вечером. Игроки Санта-Фе, будь это пьяные торговцы, разодетые в пух и прах мексиканцы, отчаявшиеся переселенцы, хладнокровные щеголи с пистолетами за поясом или даже пара священников с тонзурами – последние явно обладали бездонной мошной и каждый раз осеняли себя крестом перед тем, как бросить кости – явно не страдали от жадности. К тому же их искусно поощряли крупье, по большей части мексиканские красотки в жакетах с низким вырезом. Сгребая ставки, они предусмотрительно склонялись пониже, чтобы сдобрить несчастным горечь утраты. Предводительствовала ими знаменитая донья Тулес – греческая богиня с длинными черными волосами и роскошными плечами. Покуривая сигаретку, она расхаживала между столов, а шлейф воздыхателей волочился за ней следом.

– Дешевый балаган, – фыркает Сьюзи. – Как и те пляски с топаньем. Выходит, остается только одно развлечение, не так ли?

И мы, к вящему моему удивлению, направили стопы к лучшему борделю города.

– Ты хочешь, чтобы я туда зашел? – я вытаращился на нее. – Как, и ты тоже? Да меня выставят – со своей закуской запрещено!

Сьюзи посоветовала не молоть чушь и втащила меня внутрь. Местечко оказалось довольно паршивым; зачуханная мадам подозрительно поглядела на Сьюзи, но постучала, вызывая своих девок. Ну и плачевное это было зрелище!

– Так-так, – протянула Сьюзи. – Нет, дорогая, спасибо, джентльмен не останется – он священник, путешествующий по миру с познавательными целями.

Мы сели в экипаж и покатили обратно в лагерь.

– Значит, решено! – говорит вдруг Сьюзи. – Пусть оставляют себе Сакраменто – хотя бы до поры. О, в этом городе гуляет столько денег и нравы такие веселые, каких я и в Калифорнии не надеялась сыскать. И не знаю, как ты, но я уже сыта по горло фургонами, индейцами и ездой! Я говорила про миллион? Да с нашими-то девочками и нашим стилем мы им покажем – все дерево обтрясем. Полагаю, нам стоит задержаться здесь на некоторое время, – продолжает она, к моему разочарованию. Сьюзи похлопала меня по колену пухлой ладошкой и откинулась на сиденье. – Полагаю, нам понравится Санта-Фе, милый.

IX

Спорить смысла не было, я и не стал. Прежде всего, меня не прельщало ринуться навстречу чему-то подобному, что мы уже пережили в прериях, и перспектива небольшого отдыха в Санта-Фе была мне по вкусу. С другой стороны, я не хотел задерживаться в Штатах и был намерен ускользнуть из нежных объятий Сьюзи, как только представится малейшая возможность. Главной бедой были деньги – как большинство моих женщин (включая бесценную Элспет, вынужден признать), Сьюзи вовсе не горела желанием дать мне свободный доступ к своей мошне. Ох уж этот «богатый пол», знаете ли! Оставалось ждать своего часа и делать вид, что меня очень заботит устройство нашего борделя.

Сьюзи присмотрела хорошее местечко совсем рядом с Плазой – аккуратный одноэтажный дом с достаточным количеством комнат и изрядных размеров двориком, закольцованным высокими кирпичными стенами. Принадлежал он церкви, так что ей пришлось отвалить кругленькую сумму. «Но не горюй, – сказала она, – мы сделаем четыреста процентов на этом вложении, как только начнем дело». Потом Сьюзи наняла рабочих для ремонта, подыскала слуг и лакеев, обставила дом мебелью, пережившей нашу поездку из Нового Орлеана. Я еще больше зауважал ее, увидев все эти ковры, шторы, фарфор и фаянс, столы, кресла и кровати – включая, кстати, пресловутый «электрический матрас» – и понял, что к западу от Сент-Луиса не найдется ничего, способного хоть вполовину сравниться с этой роскошью. А тут еще зеркала, канделябры, картины, украшения для девушек. Сьюзи до мельчайших деталей продумала обстановку в своих личных апартаментах и общих помещениях, включавших большой салон, где девицы будут проводить время между, так сказать, сеансами, заигрывая с посетителями, пока те определяются с выбором, буфет и игровой зал, шефство над которым я планировал возложить на себя, поскольку мужчинам, за исключением лакеев-вышибал, в публичном доме не место, а мне не шибко хотелось, чтобы меня воспринимали как какого-нибудь джек-гэггера[1017]. А еще на этой должности, при грамотной организации, можно было сколотить небольшой приватный капиталец.

Открывались мы с помпой: в холле Сьюзи, разодетая в пух и прах, по одну руку от нее офис кассира, по другую – каморка доходяги-медикуса. По словам Сьюзи, «единственная вещь, которую клиенты должны оставлять здесь, – это наличные, и если они не согласны подвергнуться осмотру на предмет венерических заболеваний, то могут убираться на все четыре стороны». Девушки, все при полном параде, в живописных позах располагаются на кушетках салона, а Флэши, в шикарном новом сюртуке, панталонах и шелковом галстуке, поправляет игорные столы в ожидании простофиль. Осмелюсь доложить, дела у нас пошли как нельзя лучше. Играли в Санта-Фе, как понимаете, повсеместно, но тамошний народ и понятия не имел, что можно творить разврат в стиле, к которому чаровницы Сьюзи в один миг его приучили. Часа два это напоминало сумасшедший дом, пока моя благоверная не распорядилась запереть двери, расписав клиентов аж до четырех утра. Когда на рассвете я пришел к ней в офис, то увидел на столе целые горы монет – тысячи четыре, не меньше.

– Но знаешь, я не намерена заставлять девочек работать с такой нагрузкой, как сегодня, – заявляет Сьюзи. – Очень важно произвести первое впечатление – пройдет слух, сложится репутация, – но потом мы будем отбирать только настоящих джентльменов и поднимем цены. У меня нет желания снова видеть здесь этих грязных скотов в замшевых куртках – форменные дикари! Бедняжка Мария дважды вызывала лакеев, она чуть жива от страха, а Жанетт могла бы серьезно пострадать, если бы не успела проворно вытащить свой пистолет.

Я убедился, что это более тонкий бизнес, чем казалось, – но святой Георг, разве он не приносит свои баллы? Это даже лучше, чем поставки для армии, и почти так же престижно.

За ту первую неделю мы совершили настоящий прорыв, как и предсказывала Сьюзи. Слава о нас ширилась, и к нам потянулись благородные даго не только из Санта-Фе, но даже из долины под Альбукерке и окрестных ранчерий. У ворот дежурил целый взвод вышибал и всякому сброду хода внутрь не было, но даже так в клиентах не было недостатка, а поскольку торговаться народ здесь не привык, Сьюзи назначала такие цены, о которых в Новом Орлеане и мечтать не могла. О да, она свое дело знала: «Шик и изысканность – вот наш девиз», – говаривала Сьюзи, и так оно и было – даже в Белгрейвии мне встречались гостиные, оформленные не с таким вкусом. Девицы, похоже, тоже процветали – никогда не видел их в такой форме.

Только одно заботило нас обоих – сумма наличности, скопившейся в сейфе Сьюзи за ту первую неделю. С такими деньгами везде будешь чувствовать себя неуютно, не то что в городе, кишащем грабителями и ворами, способными за двадцатицентовик глотку перерезать. В Новом Орлеане она сдавала выручку в банк, но тут не найти было заведения, достойного подобного имени. Но со Сьюзи не пропадешь – ей удалось договориться с одним из адъютантов губернатора, и каждый второй или третий день ящик с наличностью пересекал Плазу под охраной двух рядовых, чтобы обрести покой в губернаторской резиденции. По моим прикидкам, платой адъютанту служило бесплатное пользование Эжени по пятницам, но я не уверен – Сьюзи о таких вещах никогда не распространялась. Зато призналась мне, что ее все еще заботит скапливающаяся за эти дни сумма, и высказала предположение, не стоит ли нам нанять надежного охранника. На мое замечание, что я-то, мол, всегда под рукой, она залилась краской и ответила: «Да, любимый, но не можешь же ты бодрствовать все время, не так ли?»

– Мне кажется, мы могли бы нанять Ньюджент-Хэра, – добавляет она.

Мне это совсем не понравилось. Когда Сьюзи решила осесть в Санта-Фе, его вместе с Дядей Диком, аррьеро и погонщиками рассчитали, но если Вуттон ушел с охотничьей партией, бравый Грэттен все еще обретался в городе.

– Я против этого, – говорю. – Мне он не нравится.

– Но ты не станешь отрицать, что он верно служил нам! Что же такого с ним неладного?

– Он ирландец, и нос у него слишком длинный. И я ему всегда ни на грош не верил.

– Не верил, потому что у него слишком длинный нос? Что ты хочешь сказать? – внезапно она расхохоталась, схватив меня за руку. – Эге, да ты, похоже, ревнуешь! Ну же, мой глупенький великан, признавайся! Ревнуешь, так ведь, а?

Она пришла в совершенный восторг от этой идеи и нежно облобызала меня.

– Как будто я могу даже думать о ком-то, кроме тебя! – в эту минуту Сьюзи, обвив руками мою шею, вся отдалась чувствам. – Ах, Бичи, я так люблю тебя! Ну же, отгони прочь все сомнения…

Закончилось все тем, что Грэттена разыскали и предложили ему должность старшины бригады вышибал, каковую он, шмыгнув своим длинным носом, благосклонно принял. Меня это удивило – сам-то я готов к любым поворотам, но он казался типом, который не станет унижать себя, прислуживая шлюхам. Причины этой покладистости обнаружились два дня спустя, когда сукин сын слинял, прихватив с собой две тысячи долларов – по счастью, лишь столько оказалось в столе офиса. Сьюзи была в отчаянии – рвала волосы и корила себя, что не послушала моих слов. Я был польщен и утешал ее, говоря, что мы в два счета выследим мерзавца. Но она вцепилась мне в руку, умоляя не делать этого.

– Это с какой такой стати? – изумляюсь я.

– Ах, не надо! Честно, я не хочу! Пускай этот вороватый подонок удирает, скатертью дорожка!

– Ну и свинья, только попадись он мне в руки!

– Нет-нет, дорогой! Плюнь на него! По ходу вещей так будет лучше: любые осложнения с законом создадут нашему дому плохую рекламу. Дороже заплатим, я же знаю! Да и один Бог знает, куда он подался! Нет, Бичи, любимый, послушай меня – забудь!

– Про две тысячи долларов? Да ни в жизнь!

– Ах, милый! Я все понимаю, но не стоит оно того! Больше потеряем в итоге! Я признаю свою вину: надо было мне послушать тебя и не доверяться этому рыжему змею! Но я такая глупая и мягкая – прошу тебя, прости его ради меня!

Сьюзи так настаивала, что в конце концов я согласился – что совершенно не расходилось с моими намерениями. Но ей-то я об этом не сообщил, и она, с трудом успокоившись, пообещала возместить эту потерю во сто крат, и глазом моргнуть не успеешь.

Наблюдая за нашими делами во вторую неделю, я готов был с легкостью этому поверить. Клиентов у нас стало больше, чем прежде, и свой энтузиазм они выражали совершенно неожиданным, для меня по крайней мере, способом, хотя Сьюзи заявила, что в Новом Орлеане эта вещь привычная и служит большим комплиментом заведению. Дело в том, что к нам стали поступать предложения богатых клиентов, выражавших желание выкупить ту или иную из девушек. Припоминаю одного неимоверного жирного латиноса с блестящими усами и унизанными перстнями толстыми пальцами; беспрестанно утирая пот с похотливой физиономии, он упрашивал Сьюзи уступить ему Марию – ту изящную мулаточку с душевными глазами, любимой повадкой которой, как помнится, было заливаться слезами по малейшему поводу.

– Она хрупкий и нежный, как юный цветок! – вздыхал этот бурдюк с салом. – Она должен стать моей – за любую цену, мне все равно! Назовите сумму, и я заплатить. Только я должен обладать ей, чтобы защищать и пестовать! Она совсем очаровать меня, этот маленький helado negro![1018]

Сьюзи улыбнулась и покачала головой.

– Ничего не могу сделать, сеньор Каскара де лос Панталунас, даже для вас! Чем придется мне заниматься, если я останусь без девочек? Они не продаются…

– Но она нужен мне! Я буду заботиться о ней, как… как о самый породистый кобыла! Она будет жить в апартамент в мой асиенда, я доставать ей ароматический соли для ванна, конфета, шелковый простыня, даже маленький собачка из Чиуауа…

– Нисколько не сомневаюсь, – твердо ответствует Сьюзи, – ибо вы – настоящий джентльмен. Но существует ведь и закон, не так ли? Это не рабовладельческая территория, и стоит просочиться хоть слову, у меня будут серьезные неприятности.

– Ха-ха! Американский законы? Да кого они волновать? Даже если пойти разговор – кто стать их слушать? – Он осклабил острые, как у пилы, зубы и принялся юлить: – Разве здесь нет рабов? Кто такие пеоны, как не крепостные? И los Indios[1019] – у них же масса рабов, украденных и купленных, и что им закон? Просить, миссис Комбер, умолять вас… Три, четыре тысячи доллар… Сколько вы хотеть, por Dios![1020]Только бы владеть мой нежный анхел Мари!

Но она не вняла всем его мольбам и стенаниям, и кабальеро удалился, чтобы унять горе в объятиях своей маленькой порции «черного мороженого» на условиях временного пребывания. Остальных покупателей Сьюзи тоже вежливо отправляла куда подальше, включая случай, в правдивость которого я ни за что не поверил бы, не присутствуй при разговоре в качестве переводчика. Представляете, это был священник! Да-да, из миссии, расположенной прямо на тропе Санта-Фе. Щеголеватый коротышка с непроизносимым именем прибыл тайно, под покровом темноты, и поспешил заявить, что он, собственно, не посетитель, а представляет интересы одного очень важного клиента.

– Ему стало известно – как и всем вокруг – о красоте и утонченности юных леди, находящихся… хм, под опекой сеньоры, – заявляет он, и по его уклончивости я сразу заподозрил, что тут не все чисто. – Должен сообщить сразу же, что намерения моего патрона самые наичестнейшие, иначе я и мысли бы не допустил выступить его посредником. Но он человек порядочный и собирается взять юную леди в жены. Ему известно ее… положение, и он готов уплатить соответствующую… э-э… компенсацию.

Когда я оправился и перевел сказанное Сьюзи, она была настолько ошеломлена, что вместо обычного «от ворот поворот» поинтересовалась, кто же этот патрон и какая именно из девиц его интересует. Я переложил это на испанский и наш падре-сводник покачал головой.

– Не могу называть его имени. Что до выбора… Ему ведомо, что все ваши леди прекрасны, так что он полагается на вас. Впрочем, хотелось бы, чтобы девица была не слишком черная.

Выслушав это заявление, Сьюзи сказала, что готова побиться об заклад, но речь идет об их чертовом епископе – наша Сьюзи была истинным оплотом англиканской церкви.

– Передай ему, что девочки не продаются, как эту вещь ни обзови, – говорит. – Компенсация, тоже мне! Женится он, как же! Свежо предание!

Но наш новый приятель оказался цепким, как терьер, и напирал на высокопоставленный сан своего патрона, так же как на неограниченный объем средств и – в качестве последнего довода – на шанс для бедной девушки сойти с гибельного пути, вступив в законный брак. Сьюзи твердо мотала головой и гнула свою линию про то, что закон есть закон и что в любом случае девушки не продаются. Священник, не шевельнув и бровью, откланялся, а Сьюзи заметила, что это по вине целибата они делаются похотливыми, как кролики. Тут я решил озвучить ей мысль, осенившую меня незадолго перед тем мысль.

– Постой-ка, – говорю. – Если то, на что ты ссылаешься, правда – ну, что это свободные земли… Тогда допустим, что одна из девиц выйдет за муж за одного из ухажеров или наша маленькая Мари сбежит с этим старым Панталунасом, или как его там? Хочу сказать, что вдруг им придется по нраву жить с одним из клиентов в качестве его жены или любовницы, наслаждаясь всеми удобствами, вместо того чтобы ублажать четырех разных распутников каждую ночь? И если закон о рабстве здесь не действует, то что мешает им всем разойтись кто куда и оставить тебя с носом?

– Ты думаешь, все так просто? – отвечает Сьюзи. – Ха, я обо всем этом знала еще до выезда из Орлеана. Оставят меня с носом? Зачем им это нужно, и куда они пойдут, эти маленькие глупые потаскушки, которые ничего не умеют, кроме как ублажать мужчин? Доверятся какому-нибудь скользкому типу вроде старого Каскары, который выкинет их на улицу, как только наиграется? Им это известно. И они не смогут заниматься своим ремеслом сами по себе, без защиты – больше недели это не продлится. У меня все накормлены, напоены, обихожены – я ни одной не причинила зла, а когда их время пройдет, позабочусь пристроить должным образом: выдам замуж за какого-нибудь приличного парня по своему выбору. Много ты сможешь назвать мне проституток у вас, в Англии, которые могли бы похвастаться такой жизнью, как у моих девочек? И последнее тоже важно – это мои девочки, и они не променяют меня даже на двадцать панталунасов! Так что, закон или нет, они по-прежнему рабыни здесь, – и она постучала себя лбу. – И я для них «миз Сьюзи», и останусь таковой навсегда.[1021]

Что ж, ей было лучше знать, я не сомневался. Но мог бы назвать по меньшей мере пару ее подопечных, вовсе не являвшихся «маленькими глупыми потаскушками» и способными заглядывать значительно дальше, нежели позволяет украшенный зеркалами салон Сьюзи. Одной из них была Клеония, которая со времени нашего прибытия в Санта-Фе воспылала ко мне еще большей страстью. У задних ворот прятался в купе деревьев небольшой летний домик, и когда представлялась возможность, мы с Клеонией арендовали его для полевых упражнений. Поскольку я твердо намеревался распрощаться со Сьюзи, риск меня не особо заботил, зато рвение Клеонии казалось удивительным. Мне казалось, что ее уже должно тошнить от мужчин, но, видимо, заблуждался. Причины выяснились как-то вечером, когда все предавались сиесте, я же блаженствовал, сидя в маленьком душном домике, пока Клеония скакала у меня на коленях, как угорелый жокей, мурлыча про себя «Il était une bergère»[1022]. Когда девушка «испустила дух», а я закурил чируту, она спрашивает вдруг:

– Как сильно ты любишь меня, chéri?[1023]

Я наплел ей про целое море, и что только что это доказал, но она не отставала, щекоча меня губками. Глаза Клеонии ярко блестели в полумраке, и я уверил ее, что она для меня единственная на всем белом свете, без дураков. С минуту она подумала, лукаво улыбаясь.

– Ты не любишь миз Сьюзи. И скоро покинешь ее, не так ли?

При этих словах я вздрогнул так, что едва не сбросил ее на пол. Она тихо засмеялась и снова поцеловала меня.

– Нет нужды тревожиться. Только я знаю – это благодаря моей матушке-гаитянке: мы умеем видеть. Я обо всем догадалась по тому, как ты смотришь на нее. А еще я вижу, что написано в твоем взоре, когда ты глядишь на меня. Ах-х! – Клеония прильнула ко мне. – Да и с какой стати тебе любить ее: она старая и толстая, а я – молодая и красивая, n'est-ce pas?[1024]

«Если в свои пятьдесят ты сможешь разжечь во мне хоть половину того огня, который смогла Сьюзи, – думаю я, – то честь тебе и хвала, моя самовлюбленная маленькая красотка». Но ей, конечно, сказал обратное – она заинтриговала меня своим пророчеством, и было любопытно, что за ним последует.

– Когда ты будешь уходить, – шепчет она, – то почему бы тебе не взять меня с собой? Куда ты собираешься? В Мексику? Нам будет очень хорошо в Мексике, на первое время. Я буду добывать для нас деньги под твоей защитой. Если ты любишь меня так сильно, как говоришь, то почему бы нам не быть вместе?

– Кто сказал, что я ухожу? Ничего подобного, и если «миз Сьюзи» хоть краем уха услышит об этом либо о том, что ты про нее тут говорила, – полагаю, поркой ты не отделаешься, она продаст тебя на плантации, девочка моя.

– Фи! Не продаст – это же свободная земля! Ты думаешь, мы не знаем и не догадываемся, что она говорит людям, которые приходят купить нас? О, нам и это известно – черная Афродита подслушала разговор с тем толстым мужчиной. Как его звали, Панталун, кажется? Это тот, который хотел купить Марию, только Мария глупая и скромная. Афродита вот нескромная, в ней есть сила, как и во мне, хоть она черная и необразованная. Я думаю, она уйдет.

«Вот тебе и верность старому милому борделю», – думаю.

– А как остальные?

Клеония пожала плечами.

– Маленькие глупые потаскушки, которые ничего не умеют? Они же пропадут, если толстая миз Сьюзи не будет кудахтать вокруг них, как старая наседка. – Она хихикнула и выгнула прелестную спинку. – Я уйду, нравится ей или нет. Уйду с тобой, потому что, если даже ты не любишь меня так, как говоришь, ты радуешь меня… а я радую тебя и буду радовать так, как ни одного мужчину прежде. Так что, сдается, мы отправимся вместе… в Мексику, да? А там, с твоего позволения, я открою такое же заведение, как у Толстушки Сьюзи. Или, если хочешь, найду богатея или даже нескольких. Когда бежим?

Поразмыслив, я пришел к выводу, что идея вовсе не дурна и не уступает путешествию с Касси по Миссисипи. Хотя Клеонии не хватало стального характера и самообладания Касси, кое в чем она могла дать последней фору. Клеония была образована, интеллигентна, сведуща в языках, способна, при желании, держаться как леди и выражала готовность отработать свой побег – тем самым решалась проблема наличности, весьма меня беспокоившая. А еще она сможет согревать меня по ночам даже лучше, чем Касси, которая, в конечном счете, была холодна, как лягушка. И когда мы сделаем ноги, милашке Сьюзи останется только смириться – Клеония свободна, как воздух. Можно не спеша добраться по долине Дель-Норте, достаточно спокойной, до Эль-Пасо, а оттуда перебраться в Мексику. Там я дам ей время заработать мне денег на дорогу до Англии. Не находя в плане изъянов, я рвался скорее привести его в действие.

Долго ли коротко ли, но мы провели за обсуждением всю сиесту, и к концу этого времени я уже не видел решительно никаких причин, препятствующих приняться за дело, не откладывая. Бабенка она оказалась смышленая и изложила все гладко: мне предстояло добыть для путешествия двух лошадей – они понадобятся к утру – и собрать необходимые вещи. Для этого требовались деньги, а у нее имелось почти сто долларов – чаевые, полученные от довольных клиентов в Орлеане и тут, в Санта-Фе, – для начала этого нам хватит за глаза. Мне предстояло перенести наши вещи в летний домик, и следующей ночью, когда веселье достигнет кульминации, мы должны встретиться у задней калитки и отправиться в путь. Сказать по правде, не имелось никаких веских причин делать это тайком, но чем меньше глаз, тем лучше. Как правило, я большой охотник провернуть нож в ране, но к Сьюзи питал слабость, к тому же не забыл, насколько круто она обошлась с Джоном Черити Спрингом. У меня не было желания попасть по причине женской мстительности в лапы вышибал-лакеев.

На следующее утро я прикупил превосходного мерина-араба для себя и мула для Клеонии, оставил их на время в конюшне на южной стороне Плазы и остальную часть дня посвятил последним приготовлениям. Ближе к вечеру чемоданы уже лежали в летнем домике, так же как винтовка и револьвер. Потом, в память о минувших днях, я подкараулил Сьюзи за туалетным столиком и задал ей жару, как когда-то в Орлеане. Когда все кончилось, она даже расплакалась, и последнее мое воспоминание о ней – это как она сидит, затянутая в корсет, переводит дух и охает от удовольствия, а рядом стоит бокал с портвейном. «Я выпью за твое здоровье в „Сайдер-Селларс“, старушка», – подумал я и закрыл дверь.

В игровом зале вечер тянулся ужасно медленно, зато в спальнях, судя по звукам, было «свистать всех наверх!». В несколько минут двенадцатого я вышел и направился к беседке; не знаю почему, но сердце мое колотилось как бешеное. Я надел шляпу и сунул револьвер в кобуру. Под соснами раздался хруст, послышались шаги, и вот Клеония, придерживая у шеи накинутый на голову плащ, уже рядом со мной. Глаза ее сияли на казавшемся бледным из-за полутьмы прекрасном личике. Едва не плача от возбуждения, она обвила меня руками, я с жаром расцеловал ее и ласково облапал. Все было при ней, и, как это всегда случалось при наших свиданиях, я затрепетал от предвкушения.

Из дома доносились звуки музыки и приглушенные взрывы смеха. Приказав ей сидеть смирно, я выскользнул через заднюю калитку, чтобы убедиться, все ли в порядке. Один конец переулка выходил на улицу, ведущую к Плазе, – там горел свет и мелькали люди, зато другой был погружен в кромешную тьму. У стены за моей спиной раздался шорох, я обернулся, уронив сердце в пятки, и тщетно пытался нащупать рукоять револьвера – от стены отделилась худая, гибкая, как кошка, фигура. Я судорожно вздохнул, когда свет упал на размалеванное лицо, горящие, словно угли, глаза и двойные перья индейца племени навахо.

Не успел я пошевелиться, как показались еще двое – пара одинаковых, обнаженных по пояс призраков. Я хотел закричать, но тут сзади донесся тихий шепот; обернувшись, я со вздохом облегчения разглядел маленького священника. Тот протягивал мне кожаный кошель.

– Две тысячи долларов, как договорились. Где она?

Я был настолько ошарашен, что просто кивнул на ворота. В этот миг ко мне вернулся голос:

– Боже милостивый, индейцы!

– Разве не вы сегодня говорили, что понадобятся люди – иначе по-тихому нам ее не унести.

Священник махнул навахам и те бесшумно проскользнули в калитку. Послышался приглушенный всхлип, легкий стук, словно передвигали кресло, и вот они уже снова в переулке. Один из индейцев нес на плече трепыхающуюся Клеонию, тогда как другой придерживал ее за лодыжки. Вожак обмотал ей голову плотным одеялом, потом буркнул что-то священнику и троица дикарей, не издав ни звука, растаяла в темноте. Я ухватился за стену и обрушился на священника:

– Бог мой, при виде этих скотов меня чуть удар не хватил! Я думал, вы приведете своих…

– Я же сказал, поддавшись вашим настояниям, что мой патрон – Хосе Кучильо-Бланко – Хосе Белый Нож. Что же удивительного в том, что он послал за ней своих воинов? Быть может, их вид внушил вам опасения за ее судьбу? В таком случае позволю себе заметить, что у вас имелось довольно времени, дабы поразмыслить над долей будущей жены вождя навахо.

– Я не ожидал увидеть этих размалеванных монстров в темноте, вот и все! – с жаром заверил его я. – Но слушайте: он впрямь намерен жениться на ней? Как вы думаете?

– Да, но по своему обряду. Да и какая разница? Вернемся к двум тысячам – желаете пересчитать? Ах, и расписочку будьте любезны. – С этими словами мелкий ублюдок сует мне перо и бумагу. – На случай, если возникнут какие-нибудь вопросы насчет продажи. Но это немыслимо: жене Белого Ножа вряд ли представится возможность появиться в этом городе. Как и в любом другом, если на то пошло.

Я подмахнул документ: «Б.М. Комбер, лейтенант королевского флота в отставке».

– Отлично, падре, надеюсь супруг будет относиться к ней хорошо, ну и все такое. Хочу сказать, если бы не ваша сутана, я бы ни за что… Кстати, – не стерпел я, поскольку просто умирал от любопытства. – Как-то не пришлось спросить прежде: не находите вы немного странным, что, будучи священником, занимаетесь поставками женщин для дикарей?

Он сложил расписку.

– В долине Дель-Норте у нас множество миссий. Это значит, что жители большого количества деревень смотрят на нас, как на защитников. Кучильо-Бланко это знает, да и как ему не знать, когда его головорезы все предшествующие годы разоряли и грабили эти поселения? Он приходит в Санта-Фе, слышит про прекрасных белых женщин, чьи тела продаются; ему нравятся белые женщины…

– Вообще-то, если по совести, она не совсем белая – наполовину француженка, наполовину черномазая…

– Для него сойдет за белую. Однако вождь опасается, что индейцу женщину не продадут, поэтому шлет к нам гонца: достаньте для меня белую скво – и миссии и деревни будут оставлены в покое. На сезон. Стану ли я колебаться, покупая шлюху, и так отдающуюся любому за деньги, если таким образом могу спасти души – десятки душ мужчин, женщин, детей? Если это грех, я готов держать ответ за него перед Господом.

Я видел, как блестели в полутьме его глаза.

– А вот вы, со своими двумя тысячами, – что вы скажете Богу, когда он призовет вас на суд? Какими спасенными душами сможете вы оправдаться?

– Даже не знаю, падре, – пожал я плечами. – Быть может, Клеония обратит вождя навахо в христианство?

Когда он ушел, я забрал из беседки свои пожитки и поспешил к многолюдной Плазе. В конюшне я навьючил мешки на мула, пересыпал «орлов» в свой пояс-кошелек и выехал из города по дороге на Альбукерке. Не могу сказать, что не сожалел об отсутствии Клеонии – смышленая девица, в постели хороша и собеседник отличный, но слишком уж ушлая, да и когда бы удалось ей здесь, между Санта-Фе и Эль-Пасо, заработать для нас две тысячи – когда рак свистнет?

* * *

На пути вдоль реки до Альгодонеса тропа светилась в ночи огнями лагерей переселенцев, и я ехал между группами фургонов. Земли поначалу были обработанные, потом пошла поросшая кустарником меса. Дель-Норте оказалась ýже, чем я ожидал – когда слышишь название «Рио-Гранде»[1025], то представляешь себе нечто большое, даже по сравнению с Миссисипи, тоже весьма немаленькой, – но она была не шире Темзы. Поток мутной воды струился между поросших тополями берегов, на южном краю горизонта пейзаж разнообразили вздымающиеся к небу уродливые утесы. На следующую ночь я остановился в Альбукерке – большой деревне, разросшейся благодаря караванам и хижинам мексиканских и американских старателей, работавших на золотых приисках по соседству.

Здесь я продал мула и решил перебраться на западный берег. Вокруг брода скопились тучи палаток и фургонов, а людской муравейник кишел, переправляя транспорт и пожитки на плотах и плоскодонках. Река здесь была довольно быстрой, а примерно в четверти мили от берега находились песчаные отмели. Я видел, как одну лодку аккуратно вытолкали шестами на фарватер, но она вдруг стала медленно тонуть. Потерпевшие кораблекрушение орали и барахтались в воде, тянули за веревки, мешая друг другу и усиливая хаос. Западный берег оказался, к слову, не лучше восточного, и я продолжил путь на юг по дороге для фургонов, весьма оживленной в обоих направлениях.

Именно тогда я открыл для себя новое удовольствие в путешествии верхом по Дикому Западу. Как понимаете, я немало времени провел в седле во время пути через прерии, но то было иное – теперь я остался один и мог распоряжаться собой по своему усмотрению. Во всех прочих частях света ты галопом мчишься из одного пункта в другой, будто кто тебя подгоняет, но тут все не так. По причине, наверное, огромных расстояний, время теряет свое значение – ты просто едешь себе и едешь, наслаждаешься свежим воздухом, пейзажами и своим собственными мыслями о женщинах, доме, охоте, выпивке, богатстве или о том, что ждет тебя за следующим холмом. Все так легко и замечательно, куда ни кинь: останавливаясь на ночевку, ты разводишь костер и заворачиваешься в одеяло или присоединяешься к другим таким же путникам. Можешь не сомневаться – встретят тебя радушно, предложат разделить ужин, плеснут кофе или чего покрепче. Но это, как понимаете, на обжитой территории.

Долина Дель-Норте, вопреки страшилкам Харрисона, была обжита достаточно хорошо, и если ландшафт тут не назовешь самым красивым на континенте, его новизна привлекала меня. Это не совсем долина в привычном для нас, англичан, значении этого слова. Река течет в обрамлении гребенок из тополей, минуя мексиканские деревушки, полные бродячих собак и бездельников в сомбреро – последние все без исключения либо уже дрыхнут, либо готовятся отойти ко сну. Но кто-то здесь все-таки работает, наверное, поскольку частенько встречались возделанные поля с расположенными поблизости ранчериями или асиендами – некоторые из них были весьма красивые. Далее по обе стороны простиралась поросшая кустарником равнина с темнеющим на востоке горным хребтом. Больше глазу зацепиться было не за что, исключая разве черную коническую скалу по левую руку, которую я наблюдал всю дорогу. Не Бэкингемшир, конечно, но сгодится – любой пейзаж без индейцев мне был вполне по вкусу.

Через шесть дней после выезда из Санта-Фе я прибыл к броду у Сокорро, где застал настоящее столпотворение переселенцев. В нескольких милях от брода Дель-Норте делала большой крюк к западу, и, судя по карте, я пришел к выводу, что могу сэкономить массу времени, если возьму к югу от реки и выйду к ней снова за горами Кристобаля, у Донья-Ана. Я заикнулся об этом драгунскому курьеру, с которым завтракал в Сокорро. Тот всплеснул руками и поинтересовался, не желаю ли я сообщить ему свою фамилию, дабы он мог сообщить потом моим родственникам?

– Вы, конечно, можете ехать по этой дороге, – с издевкой говорит он. – Она ровная и удобная, этого не отнимешь. Но я бы хорошо подумал, прежде чем рекомендовать ее. Конечно, вдруг вам вполне по нраву все эти сто двадцать пять миль лицезреть скалы, песок и мертвые кости? Их более чем достаточно вдоль старой фургонной колеи. Только воды там нет, разве что набредете на дождевую лужу у Лагуны или Пойнт-оф-Рокс. Но это вряд ли в такое время года. Впрочем, беспокоиться не стоит – апачи сдерут с вас кожу раньше, чем вы подохнете от жажды. Именно поэтому, – продолжает чертов остряк, – эту дорогу называют Хорнада дель Муэрто – Переход Мертвеца. Есть только один способ пройти по ней: накачать своего скакуна водой так, чтоб из него лилось, захватить с собой две большие фляги, выехать часа в три утра и лететь, как ветер. Потому как, если вы не преодолеете ее за сутки… значит, не преодолеете никогда. Держаться реки, говорите? Верно, парень, это как раз то, что вам надо. Всего наилучшего.[1026]

В результате я, как и большинство эмигрантов, пересек реку и продолжил путь по тропе вдоль западного берега. Кое-кто из переселенцев брал курс прямо на запад, направляясь одному Богу известно в какой край. Движение стало не таким оживленным, и ко времени прибытия к Фра-Кристобаль я по большей части ехал в одиночестве. Время от времени встречались небольшие деревушки или группки переселенцев, но к исходу второго после выезда из Сокорро дня дорога стала совсем унылой. Слева за рекой маячила зловещая черная скала, справа простирались поросшие кустами холмы, а впереди не было заметно ни единого признака жизни.

В первый раз со времени побега из Санта-Фе по спине у меня пробежал холодок; в голове моей роились рассказы падре о бандах дикарей, держащих в страхе этот край, вперемежку с картинами разграбленных деревень и сожженных фургонов. Мне начали мерещиться наблюдающие из-за кустов и камней лазутчики, и стоило кóму перекати-поля пересечь передо мной дорогу, я пугался едва не до смерти. Где-то вдалеке выл койот, а ветер зловеще шуршал листьями тополей. Свет постепенно мерк, и вместе с ним таяло мое мужество. Потом наступила темнота, и ночной холод пробрал меня до самых костей.

Не оставалось ничего иного, как заночевать здесь, притулившись под кустом, и дожидаться рассвета. Ни за что на свете не отважился бы разжечь в этом жутком месте огонь. Но, не успев подумать об этом, я заметил в темноте отблеск, очень похожий на свет костра. Сглотнув, я потихоньку двинулся к нему, ведя лошадь в поводу. Есть шанс, что это охотники или эмигранты, но возможно, и нет. Так и есть, костер, причем большой, лагерный. Я застыл в нерешительности, но тут раздавшийся в темноте голос заставил меня подскочить фута на три.

– Ola! Que quiere usted? Quien es usted?[1027]

Я прямо вздрогнул от облегчения.

– Amigo! No tiras! Soy forastero![1028]

В нескольких ярдах впереди во тьме обрисовалась фигура, и я разглядел мексиканца в пончо и с ружьем наизготовку.

– Venga[1029], – скомандовал он, и я пошел, таща лошадь по направлению к поляне под тополями, а мексиканец замыкал процессию.

На поляне полыхал костер, на котором жарилось нечто, напоминающее антилопу. Вокруг костров поменьше сидели, поглядывая на меня, кучки людей: «замшевые куртки», мексиканцы, два-три индейца в рубахах, но по большей части, насколько я мог судить, простые торговцы и охотники. У большого огня стояли трое, главным среди которых был здоровенный детина в шляпе с перьями и с парой пистолетов за поясом сюртука. Когда он повернулся ко мне, я заметил раздвоенную бороду и красное родимое пятно в пол-лица – учитель воскресной школы, надо полагать.

– Кто вы? – буркнул он по-английски, и я, сам не знаю почему, ответил:

– Флэшмен. Я англичанин. Еду в Эль-Пасо.

Ледяные глаза безразлично наблюдали за мной.

– Вы припозднились. В котле осталась еще мола[1030], или предпочитаете дождаться мяса?

И он отвернулся к огню, не обращая внимания на мои благодарности.

Я стреножил коня рядом с остальными, извлек миску и наложил себе рагу и тортилий. Тут один из вожаков, высокий мексиканец в серапе, спрашивает:

– Вы в одиночку едете в Эль-Пасо? Это не безопасно, амиго: на Хорнаде полно мескалеро, а шайки хикарилья орудуют отсюда и до самой Донья-Аны.

– А куда вы сами путь держите? – интересуюсь я.

Мекс смешался и пожал плечами. Бородач снова повернулся ко мне.

– Чиуауа, – говорит. – Через недельку, быть может. Решили поохотиться в лесу Хила. Хотите с нами? – Помолчав, он добавляет: – Меня зовут Галлантин. Джон Галлантин.

Имя ничего мне не говорило, но мне показалось, что, по их мнению, должно было. Они пристально наблюдали за мной, и мне пришлось напомнить себе, что в здешних краях люди не спешат доверяться друг другу. Вид у этих парней был не шибко презентабельный, но это еще ни о чем не свидетельствовало. Настроены вроде дружелюбно, и если, по словам мексиканца, тут полно апачей, безопаснее будет путешествовать в большой компании, даже если придется задержаться на пару дней.

Мексиканец рассмеялся и подмигнул мне.

– Лучше приехать – как это у вас говорится? – поздно, чем никогда.

Тут я вдруг ощутил мимолетное беспокойство за свой пояс с монетами, но выбирать не приходилось.

– Весьма признателен, мистер Галлантин. Я еду с вами.

Бородач кивнул и поинтересовался, достаточно ли у меня патронов для винтовки и револьвера. После чего я присел к одному из костров и навалился на еду, приглядываясь одновременно к своим новым товарищам. Нет, скорее все-таки охотники, чем бандиты: несколько вполне приличных граждан, по большей части американцы, хотя испанская речь слышалась почти так же часто, как английская. Но именно английская фраза, произнесенная с приятным легким акцентом, заставила меня вздрогнуть.

– Готов поклясться, что во время последней нашей встрече вас звали Комбер. Флэшмен, говорите? И ведь где-то я уже слышал это имя, а?

То был Грэттен Ньюджент-Хэр.

X

Поскольку рот мой был полон, немедленного ответа дать я не мог, но и проглотить пищу тоже оказалось вдруг затруднительно. Он стоял передо мной, потирая нос, а потом вдруг щелкнул пальцами.

– Одиннадцатый гусарский! Та дуэль – в Кентербери, так ведь? А потом Афганистан, лет семь или восемь назад. Вы – тот самый Флэшмен?

Запираться вряд ли имело смысл, поэтому я кивнул, что он принял с обычной своей угодливой улыбочкой, вот только такого жесткого взгляда раньше я за ним не замечал, да и вообще в облике его не осталось ничего от прежней лени.

– Так-так, прямо чудеса… Думаете, я не догадался, что вы из кавалерии? Путешествуем инкогнито, значит? И какими судьбами занесло вас так далеко от Санта-Фе? Уж не меня ли ищете, случаем?

Только тут я вспомнил, что этот мерзавец прикарманил две тысячи моих – ну ладно, сьюзиных – долларов. Грех этим не воспользоваться.

– Вовсе нет, – говорю. – Денежки-то уже растратили?

Он судорожно вздохнул, а рука дернулась к поясу.

– Они находятся в укромном месте, назовем это так, – негромко отвечает ирландец. – И останутся там. Но вы не ответили на мой вопрос: что вас сюда привело? Не хотите ли сказать, что бросили старую перечницу?

– Даже если и так, вам-то что?

– Честное слово, могли бы и намекнуть – я бы тогда остался. – Улыбка окончательно сделалась неприятной. – Ей понадобится кто-нибудь на ваше место.

Я задумался, смерив его взглядом, но промолчал, давая понять свое отношение к его словам. Грэттен расхохотался.

– Да смотрите, как вам заблагорассудится, – говорит. – Зато она глядит на меня совсем по-другому – вернее, глядела, пока я тискал ее жирный зад всю дорогу от Рощи Совета. А вы-то и не догадывались, а? Конечно, потому как тем временем волочились за каждой черной потаскухой, которая попадалась под руку. Какой позор!

Он уселся рядом со мной, очень довольный подведенной, как казалось ему, петардой.

– Ее просто сразила ваша неверность, да-да, а она ведь такая нежная, душевная женщина. Что ж, она отплатила сполна, наставив рога вам.

Я не шибко любил нашего приятеля Грэттена и не доверял ему, даже когда он держался в рамках, теперь же находил его совершенно невыносимым. Как ни странно, вовсе не потому, что парень обихаживал Сьюзи. В рассказанной им истории я не сомневался, но это ни на йоту не уменьшило моего к ней расположения. Похотливая шлюха отплатила мне той же монетой! И почему бы нет: она прекрасно знала, что я принадлежу к породе кобелей, которых заставить ограничиться одной женщиной – все равно что пытаться выклянчить у скряги гинею, и рано или поздно я пойду налево. Сьюзи и сама из той же породы. А мысль о том, что она стремилась сохранить меня, даже зная об измене, весьма согревала – ни полсловом не упрекнула, прям комплимент. Милая Сьюзи… Нет, мое недовольство Грэттеном имело причиной исключительно его самого и никого больше.

– Вас это, похоже, не трогает? – спрашивает ирландец.

– А с какой стати? Такой похотливой бабенке нужен был кто-то. Полагаю, она просто предпочла вас одному из погонщиков. И видно, осталась не слишком довольна, иначе вы бы даром получили то, что пришлось в итоге украсть. Кажется, – произнес я, поднимаясь, – кофе поспел.

Когда я вернулся, он стоял, только улыбочка исчезла, а голос утратил прежнюю мягкость. – Мне не нравится слышать слово «украсть», поняли? Особенно из уст человека, стесняющегося собственного имени.

– Так и не суйте нос в его дела, – говорю я, отхлебывая кофе. – Он сам управится.

– Вот как? Отлично, тогда и ему лучше держаться от меня подальше, – ехидно заявляет Грэттен. И если этому господину приходят в голову некие нелепые идеи по поводу возврата определенной суммы, то лучше ему забыть о них, ясно? Я наблюдал вас в деле, мой афганский герой, и нисколечко не впечатлен.

Он пристукнул прикладом кольтовской винтовки.

– Скажи-ка, Грэттен, – говорю я, окидывая ирландца взглядом. – Сьюзи когда-нибудь плакала от тебя?

– Что-что? С какой это стати, черт возьми? – подозрительно спрашивает он.

– И в самом деле, – пожимаю я плечами, не обращая на него внимания.

Постояв некоторое время, Ньюджент-Хэр поплелся прочь, но продолжал наблюдать за мной. Ему все не верилось, что мое прибытие не связано с кражей и встреча наша произошла совершенно случайно. К гадалке не ходи, ирландец тоже намылился в Мексику. Не накинься он так на меня по поводу Сьюзи, я бы охотно развеял его сомнения, но парень оказался настоящей дешевкой, без всякого стиля. «Цепочечный десятый», говоришь? Я тоже приглядывал за ним и через час после того, как все мы уложились спать, по-тихому сменил место. Наутро я понял, что и он поступил так же.

Тронулись мы перед рассветом, и я отметил, что наш отряд насчитывает человек сорок и способен постоять за себя. Ехали попарно, с дозорами в голове и по флангам. После полудня Галлантин выслал вперед двух индейцев с приказом подыскать место для лагеря. Те примчались назад галопом и, то и дело показывая туда, откуда вернулись, стали оживленно совещаться с Галлантином и высоким мексиканцем. Я находился слишком далеко в арьергарде, чтобы слышать, но пролетевший по колонне шепоток «апачи!» и то, что парни принялись подтягивать подпруги и проверять оружие, делали дальнейшие объяснения излишними. Мы шли рысью, пока не учуяли дым. На большой поляне в лесу стояла сгоревшая асиенда – прелестное, надо полагать, было здание, но теперь оно превратилось в мрачные руины. Пламя еще кое-где лизало стены, а в небо поднимался столб густого дыма.

Вокруг дома валялись трупы людей и животных, но никто не обращал на них ни малейшего внимания. По приказу Галлантина люди рассредоточились, обыскивая сараи и конюшни, а индейцы бродили по кругу, не отрывая глаз от земли. Некоторое время спустя раздались крики, и я, вместе с тремя-четырьмя другими, поспешил к паре «замшевых курток», склонившихся у желоба с водой и поддерживающих тело миниатюрной светловолосой женщины. Ее нашли скорчившейся под одеялом в одном из дворовых строений, но, даже когда ей дали воды, она только тупо таращилась на всех, а потом начала петь ужасным хриплым голосом и дико хохотать. Пришлось положить ее обратно на одеяло и продолжить поиски.

Я пошел с тем высокими мексиканцем и нашел больше, чем хотелось бы. За асиендой располагались дома поменьше, тоже превратившиеся в дымящиеся развалины. Среди них валялись оскальпированные и расчлененные тела. Насколько я мог судить, все погибшие были пеонами. Над трупами роились густые облака мух. Мексиканец склонился над одним из них.

– Убит меньше часа назад, – заявляет он. – Святые потроха, приди мы несколькими минутами ранее, застали бы их тут. – Он скривился. – Поглядите-ка.

Я посмотрел и окаменел. Всего в нескольких ярдах от нас, у высокой кирпичной стены рос ряд деревьев, и с ветвей их свисало не меньше дюжины тел. Они были обнажены и обезображены до такой степени, что казались окровавленными тушами животных, развешанными в лавке мясника. Жертвы раскачивались примерно в футе над землей, и у каждого прямо под головой – если можно было назвать головой это месиво – тлел костер.

– Индейцы провели здесь достаточно долго, чтобы позабавиться, – произнес один из охотников и сплюнул. Потом, пожав плечами, отвернулся, сказал что-то своему приятелю и оба залились хохотом.

Вот это-то и было ужаснее всего: не повешенные или оскальпированные тела, не жуткий смрад, а сам факт, что никто из товарищей Галлантина не был ни капельки тронут. Никто не заботился о телах, разве что мексиканец, осмотревший пеона; в остальном они просто бродили между руинами, и что бы ни привлекло их внимание, это были вовсе не останки тех нескольких десятков несчастных, нашедших страшный конец в этом кошмарном месте. Мне доводилось бывать в нескольких тяжелых переделках, только не в компании людей, не выдававших ни малейшего гнева, ужаса, хотя бы даже простого интереса при виде таких зверств.

С противоположной стороны асиенды донесся клич и все собрались вокруг Галлантина и индейцев, которые внимательно изучали найденный в пыли катышек конского дерьма. Пока один из индейцев и заросший бородой траппер ощупывали и обнюхивали находку, все оживленно тараторили между собой.

– Трава с пастбища! – объявляет вдруг траппер и предъявляет на всеобщее обозрение кусочек навоза.

В ту пору я и представления не имел, что индейцы и фронтирщики способны по возрасту и составу помета сказать, причем чертовски точно, откуда пришла лошадь, кому она принадлежит и что скотинка съела на завтрак две недели назад. На случай, если кому интересно: маисовые зерна в какашках выдают «мексиканца», а ячмень – уроженца Штатов.

Еще один индеец склонился ниц, тщательно разглядывая землю, потом выпрямился, подошел к Галлантину и произнес:

– Мимбреньо.

– Шайка Медных рудников, как пить дать, – говорит Галлантин. – Сколько их?

Индеец быстрыми движениями девять раз разжал и сжал ладонь.

– Девяносто мустангов, да? Часах в двух пути отсюда, быть может, хотя вряд ли. Направляются на запад. Эй, Иларио, помнишь тот дым вчера? Может, лагерь, а? Девяносто мустангов – это сотни две апачей.

– То есть сорок – пятьдесят тысяч долларов, – изрекает кто-то, и тут поднимается жуткий гвалт, слышится, смех, крики «ура, ребята!», все размахивают оружием и хлопают друг друга по спине.

– Эй, Джек – это получше бобров будет, мне так сдается!

– Даже получше чернобурки, ты хочешь сказать?

– Вот это нам по вкусу! Хороший урожай на волосы мимбреньо в этом году!

То ли я что-то не так не расслышал, то ли они тут спятили. Мне не хватало ума понять, чему все так радуются? Чего такого можно найти в этом проклятом месте приятного, не говоря уж о радостном? Как оказалось, я был не один такой: Иларио, тот самый высокий мексиканец, скомандовал нам «по коням», и когда мы опять присоединились к группе вокруг Галлантина, все вдруг сделалось до предела ясно.

Двое парней – один простецкого вида, бородатый переселенец, которого я заприметил вчера как рассудительного типа, другой – юноша лет двадцати, ожесточенно спорили с Галлантином. Я поспел к концу, когда рассудительный, потрясая кулаком, орал, что проклят-де он будет, коли согласится, и все такое. Галлантин, наклонившись в седле, гневно зыркнул на него и указал рукой в сторону догорающей асиенды.

– Значит, тебя это ни черта не волнует? Тебе наплевать, что краснокожие гадины жгут и режут наших людей? Ты, видать, из этих подонков, что защищают инджинов! Эй, ребята, тут у нас тип, который души не чает в апачах!

Столпившиеся вокруг всадники сердито загудели, но рассудительный перекричал всех:

– А мне все равно начхать! Я вам не охотник за скальпами! Есть закон, и пусть армия разбирается с этими красными ублюдками…

Слова его потонули в хоре возмущения. Глаза Галлантина налились кровью, он буквально выплевывал слова.

– Армия, черт побери? Много пользы армия принесла тем, кто жил здесь? Вы не охотники за скальпами, говорите? Какого же дьявола вы тогда к нам примазались?

– А мы не знали, кто вы такие! – закричал молодой.

– Ага, приняли нас за компанию старушек, собравшихся чулки вязать, так что ли?

– Пойдем-ка, Лейф, – махнул рукой рассудительный. – Пусть себе добывают кровавые деньги, коли им так охота. – Он вскочил в седло, и молодой последовал его примеру. – Охотники за скальпами! – презрительно буркнул старший и развернул лошадь.

– Куда это вы, черт побери, направляетесь? – рявкнул Галлантин, кипя от злости.

– Подальше от вас, – ответил юноша, поворачивая за своим товарищем.

– Возвращайтесь тотчас же! А то еще приведете солдат по наши души, ей-богу!

Он, думаю, готов был поскакать следом, но тут Иларио щелкнул пальцами, и один из индейцев, выхватив томагавк, метнул его в дезертиров. С отвратительным хрустом топорик вошел прямо в спину молодому. Тот вскрикнул и вывалился из седла вместе с ужасной штукой, так и торчащей промеж лопаток. Старший стал разворачиваться, но Иларио всадил в него две пули. Рассудительный медленно сполз, цепляясь за гриву, и упал рядом с приятелем. Конь заржал и забил копытом. Иларио крутил дымящийся револьвер на пальце, а Галлантин по чем зря крыл распростертых на земле людей. Молодой подергался немного, издавая ужасные стоны, потом затих. Никто не пошевелился.

– Они навели бы на нас солдат, – говорит Галлантин. – Да-да, так и есть! Кто еще согласен с ними?

Я знал одного человека, но не стал ябедничать, а если еще кто-нибудь разделял мои сомнения, то тоже придерживал язык за зубами. События развивались молниеносно, и когда все закончилось, на диких бородатых лицах нельзя было прочитать ничего, кроме безразличия. Но кое-кто имел-таки свой интерес: индеец, вытащив из жертвы свой томагавк, что-то спросил у Иларио. Тот кивнул. Краснокожий достал нож, склонился над юношей, презрительно хмыкнул и шагнул к телу старшего. Он опустился на колено, ухватил убитого за волосы, одним быстрым движением чиркнул вокруг макушки и с силой содрал скальп. Индеец засунул свою ужасную добычу за кушак, и тут один из охотников, здоровенный скот с лицом, побитым оспой, соскользнул с коня на землю.

– Жалко глядеть, как пропадают три сотни долларов! – взревел он и под равнодушное молчание снял скальп с юноши. – Вполне сойдет за шевелюру мимбреньо, ребята!

Он, сжимая в одной руке окровавленный нож, а в другой капающий скальп, победно оглядел товарищей.

– Не хуже прически скво какой-нибудь! – прокричал один из шайки. – Высший сорт, Билл!

Кое-кто засмеялся, и я заметил, что на губах Грэттена, потирающего свой длинный нос, играет все та же лисья улыбочка. Сам я делал вид, что все это не более чем анекдот, рассказанный в церковном собрании. А что еще оставалось?

Нравится или нет, я крепко впутался, ибо, пока мы под лучами заходящего солнца вершили свой путь на запад, у меня было много пищи для размышлений, и вывод напрашивался только один. По невероятному капризу судьбы меня занесло в одну из шаек охотников за скальпами, о которых упоминал молодой лейтенант Харрисон. Но я-то полагал, что с установлением в этих краях американского правления они приказали долго жить! Своего рода лесть, можно сказать – Галлантин приценился ко мне и счел достойным включить в свой отряд. Мне вспомнилась наша короткая беседа тем вечером и то, как он произнес свое имя. Откуда ему было знать, что перед ним стоит единственный, надо полагать, человек в Нью-Мексико, которому оно ничегошеньки не говорит? «Придется ехать с ними, – оправдывал я себя, – ничего иного не остается». Не говоря даже об ужасной судьбе оскальпированных дезертиров, я ни за что не решился бы путешествовать в одиночку по местности, кишащей ребятами, спалившими ту асиенду. Ирония судьбы, которую я, будучи слишком напуган, не в состоянии был уловить: ради того, чтобы уцелеть, мне приходилось скакать в компании этих грязных скотов, с каждой милей приближаясь к битве, убийству и кровопролитию. Оставалось уповать только, что кровь эта окажется не моей.

Держа на закат, мы углубились в сильно пересеченную местность с холмами, поросшими сосной и кедром, и делали только короткие остановки, во время которых Галлантин и Иларио совещались с проводниками-индейцами. Наши кони отмеряли милю за милей по этому благоухающему лабиринту. Поступил приказ подкрепиться из седельных сум, прямо на ходу – Галлантин взял след и упрямо шел к цели. По части ночных вылазок я ничем не хуже многих других, ей-ей, но среди этих холмов, густо покрытых зеленью, напрочь утратил чувство направления. Знаю только, что от асиенды мы проскакали четырнадцать часов, и я начал уже бояться, что мой араб вот-вот свалится, но тут скомандовали остановку.

Но и это было сделано только для того, чтобы спешиться и углубиться в заросли. Жуткое дело: ты бредешь в ночи, уцепившись рукой за ремень идущего впереди человека, тогда как следующий сзади хватается за тебя, и изо всех сил стараешься не трещать, как медведь в малине. Другая твоя рука судорожно сжимает ружье, а зубы плотно стиснуты из-за боли в сбитых седлом ягодицах. Мне стало казаться, что небо сереет, и Иларио, идущий во главе, шепотом поторапливал нас. Потом он замер и указал на мерцающий сквозь кустарник красноватый отблеск, который явно не имел отношения к рассвету. «О, боже, начинается!», – думал я, когда мы полезли вверх по склону, уже не держась друг за друга, но выверяя каждый шаг, прежде чем опустить ногу. Иларио шел впереди. Тьма постепенно рассеивалась: можно стало различить своих соседей и мексиканца, ведущего нас. Мы достигли гребня холма и залегли среди кустов, обливаясь потом и совсем без сил – но вот спать почему-то совсем не хотелось, уверяю вас.

Чтобы происходящее было понятно, поделюсь с вами тем, что узнал уже позднее: Галлантин опознал в налетчиках мимбреньо-апачей из Медных рудников Санта-Риты, находившихся к югу от асиенды. Он заподозрил, что индейцы разбили где-то в дебрях лесов Хила лагерь – своего рода передвижную базу, из которой и вышел, как пить дать, тот отряд. Апачи, да будет вам известно, законченные кочевники, и переселяются с места на место иногда после недели, иногда после нескольких месяцев стоянки – как им заблагорассудится. Домов не строят – по их словам, где очаг, там и жилище. Далее Галлантин рассудил, что после успешного набега воины вернутся в лагерь, дабы отметить успех радостными воплями, обжорством и обильной выпивкой из тизвина и кактусового сока, а заодно произвести впечатление на девушек хвастливыми рассказами про то, как корчились над огнем развешанные жертвы. Наш командир рассчитывал, что к рассвету краснокожие уже хорошо наберутся. И вот рассвет наступил, солнечные лучи пробивались сквозь листву, озаряя небольшую долину, а на краю ее общество «Галлантин и К°» уже готовилось открыть свой бизнес. (Интересно, знал ли лейтенант Харрисон, что текущий курс апачских скальпов составлял по три сотни за штуку? И впрямь получше бобра будет.)

Перед нами находилось узкое, каменистое дефиле с протекающим по его дну ручьем. В том месте, где дефиле расширялось, переходя в открытое ровное пространство размером в акр, ручей превращался уже в небольшую речушку. Потом скалистые стены сближались снова. На открытом пространстве притулилась индейская деревня, за которой футов на семьдесят в высоту вздымался почти отвесный утес, а за ним начинался поросший лесом уступ. С нашей стороны склон был крутым и покрыт кустарником, а другой конец дефиле разбегался расселинами, густо утыканными деревьями. Превосходное укромное логово, стоит признать, при условии, что о нем никто не знает, но Галлантин узнал, и теперь оно превратилось в смертельную западню. Апачам, конечно, следовало выставить часовых, вот только сомневаюсь, что они этим озаботились: опьяненные удачей и своей кажущейся безопасностью индейцы явно не видели такой необходимости.

Я почти не сомневался, что мы атакуем селение на рассвете, и перспектива рукопашной в узкой долине совсем не улыбалась мне. Так непременно и случилось бы, находись деревня на открытом месте, где много путей к отступлению. Чего я не учел, так это что наша экспедиция носит вовсе не военный и даже не карательный характер – это охота. Ты просто убиваешь зверя, снимаешь шкуру и кладешь в карман шестьдесят соверенов. Если дичь может кинуться врассыпную, стоит брать ее врасплох, когда же ей некуда деться, как кроликам в садке, удобнее всего сидеть в засаде и стрелять в свое удовольствие. (Все это я попытался потом изложить в статье для «Филд», которую назвал «Охота на человека как Большая Игра, или Доводы „за“ и „против“ заказников». Там развивалась мысль, что для охотников за скальпами апачи ничем не отличались от медведей, волков или антилоп. Охотники, конечно, ненавидели мерзавцев, но ведь к волками или львам теплых чувств тоже не испытывали, причем ненависть зверолова к добыче прямо пропорциональна его страху перед ней. О, среди них имелись такие, для которых наслаждение от убийства значило больше премии за скальп – как правило, те, у кого дикари убили или угнали в рабство родных; были и такие – вроде меня в тот день, – кто горел желанием отплатить за зверства, увиденные на асиенде, но большинство охотников волновали исключительно деньги. Я привел в статье описанный выше случай, когда охотники оскальпировали двух своих же товарищей, и подчеркнул, что в Нью-Мексико уже тогда находились люди, которые провозглашали практику Галлантина сбывать любые волосы – включая мексиканцев, американцев, мирных индейцев и т. д. – неэтичной. По их словам, именно она доставила охотникам за скальпами их дурную славу. «Филд» не напечатал статью – имеет, мол, ограниченный интерес, но я придерживаюсь мнения, что тема заслуживает серьезного обсуждения, и публикация вызвала бы оживленные отклики.)

Итак, мы ждали, пока в сероватом свете не проступили достаточно явственно очертания расположившихся у ручья викупов – это большие такие иглу из ивовых веток, обтянутых шкурами. Викуп имеет футов двадцать в диаметре и способен с легкость вместить целую семью, наверху у него отверстие для выхода дыма и вони. Вокруг селения валялись кучи мусора, в которых рылись собаки; кое-где виднелись человеческие фигуры: то тут, то там, раскинув руки и ноги, спали воины, явно пьяные, старуха раздувала огонь, мальчишка играл у ручья. Ближе к скалистой гряде размещался корраль с примерно сотней мустангов. Иларио передал по цепочке дистанцию стрельбы: сто двадцать ярдов. Стараясь не высовывать голову из травы, я осмотрел капсюли, вытащил револьвер и проверил винтовку. Нас было человек пятнадцать, залегших с интервалом ярдов в пять, остальные члены шайки рассредоточились, надо думать, по всему периметру дефиле. Никому не выскользнуть наружу. Никто и не выскользнул.

Деревушка начала пробуждаться, и я впервые воочию увидел знаменитых апачей – «шишиндэ», то есть «лесных людей», как они себя называли, или просто «врагов», как обычно называли их мы. Мне почему-то казалось, что они должны быть низкорослыми, но ничего подобного. Мимбреньо Медных рудников не считались самыми высокими среди апачей, но даже так это были крупные, хорошо сложенные твари, страшные, как смертный грех, но гибкие и подвижные. Волосы у них были длинные и свисали свободно. У некоторых на голове имелось нечто вроде шарфа, но большинство расхаживало без головных уборов, если не считать ремешка на лбу, кое на ком красовались рубахи и леггины, остальные щеголяли в одних набедренных повязках. Женщины в длинных платьях выглядели милашками – невысокие, стройные лесные принцессы; их высокие пронзительные голоса оглашали окрестности, пока они ходили за водой к ручью или хлопотали у огня, готовя, без сомнения, жаркое. Несколько воинов направились в корраль, остальные сидели у викупов, зевая и переговариваясь друг с другом. Пара дикарей приступила к раскраске – операция, похоже, ответственная и вызывавшая живые отклики зрителей.

В поле зрения у нас оказались сотни полторы краснокожих. В этот миг один малый в отделанных бахромой леггинах и одеяле встает и обращается к остальным. Большинство индейцев повернулись к нему, чтобы послушать. Охотник рядом со мной прищелкнул пальцами и кивнул, взводя курок; я передал сигнал по цепочке и лежал с бьющимся, как молот, сердцем. По отданной шепотом команде я осторожно высунул ствол, наводя его на здоровенного дикаря на краю главной группы и целясь немного выше окорока. Не стану утверждать, что перед глазами моими вставали в тот миг растерзанные тела с асиенды или еще какая-нибудь чепуха в этом роде. Индеец был для меня просто мишенью, и любой солдат, начиная с самого святоши Гордона, скажет вам то же самое…

Трах! Первый выстрел донесся от каменистой гряды, и вскоре долина окуталась огнем и дымом. Я спустил курок и заметил, как мой дикарь подпрыгнул и повалился на бок. Вокруг него падали люди, и весь лагерь превратился в кипящий котел и огласился криками и громом выстрелов, производимых с убойной дистанции. Я смазал по одному верзиле, зато попал в другого, который побежал к корралю, после чего продолжал посылать в краснокожих пулю за пулей.

Даже картечница Гатлинга не могла быть смертоноснее, ибо каждый в отряде был отличным стрелком, а это сорок человек с шестизарядными винтовками, не считая нескольких оригиналов со старыми длинностволками, которые, впрочем, тоже не мазали. Ружья Шарпа выпускали по шесть зарядов в минуту, а кольты даже еще больше. Не прошло и двух минут, как в поле зрения не осталось ни одного мужчины-индейца. Вся земля была усеяна телами, раненых среди которых тоже не было, ибо стоило кому-нибудь пошевелиться, как в него тотчас вонзались полдюжины пуль. С десяток успели добежать до корраля и сломя голову ринулись вдоль русла ручья, но далеко не ушли. Еще несколько отважно бросились через поток к нашей позиции, но не успели проделать и полпути по склону холма. Бойня закончилась.

Оставались еще викупы, и наши индейцы выдвинулись вперед с разных концов дефиле, начав методично втыкать в обтянутые шкурами стены одну зажигательную стрелу за другой. Когда жилища занялись, изнутри донеслись вопли, наружу хлынули женщины, среди которых встречались иногда воин-другой. Мужчин отстреливали, индианки же мельтешили, словно потревоженные муравьи. Пока они слепо метались между горящими викупами или пытались укрыться у подножья скал, нескольких, должно быть, подстрелили. Когда пальба стихла, долина была затянута густым облаком порохового дыма; не слышно было ничего, кроме треска пылающих викупов да приглушенных завываний насмерть перепуганных женщин и детей.

Из под деревьев стали появляться охотники, Иларио встал и дал нам сигнал спускаться вниз. Шли мы медленно и осторожно, без всяких там «ура» или кличей, поскольку победой такое не назовешь – охотники ведь не вопят, подбирая добычу. Прозвучали еще несколько выстрелов – это добивали раненых – и отрывистые команды. Затем мы молча прошлепали через ручей, направляясь в усеянному трупами лагерю, где нас поджидал Галлантин.

Для охраны женщин и коней были оставлены часовые, а потом заблестели ножи – охотники готовились приступить к тому, ради чего все затевалось. Не хочу беспокоить вас отвратительными подробностями, но упомяну о паре деталей, которые следует сохранить ради истории. Один «замшевый» был занят тем, что сдирал с трупа всю кожу головы, расположенную выше ушей, и его товарищ, ловко срезавший скальп только с макушки, заметил, что тот проявляет излишнее старание. На это первый возразил, что власти Чиуауа предпочитают получать целый скальп.

– Знаешь, некоторые сукины дети, – говорит он, пыхтя и отдуваясь, – ухитрялись сделать из одного скальпа два, так что мексы стали чертовски подозрительно относиться к маленьким скальпам. Хочешь получить всю сумму – притащи им целиковую шкурку! – Потом дернул за волосы. – Да что б тебя, ублюдок, ну, давай!

Еще я заметил, что все скальпы складируются в одну кучу, которую авторы популярных романов не преминули бы назвать «зловонной». И непонятно, с какой стати, поскольку они не воняли – это больше всего напоминало ворох грязного старого тряпья. Галлантин в оба приглядывал за тем, как их просаливают, и вел подсчет. Всего получилось сто двадцать восемь штук.

Вас может интересовать вопрос, снял ли я сам хоть один скальп. Отвечу, что нет. Прежде всего, я ни за какие коврижки не согласился бы прикоснуться к волосам индейца, а кроме того, эта работа требует навыка. Впрочем, меня посещала мысль, что неплохо было бы захватить что-нибудь на память – ну, вы меня понимаете. Как я писал в статье для «Филд», охотничий трофей на стене работает на реноме владельца: вот, допустим, голова изящной антилопы, а вот пучок волос с табличкой: «Мимбреньо-апач, лес Хила, 1849 г.». Я направился уже было к одному телу, лежавшему на склоне холма, постоял над ним с минуту, потом живо зашагал прочь. Убитому было лет восемь от роду.

Это, признаюсь вам, меня проняло. Это и еще та холодная, мастеровитая расчетливость, с которой работали скальпирующие. Среди них было несколько чокнутых, явно испытывающих удовольствие. Небезынтересно было наблюдать и за Грэттеном – очумелый взгляд, руки в крови по локоть, – но большинство хранили каменное спокойствие. И если вы возмущены их деяниями – не сомневаюсь, что так и есть, – то радуйтесь тому, что родились не в долине Дель-Норте и никогда с ними не пересечетесь.

Что до самой бойни, то мне слишком часто приходилось оказываться на противоположном конце, чтобы я мог принять все близко к сердцу. Скальпирование – занятие свинское, но неужто я стану жалеть мертвых апачей больше, нежели люди Нана-сагиба жалели нас под Канпуром? А если вам вдобавок приходилось отступать от Кабула, бежать из-под Исандлваны или перебираться через Альму, то вид сотни краснокожих без волос на макушке может показаться вам не слишком приятным, но, поразмыслив над тем, насколько они заслужили свою судьбу, вы вряд ли станете сильно жалеть о них.

Не берусь утверждать, что пребывал в наилучшем расположении духа или пообедал с аппетитом, и я был почти счастлив, когда Галлантин отрядил меня в число дозора, направленного патрулировать равнину на предмет появления индейцев. Признаков их присутствия не было – а это, знаете, самый скверный признак. Мы вернулись в лагерь под вечер. Трупы были убраны, в центре разведен большой костер. Вот-вот должна была начаться по-настоящему дьявольская работа.

Как помните, женщин, относительно непострадавших, согнали в кучу, и если в течение дня мне и приходила мысль об их судьбе, то думал, их отпустят, ну разве что позабавятся с ними маленько. Но оказалось, по законам шайки Галлантина женщин отдавали на ночь на произвол этих красавчиков, а поутру убивали и скальпировали, так же как и детей. Сомневаетесь в моих словах, загляните в академическую книжку мистера Данна[1031] и десяток других – и поймете, что разницу для пола и возраста «пройекто» предусматривал только в цене.

Я скушал жаркое, как полагается хорошему мальчику, и залил его несколько большим количеством кукурузного пива, нежели стоило. Тут ко мне и еще паре охотников подходит Иларио и сует нам кожаный мешочек. Он потряс его, и я, ничего не подозревая, сунул внутрь руку, как и прочие, и вытащил белый камушек. У тех двоих камушки оказались черными, они разразились проклятиями, а Иларио ухмыльнулся и махнул рукой.

– Felicitaciones, amigo![1032] – говорит. – Ты первый!

Недоумевая, я последовал за ним к костру, вокруг которого, с Галлантином на почетном месте, расположилась вся шайка. Перед предводителем стояли трое охотников, на отвратительных физиономиях которых играли широкие ухмылки. Товарищи осыпали троицу шутками, охотники же отвечали на них грубой похвальбой и жестами. Потом я заметил рядом четырех индианок и понял – видимо, они являлись сливками с добычи, поскольку все были молоды и привлекательны, насколько может быть привлекательной перепуганная насмерть скво в засаленной кожаной рубахе.

– Это он последний? – вопрошает Галлантин, и, видя это заросшее бородой лицо с нечистой кожей в окружении улюлюкающей толпы, вы согласились бы, что вряд ли нашлась бы лучшая модель для картины «Сатана и его присные». В деле эти ребята выказали себя расторопными и дисциплинированными, но теперь, под воздействием тизвина и кактусового сока, да еще в предвкушении забавы, вся их зверская сущность полезла наружу.

– Ну же, Иларио, поживее! – закричал Галлантин, и Барба повернулся лицом к нам и спиной к скво. – Кто получит ее?

Галлантин указывал на одну из девочек. Иларио, который ее не видел, усмехнулся и, выдержав театральную паузу, указал на плотного бородатого малого рядом со мной.

Издав радостный клич, мерзавец кинулся к своей добыче и, к моему изумлению, принялся лапать ее прямо на глазах у всех! Ну и вопили же эти красавчики: как сейчас вижу их оскаленные звериные морды и того бородача, который взгромоздился на скво – задница его мелькала, как локоть скрипача. Перекрикивая гомон, Галлантин указал на вторую девчонку, и Иларио выбрал следующего кандидата. Тому хотя бы хватило ума утащить свою полубесчувственную жертву в укромное место. Толпа демонов ухала вслед удаляющейся парочке. Пришел черед третьей индианки, и на этот раз Иларио указал на меня.

– Проклятье! – выругался стоящий рядом орангутанг. – Я хотел эту штучку!

Его разочарование вызвало всеобщую потеху.

– Ура, Джим остался с носом! Эгей, а она ведь тебе в самый раз!

Когда он удалился со своей добычей, горлопаны переключились на нас с третьей девушкой.

– Ну же, парень, налетай! Как, он – англичанин? Тогда давай приятель, познакомь ее со своим Юнион Джеком! Хей-хей!

Будь она самой Клеопатрой, я бы все равно не захотел ее в тот миг. Никогда в жизни не чувствовал себя менее похотливым. Да и чего ожидать в таком ужасном месте, после тех кошмарных сцен и среди орущей толпы? И даже если отбросить вышеперечисленное, ее внешность не располагала к утехам – вот еще доказательство того, насколько ошибочны могут быть поспешные выводы. Окинув ее взглядом, я увидел всего-навсего простую индейскую девчонку в неряшливом замшевом платье, отделанном бахромой, с длинными косами, ниспадающими вдоль пухлого перепачканного личика. От подруг ее отличало только одно – тогда как товарки плакали и тряслись, она стояла прямо, как шомпол, и не прятала глаз. Если ей и было страшно, девчонка этого не показывала.

– Давай же! – ревет Галлантин. – Чего ты ждешь, приятель? Забирай ее!

Он схватил индианку за плечо и швырнул мне под ноги. Сложности этикета – я не в силах был сообразить, как мне себя повести, в присутствии всей этой пьяной компании, выкрикивающей похабные советы и поощрения, и бородатого мужика, пыхтящего на своей жертве в паре шагов по соседству. Уйти прочь, быть может, или сказать: «Пташка моя»? Девушка поднялась на ноги, а я, не зная, как поступить, смотрел на нее и, сам не замечая того, отрицательно покачал головой. Толпа взвыла и забесновалась, и тут хорошо знакомый голос говорит:

– Да он не может! Наш большой грозный лайми[1033] скис! Ну так и быть, найдется человечек ему на замену!

Грэттен Ньюджент-Хэр, слегка покачиваясь от выпитого тизвина, выступил вперед. С торжествующей ухмылкой на лице он потянулся к девушке.

Ну, гордость меня не мучает, и от любой драки я стараюсь держаться как можно дальше – будь на его месте любой другой парень, я бы проглотил оскорбление и ретировался. Но это был ненавистный Грэттен, который путался со Сьюзи у меня за спиной, обладал мерзким носом и строил из себя бог весть что. И который, кроме того, преизрядно накачался, насколько можно было судить. К тому же ирландец ничего не ожидал. Он сжал девчонке руку, и тут я не выдержал: размахнулся что есть сил и врезал ему по физиономии. Парень отлетел, словно камень из пращи, упав на руки зрителям, выражавшим свой восторг улюлюканьем. Не прошло и секунды, как он, словно кошка, вскочил на ноги. Из носа у него хлестала кровь, в глазах горела ненависть, а в руке сверкал томагавк.

Бежать было поздно. Я поднырнул под смертоносный удар и отпрыгнул. Галлантин вскричал: «Держи-ка, парень!» – и, вытащив свой «боуи», кинул его мне. Я нащупал и схватил нож, одновременно уворачиваясь от нового наскока Грэттена. Лезвие чиркнуло по левой руке и я, ослепленный болью и ужасом, рубанул, метя в лицо. «Боуи», к слову, не нож даже, а настоящий заостренный тесак с двухфутовым лезвием, и попади я ему по голове, на ужин у нас были бы свежие мозги, но ирландец успел перехватить мою кисть. В приступе паники я навалился на него всем телом и вот мы уже лежим на земле – Флэши наверху. Но пьяный или нет, он оказался юрким, как ящерица, и выскользнул. Когда мы оба встали, его острый, как бритва, топорик снова взметнулся в ударе. Лезвие прошло так близко, что задело, как мне показалось, волосы, но прежде чем противник успел развернуться, я вцепился ему левой рукой в глотку, собираясь правой выпустить кишки, но он снова умудрился перехватить мою кисть. Я заревел от страха и ярости и приподнял левый локоть, чтобы не дать ему орудовать томагавком. Как бы ни был крепок мой враг, с Флэши в момент пробуждения в нем первобытной силы труса, бьющегося за жизнь, ему было не совладать. Я буквально на себе протащил его несколько шагов и одним сокрушительным толчком кинул прямо головой в костер.

Под оглушительный рев зрителей ирландец выкатился из костра, разбрасывая искры. Рубашка его тлела. Я собирался было дать деру, но, увидев, насколько он беззащитен, прыгнул на него и, промахнувшись, пропахал клинком по земле. Грэттен попытался схватить меня, и когда мы сцепились, стоя на коленях, я ухитрился изо всех сил двинуть ему по лицу. Удар отбросил его в сторону, но он мигом поднялся и взметнул топор. Мне едва удалось заблокировать удар предплечьем. Давление на руку заставило меня отклониться, ирландец навалился, издав ужасный крик, лицо его оказалась в считанных дюймах от моего – рот раскрыт, глаза выпучены. И тут я почувствовал, что тело противника обмякает, а по правой моей ладони бежит что-то горячее. Напрыгнув на меня, Ньюджент-Хэр сам насадился на мой «боуи».

Я толкнул его, и пока выбирался, тело перевернулось и распласталось на спине с выступающей из живота рукоятью. Некоторое время я не мог прийти в себя – передо мной валялся труп, а буквально в нескольких шагах от него лежал – все еще верхом на своей скво – бородатый детина, таращившийся на меня круглыми от удивления и испуга глазами. Вот как стремительно все произошло: несколько секунд отчаянной схватки, в которой нет места бегству или примирению, и вот Ньюджент-Хэр уже плавает в луже крови, пялясь на костер стекленеющими глазами, а из брюха у него торчит эта ужасная штуковина.

Я стоял, как одурманенный, в воцарившейся тишине, а с правой моей руки стекала кровь. На меня смотрели лица: изумленные, озадаченные, застывшие в усмешке и просто заинтересованные. Подошел Галлантин, наклонился, и когда он вытащил свой нож, наблюдатели издали невольный вздох. Предводитель посмотрел на меня, потом на девушку, застывшую, словно статуя, с прижатыми ко рту ладонями. Потом кивнул.

– Ладно, парень, – обратился он ко мне дружелюбно. – Думаю, ты заслужил ее на эту ночь.

И все. Ни возмущения, ни выговора, ни замечания даже. По их правилам все было честно – и точка. (Много лет спустя мне довелось рассказать эту историю одному парню в мантии юриста, и тот заявил, что в цивилизованном суде мне дали бы два года за убийство в драке.) Я же был словно не в себе – это был не первый человек, убитый мной в схватке один на один: вспомнить хотя бы черномазого, который прикончил Икбала, стражника-хова на Мадагаскаре, ну и, конечно, моего драгоценного приятеля де Готе, отправившегося вверх тормашками в водопад Йотуншлухт. Но все те убийства я вершил с открытыми, так сказать, глазами, а не в угаре ярости во время сумасшедшей свалки, закончившейся, слава богу, прежде, чем толком началась.

Как бы ни был я ошарашен, инстинкт подсказывал, что второй раз отклонять любезность Галлантина не стоит. Вот вам хороший совет: если охотники за скальпами предложат вам скво, берите не раздумывая. Если у вас не будет настроения поразвлечься с ней, можете поучить ее таблице умножения, почитать «Тинтернское аббатство»[1034] или показать, как надо вязать колышку[1035]. Полагаю, я схватил ее за руку, и случившееся недавно отбило у нее желание противоречить. Следующее, что помню, это как я сижу, едва живой, привалившись к дереву в рощице за корралем, а она стоит, как истукан, и пялится на меня. Очухавшись, я выпрямился и посмотрел на нее – без вожделения, как понимаете, просто с любопытством. Здесь, вдали от огня, было довольно темно, и я поманил ее к себе, чтобы разглядеть ее лицо. Она подчинилась.

Как уже говорилось, у девушки были пухлые щечки, не вызывавшие аппетита под таким слоем грима. Аккуратный носик с горбинкой, маленький ротик с плотно сжатыми губами, миндалевидные глаза под широким лбом; вони от нее тоже не чувствовалось, хотя одета она была в рваное перепачканное платье. Скрытое под ним обещало выглядеть недурно, но я был слишком потрясен и измучен, чтобы думать об этом. Девушка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но без страха. А потом сделала нечто совсем неожиданное. Она вдруг упала на колени, сжала мои ладони своими и, глядя мне прямо в глаза, произнесла:

– Gracias[1036].

Я чуть не подпрыгнул.

– Entiende Espanol?[1037] – спрашиваю.

– Si[1038], – кивнув, отвечает она.

Потом индианка посмотрела туда, где полыхал огонь и вздрогнула, а когда снова повернулась ко мне, на глазах ее показались слезы, а губы приоткрылись и задрожали.

– Muchas gracias![1039] – выдохнула она, положила голову мне на колени, обхватив их руками, и от души разрыдалась.

Ну, некоторые любят, когда их утешают, так что я стал гладить ее по голове, бормоча какие-то банальности. Девушка подняла лицо и молча уставилась на меня, потом глубоко вздохнула, но несколько подпортила эффект, смачно высморкавшись в сторону. Утерев слезы, она продолжала мрачно наблюдать за мной, и чтобы развеселить ее, я потрепал милашку по щечке и подарил галантную улыбку, приберегаемую для женщин, в которых не заинтересован. Она смущенно улыбнулась в ответ, обнажив вполне хорошенькие зубки. Мне пришло в голову, что если ее отмыть и причесать, девчонка станет весьма аппетитной. Так как я уже более-менее пришел в себя, то осторожно положил руку ей на плечо. Глаза ее чуть-чуть расширились, но и только, так что я шаловливо подмигнул и очень медленно стал скользить пальцами за ворот платья, давая ей все шансы выразить свое возмущение. Оного не последовало – взгляд оставался таким же серьезным, но когда ладонь моя наполнилась, с губ девушки слетел легкий вздох, и она выпрямилась, стоя на коленях. Клянусь Юпитером, материал был первый сорт, и я окончательно стал самим собой. Я нежно потискал ее, спрашивая себя, согласна ли она или просто заставляет себя покориться неизбежному. Я предпочитаю, когда женщина делает все по желанию, поэтому, легонько поцеловав ее, спросил:

– Con su permiso?[1040]

Индианка вздрогнула, на миг совершенно растерявшись, потом опустила взор и – готов побиться об заклад – улыбнулась, ибо, взглянув на меня искоса, немножечко вскинула подбородок в кокетливом жесте, свойственном всем этим кокеткам от Таунбридж-Уэллс до Паго-Паго[1041], и промурлыкала:

– Como quiera usted[1042].

Я усадил ее себе на колени и поцеловал по-настоящему. И если вам скажет кто-нибудь, что поцелуи у индейцев не в ходу, не верьте. Только я успел стащить с нее платье, как внимание мое привлекло нечто странное, происходившее у костра, частично загороженного от нас ветками.

У огня плясал человек. Но в тот же миг я сообразил, что это не танец – мужчина шатался в агонии, сжимая руками нечто, торчащее у него из шеи. Крик взметнулся над деревьями, но тут же потонул в грохоте выстрелов и свисте стрел. Вокруг костра метались люди, вопя и суетясь. Я вскочил на ноги, отбросив в сторону свою «лесную жемчужину». Окружающий лагерь лес огласился леденящим душу воем, раскатывающиеся эхом выстрелы заполнили всю долину, из зарослей выскакивали наружу темные фигуры. Все произошло за секунду: я видел у костра Галлантина, размахивающего ружьем, потом он и все остальное медленно закружилось перед моими глазами и пропало; тело мое вздрогнуло, онемение в голове обернулось невыносимой жгучей болью, и я провалился во тьму.

XI

Не подлежит ни малейшему сомнению, что публичная школа суть благо. Она не сделает из вас образованного человека, джентльмена или христианина, зато научит выживать и приспосабливаться, снабдив заодно еще одним бесценным качеством – стилем. Вот Грэттен Ньюджент-Хэр был лишен стиля, и полюбуйтесь, что с ним стало. А вот у меня, напротив, чувства стиля – хоть отбавляй, и именно благодаря этому я уцелел тогда, в сорок девятом, в лесу Хила, как пить дать.

Я вот о чем: любой другой из шайки Галлантина, дай ему девчонку из апачей, набросился бы на нее, как бык на ворота. Я же, решив по здравом размышлении, что мне в общем-то все равно, взялся за дело с изяществом. Не спорю, главной причиной было то, что так удовольствия больше. Но я ведь знаю, как к этому делу подойти – терпеливо, плавненько и… со стилем.

Убедиться в эффективности метода можно на примере обращения несравненного Флэши с этой бедняжкой-индианочкой. Вот она перед вами – беззащитная пленница самых отвратительных подонков Северной Америки, перебивших прямо у нее на глазах мужчин племени и намеревающихся подвергнуть ее многократным надругательствам, пыткам (быть может) и казни (это наверняка). И тут появляется красавчик с шикарными бакенбардами, который не только собственной рукой убивает негодяя, оскорбившего ее, но и обращается с ней по-доброму, проявляет терпение и даже спрашивает разрешения, собираясь потискать. Сначала она чувствует удивление, потом благодарность, а затем – поскольку в глубине души ее прячется маленькая распутная шлюшка, – готова с радостью ему отдаться. И все это благодаря стилю, привитому доктором Арнольдом, хотя вряд ли мой почтенный директор мог предполагать, что его трудами воспользуются именно таким образом.

И заметьте, что из всего этого вышло. Когда соплеменники перебитых апачей напали ночью на охотников за скальпами, девушка испугалась за своего защитника. Если он присоединится к сражающимся – это последнее, что входило в мои намерения, но ей-то было невдомек, – то неизвестно, чем все для него закончится, поэтому она, выказав недюжинное присутствие духа, обеспечивает его нейтралитет посредством сильного удара камнем по голове. Затем, пока ее сородичи уничтожают или угоняют в плен мародеров (спаслись только Галлантин и еще несколько человек)[1043], она предпринимает шаги, чтобы отвратить от своего спасителя страшное возмездие. А будь он человеком, лишенным стиля, красавица первая кинулась бы на него с раскаленным докрасна ножом.

Но мне вдобавок сильно повезло. Будь она обычной индейской девчонкой, читать бы вам: «Флэши, род. 1822, ум. 1849, мир его праху», и даже строки в «Газетт» не напечатали бы. Спасители не стали бы ее и слушать, сочтя меня еще одним белым охотником за скальпами и очередным экземпляром для своих зверских опытов. Но так как моя индианка была не абы кто, а Сонсе-аррей (Утренняя Звезда), Разгоняющая Облака Женщина, четвертая и любимейшая дочь Мангас Колорадо (Красные Рукава), великого вождя мимбреньо, повелителя Хилы и грозы прерий от Льяно-Эстакадо до Вырытого Богом Большого каньона, славная также тем, что никогда в жизни не работала и не было с начала времен ни одной другой женщины, имевшей более полную коллекцию бус и брелоков, то даже воины бронко[1044] с налитыми кровью глазами сочли за лучшее не гладить ее против шерсти.

Так что они ограничились тем, что раздели мое бесчувственное тело и подвесили его вверх тормашками на тополе, рядом с дюжиной прочих охотников за скальпами, имевшими несчастье остаться в живых после нападения. Затем индейцы, следуя традиции, разложили под нашими головами костры, но по настоянию Сонсе-аррей повременили разжигать мой до поры, пока она не изложит свою просьбу перед вождем. Пока же апачи коротали время, сдирая неспешно кожу с моих бедных товарищей – занятие, к которому моя красавица, наряду с остальными скво, радостно присоединилась. Благодарение Богу, я пребывал в полном бесчувствии.

Придя в себя, я почувствовал, что ослеп, в ушах стоял гул, а все тело ныло. Будто этого мало, рядом кто-то непрерывно молил по-испански о пощаде и выл от ужаса. Тогда я не знал, но это был подвешенный на соседнем дереве Иларио, заживо поджаривавшийся на огне. Крики постепенно ослабели до повизгиваний, заглушаемых отдаленным хором криков, стонов и сумасшедшего хохота. Люди, располагавшиеся ближе ко мне, говорили на смеси испанского с каким-то незнакомым языком.

Я пытался открыть глаза и встать, но нигде не мог нащупать землю – вот на что похоже, когда, очнувшись, ты обнаруживаешь себя подвешенным на дереве головой вниз. Мне казалось, что я плыву, при этом ноги у меня оторваны напрочь. Потом глаза мои открылись, вместе с запахом дыма и крови, и я увидел человеческие фигуры, только почему-то перевернутые. Тут до меня дошло, где я, и жуткое воспоминание о тех трупах на асиенде промелькнуло в моем мозгу. Я попытался закричать, но не смог.

– Por que no?[1045] – были первые слова, которые мне удалось разобрать.

Произнесены они были таким густым и хриплым басом, что с трудом верилось в его принадлежность человеческому существу. (Кстати сказать, дальнейшее знакомство с его обладателем только укрепило меня в этих сомнениях.) Отвечал женский голос, высокий и сердитый, по большей части по-испански. Чьи-то мужские голоса вклинивались в реплики женщины, и, стараясь оборвать их, она время от времени переходила на неизвестный язык, видимо, апачский.

– Потому что он был добр ко мне! Тогда как другие, вроде этого паршивого пса, – тут раздался звук пощечины и взрыв хохота – это она ударила несчастного Иларио, – хотели изнасиловать и убить меня, он сражался за меня, убил одного из них и был добр ко мне! Оглохли вы все, что ли? Он не злой, как остальные!

– Но у него белые глаза! – кричит какая-то сволочь. – С какой стати нам щадить его?

– Потому что я так сказала! Потому что он спасал мне жизнь, пока вы, трусы, дрыхли, прятались или… или испражнялись в кустах! Я говорю, что его не убьют! Я прошу отца подарить ему жизнь! И глаза у него не белые, они черные!

– Но он пинда-ликойе, враг! Он американо, охотник за скальпами, убийца детей! Посмотри на тела наших людей, замученных этими зверями…

– Он не делал этого! Если бы делал, то разве стал бы помогать мне?

– Хух! – раздалось понимающее хмыканье. – Тебе любой мужчина поможет! И злой и добрый – тебе подвластно искусство добиваться помощи.

– Лжец! Свинья! Ублюдок! Мерзкая куча бизоньего помета…

– Баста! – снова вмешался бас. – Если его не убить, то что с ним тогда сделать? Обратить в рабство?

Это, похоже, поставило ее в тупик. Она заколебалась, послышались скептические смешки, окончательно взбесившие девушку. Она разразилась страстной речью, заявляя, что как дочь вождя будет делать все, что ей вздумается. Заявление было встречено собранием с иронией, раздирайтесь, мол, мисс, как вам заблагорассудится, а лидер оппозиционной фракции высказал предложение, что если ей угодно выйти замуж за белоглазого подонка, то… Как понимаете, я передаю вам эту дискуссию настолько, насколько мог расслышать и разобрать слова.

– А если и угодно, что тогда? – вопит мадам. – Он храбрее и красивее любого из вас! Вы же воняете! Черный Нож воняет! Эль-Чико воняет! Раззява воняет! А ты, Васко, воняешь хуже всех!

– Значит, мы все воняем, за исключением этого типа? И отец твой тоже воняет? – бас, похоже, приблизился, затуманенным взором я мог разглядеть две массивные ножищи под кожаным килтом, обутые в мокасины. – Он большой, даже для американо. Большой, как «полосатая стрела»[1046].

– Не такой большой, как ты, папа, – говорит она, сама любезность. – И не такой сильный. Но он крупнее, сильнее, отважнее, быстрее и красивее, чем Васко. Впрочем, по сравнению с ним даже задница шахтера прекрасной покажется!

Я, надо полагать, лишился чувств, поскольку это все, что осталось у меня в памяти. Затем, пребывая в полубессознательном состоянии, я смутно слышал каких-то женщин, ощущал руки, втирающие в меня что-то – какой-то жир или масло, как показалось мне. Мне дали выпить чего-то, и боль в голове отступила. Потом помню, как лежу в викупе, а какая-то грязная старуха пихает мне в рот месиво из мяса и кукурузы. А вот меня тащат на носилках, сквозь ветви деревьев мелькает небо. Но ярче всего отложились у меня дьявольские кошмары. Вот я свисаю над костром, а следующую минуту уже лечу головой вниз в ледяную бездну колодца в Йотунберге, а в ушах раздается смех Руди Штарнберга. Сквозь воду ко мне подступают лица женщин: Элспет – в обрамлении золотистых волос, милое и улыбающееся; Лолы – с сонными глазами и приоткрытыми в насмешке губами; Клеонии – бледное и прекрасное. Оно приближается, тихо напевая «Oh-ho-ho, avec mes sabots!»[1047], и вдруг это уже Сьюзи, которая торомошит, ласкает и милует меня, что было бы очень даже приятно, не виси мы вниз головами в окружении спорящих по-испански парней. Среди них Арнольд, который твердит, что всем охотникам за скальпами в Рагби превосходно известно, что герундий является прилагательным в форме страдательного залога. Черити Спринг орет, что, дескать, есть один, который об этом не знает, и этот неблагодарный сукин сын подвешен вместе со своей жирной шлюхой за пятки, и самое время ему умереть. Арнольд в ответ трясет головой и голос его разносится далеко-далеко: «Боюсь, капитан, нам не удалось…». Пухлое, радостное лицо Сьюзи начинает отдаляться, кожа темнеет, сияющие зеленые глаза становятся совсем другими, темными и блестящими, они глядят на меня из-под раскосых век, в которых есть что-то восточное. Глаза прекрасные, похожие на два жидких бриллианта, они смотрят внимательно, впитывая все, что видят. «Кто бы ты ни была, – думаю я, – тебе нет необходимости говорить…»

… Надо мной, глядя сверху вниз, стояла скуластая девушка-индианка. Я лежал в викупе, накрытый одеялом, и пережитый в сновидениях кошмар обратился вдруг в реальность с ударом ноги, обрушившимся под ребра. Нога принадлежала одному из самых уродливых дьяволов, что мне доводилось видеть: молодой апач в кожаной повязке и леггинах, на плечи накинута грязная куртка, сальные волосы перехвачены на лбу лентой, обрамляющей лицо, какие увидишь только в комнате страха. Даже для апача он был уродом: злые угольки глаз, крючковатый нос, узкая жестокая щель рта, не смягчившаяся, даже когда он рассмеялся, широко разинув рот и обнажив кривые зубы.

– Поднимайся, перро! Пес! Гринго! Пинда-ликойе!

Если бы вы сказали мне тогда, что этот монстр станет в один прекрасный день самым ужасным индейцем всех времен и народов, кошмаром половины континента, я бы вам поверил; а вот если бы сказали, что он сделается однажды лучшим моим другом среди индейцев – ни за что не поверил бы. Но в обоих случаях вы были бы правы, причем до сих пор – сейчас он уже дряхлый старик, и когда мы встречались в прошлом году, мне пришлось придерживать его при ходьбе, но по сей день в долине Дель-Норте матери пугают его именем детей, а что до дружбы, то, как говорится, подлец подлеца… К тому же мы ныне уже единственные такие, оставшиеся от тех времен. Но при первой нашей встрече он едва не отбил мне все на свете, и я был чертовски рад, когда девушка успела закричать прежде, чем апач нанес следующий удар.

– Прекрати, Раззява! Не тронь его!

– С какой стати? Мне нравится! – снова гоготнул красавчик, распахнув пасть; но сдался и отошел, что было хорошо вдвойне, так как вонял он, как козел на церковных хорах.

Я все же счел за лучшее подчиниться и стал подниматься. Несмотря на слабость и головокружение я отдавал себе отчет, что единственная моя надежда выжить в этой ужасной заварухе покоится на девушке, которую я спас… Должно быть, это она говорила, когда я беспомощно висел на дереве, а теперь заступилась за меня снова, причем властно. Девчонка явно заслуживает любых проявлений благодарности, какие я смогу ей выказать. Поэтому я с трудом поднялся, охая от боли и не выпуская из одеревеневших рук одеяла, прикрывавшего срам, и принялся лепетать подобострастно: «Мучас, мучас грасиас, сеньорита». Раззява заворчал, как злобный пес, но она кивнула и молча разглядывала меня несколько минут. Шикарные глаза выражали любопытство и задумчивость, словно я был неким товаром в витрине магазина, и ей предстояло решить, покупать его или нет. Я стоял, пошатываясь и обливаясь потом, стараясь сохранить дружелюбный вид, и в свою очередь рассматривал ее.

При свете дня девчонку вовсе нельзя было счесть непривлекательной. Округлая мордашка, отмытая и умащенная, выглядела свежей, как яблочко, полные губки манили к себе. Фигуру можно было охарактеризовать скорее как плотную, чем как худощавую – мускулистая этакая крошка, по-девичьи пухленькая, ибо ей вряд ли было больше шестнадцати. По апачским стандартам одета она была как королева: тонкой выделки замшевое платье с бисером, обшитое ниже колен бахромой, над изготовлением которой дюжине скво пришлось корпеть, наверное, целую неделю; украшенные геометрическим орнаментом мокасины, на лбу кружевной шарфик, а серебра и безделушек на ней висело столько, что хоть лавку открывай. Внешность была типично индейская, но сквозило в ней нечто такое холодное, почти презрительное, что не вязалось с плотной маленькой фигуркой и варварской роскошью. Этот безразлично-высокомерный взгляд подходил скорее богатой асиенде, нежели викупу. Знай я, что мать ее была чистокровной испанской идальгой с именем в три фута длиной, все вопросы отпали бы сами собой.

Она вдруг нахмурилась.

– Какие страшные волосы у тебя на лице. Ты их срежешь?

С перепугу я залепетал, что, мол, конечно, мэм, как прикажете, а Раззява сплюнул и буркнул, что, на его вкус, он срезал бы побольше, чем баки. После чего перешел к леденящим душу анатомическим подробностям, но девушка цыкнула на него, потом снова пристально оглядела меня своими раскосыми глазами и спрашивает преспокойно так:

– Я тебе нравлюсь, пинда-ликойе?

У меня тогда и в мыслях не было, ради чего проводится такая тщательная инспекция, зато я отчетливо понимал, что между мной и мучительной смертью стоит только добрая воля этой юной дамы. Проигнорировав хмыкнувшего при этом вопросе Раззяву, я рассыпался в комплиментах, развеивая всякие сомнения, и она хлопнула в ладоши.

– Bueno![1048] – воскликнула она и засмеялась, с торжеством глянув через плечо на Раззяву и сопроводив это жестом и апачским словечком, вряд ли, как мне кажется, подходившим для леди. Одарив меня на прощание страстным взглядом, она упорхнула, а Раззява, громко пукнув в качестве комментария, ткнул большим пальцем, указывая на мою одежду, сваленную в углу. Он недружелюбно наблюдал, как я надеваю штаны, рубашку и натягиваю сапоги. Все тело ныло, но головокружение прошло, и я рискнул спросить у него, кто эта девушка.

Он нехотя процедил:

– Сонсе-аррей. Дочь Красных Рукавов.

– А это кто такой?

Черные глаза впились в меня с недоумением и недоверием.

– Странный ты какой-то, пинда-ликойе. Ты не знаешь Мангас Колорадо? Ба! Ты врешь!

– Никогда не слышал о нем. А чего хочет от меня его дочь?

– Это ты ее спрашивай, – и он снова хохотнул, раззявив рот. – Хух! Надо было тебе уронить свое одеяло, белоглазый! Пошли!

Апач вывел меня из викупа.

В слепящих лучах солнца нас поджидала пестрая толпа из детей и женщин, поднявших при виде меня злобный вой. Они потрясали палками и плевались, но Раззява вытащил из-за пояса пращу и несколькими взмахами расчистил дорогу. Я последовал за ним мимо сборища викупов и пустыря в направлении нескольких полуразрушенных зданий и руин большого треугольного форта, перед которым собралась еще другая толпа. Как далеко находились мы от долины бойни, сказать не могу – местность тут была совсем иная, с разбросанными по песчаной равнине невысокими холмами и одинокой горой, господствующей над ландшафтом. Все выглядело так, как будто здесь размещается постоянный лагерь.[1049]

Перед фортом большим полукругом расположились сотни две апачей, и если вы скажете, что вам тоже случалось видеть в Азии или Африке преотвратных страхолюдин, забудьте – эти были хуже, слово даю. Мне доводилось встречать охотников за головами с реки Флай, которые уж точно не оскары уайлды по наружности, а еще узбеков и зулусов-удлоко, среди которых многие способны составить конкуренцию Ирвингу[1050]. Но у всех у них только облик страшен. А если хотите понять, что значит внутреннее уродство, идущее из глубины души и окутывающее чужака волной яда и злобы, то отправляйтесь со мной на собрание апачей из Хила. Впрочем, нет, лучше не стоит. Когда увидите эти змеиные глаза, горящие на искаженных яростью звериных физиономиях, вы познаете, что такое настоящая ненависть, и никогда не спросите вновь, почему остальные индейцы называют их попросту «враги».

Апачи, рассевшиеся под стеной форта, молча наблюдали за нашим с Раззявой приближением. Сидящих было шестеро, скорее всего, они были старейшинами, так как в отличие от прочих носили рубашки, килты и кожаные шапочки или повязки. Но только на одного из вождей стоило посмотреть.

Это был человек лет пятидесяти и, без сомнения, самый крупный из всех, что мне доводилось видеть. Я на два дюйма перерос шестифутовую отметку, он же был выше меня на полголовы, но даже не рост, а обхват заставлял вас изумленно ахнуть. От плеча до плеча в нем было три с половиной фута – я это точно знаю, ибо видел однажды, как он держал кавалерийскую саблю поперек груди, и острие не выступало за туловище. Массивные ручищи толщиной с мою ногу обрисовывались буграми мышц под рубашкой из кожи, торчащие из-под килта колени напоминали мельничные жернова. Голова была соразмерна туше, лицо злобное, с горящими черными глазами, выглядывавшими из-под низкой шляпы с орлиным пером. Мне не единожды доводилось переживать мучительные спазмы при виде жутких великанов, но никто из них не мог сравниться по эффекту с прославленным вождем Мангас Колорадо – вот кто был воистину ужасен. С минуту он разглядывал меня, потом отвел глаза. Тут я заметил, что моя девчонка наряду с несколькими другими молодыми женщинами тоже здесь. Они сидели на коленях на одеяле, расстеленном перед толпой. Девушка выглядела озабоченной, но решительной.

Чего я не знал, так это того, что как раз в этот момент шли оживленные дебаты, и на повестке стоял вопрос: что делать со стариной Флэши? Мнение большинства клонилось к тому, что меня следует подвесить за пятки и подвергнуть процедуре, которую я должен был пережить уже давно, если бы не непредвиденное вмешательство юной Сонсе-аррей. Единственные голоса против принадлежали самой девице, ее подружкам, а также ее обожающему отцу, Мангас Колорадо. Первые, являясь всего лишь женщинами, не решали ничего, второй решал все. Но легко было догадаться, что вождь просто пытается угодить ей, потому как у старого вдовца и отца трех замужних дочерей Сонсе-аррей осталась единственной опорой, способной подать тапочки, принести воды и примучить посетителей. Однако было ясно, что благодушие его имеет пределы, и вождь довольно резко заметил дочери, что сейчас самое время изложить все соображения, касающиеся пинда-ликойе. Правда ли, что она действительно намерена выйти замуж за этого мерзавца, белоглазого, охотника за скальпами? (Звучат крики «Нет! Нет!» и «Позор!».) Не позволено ли будет ей напомнить, продолжает вождь, что Сонсе-аррей уже отвергла половину завидных женихов племени? Но если ее интересует этот гринго, пусть только скажет, и Мангас либо благословит его, либо даст своей шайке сигнал устроить ему польку на тополе. (Реплики «Правильно! Правильно!» и бурные продолжительные аплодисменты.)

Вот тогда Сонсе-аррей, в компании Раззявы на случай, если пленник вздумает вдруг бунтовать, пошла и обследовала меня тем пристальным взглядом, который я уже описывал. Потом вернулась к папочке и объявила, что желает замуж за этого парня. (Оживление в зале.) Друзья и близкие начали напирать на факт неприемлемости союза, Сонсе-аррей парировала, что прецеденты браков с пинда-ликойе существуют, примером чему – ее отец, и что обвинения в причастности ее суженого к охоте за скальпами сфабрикованы отвергнутыми ухажерами. (Вопли «Ах!» и «Назови их!».) Хорошая подруга девицы, Алопай, дочь Ноппозо и жена знаменитого Раззявы, была вместе с ней пленницей и может засвидетельствовать, что подсудимый не снимал скальпов. (Шум, стихший с появлением на сцене предмета обсуждения, конвоируемого Раззявой.)

Будь я в курсе вышесказанного и знай любопытные факты о том, что индейцев не пугает «цветной барьер»[1051], а девушки апачей славятся свободой в выборе мужей, то дышал бы легче, хотя сомневаюсь – вряд ли кому удалось бы чувствовать себя в своей тарелке в присутствии Красных Рукавов. Вождь вперился в меня взглядом страдающего от запора василиска и прогудел по-испански своим органным басом:

– Как тебя зовут, американо?

– Флэшмен. Я не американо. Инглесе.

– Флэжман? Инглесе? – Черные глаза блеснули. – Тогда почему ты не в стране Снежной Женщины? Зачем здесь?

Мне потребовалось время, чтобы сообразить – под Снежной Женщиной подразумевается не кто иная, как наша милостивая королева, прозванная так из-за канадских владений. Мне приходилось слышать различные странные имена, которыми ее награждали индейцы: Большая Женщина, Великая Белая Мать, Бабушка (несколько позднее) и даже Старая Скво Генерала Гранта. Последнее принадлежало одному сиу, который уверял, что королева и Грант были некогда мужем и женой, но потом она выставила его вон. Вот это мне понравилось.

Я ответил, что приехал по торговым делам, в результате чего поднялся сердитый вой. Мангас Колорадо наклонился.

– Ты продаешь скальпы мимбреньо мексиканцам! – прохрипел он.

– Это не правда! – заявил я твердо, насколько мог. – Я был в плену у бандитов, напавших на ваших людей. Я не снимал скальпы.

Хотя мое заявление, о чем я не знал, было подтверждено Сонсе-аррей и Алопай, толпа недоверчиво загудела. Мангас успокоил ее, воздев руку, и выдохнул:

– Охотник за скальпами или нет, ты был с врагом. Почему мы должны сохранить тебе жизнь?

Чертовски сложный вопрос, когда его задают такие уста, но прежде чем я успел прикинуть варианты ответов, моя маленькая Покахонтас[1052] была уже тут как тут. Сжав кулачки и сверкая очами, она накинулась на него, как болонка на мастифа.

– Потому что он – мой избранник! Потому что он сражался за меня и спас меня, и был добр ко мне! – Девушка смотрела то на отца, то на меня, а по щекам у нее ручьями текли слезы. – Потому что он второй мужчина в моем сердце после отца, и я выйду или за него, или ни за кого больше!

Да, для меня это была новость, хотя ее поведение в викупе позволяло предположить наличие неких замыслов. И если энтузиазм с ее стороны вам покажется несколько скороспелым, замечу, что и впрямь защитил ее, да и очень походило на то, что в том сезоне среди североамериканских женщин распространилось поветрие ходить под венец с Флэши. Надежда колыхнулась во мне, чтобы ухнуть опять, стоило дорогому папаше встать на свои гигантские ходули и притопать ко мне, желая рассмотреть поближе. Это было все равно что наблюдать приближение каменного истукана с острова Пасхи. Вождь навис надо мной, обдав изо рта ароматом сильно ношенных сапог. Добавьте к портрету еще и налитые кровью глаза.

– Что скажешь, пинда-ликойе? – спрашивает он, и в каждой складке ужасного лица читалось угрюмое недоверие. – Ты знаком с ней лишь несколько часов: что может она для тебя значить?

Будь передо мной цивилизованный кандидат в тести, я, смею заметить, нес бы какую-нибудь лирическую чепуху и адресовал бы его к своему банкиру, но в настоящем случае позволь себе одно лишнее слово или чрезмерное проявление чувств – и через миг запоешь: «Кто кинуть дом готов и висеть в глуши лесов»[1053]. Так что я придал себе вид простой и мужественный и, не сводя с Сонсе-аррей решительного взгляда, перевел на испанский фразу, которую Дик Вуттон использовал в разговоре с шайенами:

– Когда я смотрю на нее, сердце мое парит в небесах.

Она прямо завизжала от удовольствия и забарабанила кулачками по коленкам. Толпа шумела, а Мангас не мигая глядел на меня.

– Это слова, – проскрипел он, как гравий под ногами. – Но что нам известно о тебе, кроме того, что ты – пинда-ликойе? Как узнать, что ты достоин ее?

Не имелось, похоже, особого смысла говорить, что я учился в Рагби у Арнольда или что сбил пять калиток из двенадцати в матче против сборной «Англии XI», поэтому я избрал наиболее подходящую, на мой взгляд, линию и поведал ему, как служил с солдатами Снежной Женщины в далеких странах и посчитал «ку» на воинах юта и кайова (и это было правдой, хоть и противоречило моему намерению). Вождь слушал, а Сонсе-аррей с гордостью озирала примолкнувшую толпу. Вдруг один молодой детина, обнаженный, если не считать мокасин и набедренной повязки, зато с ожерельем из серебряных украшений, выскочил вперед и принялся лопотать что-то по-апачски. Как я потом узнал, это был Васко, отвергнутый ухажер, наружность и аромат которого без обиняков прокомментировала Сонсе-аррей. По племенным стандартам, он был женихом состоятельным – шесть лошадей, дюжина рабов и все такое – и обещающим сделать хорошую карьеру. Полагаю, Васко был до глубины души уязвлен тем, что какой-то презренный белоглазый преуспел там, где он потерпел фиаско, и хотя я не понимал ни слова из его речи, смысл ее явно не выражал симпатий к пленнику. Истощив запас ругательств, воин воткнул свой томагавк в землю прямо у меня под ногами. Значение этого жеста понятно на любом языке. Наступила гробовая тишина, все взоры устремились на меня.

Вам прекрасно известно, каково мое мнение о смертельных поединках. Я бежал от них больше раз, чем мог сосчитать, и ни разу в жизни не пожалел об этом, а эти десять стоунов мускулистой, тренированной ярости – притом что юноша наверняка был проворен, как белка, да и сложен, как чемпион в среднем весе – были последним, с чем я хотел бы померяться силами. Ничего доброго из этого не выйдет. Но, помня, что налитые кровью глаза Мангаса неотрывно наблюдают за мной, я понимал, как будет воспринят отказ. Нет, это случай, когда спасти может только расчетливый блеф, когда сердце едва не выскакивает из груди, а на лице не дрогнет и мускул. Так что я поглядел на топор, на разъяренного Васко, Мангаса и пожал плечами.

– А стоит ли? – говорю. – Ради нее я убил уже человека получше, чем он. Да и скольких еще придется убить?

За спиной у меня что-то скрипнуло – это засмеялся Раззява. Легко было догадаться, что имя ее отвергнутым возлюбленным – легион. По лицам некоторых собравшихся тоже пробежали улыбки, но моя леди оставалась совершенно серьезна. Кто такой Васко, спросила она, чтобы встревать? И с какой стати такой прославленный воин, посчитавший «ку» и убивший ради нее, должен принимать вызов какого-то выскочки, только-только совершившего свой четвертый военный поход?[1054] Она буквально визжала, наседая на него, и толпа заволновалась, явно не симпатизируя ей, как я подметил. Раззява буркнул, что любой дурак способен сражаться, и люди одобрительно закивали. Апачи, да будет вам известно, прирожденные бойцы и храбрость почитают как само собой разумеющееся качество, особенно для таких здоровенных свирепых парней вроде меня (вот придурки), и вызов Васко их совсем не впечатлил – его сочли за дурной тон со стороны ревнивого любовника. Но змеиные глаза Мангаса ни на секунду не отрывались от моего лица, и, охваченный ледяным ужасом, я понял, что должен продолжать игру, причем без задержки, хотя отдавал себе отчет, что блеф может обернуться западней, стоит сформировавшемуся в моем уме плану пойти наперекосяк. Никто не успел и слова вымолвить, как я выдергиваю томагавк, оглядываю его и говорю Мангасу спокойным таким тоном:

– Есть у меня право на выбор оружия?

Народ заволновался, Сонсе-аррей разразилась протестами, а Васко диким воплем изъявил согласие, на что толпа ответила одобрительным рокотом. Мангас кивнул, и я запросил копье и своего коня.

Это была отчаянная, опасная игра, но я понимал: если в итоге дойдет до драки, это будет мой последний шанс. Я был еще слаб после болезни, но и в лучшей своей форме вряд ли мог устоять перед Васко в бою на ножах или томагавках. Зато с пикой обращаться умел, тогда как он – вряд ли, ибо индейцы держат ее обеими руками, вскидывая над головой, и понятия не имеют, как правильно пользоваться этим оружием. Однако при удаче и изворотливости до драки и не дойдет – изображая из себя хладнокровного, опытного вояку, я могу победить без боя.

Пока посылали за копьями и лошадьми, а обезумевшая Сонсе-аррей проклинала папашу, давшего добро на эту преступную забаву, – тот прогудел в ответ, что она сама во всем виновата, – я подошел к Раззяве и невозмутимо спросил, не может ли он разыскать три деревянных колышка такого-то размера. Апач вытаращился на меня, но ушел. Тем временем привели моего араба, явно не потерпевшего урона за время пребывания в плену, и принесли копье. Оно было короче и легче пики уставного образца, зато с остро заточенным наконечником. Васко уже сидел на мустанге, потрясая копьем и оглашая толпу криками – явно обещал сородичам, что скоро сделает фарш из этого пинда-ликойе. Те завопили в ответ, он издал клич и порысил, изрыгая проклятия в мой адрес.

Я не обращал на него внимания, разговаривая со своим арабом. Я гладил коня и дул ему в ноздри на счастье; потом убрал индейское седло – оно без стремян, тогда уж лучше на голой спине. Уздечка, представлявшая собой простой кожаный ремень, вполне годилась. Я тянул время, игнорируя недовольство толпы и Мангаса, продолжавшего стоять в молчаливой задумчивости. Тут подоспел Раззява с тремя колышками в руке.

Я их взял и, не говоря ни слова, пошел и воткнул в землю с интервалом шагов в двадцать друг от друга. Зрители разразились удивленными криками. Васко же гарцевал, криками вызывая меня. Все так же невозмутимо я вернулся к коню, взял копье и, обратившись к Мангасу, заговорил так, чтобы слышно было всем. Внутри у меня все сжималось, но ценой невероятных усилий я старался держать фасон. Я посмотрел гиганту прямо в глаза, уповая на то, что предположение мое верно и вождь никогда не слышал об упражнении с кольями.

– Я не хочу сражаться с твоим воином, Мангас Колорадо, – говорю, – ведь он еще так молод и глуп, и, убив его, мне не удастся доказать ничего, чего я не доказал бы раньше, когда защищал твою дочь. Но если ты желаешь, чтобы я покончил с ним, то изволь. Но сначала разреши мне продемонстрировать тебе кое-что. Ты посмотришь и потом решишь, должен я убить Васко или нет.

Потом я отвернулся, и хотя тело плохо слушалось меня и ныло, запрыгнул на спину арабу. Тронув коня, я принял из рук Раззявы копье и рысью отъехал ярдов на пятьдесят, после чего развернулся и галопом поскакал к колышкам. Сердце мое готово было выскочить из груди – хоть в Индии я мастерски обращался с копьем, отсутствие практики не могло не сказаться, а тут еще гул в голове и слабость в мышцах. А если промажу и выставлю себя дураком, то смело могу записываться в покойники.

Но отступать поздно: вот они колышки – маленькие белые полоски на красной земле, рядом с ними гигантская фигура Мангаса, с выглядывающей из-за спины Сонсе-аррей и замершей в ожидании публикой. Копыта араба ходили, как поршни; я подался вперед, опуская острие копья на уровень летящим навстречу колышкам… Я немного склонился и взмолился про себя. Острие прошло на волосок от первого колышка, но через миг появился второй, и тут я не сплоховал: сверкающая сталь прошла сквозь дерево, как нож сквозь масло, и мне оставалось развернуть по большой дуге коня, высоко держа копье с нанизанным колышком, чтобы все видели. Ну и вой поднялся, когда я подскакал к Мангас Колорадо, отсалютовал вождю копьем и стряхнул проткнутую деревяшку прямо ему под ноги. Я тяжело дышал, но кивнул ему с видом полного безразличия.

– Теперь я могу сразиться с твоим воином, Мангас Колорадо, если ты хочешь этого, – заявляю я. – Но прежде позволь убедиться, что он достоин биться со мной: вон там остались колышки, пусть попробует сбить их.

Ни один мускул не дрогнул на ужасном размалеванном лице. Зрители тем временем неистовствовали, а Васко, соскочив с коня, размахивал копьем и вопил – заявлял, осмелюсь сделать догадку, что игра «подколи свинью» не относится к излюбленным его забавам.

Сонсе-аррей яростно обрушилась на него, сопровождая ругань непристойными жестами, тогда как Раззява от смеха распахнул пасть так, что челюсть начала похрустывать. Зрачки Мангас Колорадо перемещались с меня на расщепленный колышек и обратно. После паузы, показавшейся вечностью, он поглядел на Васко и хрюкнул, указывая пальцем на оставшиеся деревяшки. Общество одобрительно загудело, Сонсе-аррей запрыгала от радости, а я устроился поудобнее, готовясь наблюдать за потехой.

Получилось все даже лучше, чем я надеялся. Само по себе нанизывание колышков – не такое хитрое дело, как кажется на первый взгляд, но нужно иметь определенную сноровку, а ее у Васко не было. Он совершил с полдюжины заходов и всякий раз мазал на милю, удостаиваясь презрительного воя, взбесившего его настолько, что под конец апач в сердцах ткнул копьем в землю, сломал древко и, как ошпаренный, соскочил с коня. Его дружки покатывались со смеху, даже женщины улюлюкали, и Васко прямо кипел от ярости, тем самым только усиливая веселье.

Этого я добивался с самого начала – выставить противника таким дураком, что вызов по отношению к человеку, явно превосходящему его, показался неуместной шуткой. План сработал – даже губы Мангаса изогнулись в мрачной улыбке, тогда как Раззява хохотал, похлопывая себя по коленкам. Васко притопнул и издал гневный вопль. Потом глаза его остановились на мне. Он вскинул кулак, заскочил обратно на мустанга и ринулся прямо на меня, дико крича и размахивая своим томагавком.

Это было так внезапно, что он едва не покончил со мной. Мгновение назад я спокойно сидел в седле, и вдруг Васко уже мчится во весь опор и метает в меня томагавк. Бросок был нацелен плохо, но вращающаяся рукоять задела араба по морде, и в то время как я пытался развернуть его в надежде избежать столкновения, конь неожиданно подался назад, с силой сбросив меня. Секунды две или три я пролежал, не в силах пошевелиться. Васко проскочил мимо, развернулся, вздыбив мустанга и схватил копье, которое я оставил воткнутым в землю. Конь индейца навис надо мной, молотя копытами; едва живой от ушиба, я попытался откатиться. Васко, рыча от ярости, занес копье для удара. Я слышал истошный крик Сонсе-аррей и недовольный бас Мангаса, но тут что-то щелкнуло, словно кнут, раздался свист, потом глухой удар. Голова Васко дернулась назад, будто в нее попала пуля, а копье выпало из рук. Пока апач валился из седла, я успел заметить, что вместо одного из глаз у него зияет кровавая дыра. Тут подошел Раззява, сматывающий свою пращу, пославшую смертоносный снаряд, выбивший мозги Васко.

На мгновение воцарилась тишина, а потом разразилась настоящая буря. Все проталкивались вперед, чтобы посмотреть, а дружки Васко обступили Мангаса, взывая к расправе над Раззявой. Последний, взявшись рукой за нож, сплюнул и ухмыльнулся.

– Пинда-ликойе был поручен для охраны мне! – отрезал он. – Белоглазый был готов драться, но этот трус напал на него безоружного!

Звучало чертовски здорово, и Мангас явно придерживался того же мнения, ибо утихомирил недовольных своим рокочущим басом, перешагнул через труп и приказал дружкам унести его.

– Раззява прав, – буркнул он. – Этот парень умер как дурак, а не как воин.

Он обвел круг свирепых лиц взглядом, в котором читался вызов, но никто не посмел его принять, и пока останки Васко уносили прочь, царственный упырь снова повернулся ко мне, размышляя о чем-то. Потом он щелкнул пальцами, подзывая Сонсе-аррей, и та мигом подскочила. Отец загромыхал по-апачски, указывая на меня пальцем, она покорно склонила голову. На один ужасный миг сердце мое екнуло в груди. Потом он поманил меня, удостоил еще одного долгого немигающего взгляда, после чего опустил на мое плечо руку.

Похоже было, что меня похлопали вилами, но я не обратил внимания, поскольку готов был петь от облегчения. Сонсе-аррей встала рядом и взяла меня за руку. Угрюмые физиономии вокруг выражали скорее безразличие, нежели враждебность, Раззява пожал плечами, а Мангас Колорадо почтил нас прощальным кивком и затопал прочь. В эту минуту я не мог удержаться от мысли, что старина Моррисон в итоге был не таким уж и скверным тестем.

XII

Быть может, оттого, что мне пришлось немало времени провести, являясь гостем поневоле среди различных варварских племен мира, я научился не доверять романам, в которых белый герой пробуждает в тупых дикарях благоговение, вставив в глаз монокль или предсказав солнечное затмение, после чего те начинают поклоняться ему как богу или делают своим кровным братом, а он со временем обучает их таинствам плотного воинского строя, севообороту и вообще правит балом. По моему опыту, они прекрасно осведомлены о затмениях, а поразить моноклем аборигена, таскающего в проколотом носу кость, тоже вряд ли получится.[1055] Поэтому не стоит воображать, что мой трюк с кольями произвел на апачей слишком сильное впечатление. Ничего подобного. Своей жизнью я обязан тому, что Сонсе-аррей питала ко мне интерес и благодарность, а еще потому, что она относилась к типу, который стремится попирать запрет племени на брак с чужестранцем. Из истории с Васко я вышел с честью – никто о нем особо не сожалел, да и одобрительный кивок Мангаса закрыл дело. Но никто не изъявил желания сделаться мне кровным братом – и слава богу, так и бешенством заразиться недолго, – а что до поклонения, так от этих парней его никто не дождется.

Апачи приняли меня, но не с распростертыми объятиями, и я не сомневался, что жизнь моя по-прежнему висит на волоске, завися от каприза Сонсе-аррей и терпения Мангаса. Оставалось постараться не думать о дьявольском переплете, в который я угодил, оправиться поскорее от потрясения нервной системы и старательно играть свою роль до тех пор, пока не выяснится, где мы, а где безопасное место и как соединить две эти точки. Знай я тогда, что на это уйдет шесть месяцев, сдох бы, наверное, от отчаяния. В тот же момент пусть слабым, но утешением служила мысль, что племя проявляет ко мне – белоглазому – терпимость, почти даже доброжелательность.

Раззява, скажем, позволил мне без приглашения делить с ним одеяло и котел в своем викупе, где он жил со своей женой Алопай, ребенком и ее родственниками. Там воняло, как везде у апачей и было грязно, но Алопай была жизнерадостной, миловидной бабенкой, которая ради своей подруги, Сонсе-аррей, относилась ко мне весьма дружелюбно. Сам Раззява, после того как спас мне жизнь, стал вести себя почти по-приятельски – вам не приходилось замечать, что человек, сделавший добро другому, зачастую испытывает к облагодетельствованному большую приязнь, нежели тот к нему? Его прикрепили ко мне в качестве наставника, так как хотя он не был урожденным мимбреньо, зато являлся родственником Мангаса и пользовался доверием вождя. Раззява был скорее тюремщиком, нежели ментором, что служило еще одним доводом поскорее убираться куда подальше из Апачерии.

Приняв на себя надзор за мной, Раззява был непрочь избавиться от этой обязанности и тем же вечером ввел меня в особое апачское общество, которое, по здравом размышлении, более всего походило на клуб. Перекусив, мы с ним направились к одиноко стоящему кирпичному зданию у форта, походившему на гигантский улей с крошечной дверцей сбоку. Там собралось около сорока мужчин, включая Мангаса. Все были совершенно голыми и весело шутили и переговаривались между собой. Никто не удостоил меня взглядом, поэтому я по примеру Раззявы разделся, после чего вслед за ним заполз на карачках внутрь и оказался в такой жаркой и удушливой атмосфере, какой раньше мне не доводилось встречать.

Темень там стояла, как ночью в Египте, и мне пришлось наощупь пробираться сквозь толпу голых мужиков, приветствовавших меня бурканьем, которое, должно быть, означало нечто вроде: «Гляди куда ставишь ногу, болван!» Я задыхался от смрада и взмок, пробираясь дальше, пока не оказался в самой гуще пыхтящих, извивающихся апачей. Мне казалось, что я вот-вот грохнусь в обморок от духоты, жара и вони. Дышать было нечем, а тут еще сверху полилось теплое масло – так мне показалось сначала, но на деле оказавшееся пόтом, стекавшим с сидевших наверху.

Им нравилось жариться заживо в этой жуткой духовке – до меня доносилось довольное покряхтывание и охи, а у меня не было сил даже пискнуть в знак протеста. Оставалось только стараться не уткнуться лицом в чье-нибудь смердящее тело да втягивать время от времени то, что претендовало на название воздуха. С полчаса мы лежали в этой удушливой темноте, истекая потом и поджариваясь до стадии полного коллапса, потом все потянулись к выходу, и я с трудом – скорее мертвый, чем живой, – протиснулся наружу.

Вот так я познакомился с индейской «палаткой для потения»[1056] – одним из самых отвратительных опытов в моей жизни. Однако час спустя, сам не знаю почему, я вдруг почувствовал себя удивительно посвежевшим. Но больше всего меня поразило то, что они приняли меня в свое сообщество как нечто само собой разумеющееся – я почувствовал себя членом элитного «Апач-клаба», причем во всех прочих отношениях клуб этот был таким же цивильным, как «Уайтс», не такой нудный, как «Реформ», и с кухней получше, чем в «Атенеуме».

Знакомство с культурой апачей продолжилось на следующий день, когда вместе с остальной публикой я присутствовал на великой похоронной церемонии, провожавшей в последний путь безвременно ушедшего Васко и жертв бойни Галлантина – тела последних доставили из долины. Дельце было довольно неприятное, поскольку пара-тройка из тех, что волокли сейчас на носилках, улеглись на них по моей вине. Каждому покойнику размалевали лицо, а скальп приладили на место – интересно, кто же их все примеривал? – а оружие несли впереди. Тела погребли под нагромождением скал вблизи большого холма, который у них назывался Бен-Мур. Последнее меня, признаюсь честно, ошарашило, поскольку на гэльском наречии большой холм называется «Бен Моор». Может, это были какие-нибудь шотландские апачи? Но знаете, я бы сильно не удивился – эти жулики в пледах где только ни таскаются. После похорон индейцы разожгли очистительные костры и отметили место крестом – да-да, представьте! Полагаю, они переняли это у даго.

Касательно скальпов я обнаружил, что мимбреньо не питают особого пристрастия к вырезанию тонзур на макушках своих противников, но несколько штук, снятых с убитых бандитов Галлантина, все-таки привезли с собой. Женщины обработали их и растянули на небольших рамках – видимо, пригодятся для украшения гостиных. Один скальп был с бледной кожей и рыжими волосами – я предположил, что это Грэттена.

С моим приводом к алтарю тоже не мешкали. Сразу после похорон Раззява велел мне подвести мустанга к викупу Сонсе-аррей и оставить его там. Я проделал эту операцию под пристальными взорами всей деревни, но мадам не повела и ухом.

– Что дальше? – спрашиваю я.

Раззява поясняет, что когда женщина накормит, напоит коня и вернет его владельцу, предложение будет считаться принятым. Немедленно она этого сделать не может, так как подобное рвение нанесет урон девичьей чести – нужно подождать день или два. Если же затянется дня на четыре, то ваша избранница – настоящая маленькая стерва.

А что, если чертовка заставит ждать до вечера четвертого дня? Да я к тому времени на нет изойду от страха – а вдруг она переменила свое решение? – в таком случае один Бог знает, что станется со мной дальше. Но еще до заката поднялись суета и гомон – Сонсе-аррей шла мимо викупов с моим арабом в поводу, гордая и величавая, как королева, а толпа из скво, ребятни и даже нескольких мужчин следовала за ней по пятам. Невеста была при полном параде – в расшитом бисером платье и кружевном шарфе, но теперь на ней еще были белые леггины с маленькими серебряными колокольчиками по швам – они указывали на то, что девушка достигла брачного возраста. Со снисходительной улыбкой она вручила мне повод араба, все закричали и затопали, и в первый раз мне довелось наблюдать лица улыбающихся апачей. Зрелище не для слабонервных.

Дальше стало еще веселее, так как Мангас выставил обильное угощение из кукурузного пива, самогона из сосновой коры и жуткого кактусового пойла, называемого «мескаль». Эти парни понятия не имели о смешивании напитков и нализались вдрызг, я же был предельно осторожен. Мангас поглощал тизвин в каких-то невообразимых количествах. Когда все остальные либо развалились пластом на земле, либо, отчаянно икая, рассказывали друг дружке пошлые апачские анекдоты, вождь кивнул мне головой, прихватил бутыль и затопал, слегка покачиваясь и громогласно рыгая, к разрушенному форту.

«Ага, – думаю, – пришло время небольшого отеческого наставления с прозрачным намеком на то, что новобрачной в период медового месяца нужно иногда и поспать». Но ничего подобного. Далее произошел один из самых необычных разговоров в моей жизни, и я привожу его здесь, поскольку именно с него началось мое знакомство с тем причудливым коктейлем из логики и безумия, который называют типично индейским образом мысли. Факт, что оба мы хорошо наклюкались, только добавлял разговору живости, и если у него и наличествовали некоторые дикие представления, то нельзя в то же время отрицать, что он был чертовски смышленым парнем, этот вождь Красные Рукава. По вине пьяного косноязычия и гортанного испанского вникать в его речь было нелегко, но я привожу здесь все, как запомнил. Как сейчас вижу уродливую тушу, завернутую в одеяло по случаю ночной прохлады. Он покачивается в свете луны, как зашатавшийся сфинкс, и, сжимая в руке бутылку, трубит своим basso profundo[1057].

Мангас: Мексиканос построили этот форт в годы, когда у них еще были вожди за большой водой. Американос строят множество таких… А правда, что даже Санта-Фе покажется викупом по сравнению с городами пинда-ликойе в землях, где восходит солнце?

Флэши: Так и есть. В моей стране есть города такие большие, что человеку не под силу обойти его пешком за весь день от восхода до заката. Вам бы посмотреть на собор Святого Павла.

Мангас: Ты врешь, конечно. Молодые люди всегда хвастают, к тому же ты пьян. Но народ пинда-ликойе очень многочисленный. Мне говорили, что белых людей столько, сколько деревьев в лесу Хила.

Флэши: О, это точно. Их очень много.

Мангас: Быть может, десять тысяч?

Флэши (неуверенный, что апачи могут сосчитать до десяти тысяч, но не расположенный спорить): Э-э… ну да, около того.

Мангас: Хух! А теперь, когда американос побили мексиканос в войне, множество этих белоглазых стало проходить через нашу страну, направляясь к месту, где ищут пеш-клитсо[1058] – оро-ай. Их конные солдаты говорят, что вся эта земля принадлежит теперь американос, потому как они забрали ее у мексиканос. Но мексиканос никогда не владели ею – как же тогда они могли потерять ее?

Флэши: Да? Ну… вообще-то политика, знаете, не моя стезя. Но мексиканос заявляли, что владеют этой страной, и американос, видимо…

Мангас (фортиссимо): Никогда она не была мексиканской! Мы позволяли им копать кла-клитсо[1059]здесь, в Санта-Рите, пока они не напали на нас исподтишка, и тогда мы убили их всех. О, это была славная резня! А еще мы разрешаем им жить в долине Дель-Норте, где грабим и жжем их в свое удовольствие! Слабые, жирные, тупые мексиканские свиньи! Какое право имеют они на нас или нашу землю? Никакого! А теперь американос обращаются с этой землей, как с собственной – потому что выиграли маленькую войну против Мексики! Хух! Они говорят – вождь их конных солдат сказал мне, – что мы обязаны подчиняться им и покоряться их закону!

Флэши: Правда, что ли? Вот подлый ублюдок!

Мангас: Он пришел ко мне после того, как мы, мимбреньо, совершили набег на Сонору вместе с Хашкилой из койотеро[1060] – это муж второй моей дочери. Она не так хороша, как Сонсе-аррей, кстати. Тебе нравится Сонсе-аррей, не так ли, пинда-ликойе Флэжман? Ты и вправду любишь мою маленькую газель?

Флэши: Души не чаю… Даже сил нет.

Мангас (глубоко вздыхает и отрыгивает): Это хорошо. Она прекрасная девочка: упрямая, зато какой дух! Это в ней от меня; красота у нее от матери – та была знатной мексиканской дамой, знаешь ли. Мы взяли ее в набеге на Коагуилу… Ах, сколько лет прошло! Я заметил ее среди пленниц: она была прекрасна, как испуганная олениха. И я подумал: «Вот моя женщина – отныне и навсегда». Я забыл про добычу, про скот, даже про убийство… Только одна мысль владела мной тогда…

Флэши: Понимаю, о чем вы.

Мангас: Я овладел ею! Никогда этого не забуду. У-у-ургх! Потом мы поскакали домой. У меня было уже две жены из нашего народа. Их семьи пришли в ярость, когда я привел в дом чужестранку. Мне пришлось драться с братьями моих жен – обнаженными, нож против ножа! Я нарушил закон – ради нее! Я выпустил им кишки – ради нее! Я руками вырвал им сердца – ради нее! Мои руки до плеч были красны от их крови! Разве даром зовут меня Красные Рукава – Мангас Колорадо? У-у-ургх!

Флэши (побледнев): Конечно! Браво, Мангас! Вы разрешите называть вас просто Мангас?

Мангас: Когда моя голубка, моя дорогая Сонсе-аррей рассказала мне, как ты бился за нее: как погружал свой нож в брюхо этого пинда-ликойе, который охотился за скальпами, как рвал и терзал его внутренности и пил его кровь, я подумал: «Вот тот, в ком живет дух Мангас Колорадо!» (Хватает меня за плечо, в глазах слезы.) Чувствуешь ли ты наслаждение, когда вонзаешь во врага сталь – ради нее?

Флэши: Клянусь Георгом, да! Это может дать вам понять, как…

Мангас: Но ты не забрал у него сердце или скальп?

Флэши: Нет, но… Мне нужно было позаботиться о ней, знаете ли, и я…

Мангас: А после ты… Был ты… У-у-ургх! Ты был с ней?

Флэши (потрясенный): О, боже, нет! Ну, я хочу сказать, что страстно желал ее, конечно, но она ведь была так измучена… и… и напугана, ясное дело…

Мангас (с сомнением): Ее мать тоже была измучена и напугана, но я думал только об одном… (Качает головой.) Но пинда-ликойе ведь не такие, как мы… Вы холоднее…

Флэши: Северный климат.

Мангас (еще раз от души приложившись к бутылке): О чем я говорил перед тем, как ты завел речь про женщин? Ах, да… Про набег с Хашкилой шесть месяцев тому назад, когда мы устроили резню в Соноре и взяли много добычи и рабов. А потом этот американский придурок – этот конный солдат – приходит и говорит, что это неправильно! Он говорит мне, Мангас Колорадо, что это неправильно!

Флэши: Не может быть!

Мангас: «Глупец, – говорю я ему. – Эти мексиканос – твои враги. Разве не с ними ты сражался?». Он отвечает: «Да, только они покорились нам, заключив мир. Так что мы не можем допустить, чтобы на них совершались набеги». «Послушай, глупец, – сказал я тогда. – Когда вы воевали с ними, спрашивали вы разрешения у нас?». – «Нет». – «Тогда с какой стати нам спрашивать его у вас?»

Флэши: Не в бровь, а в глаз!

Мангас: И вот тогда он сказал мне про закон и что мы обязаны соблюдать его. «Мы, мимбреньо, – говорю я, – не просим вас подчиняться нашим законам. Зачем вы тогда требуете, чтобы мы подчинялись вашим?». Ему нечего было ответить, как только заявить, что так говорит их великий вождь, а мы должны его слушать. С какой стати? Поясни мне теперь: этот солдат – дурак или у него раздвоенный язык? Ты ведь пинда-ликойе, ты знаешь, что у них в голове. Скажи мне.

Флэши: Позвольте вашу фляжечку. Спасибо. Ну, знаете, он просто передал вам то, что приказал ему великий вождь. Он обязан повиноваться приказам – работа у него такая.

Мангас: Тогда и он и его великий вождь – глупцы. Если я без должной причины отдам приказ апачу – он меня засмеет.

Флэши: Сомневаюсь.

Мангас: Хух?

Флэши: Нет, ничего. Это ветер.

Мангас: Зачем американос пытаются навязать нам свой закон? Им не нужна наша страна – здесь мало оро-ай, а скалы и пустыни не годятся для фермеров. Почему они не оставят нас в покое? Мы никогда не трогали их, пока не трогали нас. С какой стати нам запрещают трогать мексиканцев? Сначала я решил, что американос боятся воинственных апачей и хотят усмирить нас. Но другие племена: арапахо, шайены, шошоны – ведут себя мирно, но пинда-ликойе все равно заставляют их соблюдать закон. Зачем?

Флэши: Я не знаю, Мангас Колорадо.

Мангас: Ты знаешь. И я знаю. Это потому что их дух приказывает распространять свой закон на всех людей, а они почитают своего духа более великим по сравнению с нашим. Но кто верит в это – глупец. Это тот самый дух, что был на Земле в самом начале, когда она была богатой и проклятой, и Бог уничтожил ее большим потопом. Но когда Он узрел, что деревья, птицы, горы и великие равнины исчезли вместе с людьми, сердце его пало на Землю и Он создал все заново. Бог сделал апачей своим народом, указал нам путь, которому мы следуем.

Флэши: Хмм… Да, ясно. Но (набравшись храбрости) Он ведь создал также и пинда-ликойе?

Мангас: Да, только создал их глупцами, чтобы уничтожать. Он вселил в них дурной дух, чтобы они бродили среди нас. Быть может, Он обрек их быть нашей добычей. Не знаю. Но если они выступят против нас, мы убьем их, убьем всех пинда-ликойе, пусть даже десять тысяч. Они не умеют сражаться: скачут или идут линиями, а мы заманиваем их в горы и избиваем как хотим. Им не сравниться с нами. (Потом вдруг): Что ты делал среди американос?

Флэши (захваченный врасплох): Ну, я… я же говорил… Я торговец…

Мангас (с презрительной и недоверчивой улыбкой): Торговец-инглесе среди американос? Странно. Вы ведь ненавидите друг друга, потому как вы некогда правили их страной и они были вашими рабами и восстали против вас, и разразилась война. Я знаю это, потому что есть на севере вожди дакота, которые имеют картинки из пеш-клитсо с изображением предков Снежной Женщины, которые получили их отцы давным-давно, когда правили твои люди.[1061] Хух! Я думаю, ты оказался среди американос из-за того, что прогневал Снежную Женщину, и она прогнала тебя, разглядев змеиный дух в твоих глазах и узнав, что у тебя не один язык. (Вождь пристально смотрит на перепуганного Флэши, затем пожимает плечами.) Это не важно. Иногда у меня самого бывает раздвоенный язык. Но помни: говоря с Сонсе-аррей, делай это только одним языком!

Флэши (окаменев): Конечно!

Мангас: Уф! Хорошо. Тебе хватит ума поступать так, потому что ты нравишься мне и станешь одним из нас, и сердце твое откроется. Когда мы станем воевать с американос, ты будешь рад, потому как они такие же твои враги, как и наши. Быть может, однажды я отправлю тебя к Снежной Женщине, как пинда-ликойе из Техаса посылали к ней, с предложением дружбы. Не бойся – гнев уйдет из ее сердца, когда она узнает, что ты посланец Мангас Колорадо. Хух!

Флэши: О, даже спора нет. Она будет очень рада.

Мангас: Должно быть, это удивительная женщина, раз правит мужчинами. Она так же прекрасна, как Сонсе-аррей?

Флэши (тактично): О Боже, нет! Примерно такого же сложения, но совсем не такая красивая. Ни одна из женщин не сравнится с Сонсе-аррей.

Вот так мы сидели и разговаривали среди руин, и тут он вдруг заваливается назад и, болтая ножищами в воздухе, затягивает печальную песню. Господи, вождь был пьян! Но я, должно статься, был еще пьянее, потому как именно он приволок меня домой, таща под мышкой (я весил тогда добрых четырнадцать стоунов), и сгрузил меня в викуп. К сожалению, через крышу, а не через дверь. Но если заключительные мои воспоминания о той ночи несколько сумбурны, я отчетливо помнил тот разговор, и даже если воспринимать его как пьяную болтовню, обратите внимание, насколько осведомлен был этот вроде бы простой дикарь и какие любопытные суждения высказывал.

Он был наслышан об испанском и английском колониальном правлении, а также о войнах 1776 и 1812 годов[1062], и пронюхал даже что-то о переговорах Англии с республикой Техас до присоединения последней к Штатам в 1846 году[1063]. В то же время у него не было представления о том, что являют собой Испания, Британия, США или хотя бы Техас на самом деле. Ему казалось, что вся белая раса насчитывает всего каких-нибудь десять тысяч человек, а королева Виктория живет где-нибудь в горах в своем викупе. А американские войска, которые видел Мангас, видимо, расценивались им как своего рода племенной военный отряд, с которым апачи способны разобраться как им заблагорассудится. И в то же время вождь способен оказался проникнуть своим темным умом в сокровенные мысли белого человека: «…Их дух приказывает распространять свой закон на всех людей… они почитают своего духа более великим по сравнению с нашим». Бедный старина Красные Рукава – разве он не все точно подметил?

Да, вождь был необыкновенным человеком.[1064] Наше с ним знакомство длилось несколько месяцев, и могу заявить, что он в высшей степени обладал тем ясным индейским умом, который способен посрамить любого цивилизованного логика, но в то же время, в силу своей прямолинейности, послужил гибели краснокожих. Превосходный психолог – помните, он в два счета раскусил меня как беглеца и подонка, – ловкий политик, а также жестокий, кровожадный и коварный варвар, от деяний которого даже дикари каменного века пришли бы в ужас. Если это выглядит не сочетающимся друг с другом, то скажу, что у индейцев свои, особые мерки, а у апачей – в первую очередь. Мангас Колорадо дал мне это понять, позволив заглянуть внутрь индейского мышления. Оное хоть и представляет собой довольно простой механизм, но серьезно отличается от нашего, и я попробую донести до вас эту разницу.

Говоря, в частности, об апачах, вы должны иметь в виду, что для них обман – это достоинство, ложь – высокое искусство, воровство и убийство – стиль жизни, а пытки – приятный досуг. «Ага, – скажете вы, – тут-то старина Флэши и вытаскивает на божий свет свои предрассудки, повторяя древние измышления». Ничуть – я просто рассказываю вам то, в чем убедился лично. Не забывайте при этом, что вы имеете дело с подлецом, знающим толк в подобных штуках. Так вот, апачи – единственный из всех известных мне народов, который искренне считает подлость достойным уважения качеством. Неудивительно, что христианство у них не приживается– эта религия придает слишком большое значение совести и чувству вины. Они почитают то, что мы расцениваем как зло: чем гаже человек, тем сильнее апачи его уважают. Живой пример – Мангас, коварство и двуличие которого в племени вызывали гораздо большее восхищение, нежели храбрость, – или Раззява, ставший самым великим среди них. Белому человеку почти не под силу понять эту двойную мораль, он ищет объяснений и говорит, что бедный дикарь просто не в силах отличить добро от зла. Джек Кремони[1065] дал на это лучший ответ: если вам кажется, что апач не способен отличить обман от правды, обманите апача и полюбуйтесь, что из этого выйдет.

Интересно, что апачи, коих насчитывается от силы несколько тысяч[1066],обитая на самой бедной в мире земле, находясь на самой низшей ступени развития, являясь дикарями по натуре, обладая мерзкими обычаями и отвратительной наружностью (хотя некоторые из женщин чертовски красивы), то есть, не заслуживая ни малейшего уважения, суть в то же время самые гордые и самодовольные люди на всем божьем свете. Своим апломбом они способны заткнуть за пояс даже китайцев, апачи не ставят даже целью убедить себя или окружающих в своем превосходстве – для них это просто непреложный факт, как для лорда Кардигана. Ненависть, которую они питают к прочим народам, проистекает вовсе не из ревности, страха или своей ущербности – напротив, апачи искренне презирают цивилизацию белых и не хотят ничего заимствовать из нее, поскольку железно уверены в том, что их допотопный уклад лучше. Эти люди относятся ко всему остальному миру с пренебрежением и считают его своей законной добычей. (Как видите, в определенных аспектах эти индейцы не так уж отличаются от англичан или американцев.)

Вот именно этот укоренившийся предрассудок – свойственный и другим племенам, хотя и не в такой степени, как апачам, – американское правительство оказалось не в силах уразуметь, и никогда, наверное, не уразумеет, а в нем и кроется вся суть «индейского вопроса». Я не склонен упрекать Вашингтон – ну откуда цивилизованному белому, с его электричеством, газом, большими городами, летательными аппаратами, веками литературы, искусства и прогресса, придет в голову мысль, что этот вонючий, грязный, необразованный дикарь, выглядящий помесью между монголом и обезьяной, непреклонно уверен в своем превосходстве над бледнолицым? Это выше способностей цивилизованного человека, но для индейца ясно как день. Они считают себя лучшими, и никакие демонстрации и сопоставления не заставят их переменить мнение, потому что весь их образ мысли, вся философия совершенно не сходны с нашими. Можете взять моего старинного дружка Раззяву и показать ему Париж или Лондон, и это ни в чем его не убедит. Он скажет: «Хух! Вы умеете строить большие штуковины, а мы – нет. Только зачем их строить? Вы можете летать, но нужно ли кому летать? Я предпочитаю свой викуп». И ничего тут нет общего с «зелен виноград» – этот гордый, упрямый и очень ценимый мной старый ублюдок действительно предпочтет свою паршивую, злововонную, засиженную мухами берлогу. Боже, я вздрагиваю, стоит мне только вспомнить об этих викупах! Впрочем, не могу не признать, в некоторых герцогских дворцах меня привечали далеко не с таким радушием и гостеприимством.

Короче говоря, самое большое заблуждение нашей цивилизации – это ее уверенность в том, что стоит бедному язычнику узреть пароходы, выборы, канализацию и пиво в бутылках, как он тут же признает себя совершенным ослом и кинется заимствовать наши достижения. Ничего подобного. Конечно, он возьмет то, что ему нравится, и найдет этому свое применение (дешевую выпивку и ружья, например), но никогда дикарь не признает нас лучше себя. Он убежден в обратном.

Вы, должно быть, начинаете осознавать невозможность того, что краснокожий и бледнолицый смогут когда-либо понять друг друга. Впрочем, даже если такое и случится, то вряд ли изменит что-либо, включая политику янки в отношении индейцев – разве что заставит первых искоренять последних еще быстрее, чем они это делают. Американцы отдают себе отчет, что обирают краснокожих, но, как и полагается добрым христианам-ханжам, кнутом и пряником стараются заставить индейцев принять этот грабеж как благодеяние со стороны воров. А это не слишком мудрая политика в отношении темных дикарей, которые привыкли скорее грабить, нежели быть ограбленными, да к тому же понятия не имеют о том, что такое правительство, ответственность и власть. Нельзя заключить действенный договор с вождем, воины которого не считают себя обязанными ему подчиняться. С другой стороны, родись вы индейцем – избави Бог! – то не видели бы смысла вести переговоры с правительством, которое то и дело отщипывает куски ваших охотничьих угодий, чтобы разместить белых иммигрантов, поток которых не в состоянии контролировать.

Ничто не в силах помочь, когда одна из сторон почитает своих противников не иначе как за жадных, грубых белых воров, а другая – за диких, предательских красных ублюдков. Я не говорю, что кто-то из них не прав, заметьте.

Трагедия индейцев в том, что они, будучи гордыми и заносчивыми дикарями, не способными покориться, а равно отважными и опытными воинами – эти качества оказались почти совсем непригодными на этой войне – могли быть приведены к покорности только жестокостью, не уступающей по степени их собственной. Выбор был прост: резервация или могила. Третьего не дано.

Мой маленький антрополог заявил бы, что белый человек виноват уже тем, что пришел на эти земли. Не спорю, но если руководствоваться такой логикой, Ур Халдейский сейчас представлял бы собой чертовски перенаселенное местечко.[1067]

* * *

Наутро после вечеринки с Мангасом я был разбужен ото сна пребывающим не в лучшем расположении духа Раззявой. С раскалывающимися головами, мы отъехали на несколько миль в горы, где он стал готовить меня к медовому месяцу. «Нам необходимо найти приятное уединенное местечко, – буркнул апач, – где можно построить уютное гнездышко для невесты». Мы выбрали небольшую сосновую рощицу над ручьем, и принялись строить викуп. Точнее, строил он, а я мешался под ногами и высказывал полезные предположения. Проклиная день, когда впервые увидел меня, Раззява обустроил шалаш, обеспечив его одеялами, запасом еды и кухонной утварью. Покончив с работой, он обвел ее взглядом и буркнул, что неплохо было бы устроить здесь небольшой садик: ему-де пришло в свое время в голову разбить цветник для Алопай, и та осталась очень довольна.

И вот пришлось мне пыхтеть, выкапывая в окрестном лесу цветы и перетаскивая их к викупу. Раззява в хмурой задумчивости наблюдал за мной. Когда я повтыкал растения в землю, он подошел, навел окончательный лоск и предостерег, чтобы я не переборщил с поливом. Получилось и впрямь красиво; я сказал, что Сонсе-аррей наверняка понравится, на что Раззява хмыкнул и пожал плечами, а потом оба мы рассмеялись, глядя друг на друга через ковер из цветов. Таким он мне и запомнился – не тем древним стариком, каким я его увидел в прошлом году, а угловатым, кривоногим юношей, апачем до мозга костей. Вот он серьезно обводит садик взглядом, очищая нож от земли, и выглядит одновременно хмурым и довольным. Странное воспоминание, если судить с исторической точки зрения – но для меня он так и остался Раззявой, хотя остальной мир называет его Джеронимо.[1068]

Бракосочетание состоялось два дня спустя на пустыре перед руинами форта Санта-Рита, и если воспоминания мои о самой церемонии довольно расплывчаты, виной тому, наверное, то, что приготовления к ней были очень уж необычными. Перед старой крепостью развели большой костер, и пока племя смотрело издали, все девушки, облаченные в лучшие свои наряды, уселись вокруг огня. С наступлением сумерек забили барабаны, и появились танцоры – молодые парни и мальчики в фантастических костюмах, которые принялись скакать вокруг костра. Это, кстати, был единственный раз, когда я наблюдал индейцев, танцующих у огня, как это принято изображать. Сначала появились «искатели духа» в раскрашенных ацтекским орнаментом килтах и длинных апачских леггинах. Все они были в масках, а на головах несли странные рамки, украшенные цветными точками, перьями и полумесяцами. Эти конструкции раскачивались, пока индейцы пели и плясали. «Искатели» пришли в полном вооружении, и размахивали своими копьями и каменными дубинками, стараясь отогнать демонов и одновременно прося своего бога – Монтесуму, наверное, – ниспослать благодать на Сонсе-аррей и, предположительно, на меня тоже.

Танец был медленный, размеренный, даже грациозный, если не считать мальчиков, чья роль заключалась в шутках и насмешках над взрослыми, с которой они, к удовольствию собравшихся, справлялись блестяще. Потом ритм изменился, сделавшись тревожным, и девушки вскочили в притворном ужасе, оглядываясь по сторонам, а из темноты выпрыгнули участники танца буйволов в ужасных ярких масках, увенчанных зверинными головами: скальпом бизона, волка, оленя или пумы. Мужчины прыгали у огня и вопили, и девушки бросились врассыпную, но через некоторое время барабаны застучали все быстрее и быстрее, и девицы снова начали возвращаться в круг, присоединяясь к танцу и смешиваясь с мужчинами-буйволами. Все было пристойно, позволю заметить, никаких вам оргий или распутства.

Тут барабаны резко замолчали, танец кончился, а «искатели» расположились у огня и затянули песнь. Раззява хлопнул меня по плечу – я, кстати, был облачен в свою замшевую куртку, на шею мне повесили гирлянду – после чего он и еще один молодой воин по имени Быстрый Убийца вывели меня вперед и поставили перед главным шаманом. Мы ждали, пока он кончит раздираться, и тут как раз из темноты выступил Мангас, ведущий Сонсе-аррей, облаченную в прекрасное белое платье, все утыканное перьями и бисером. Волосы невесты двумя косами ниспадали до самой талии. Мы с ней и Мангасом молча стояли перед шаманом, который даже со своим головным убором казался ниже гиганта-мимбреньо. Наступила тишина… И как-то странно было это все. Вы знаете, как устроено мое воображение, и помните, как стоя перед алтарем со Сьюзи я вспоминал прежние свои бракосочетания: с Элспет, Ирмой и мадам Бабуин де Мадагаскар… В тот раз подобных видений не было. Быть может, присутствие Мангаса Колорадо, выглядевшего, как те страшилища с Нотр-Дам, удивительным образом способствовало концентрации мысли, но и сама церемония имела мало сходства с религиозным обрядом, да и участие мое оказалось незначительным. Все говорилось на апачском, никто не требовал от бедолаги Флэши ответов, хотя к Сонсе-аррей шаман обращался раза три-четыре, так же как к Раззяве, стоявшему рядом. Несложно было догадаться – ему выпала роль моего представителя, поскольку я не знал языка, и хотя на закате дней приятно тешить себя мыслью, что шафером на твоей свадьбе был Джеронимо, во всем происходящем ощущался некий неприятный привкус несерьезности. Я не понял даже, в какой именно момент мы стали мужем и женой: никакого тебе соединения рук, обмена клятвами или «можете поцеловать невесту». Только заключительное завывание шамана да мощный вопль собравшихся, после чего сразу начался свадебный пир.

Зато пир, не могу не признать, устроен был с размахом. Он продолжался три дня. Все сидели вокруг костра, поглощая сладкие жареные листья агавы, запеченное мясо, кукурузные лепешки, чили, тыквы и все прочее, запивая еду особой свадебной брагой. И знаете, они все это время не позволяли мне приближаться к невесте! Мы сидели напротив друг друга по разные стороны огня в окружении родственников и друзей, тогда как остальные смертные сгрудились в задних рядах. Разумно предположить, что праздник должен был прерываться на сон и отдых, но я поклясться готов, что не помню этого. За все эти дни она даже не посмотрела ни разу в мою сторону! Я лично думаю, что они исключительно хитрые твари, эти апачи. В Турции вот на свадебный пир приглашают соблазнительную полуголую красотку, которая крутится перед молодоженом, дабы довести его до кондиции к брачной ночи. Мимбреньо, сдается мне, пошли еще дальше. То ли они добавляют что-то в напиток, то ли виной тому свадебные танцы, в которых парни в костюмах зверей ловят, но никак не могут поймать юных девушек, то ли играет свою роль трехдневная отсрочка – как бы то ни было, но я чувствовал, что при взгляде на белую фигуру за костром во мне закипает нечто пугающее.

Я знал, что не такая уж она и красавица – не сравнить с Элспет, Лолой, Клеонией, Шелк, Сьюзи, Нариман, Фетнаб, Лакшмибай, Лили Лангтри, Валей, Касси, Ирмой, императрицей Цыси или той толстой немецкой потаскухой с Хаймаркета, имя которой улетучилось у меня из памяти – честное слово, мне вряд ли стоит жаловаться, когда придет мой последний день, не правда ли? Но если бы к исходу третьего дня вы спросили, как выглядит женщина моей мечты, я ответил бы, что она пяти футов росту, плотного сложения, подвижная, одета в расшитое бисером платье и белые леггины из оленьей кожи, у нее округлое скуластое личико, пухлые губки и раскосые черные глаза, глядящие куда угодно, только не на меня. Боже, как она упивалась собой, эта недалекая, заносчивая стерва! Я же едва не подпрыгнул, когда Раззява хлопнул меня по плечу и мотнул головой. Пока я пробирался мимо пирующих, никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Вполне вероятно, что я был пьян как от напитков, так и от желания, поскольку почти ничего не помню: только как скакал бок о бок с Раззявой, наблюдая расплывающиеся очертания Быстрого Убийцы впереди нас. Холодный ночной воздух вовсе не остудил моего пыла; наоборот, тот все возрастал с каждой милей, проделанной по этим лесистым горам, и когда пришло время слезать с коня – мои спутники и их мустанги тактично растаяли в темноте – я готов был накинуться на любую представительницу прекрасного пола, при условии, что у нее будет невысокое мускулистое тело и пухлые щечки. Сквозь просвет в ветвях виднелся огонек, и я поспешил к нему, неверными пальцами расстегивая на ходу пуговицы и приостановившись, чтобы стянуть штаны. Вот и маленький викуп в окружении цветов; я, быть может, затоптал какие-нибудь, но останавливаться было некогда.

Она возлежала на одеяле у двери викупа, опершись на локоть. Ее упругое бронзовое тело блестело в свете очага, будто умащенное маслом. На Сонсе-аррей не было ни единой нитки за исключением узорчатой повязки над горящими, словно раскаленные угли, глазами, да обтягивающих белых леггинов на бедрах. Она даже не улыбнулась, только вытянула ногу и провела рукой по череде крошечных колокольчиков, издавших мелодичный звон. «Бог мой, – думаю, – ради этого стоило приехать в Америку!» Потом мне вспоминаются сосновые иглы, впивающиеся в колени, запах горящих поленьев и мускусный аромат. Я намеренно не спешил, исследуя ее податливое, упругое юное тело – у меня не было желания тешить высокомерие этой девчонки, набрасываясь на нее, будто дикий зверь. Она со своими племенными ритуалами так долго тянули из меня жилы, что теперь настало время отыграться, и я тянул время до тех пор, пока пухлые губки не затрепетали, а гордые глаза не распахнулись широко-широко. Наконец девушка забыла про свой ранг принцессы апачей и снова ощутила себя трепещущей пленницей в лагере охотников за скальпами, и начала вздыхать и извиваться, льня ко мне. С ее губ срывались короткие стоны querido[1069] и хриплые апачские нежности, которые, как я мог заключить из ее действий, носили крайне неделикатный характер. Потом Сонсе-аррей вдруг кинулась на меня, взяв меня в захват, как борец, и прямо-таки завыла, обвив мою шею руками и наполняя весь викуп звоном своих колокольчиков.

– Ну вот, теперь ты послушная индейская девочка, – говорю я, останавливая поток ее излияний с помощью поцелуя, и решительно, но не спеша – как нравилось Сьюзи – принимаюсь за дело. Получилось все просто чудесно, да и ей, не сомневаюсь, тоже пошло во благо. Ибо когда забрезжил рассвет – я в это время удовлетворенно дремал под одеялом, размышляя о том, что есть на свете места похуже леса Хила – к моему ушку прильнули пухлые губки, а к руке – маленькие твердые грудки, и послышался тихий шепот:

– Заставь мои колокольчики звенеть снова, пинда-ликойе!

Так мы и прозвенели все время до завтрака.

XIII

Нет ничего лучше, чем учить очередную новобрачную старым трюкам, и я без лести могу заявить, что к окончанию нашей лесной идиллии Сонсе-аррей стала более счастливой и осведомленной женщиной. Впрочем, десяти дней с ней хватило за глаза, поскольку девчонка оказалась ненасытной маленькой самкой, предпочитавшей количество качеству. В отличие, скажем, от Элспет, под невинным очаровательным лобиком который скрывался самый развращенный и изобретательный ум минувшего столетия и поведение которой в медовый месяц побудило бы достойных жителей Труна[1070] сжечь распутницу на костре, узнай они про ее проделки. Нет, юная Сонсе-аррей напоминала скорее герцогиню Ирму – та, познав новую радость, никак не могла насытиться ею. Но если похоть размягчила повелительную натуру Ирмы до уровня, когда она предоставляла своему господину определять, когда предаваться удовольствиям, моя упрямая индианка не останавливалась перед подобными пустяками. Если ей хотелось «позвенеть колокольчиками», она заявляла об этом напрямик. Вдобавок дикарка, будучи закаленной, нашла огромное удовольствие в занятиях любовью под струями водопада, которым заканчивался наш ручей. Неудивительно, что я до сих пор страдаю от приступов ревматизма. Но оно того стоило: помню ее бронзовое влажное тело, покоящееся у меня на руках, в то время как брызги сыплются на ее обращенное к небу лицо, а я бреду по колени в воде к берегу.

В остальном новобрачная оказалась восторженной, веселой особой – пока гладишь ее по шерстке, потому как девчонка была избалована до последней степени и раздувалась от гордости при мысли о своем испанском происхождении, свысока поглядывая на чистокровных мимбреньо, в том числе на своего жуткого батюшку. Мне вспоминается, с каким презрением отзывалась она о его привычке называть ее детским именем: Разгоняющая Облака. Чего еще ждать от сентиментального старого дикаря, сетовала она. Нет бы обращался к дочери, как подобает: Утренняя Звезда – это имя, по ее представлению, более соответствовало титулу принцессы апачей.

– Но оно подходит тебе, – говорю я ей как-то, поглаживая обтянутую леггином ногу. – Ты прогнала прочь мои облака, осмелюсь заметить. Кроме того, мне нравятся ваши чудные индейские имена. Кстати, а как называют меня, если не считать клички «белоглазый»?

– А ты разве не знаешь? Ну с тех пор, как ты скакал с копьем на те колышки, все стали звать тебя «Белый Всадник, Мчащийся Так Быстро, Что За Спиной У Него Поднимаются Ветры».

Звучало недурно, разве что длинновато немного.

– Не могут же они называть меня так всякий раз, – говорю.

– Конечно нет, дурачок. Они говорят короче: «Тот, Кто Пускает За Собой Ветры» или просто «Пускающий Ветры», – без тени улыбки заявляет она. – А что, тебе не нравится?

– Ну что ты, первый класс.

Угораздило же меня заполучить из всех прозвищ такое, из которого при переводе получается нечто несуразное. Я знал одного оглала-сиу, полное имя которого гласило: «Воин, Преследующий Врагов Столь Яростно, Что У Него Нет Времени Переменить Одежду». В сокращенном варианте получалось: «Вонючие Штаны». Таких примеров я вам могу привести вагон и маленькую тележку, будьте спокойны. Я предложил ей самой придумать мне ласковое имя.

– Дай-ка подумать, – говорит она, устраиваясь поудобнее. – Имя… Ты должен заслужить его, совершив какой-нибудь великий и удивительный подвиг. – Она хихикнула и шаловливо махнула ручкой. – Знаю: я буду называть тебя Мужчина, Который Заставляет Ее Колокольчики Звенеть и Делает Ее Сердце Мягким.

Губы ее затрепетали, а ресницы опустились игриво.

– О, да! Ну-ка, заслужи свое новое имя… Прямо сейчас, прошу тебя, Пускающий Ветры!

Я-то, положим, заслужил – по крайней мере, в ее глазах, но Раззява в прошлом году так и называл меня Пускающим Ветры, чтоб ему провалиться.

Мы с Сонсе-аррей вернулись в Медные рудники как раз в тот миг, когда племя собиралось на зимние квартиры в горы. Если вас удивляет, почему я не воспользовался уединением нашего медового месяца, чтобы унести ноги, то скажу, что толком еще и не знал тогда, куда их нести, а потом, хоть нас и не беспокоили, меня не покидало смутное ощущение близкого присутствия Раззявы и Быстрого Убийцы. Теперь же, час от часу не легче, племя откочевало миль на тридцать к юго-западу, еще дальше от долины Дель-Норте и безопасности, в лесистые горы. Надо было быть круглым дураком, чтобы бежать оттуда, где я в два счета заблужусь и снова попаду в лапы апачам.

Оставалось только скрепя сердце покориться и настроиться пережить эти ужасные месяцы, успокаивая себя тем, что шанс сбежать представится по весне. Размышляя о том, какое уютное гнездышко покинул я, сбежав от Сьюзи в Санта-Фе и какое жуткое стечение обстоятельств привело меня к Галлантину и этому кошмару, я готов был заплакать. Но в конечном счете, я остался жив и здоров, да и переделку не сравнить с мадагаскарской, а ведь и из нее мне в конечном итоге удалось выбраться. Как и в тот раз, мне приходилось убеждать себя, что существует и иной мир помимо скопища примитивных хижин и первобытных дикарей, мир, в котором есть Элспет, белые лица, кровати, дома, чистое белье, нормальная еда и напитки, цивильные шлюхи. Оставалось ждать и смотреть в оба, поддерживая араба в форме, и когда наступит удобный момент, пришпорить коня, пожелав последней миссис Флэшмен и ее очаровательным родственникам всего наилучшего.

Чем больше я наблюдал за последними в течение той зимы, тем меньше они мне нравились. Если на основании упомянутых выше теплых выражений вы пришли вдруг к выводу, что женитьба и родство сделали меня «мягким» по отношению к апачам, вы ошибаетесь. Волей-неволей, я свел довольно близкое знакомство с Мангас Колорадо и почти подружился с Раззявой; Сонсе-аррей же оказалась приятной и неутомимой подругой по любовным играм. Но они были чудовищами, все без исключения, в том числе моя милая женушка. Она могла быть любящей и пленительной, с ее милыми манерами, беглым испанским и некоторыми цивилизованными привычками (например, регулярно мыться), унаследованными от несчастной своей матери, но душа у нее была такой же черной, как у остальных апачей. Никогда не забуду ту ночь, когда она, нежно прижавшись ко мне, рассказывала индейские предания вроде легенды про «Мальчика, Который Не Мог Ходить На Запад». Жестокая расплата, настигшая этого подонка в конце, навела ее на мысль о тех членах шайки Галлантина, что попали к апачам в плен. Их насчитывалось пятнадцать, и дамы из кружка кройки и шитья племени мимбреньо устроили между собой соревнование, кому удастся дольше продержать свою жертву живой под пытками. Подопечные остальных женщин – с гордостью сообщила мне Сонсе-аррей – выдержали всего по нескольку часов, зато ее Иларио мучился от невыносимой боли целых двое суток. Мирно позевывая, она описывала все ужасные детали, а я лежал и обливался холодным потом. Будучи знаком с Нариман, доброй королевой Ранавалуной и амазонками Гезо, я не питал иллюзий по поводу неспособности представительниц прекрасного пола терзать беззащитную мужскую плоть. Но ведь передо мной была милая девочка шестнадцати лет, на которой я женился и с коей наслаждался утехами в лесах, подобно Филлис и Коридону![1071] Должен сказать, той ночью я не проявил особого рвения.

Но это было лишь еще одно подтверждение тому, что мне уже было известно и что еще предстояло узнать об апачах в ту зиму – они воистину любят жестокость, причем саму по себе. Эти люди – живое опровержение старой басни (в моем случае, впрочем, совершенно истинной), что негодяи, испытывающие наслаждение, причиняя боль, сами отчаянные трусы. Поскольку главной их добродетелью – по мнению большинства, во всяком случае, – является храбрость. Никогда не увидите вы напуганного апача. Это их и сгубило: в отличие от прочих племен, апачи никак не могли остановиться. Мой приятель Раззява воевал с конными солдатами до тех пор, пока от его народа не осталась всего жалкая горстка, которую загнали в резервацию. И надо сказать, американцы проявили к апачам большую милость, нежели они сами оказывали своим врагам. Если бы с апачами расправились по апачским законам, то истребили бы всех до единого.

А еще апачи умели сражаться лучше, чем племена прерий. Будь их больше, они до сих пор владели бы Аризоной, поскольку за вычетом афганцев никогда не встречал я лучших солдат для партизанской войны. С детского возраста их обучали премудростям лесных засад, ловушек и нападений исподтишка – эти виды войны им нравились больше, нежели открытое сражение. В ту зиму в горах Хила мне доводилось наблюдать ребятишек лет шести-семи, которые бегали вверх и вниз по горам, часами лежали не шевелясь, ночевали полуголыми в снегу, выслеживали друг друга в кустарнике, угоняли лошадей, постоянно упражнялись с дубинкой, ножом, топором, копьем, пращой и луком. С оружием они были хороши, слов нет, но предел всему – это их искусство буквально растворяться в воздухе.

Его продемонстрировал мне сам Раззява. Как-то раз я выразил восхищение тем, как он подкрался к оленю. Апач ответил, что это, мол, пустяки: отвернись и сосчитай до десяти, говорит, и увидишь, насколько я хорош. Я последовал совету и, когда обернулся, этот ублюдок просто исчез! И это посреди голой равнины, где на полмили вокруг не найти ни малейшего укрытия. Раззявы нигде не было – и вдруг через секунду он уже стоит прямо рядом со мной, скалясь в своей широченной ухмылке и указывает на мелкий окопчик, который успел выкопать в каких-нибудь двух шагах от меня, не произведя ни малейшего шума и менее чем за две минуты. Улегшись, апач накрыл тело кусками дерна и комками земли, и я, глядя прямо на него, ничего не видел. Никто не верит этому рассказу, но мне доводилось видеть, как минимум двадцать апачей исчезли подобным образом, и скауты американской армии могут засвидетельствовать этот факт.[1072] Это одна из первых уловок, с которых начинается обучение мальчиков. Увидев ее воочию, я впервые начал подозревать, что эти ребята способны навешать янки по первое число. И ведь навешали, не так ли?

За ту зиму я узнал много еще чего интересного об апачах помимо их военной подготовки. Оказалось, они любят спорт: бег, плавание, конные скачки, стрельбу, метание копья через катящийся обруч. Женщины обожают игру, сильно напоминающую хоккей на траве, – Сонсе-аррей там блистала, кстати. Но самое любимое времяпрепровождение апачей – кости, поскольку эти индейцы помешаны на азартных играх. А еще они очень суеверны. Апач ни за что не произнесет своего имени (мужчины-чирикахуа, по слухам, никогда не общаются со своей тещей – вот ведь мудрые парни), апач не станет охотиться на медведя, он верит, что в теле гремучей змеи обитают души умерших, а рыбу почитает нечистым мясом, он не пьет молока и не умеет умножать и делить, хотя многие из апачей управляются со счетом лучше, нежели прочие знакомые мне индейцы. Кроме того, апачи говорят на языке, который я так и не осилил. Отчасти по причине того, что большинство из них более-менее сносно знают испанский, но еще и потому, что апачский очень сложен – в нем в пять раз больше гласных, чем в нашем, да вдобавок апачи, в отличие от большинства краснокожих, страшные болтуны и трещат без умолку.[1073] Но главным образом мой провал с апачским объясняется отсутствием желания – настолько мне противны были они сами и все, что с ними связано.

Из всего вышесказанного вы можете заключить, что зима получилась чертовски долгой. И ее совсем не скрашивал факт, что апачу совершенно нечем заняться в эти месяцы: за исключением коротких вылазок на охоту он валяет дурака, ест, спит, пьет и планирует разные пакости на весну. Стоит ли удивляться, что в добавок к унижению и страху я испытывал еще и скуку: когда даже разговор с Мангасом Колорадо кажется вам развлечением, то ваши дела совсем плохи, ей-богу! Скрашивало тоску только обучение новым позициям Сонсе-аррей – про других девчонок не могло быть и речи, даже если бы я захотел или посмел на них глянуть. Апачи, да будет вам известно, яростные противники адюльтера: изменницам они отрезают носы, а что делают с виновными мужчинами я предпочел не спрашивать.

Но за эту бесконечную зиму произошла одна хорошая вещь: апачи привыкли ко мне, и ко времени, когда снег в долинах начал таять, я сомневался, что даже подозрительный и проницательный Мангас догадывался о моих намерениях поднять якоря. Я представлял собой образцового, хоть и несколько сдержанного, зятя, Сонсе-аррей явно была довольна, да и разве придет в голову пинда-ликойе, которого мимбреньо осчастливили, приняв в племя и отдав в жены Утреннюю Звезду, идиотская мысль бросить все и вернуться к своим? Так или иначе, когда начал формироваться большой военный отряд, которому предстояло открыть сезон с визита в долину Дель-Норте, мое участие в нем ни на минуту не ставилось под сомнение. Мангас даже вернул мне револьвер, отобранный при пленении, а Сонсе-аррей собственноручно нарисовала на моем лице белую полосу, проходившую через нос от уха до уха, и вся аж светилась в предвкушении богатой добычи, которую я привезу домой. Ей хотелось бриллиантов, но шелк и кружево тоже годились, заодно с парой мексиканских мальчиков в качестве домашней прислуги. Почему не девочек, интересно?

– А еще мне нужны новые колокольчики для мокасин, – заявляет она с той милой игривой улыбочкой, которая одна и делала жизнь сносной на протяжении ужасной зимы. – Чтобы сердце становилось мягким.

И знаете, быть может, это и смешно, но когда я выпустил ее из объятий, вскочил на араба и заглянул в последний, как от всей души надеялся, раз в эти прекрасные миндалевидные очи, сердце мое болезненно сжалось. В глазах у нее стояли крупные слезы. И мне в этот миг стало на все наплевать: на то, что я оказался в этом дьявольском лагере, среди этих размалеванных приматов, седлающих своих коней, на скво, толпящихся у лачуг, на мусор и вонь, заполоняющие все вокруг, на собак, роющихся в груде отбросов, на едкий дым утренних костров, першащий в горле, на все ужасы плена. Когда твоя женщина смотрит тебе вслед и плачет, и пытается схватить и прижать к щеке твою ладонь, когда ты оборачиваешься и видишь крохотную белую фигурку под соснами, машущую тебе вслед… «Да, – подумал я, – несмотря на водопад, бывало и похуже, и следующий ее избранник будет настоящим счастливцем, ибо заполучит в жены самую вышколенную потаскушку в Северной Америке».

Тем утром лагерь в горах покидало около сотни воинов, в том числе первые лица племени: сам Мангас, Дельгадито, Черный Нож, Железные Глаза, Понсе, Раззява и Быстрый Убийца. Для похода были реквизированы все лошади селения, ибо в то время апачи не имели такого изобилия коней, как в более поздние времена, и около четверти нашего отряда перемещалось на своих двоих. Шаманы проинспектировали нас на предмет наличия у каждого «целебных» шнурков, мешочков с «лекарствами», проследили, чтобы молодые воины захватили свои «чесальные соломинки». Потом они, распевая и обращаясь к солнцу, разбросали пыльцу, и мы тронулись в путь. С гор мы спустились пятью отрядами. Это типичный стиль апачей: отдельными шайками прочесать местность и собраться воедино у главной цели.[1074] Когда ухо мое уловило, как Мангас, обращаясь по-апачски к уходящим на северо-восток пешим отрядам, упомянул название «Фра-Кристобаль», сердце мое екнуло. Местечко это располагалось в северной части долины Дель-Норте и совсем рядом с Сокорро, но чуть южнее него. Если, будучи в тех краях, я не сумею улизнуть тем или иным способом, то, значит, сильно промахнулся в своих расчетах. Стоит ли говорить, что так и вышло?

Спустившись с гор, пять наших групп веером двинулись через месу, бесконечной полосой простиравшуюся к востоку. Я шел в центре, вместе с Мангасом и Дельгадито, и вовсе не сожалел, что Раззява с Быстрым Убийцей попали в одну из юго-восточных шаек – этих парней мне меньше всего хотелось видеть у себя за спиной, когда наступит час уносить ноги. В лучах утреннего солнца, казавшегося в тумане бледным светящимся диском, мы бодрой рысью двинулись на восток. За тот первый день мы покрыли добрых миль сорок, и меня порадовал факт, что араб не выказал признаков усталости. На равнине нам не встретилось ни единой живой души, но ближе к вечеру мне довелось пережить одно из сильнейших в жизни потрясений, поскольку перед нами на горизонте открылось вдруг зрелище, которое нельзя было охарактеризовать иначе, нежели панорама города. Причем столь крупного, что в этой глуши его быть никак не могло. Симметричными рядами из месы вздымались высокие здания, сложенные, насколько можно было судить, из коричневого кирпича. Они были намного больше самых крупных построек Санта-Фе. Я оторопел, но мои спутники не обратили на увиденное ни малейшего внимания, продолжая в молчании скакать. И только когда мы оказались в миле или даже ближе, я понял, что это не здания вовсе, а удивительно прямоугольные и вытянутые скалы – как будто некий великан взял и разбросал свои игрушечные кубики в самом сердце этой пустынной страны. Мы обогнули скопление камней, не доехав до него с полмили. Эти столь аккуратно расположенные валуны страшно напомнили мне некий гигантский Стоунхендж, и я решил, что это дело рук диких солнцепоклонников. Хотя каким образом ухитрялись они перемещать эти гигантские глыбы, мне даже не приходило в голову.[1075]

На ночь мы остановились в заросшем тополями русле пересохшей реки, а поутру двинулись по пересеченной местности, начинавшей приобретать небольшой уклон. Волнение мое усиливалось, поскольку мы, видимо, приближались к долине Дель-Норте. И точно: к концу дня позади осталась последняя гряда холмов, и в наступающих сумерках перед нами открылись знакомые ряды тополей, сквозь которые тут и там поблескивало зеркало реки, а за ними – низкие обрывистые скалы. Над водой расползался дым очагов крупного селения, выглядевшего таким мирным в лучах заходящего солнца. Мы спешились, и сердце в груди заколотилось так, будто вот-вот разорвется – я понял, что это цель нашего похода и лучшего шанса улизнуть не представится.

Укрывшись в небольшой лощине, мы разделись, натерлись жиром и подновили боевую раскраску. Безумие, не правда ли – цивилизованный белый человек размалевывает себя, как дикарь. Но проведя шесть месяцев среди этих красных скотов, я даже глазом не моргнул. Мангас изложил Дельгадито план действий. Перед самым наступлением темноты нам предстояло вброд перебраться через реку, напасть на деревню, ограбить и поджечь ее, угнать всех лошадей и мулов, а затем вернуться на прежнюю позицию для ночевки. Взятие пленных в расчет не входило, так как следующим утром нам предстояло двинуться на север, на соединение с пешими отрядами, по пути разоряя все поселения вдоль реки.

Мангас не собирался вести нас на деревню лично. У него было много общего со мной, и он никогда не рисковал своей шкурой без крайней нужды. Но при его железной репутации никто и бровью не повел. Да возьмите и цивилизованных генералов – многие из них ходят в рукопашную вместе с солдатами? Пока Дельгадито – тощий негодяй с мерзкой рожей, напоминавший скорее испанца чем апача, проводил инструктаж по тактике, Мангас прохаживался среди нас, проверяя готовность. Прекрасно помню, как расплывающаяся в сумерках громадная туша остановилась передо мной. Черные глаза блестели из под налобной повязки, а шершавый палец проехался по моей щеке, стирая кляксу из краски. Вождь похлопал меня по плечу, обдав тем смрадным ароматом, который неразрывно связан в моем восприятии со словом «апач».

– По-тихому через брод, потом рассыпаемся и скачем на деревню, – бухтел Дельгадито. – Сначала убиваем, потом грабим, потом поджигаем. Это для всех, кроме Железных Глаз, Пускающего Ветры и Кавальо, которые огибают селение и берут под охрану корраль.

«Все четко и профессионально», – думаю.

– Все ясно, мимбреньо? – восклицает Дельгадито. – Тогда вперед!

В разные времена мне доводилось воевать в весьма причудливых кавалерийских подразделениях. Я был в составе Легкой бригады под Балаклавой, скакал с иррегулярной пуштунской конницей Ильдерима, ходил с кокандской ордой Якуб-бека под форт Раим – о Кастере и чокнутом Джебе Стюарте вообще молчу, – но тот переход с апачами через Дель-Норте является, наверное, самым странным случаем из всех. Вообразите, если угодно, ораву дикарей с размалеванными физиономиями, в ободранных килтах и мокасинах, поигрывающих копьями и томагавками, и в самой гуще их – стройную фигуру английского джентльмена, гордости Одиннадцатого гусарского, с белой полосой поперек лица, волосами, ниспадающими до плеч, в замшевой куртке, от которой несет, как от Флит-Дич[1076], с копьем в руке и ножом на поясе. Вам не верится, что этот самый человек играл в крикет в «Лордс», болтал с королевой или получал от доктора Арнольда выволочки за грязь под ногтями (ну, в это вы, наверное, поверите) и удостоился похвалы милорда Кардигана за отличную выправку: «Ну-ну, Фвэшмен скачет удивитевьно хорошо, не так ви, Джонс?»? И вот теперь краса и гордость кавалерии, вонючий, как окружающие его аборигены, прокладывает себе путь по отмелям Дель-Норте, а потом, едва в деревне начинается тревога, пускает коня во весь опор. Ведомая Дельгадито свирепая банда с воплями обрушилась на скопление хижин.

Я свернул за Железными Глазами к растущей за деревней тополиной рощице. Взор мой уже устремлялся вдаль, в направлении невысоких обрывов. Если удастся потеряться из виду в сутолоке и улизнуть под покровом ночи, могут пройти часы, прежде чем меня хватятся, а я к этому времени уже буду мчаться во весь дух по восточному берегу Дель-Норте на север. Ей-богу, до самого Сокорро даже не подумаю остановиться…

Слева от меня вдруг раздался крик. Кавальо натянул поводья и вскинул лук, целясь в пожилого мексиканца, вынырнувшего из одной лачуги. Старик растерянно стоял, когда стрела вонзилась ему в грудь, и он повалился, цепляясь за древко. Из двери появилась женщина, прижимавшая к себе младенца. При виде Кавальо она издала нечеловеческий вопль, а грязный ублюдок завопил и устремился к ней. Наклонившись в седле, индеец ухватил жертву за волосы и полоснул по горлу ножом; ребенок выкатился из разжавшихся рук матери. Кавальо отпустил жертву, перекинул в руке нож и направил мустанга прямиком на беспомощный пищащий комочек. Не сознавая, что делаю, я выхватил кольт и выстрелил. Апач покачнулся в седле, нож выпал; сжимая живот, Кавальо недоуменно вытаращился на меня. Я навел револьвер на отвратительный размалеванный череп и разнес его в клочья.

Все произошло буквально за секунду, и я с тревогой оглянулся, ища взглядом второго спутника, но Железные Глаза исчез в темноте. Выстрелы мои слились с жутким шумом, доносившимся от хижин, где красные дьяволы принялись за свою кровавую работу. Предсмертные крики смешивались с военными кличами и командами, на соломенных крышах уже начали заниматься алые огоньки, разгоняя тьму. Я развернул араба и поспешил под прикрытие кустарника за рощей. И вовремя, так как из проулка выскочили два мексиканца. Увидев зарезанную женщину, один из них истошно закричал, другой же нацелил древний мушкет на вынырнувшего из тени Железные Глаза. Выстрел прошел мимо, и пронзенный копьем мексиканец рухнул на землю. Второй даго оторвался от тела женщины и бросился на апача. «Момент настал, мальчик мой, – сказал я себе. – Беги, пока им есть чем заняться». В этой суматохе никто не хватится старины Флэши; я соскользнул с седла, взял коня за повод и провел через кусты. Там я снова вскочил на араба и во весь дух поскакал к зияющему не далее как в фарлонге прогалу в обрыве.

Заросли скрывали меня. Обернувшись, я увидел алое зарево и живо представил ужасы, творящиеся в деревне. Но стоило достигнуть провала, как кошмарные звуки битвы остались позади, и я устремился по узкому коридору к смутно виднеющейся впереди месе. Через пять минут я был уже на равнине. Но впереди снова замаячили утесы, и пришлось принять к востоку, потому как попытка обогнуть их со стороны реки могла подвести меня на тревожно близкое к моим краснокожим приятелям расстояние.

Я был свободен! После шести месяцев среди этих демонов я летел, как ветер, и через день – самое большее два – окажусь в безопасности среди себе подобных. Как быстро ни перемещалась бы шайка Мангаса по западному берегу, она должна была остаться далеко позади. Я едва не вопил от радости, переходя на быстрый галоп и чувствуя, как мой араб набирает ход. Опускалась темнота, и на багровеющем еще своде небес загорались яркие звезды, но я решил проделать до ближайшей остановки хотя бы миль двадцать. Завтра поутру меня хватятся, и, зная мастерство этих следопытов, я не сомневался, что следы моего араба найдут как нечего делать. Только к тому времени между нами будет целый дневной переход. За это время мне даже может встретиться какое-нибудь поселение – достаточно крупное, чтобы быть безопасным.

По мере скачки я не выпускал из виду Полярную звезду – держа прямо на нее, я могу чувствовать себя спокойно и свернуть к реке, когда сочту это удобным. Стало совсем темно и я не разбирал дороги, но чувствовал, что грунт ровный и твердый, так что решил довериться чутью своего араба. Меня всего трясло от страха и волнения, связанных с побегом, во рту пересохло, и я сделал добрый глоток из висевшей у пояса фляги. Как только рассветет, запасы воды нужно будет пополнить, зато в мешке есть запас вяленого мяса, а конь продержится на подножном корме.

Часа два я скакал без передышки, потом, с восходом луны замедлил ход, чтобы сориентироваться. Справа не было ничего; слева на удалении вздымалась горная гряда, и при виде ее я вздрогнул на мгновение: там же должна быть река, точно… Но, может, горы за ней? Да, это объяснение… В неверном свете определить дистанцию не представлялось возможным. Когда луна взошла окончательно, стало светло, как днем, и открывшаяся картина поставила меня в тупик. Вместо ожидаемой пересеченной месы я оказался на плоской, как стол, равнине с разбросанными там и тут клочками кустарника. Потрогав грунт, я обнаружил, что он больше напоминает песчаник, нежели обычную для долины Дель-Норте красноватую почву.

Справа уныло завыл койот, становилось жутко холодно, и, прежде чем продолжить путь, я завернулся в одеяло. Настроение почему-то резко упало. Я никак не мог сообразить, где оказался, но знал, что, пока держу на север, все будет в порядке. Однако окрестности сильно напоминали настоящую пустыню. Заметив слева скопление камней, я направился к нему в надежде найти ручей, но просчитался. В лунном свете камни выглядели зловещими и вполне подходили в качестве жилья для змей и ядовитых ящериц; я счел за лучшее живо убраться оттуда и обнаружил с облегчением, что стою на настоящей фургонной тропе, уходящей строго на север. Колея была хорошо укатана, и я, повеселев, двинулся вперед, надеясь вскоре достичь менее пустынной страны. Но по мере продвижения редкие заросли кустарника по обе стороны дороги начали постепенно исчезать, и, насколько хватало глаз, в серебристом свете не видно было ни единого клочка травы или иной растительности. Даже койот затих. Я остановился и прислушался: ничего, кроме бесконечной, неживой тишины. Ледяной ужас сковал меня, и порожден он был вовсе не ночным холодом. Мне стало как-то не по себе, как будто я оказался вдруг в мире мертвых. В этот миг копыто араба стукнулось обо что-то, издавшее высокий гулкий звук. Явно не камень. Я слез и стал шарить под ногами коня. Рука нащупала какой-то легкий полый предмет. Я поднял его и в ту же секунду с проклятием выронил из трясущихся пальцев. С белого песка пустыни мне ухмылялся человеческий череп.

Непроизвольно вздрогнув, я пинком отбросил дьявольскую штуковину прочь. Череп загремел по дороге и остановился у вороха белых прутьев, которые я с ужасом опознал как скелет некоего крупного животного – вола или коня, павшего рядом с колеей. Устремив тревожный взгляд вдаль, я обнаружил еще один такой же ворох, потом еще… еще… Усеянная скелетами людей и зверей пустынная дорога в самом сердце огромной безводной равнины из песка и камня… Разгадка обрушилась на меня с пугающей очевидностью – я понял, куда попал, прекрасно понял. Есть во всем проклятом Нью-Мексико только одно место, подходящее под это описание – по какому-то жутко неудачному стечению обстоятельств я забрел на Хорнада дель Муэрто – ужасный Переход Мертвеца.

На миг мной овладела паника, потом я овладел собой и постарался вспомнить, что сказал солдат тем утром в Сокорро: «Сто двадцать пять миль песка и камня… воды нет, если только не набредете на дождевую лужу… Есть только один способ пройти по ней: накачать своего скакуна водой так, чтоб из него лилось, захватить с собой две большие фляги, выехать часа в три утра и лететь, как ветер. Потому как, если вы не преодолеете ее за сутки… значит, не преодолеете никогда».

Не успели еще эти мысли промелькнуть у меня в голове, как я уже снова был в седле. Единственной надеждой было гнать во всю мочь, пользуясь прохладой ночи. Как далеко я продвинулся? Быть может, миль на двадцать. Остается еще сто… Но если не найду воду – я покойник. Выдержит ли араб еще часов пять – это еще миль, допустим, тридцать, что позволит одолеть почти полдороги? Если конь выдержит и мы найдем воду… Как это называется? Лагуна? Тогда у нас есть все шансы, но если я буду гнать лошадь слишком быстро и она не выдержит… Но не время мешкать. Я задержался еще не надолго, чтобы влить в рот арабу остатки воды из фляги, после чего двинулся вперед. Было зябко, луна зашла, и я скакал почти вслепую, слыша только стук копыт, отдававшийся эхом по пустынной равнине, и стараясь удерживать Полярную звезду в створе ушей араба.

Делая короткие остановки, я гнал коня почти шесть часов, после чего дал коню двухчасовой отдых, укрыв от холода своим одеялом – сейчас его здоровье было куда важнее моего. Мороз стоял жуткий, и к тому же мы начали дьявольски страдать от жажды. Бедная скотинка жалась ко мне, тыкаясь носом во флягу. Я некоторое время вел араба в поводу, но он вдруг начал упираться и нервно ржать. Распознав сигналы, я вскочил в седло и отпустил поводья. Скакун едва не час прямо-таки летел; я чувствовал, что дорога пошла немного под уклон, и когда первые лучи рассвета пролились на Хорнаду, безошибочно различил сквозь туман блеск воды. Язык слишком пересох, чтобы издать радостный клич. Я буквально вывалился из седла и пополз к ближайшей луже. К ужасу моему, араб понесся дальше, застучав копытами где-то в тумане. Я же лежал, раздираемый на части испугом потерять коня и жаждой. Жажда победила. Я припал к воде и в тот же миг отпрянул, захрипев от ужаса. Это был настоящий рассол.

Разве чудо, что на голове моей седые волосы? Чудо в том, что они вообще на ней уцелели, поскольку я едва не выдрал их все с корнем в тот ужасный миг, когда, вскочив, сломя голову ринулся вперед, в надежде остановить треклятое животное, где бы оно ни находилось, но из пересохшего горла моего вырывались лишь слабые всхлипы. В панике я бежал, спотыкаясь в тумане: без воды, без коня, потерявшийся в пустыне – со мной почти все уже кончено. Дважды я падал на камни и оба раза поднимался, заливаясь слезами, но, упав в третий раз, остался лежать, молотя по земле кулаками, пока не сбил их в кровь, и корчился и рыдал в отчаянии.

Что-то прикоснулось к моей шее – что-то влажное и прохладное. В пароксизме страха я перекатился и обнаружил, что это араб лижет меня. Боже правый, морда у него была мокрая! Я стал вглядываться вперед: там виднелись еще пруды, и значит, хотя бы один из них все-таки с пресной водой! С трудом поднявшись, я поспешил к ближайшему, но хитрая скотинка порысила к тому, что подальше. Я последовал за ней и через миг едва не с головой окунулся в чистую, вкуснейшую воду, и пил ее, плещась и катаясь, пока не перехватило дыхание. Араб тем временем тоже припал к пруду, элегантно, как и полагается джентльмену, опустив морду. Едва не задушив коня в объятиях, я позаботился накачать его так, что он едва не лопнул.

Мы отдохнули пару часов, и мне оставалось мечтать лишь о том, чтобы вместо до обидного крошечного пузырька на поясе у меня был настоящий бурдюк для воды. Но делать нечего: я наполнил флягу и мы выехали из длинной низкой ложбины в насыщенный испарениями утренний воздух. Впереди простиралась ужасная пустыня без единого куста или клочка травы в поле зрения. Справа вздымались угрюмые безжизненные горы, скалистыми уступами сбегавшие к равнине, слева на большом расстоянии тоже виднелись возвышенности – не это ли хребет Кристобаль, обрамляющий Дель-Норте? Я развернул араба в том направлении: если поднажать, то можно успеть достичь гор до наступления самого жаркого времени. Мы пустились в галоп. Я повернулся в седле, желая бросить прощальный взгляд… и натянул поводья, оцепенев от увиденного.

В юго-западном направлении на горизонте поднималось облачко пыли… Миль десять? Пятнадцать? Быть может, даже дальше, но значить это могло только одно – всадники. А единственными всадниками, которые могли скакать по Хорнада дель Муэрто, были апачи.

Получается, они – я ни минуты не сомневался, что это шайка Мангаса, сгорающая от желания отомстить за смертельное оскорбление, нанесенное вождю и его дочери, и забывшая на время даже про свой рейд, – нашли мой след уже через несколько часов после бегства. Что ж, пусть себе скачут, ведь ни один из их мустангов не сравнится с моим маленьким арабом… Если тот не захромает, не падет от жары или не оступится на скользком камне…

Прямо на глазах облако разрасталось, и я повернул араба прочь от гряды Кристобаля, направив его на северо-восток с намерением держаться прямо перед ними и не дать преследователям шанса отрезать меня. Прикинув расстояние, я решил, что вполне успеваю достичь Дель-Норте.

Четыре часа мы не сбавляли хода. Пылевой шлейф преследователей стал уменьшаться и наконец исчез совсем. Но я понимал, что они здесь, идут по следу, и поэтому сбавил аллюр, только когда дневная жара сделалась невыносимой. Я был полумертв от усталости, голода и жажды, поэтому натянул поводья у первого клочка травы, встреченного с момента въезда в эту адскую пустыню. Зелень была жалкой, но арабчик уплетал ее за обе щеки – мне даже завидно стало.

Я отдал ему последнюю воду, успокаивая себя, что через час-другой мы должны найти источник, поскольку пустыня постепенно стала переходить в месу с чахлыми зарослями шалфея и червелистника, а на северном горизонте можно стало различить далекие горы. Я поскакал дальше, каждую милю оборачиваясь, чтобы бросить сквозь жаркое марево взгляд на юг, но в раскаленной пустоте не обнаруживалось никаких признаков движения. Потом с запада задул резкий горячий ветер, перешедший скоро в раскаленный поток воздуха, который крутил шары перекати-поля и вздымал песчаные вихри футов на двадцать ввысь. Страдая от жажды и усталости, мы около часа пробивались сквозь эту слепящую, жалящую стихию, и когда я начал уже отчаиваться найти воду, вышли к широкому руслу реки, по самому дну которого струился тоненький ручеек. Ослепленный пылевой бурей, я не заметил его, но малютку-араба нос не подвел: он радостно заржал и через мгновение мы оба уже жадно глотали прохладный нектар и плескались в нем в свое удовольствие.

Вы, может статься, не поверите, что от воды можно захмелеть. Ошибаетесь, поскольку именно это со мной и произошло: я нахлебался до такой степени, что ум начал отуманиваться, и столь присущие мне здравый смысл и осторожность приказали вдруг долго жить. Укрывшись под берегом от ветра, я провалился в забытье.

Спас меня араб. Я вскочил, недоумевая, где нахожусь и что это за шум. Обведя взглядом высохшее русло, я все вспомнил. Ветер стих, но это, скорее всего, было затишье перед бурей, поскольку по небу шли серые низкие тучи, и в воздухе царило какое-то неестественное, осязаемое, хоть щупай, спокойствие. Араб снова заржал, возбужденно стуча копытом, и когда я почти уже поднялся, откуда-то снизу по течению ручья до нас долетело слабое ответное ржание. Я кинулся к голове коня, зажав ему ноздри и поглаживая, а сам навострил уши. Так и есть – где-то за излучиной пересохшего русла слышался стук копыт. Выругавшись, я схватил поводья и стал карабкаться на берег, не обращая внимания на сыпящиеся из-под ног камни. Мы поднялись на равнину, но она была пуста. Не видно было ничего, кроме тощих кустарников и травы; на милю или две вперед тянулся подъем, а за ним начинались покрытые лесом предгорья.

Мигом прокрутив все в голове, я вскочил в седло, ударил коня пятками и понесся, как ветер. И вовремя. Не успели мы сделать трех скачков, как над головой у меня прожужжало что-то, словно гигантский шмель, а за спиной раздался леденящий душу вой. Я обернулся и увидел их. Индейцы вымахивали на берег реки ярдах в ста слева от меня – около дюжины ужасных фигур с повязками на головах и развевающимися волосами. Потрясая луками и копьями, краснокожие, завывая, словно демоны, бросились за мной.

Потеряй я еще полминуты на высохшем русле, и они накрыли бы меня. Даже теперь, когда я пригнул голову к гриве, а араб мчался со скоростью крысы, удирающей по канализационной трубе, все еще висело на волоске. Выпущенный из пращи камень просвистел совсем рядом (слава богу, этот парень не дотягивал в мастерстве до Раззявы), но мы уже набрали ход и через минуту оказались вне пределов досягаемости, весело стуча по месе копытами под аккомпанемент завываний дикарей, отдававшийся гулким эхом. Я кинул еще один взгляд: вперед вырвались четверо, они были достаточно близко ко мне, чтобы я узнал Железные Глаза, да и остальных, чуть-чуть от него поотставших. Апачи вскрикнули, подбадривая мустангов, но те, как я догадывался, уже много часов скакали без отдыха, тогда как мой араб был свеж как огурчик. Если он не поскользнется, мы уверенно оторвемся от преследователей. Я заставил себя глядеть вперед, видя промеж ушей коня ярдов на десять вперед. Мне удавалось маневрировать между низких зарослей, наблюдая, как поросшие деревьями ложбины предгорий становятся все ближе, и бросая время от времени взгляд назад. От индейцев меня отделал уже добрый фарлонг. И в этот миг лопнула уздечка.

Только что она была целехонька, а в следующую секунду в руках моих остался только жалкий обрывок. Я, должно быть, громко вскрикнул, а в следующий момент вцепился руками в гриву, держась изо всех сил. Сзади донесся выстрел и я пригнулся. Шансов, что в меня попадут, было мало, но, подняв голову, я заметил гораздо более страшную опасность, подстерегавшую меня впереди. На ровной тропе бояться было нечего, но среди каменистых овражков и поросших лесом склонов араб лишится преимущества в скорости. Коли дорога жизнь, необходимо было держаться открытой местности, но когда я готовился уже принять в сторону, то с ужасом понял, что опоздал: по обе стороны от меня в равнину вдавались языки леса. Мы влетели в горловину долины, поворачивать было поздно, оставалось только все дальше углубляться в капкан. Апачи издали победный клич.

Охваченный паникой, я мчался мимо каменистых овражков, куп берез и сосен. Стенки долины быстро сужались, и арабу пришлось замедлить шаг, преодолевая неровный грунт. Позади щелкали выстрелы, слышался зловещий свист стрел. Конь спотыкался на булыжниках, я выхватил револьвер и обернулся. Боже! Головной из преследователей был едва ли шагах в пятидесяти и яростно понукал мустанга, остальные трое гуськом тянулись за ним. Араб напрягся и прыгнул через ручей, заскользив на предательской глине. Кое-как он устоял на ногах, и я погнал его дальше.

По правому плечу разлилась вдруг тупая боль, а по лицу что-то хлестнуло. Краем глаза я заметил промелькнувшую оперенную стрелу. Мы проломились сквозь заросли низкого кустарника. Я покачнулся в седле, голова кружилась; петляя между невысоких красных стен долины, увенчанных лесом, мы влетели в поворот и оказались перед широкой каменистой россыпью, обрамляющей неглубокий поток. За ним виднелась могучая скала и густые поросли деревьев. Прохода между ними не было. Копыта араба скользили на валунах, я знал, что апачи наседают мне на пятки, в ушах звучал их боевой клич. Из-за раны в руке я не удержался и повалился на бок. В этот ужасный миг я узрел стоящего на скале, ярдах в двадцати, мужчину в замшевой куртке. Он как раз вскидывал к плечу приклад. Клуб дыма, треск выстрела, и я рухнул головой в ручей.

Я выскочил на поверхность, как лосось на нересте, разворачиваясь лицом к апачам: седло переднего мустанга было пустым, его владелец корчился на камнях в предсмертной агонии. Вот он дернулся, вздрогнул и затих. Но обернувшись, я не обнаружил человека в замшевой куртке. Скала была пуста, среди деревьев и кустарников не наблюдалось никаких признаков жизни. Неужто мне померещилось? Но нет: вот рассеивающийся в воздухе пороховой дым, вот труп апача. Тут из-за поворота, издав при виде меня торжествующий вопль, вынырнул Железные Глаза и два его визжащих приятеля. Апач спрыгнул с коня и бросился к потоку, сжимая копье.

Инстинктивно рука моя метнулась к кобуре – револьвер исчез! Я стал лихорадочно карабкаться на противоположный берег, намереваясь достичь кустов, но упал. Железные Глаза радостно завопил, зашлепав по воде…

– Не шевелись! – скомандовал негромкий голос из ниоткуда. – Просто лежи себе и отдыхай.

Удивляться было некогда – размалеванный красный дьявол уже пересекал ручей, размахивая копьем.

– Ах-хи, пинда-ликойе дасайго! Ди-да тацан![1077] – вскричал он и на миг остановился, наслаждаясь видом беспомощной жертвы. Голова его в жестокой радости вскинулась… Вдруг в воздухе что-то сверкнуло, апач судорожно вздохнул и осел в воду, цепляясь за костяную рукоять ножа, вонзившегося ему в горло. Оба других воина, достигшие середины потока, при виде рухнувшего на отмель товарища замерли, потом опрометью кинулись назад. Усиливая наше изумление, за извилиной долины раздался залп, зазвучали отрывистые команды, смешивающиеся с боевыми кличами, и в моих отказывающихся верить ушах зазвенел чистый перепев военного горна.

Если я от удивления остолбенел, то апачи оправились быстро. С криком страха и ярости они завертелись, словно играя в жмурки с невидимым убийцей. Все произошло, как волшебству: только-только среди деревьев слева от меня никого не было, и вдруг там появился невысокий крепыш в полинялой желтой замшевой куртке. Он стоял на опушке, поигрывая в руке топориком – почти лениво, с выражением интереса на спокойном, чисто выбритом лице.

Крепыш глянул на меня, потом негромко произнес что-то по-апачски, и оба воина разинули рты, а потом яростно завопили. Белый покачал головой и указал на долину. Оттуда донесся еще один залп, сопровождаемый криками, лошадиным ржанием и разрозненными выстрелами. Даже будучи оглушен и перепуган, я сообразил, что какие-то ловкие парни наносят серьезный урон популяции мимбреньо. Ближайший из апачей выкатил глаза и заревел. Вместе с приятелем они кинулись на меня, как тигры, выставив томагавки.

Я даже не заметил, как пошевелился человек в куртке, но он вдруг оказался уже перед индейцами и смертоносные топоры застучали друг о друга, мелькая с быстротой, неуловимой для глаза. Мне казалось, что ему не выстоять и секунды против этих рожденных для боя демонов. Но если они были быстры, как кошки, крепыш был еще быстрее – он уворачивался, отпрыгивал, вилял и наносил удары так, словно был весь на пружинах. Приходилось мне видеть шустрых парней, но с ним в скорости никто бы не сравнился. Он не просто держал оборону, но даже теснил врагов. Его томагавк мелькал, как отполированная молния, и двое краснокожих едва успевали отражать удары. Внезапно белый отпрыгнул, опустил топор и снова обратился к противникам по-апачски. Тут послышался топот ног, голоса с американским акцентом, и из-за поворота выбежали люди в перепачканных синих мундирах и драгунских шляпах. Их возглавлял здоровенный детина с черными бакенбардами, одетый в клетчатые брюки и шляпу с пером и размахивающий револьвером.

Один из апачей метнулся к лесу, но был остановлен залпом со стороны драгун, другой вновь бросился на человека в замше и отпрянул назад с рассеченным плечом. Человек с баками выстрелил, дикарь упал. К моему удивлению, крепыш в куртке осуждающе покачал головой и нахмурился.

– Не было нужды убивать его, – говорит он тем самым тихим голосом, который послышался мне тогда, в ручье. – Я рассчитывал поговорить с ним.

– Неужто не наговорился еще? – отвечает тот, что с баками. Парень был высокий, шустрый и краснолицый. – Знаешь, Нестор, ты только что отлично поболтал с ним, причем на языке, который понятен ему лучше всех. – Он обвел взором четырех убитых индейцев. – У тебя, похоже, состоялась весьма содержательная беседа, факт.

Его взгляд упал на меня.

– А это, во имя Божье, что за чудо такое?

– Парень, за которым они гнались, – отвечает «замшевый».

– Будь я проклят! Да у него на лице раскраска инджина! Да и прическа чертовски похожа на апачскую!

– И все-таки он белый. Глянь на щетину на подбородке. И ранен к тому же.

Было приятно, что кто-то вспомнил об этом, потому как из руки хлестал настоящий фонтан, а если мне от чего-то и может сделаться дурно, так это от вида собственной крови. Шок, боль от раны, пережитый ужас погони и кровавой бойни, которой я стал свидетелем, почти доконали меня, но в следующий миг хмурые белые лица уже склонились надо мной. С выражением заботы, смешанной с любопытством, в меня влили немного «спиритус христианус»: сначала в глотку, потом в рану – от чего я вскрикнул – и перевязали, не задавая вопросов. Один драгун дал мне кусок мяса и сухарь, и я принялся вяло жевать, недоумевая, каким чудом их сюда занесло как раз в тот момент, когда мне требовалась помощь. Особенно удивляло меня мистическое появление того самого тихоголосого маленького дьявола в замшевой куртке. Сейчас он сидел на корточках у ручья, старательно промывая нож, извлеченный из горла апача Железные Глаза.

Объяснил мне все тот здоровый жизнерадостный малый – его звали Максвелл. Их отряд залег в засаде, поджидая шайку конокрадов-хикарилья, появление которых ожидалось к югу от Хорнады. И тут они заметили меня, удирающего во все лопатки от мимбреньо. Крепыш в замше, Нестор, знал местность и сразу сообразил, где должна закончиться погоня. Пока солдаты подкарауливали основные силы преследователей, мой облаченный в оленью кожу ангел подоспел в самый раз, чтобы разобраться с авангардом. Одного снял из ружья, а на троих остальных шальных бронко вышел с ножом и томагавком. «Избави Бог, – зарубил я себе на носу, – оказаться когда-либо в числе противников этого парня».

Рассказ я воспринимал, как в полусне, все еще не веря, что нахожусь здесь, в безопасности, среди друзей, и эти проклятые месяцы, мое бегство, последняя жуткая сцена с апачем, пытающимся прикончить меня, – все осталось позади и мне ничего не грозит. От счастья и потрясения я даже заплакал – не разрыдался, как вы понимаете, просто слезы покатились по щекам.

– Ну же, ну, – говорит Максвелл. – Снимайте эти мокрые шмотки, поспите немного, а после мы выслушаем вашу историю… И еще: если вы намерены вдруг продать вашу лошадку, мы, может статься, могли бы обсудить и этот вопрос.

Максвелл улыбался, но мне вдруг стало невмоготу удерживать веки поднятыми; голова шла кругом, плечо пульсировало, как паровая машина. Я понял, что вот-вот отрублюсь. Человечек в замше подошел и встал рядом с Максвеллом, глядя на меня с тем же самым сочувствием, которое я наблюдал на его лице, обращенном к апачам. Никогда не видел таких нежных глаз – почти как женские. Наверное, мысли эти чередой проносились в моем уме, смотря на это спокойное, доброе лицо, я что-то пробормотал, и Максвелл, должно быть, расслышал, ибо последнее, что помню, перед тем как провалиться в беспамятство, это его смех.

– Волшебник, говорите? – Веселое румяное лицо плыло и меркло. – Мистер, вы не первый, кто приходит к такому выводу…

XIV

Максвелл заявил потом, что ранившая меня стрела была, должно быть, отравлена. Действительно, есть люди, утверждающие, что апачи мажут наконечники ядом гремучей змеи или натирают тухлым мясом. Лично я в это не верю: никогда не слышал о таком за время пребывания у мимбреньо, да и, кроме того, стрела, к которой апач прикасался или постоял хоть даже в миле от нее, не нуждается в дополнительных отравляющих средствах. Нет, я склонен думать, что это просто старые добрые бактерии, вскормленные в щедрой среде викупа, пробрались в мой организм через рану в руке, в результате чего последняя раздулась раза в два по сравнению с нормальным размером, а я сам провел в бреду все путешествие до Лас-Вегаса.

Почему они привезли меня туда вместо Санта-Фе, до которого было в два раза ближе, остается загадкой. Видимо, через час или два после спасения я начал бредить и багроветь, и поскольку Максвелл, нагуляв аппетит на мимбреньо, твердо решил закусить конокрадами-хикарилья, меня препоручили заботам двух солдат с наказом как можно скорее найти доктора. Те погрузили меня на носилки, сделанные союзными индейцами – я понятия не имел, но те прятались во время драки в лесу, – и закончили марш-бросок, въехав в Лас-Вегас с пациентом, распевающим «Веселая „Аретуза“»[1078] и требующим срочно дать ему женщину. Так они потом мне рассказывали. Очнулся я в форте Баркли, слабый, как моль, и не способный проглотить ничего, кроме жидкой овсянки.

Впрочем, я совершенно не сожалел, что оказался там. В Санта-Фе велик был риск трогательной встречи с бывшей супругой, и я вполне допускал, что тот скользкий иезуитишко мог раскрыть мою проделку с продажей Клеонии навахам. Поэтому меня очень даже устраивало идти на поправку под присмотром Алика Баркли, веселого шотландца – экземпляр почти столь же редкий, как дружелюбный индеец – и трезво осмысливать факт, что за полтора года в Штатах я четырежды менял имя, дважды женился, два раза был ранен (в обоих случаях со спины), подвергался судебному преследованию, удирал от погони чаще, чем способен был запомнить, и повстречался с несколькими крайне неприятными людьми. Короче, черт побери: рано или поздно эта треклятая страна наверняка меня прикончит. А я все еще глубоко увяз в ней и не приблизился к дому ни на дюйм со времени, когда все началось, да и шансы на благополучное возвращение выглядели не слишком обнадеживающе. И все произошло только потому, что я потискал Фанни Дюберли в Долине Беглецов и сел играть в «двадцать одно» со ставкой в полпенни за один стол с парнями типа Д’Израэли. Но все это, знаете ли, лишь ячейки великой паутины судьбы – все, до самой мелочи. Пути Господни неисповедимы, и я могу лишь надеяться, что Он не будет слишком настойчив, приглашая меня составить ему компанию в путешествии.

Я провел в Лас-Вегасе с неделю, когда туда на всех парах прибыл Максвелл. Он не только перехватил хикарилья и убил пятерых из них, но и отбил украденных лошадей и теперь возвращался к себе в Райадо, что близ Таоса. Верзила весело отмахнулся от моих благодарностей – я сидел на кушетке в задней комнате дома Баркли, имея вид бледный и заинтересованный, – ему не терпелось узнать, кто я такой, поскольку, прежде чем опрокинуться вверх килем, мне не удалось даже представиться – и как меня занесло на Хорнаду с раскрашенным лицом и военным отрядом апачей на хвосте. Я приготовился уже изложить ему тщательно отрепетированную историю, в которую не вошли такие неудобные подробности, как участие в рейде охотников за скальпами и женитьба на дочери Мангаса Колорадо, когда в комнату проскользнул не кто иной, как коротышка в замшевой куртке.

Вы, быть может, сочтете это прихотью, но я с ходу принял решение, что лучше будет изложить все как можно ближе к правде. Я могу без запинки соврать любому и часто именно так и поступаю, но встречаются пташки, которых не стоит пытаться ввести в заблуждение. Зачастую такие люди обладают набором свойств, благодаря которым сами могли бы стать первостепенными мошенниками, имей они к тому хоть малейшую склонность, и потому видят любого проходимца насквозь. В их числе были Линкольн, Китаец Гордон, покойный милорд Веллингтон. И этот тихий, безобидно выглядящий маленький фронтирщик. Даже не знаю, что в нем было такого – вроде бы самый скромный и застенчивый из всех парней на свете, но было в этих терпеливых, добрых глазах нечто, подсказывавшее вам, что лгать ему будет пустой тратой времени, поскольку перед вами необычный человек. Вы можете сказать, что, видев его прежде в деле, я успел сообразить, насколько обманчивы тихий голос и вежливые манеры. Согласен, я ощутил в нем скрытую силу даже прежде того, как сделал faux-pas[1079] и назвал его мистером Нестором – это имя звучало в долине. Максвелл зашелся в смехе, хлопая себя по ляжкам, и представил друга: «Кристофер Карсон».

Я чуть не подпрыгнул, поскольку знал, что вряд ли во всей тогдашней Америке нашелся бы более знаменитый человек. Все знали Кита Карсона – выдающегося проводника, скаута, победителя индейцев, «Наполеона прерий». И большая часть из тех, кто видел его впервые, отказывалась верить, что этот робкий непритязательный коротышка – тот самый великий герой, имя которого у всех на устах. Но я поверил и, повинуясь инстинкту, решил выложить все как на духу.

И надо сказать, правильно сделал. Я назвал ему настоящее свое имя, поскольку только им одним и не пользовался в Штатах (за исключением пребывания у апачей), и признался, что по пути в Мексику встретился с Галлантином и оказался, сам того не подозревая, втянут в рейд охотников за скальпами. Не утаил я и про то, как меня защитила Сонсе-аррей и как я слинял при первой же возможности. Максвелл по ходу присвистывал и хмыкал, давая понять, что не верит ни на грош моему рассказу, но когда я закончил, Карсон кивнул задумчиво и говорит:

– Все сходится. Слыхал, что один английский охотник за скальпами зимовал у мимбреньо и женился на дочери Красных Рукавов. Но принимал все это за индейские сплетни, пока не увидел вас с раскраской на лице. Тут я сообразил, что вы и есть тот самый человек.

Доброжелательный взгляд задумчиво скользнул по мне.

– Вы правильно сделали, что унесли ноги. Я бы не хотел оказаться в шкуре зятя Мангаса.

Я охотно согласился, благодаря про себя Бога, что надоумил меня рассказать всю правду – у этого маленького умника пальчик явно лежал на многих невидимых ниточках пульса.

– Смею надеяться, джентльмены, – говорю, – что ясно дал понять: я не охотник за скальпами и никогда им не был.

Максвелл рассмеялся и пожал плечами, сочтя факт несущественным, но Карсон задумался на миг – такая у него была любимая привычка, а потом сказал: «Главное было убедить в этом Мангас Колорадо», как будто это был ключевой пункт. А ведь и был, если поразмыслить.

И все же, как резонно посоветовал Максвелл, мне ни при каком раскладе не стоит появляться в Дель-Норте снова. Если требуется порт, то почему бы не Сан-Франциско? В этом случае он готов, мол, оказать мне все возможное содействие. Знаете, у меня закралась мысль, что Максвелл чувствовал себя обязанным за предоставленную возможность устроить кровавую баню апачам, хотя, возможно, я недооценил его врожденного благородства. Человек этот был из разряда самостоятельных, веселых, щедрых натур и явно пользовался в здешних краях большим уважением, и когда он предложил подыскать для меня местечко в идущем в Калифорнию караване или в составе доброй партии горных охотников, я с радостью согласился. Карсон, сидевший все это время молча, тут снова подал реплику в своей застенчивой манере:

– Я собираюсь на север через неделю-две. Если будете готовы к путешествию, с радостью захвачу вас с собой.

– Вот это да! – радостно воскликнул Максвелл. – Да это надежнее, чем ехать в Сан-Франциско по железной дороге, если бы таковая существовала!

Я стал отказываться, говоря, что и так уже слишком многим обязан Карсону, чтобы и далее злоупотреблять его добротой. Тот возразил, что, напротив, сам будет польщен. Последнее заставило меня рассыпаться в любезностях, но он оборвал меня одной из столь редких улыбок – обычно он усмехался одними глазами, а громкого хохота я от него не слышал вообще никогда.

– Мангас Колорадо – большой могучий инджин, – говорит Кит. – Я его уважаю и хочу узнать о нем как можно больше.

Вот так я и отправился весной пятидесятого на север с Китом Карсоном, чтобы безопасно добраться до Англии, а потом, много лет спустя, угодить в такую кошмарную переделку, равной которой и не упомню. Но нам, слава богу, не дано предвидеть опасности, и неделю спустя после того разговора мы, проведя два дня в дороге, прибыли в Райадо, уютную маленькую долину в горах, где располагались дома Максвелла и Карсона. Своеобразную парочку представляли собой эти двое. Максвелл – радушный товарищ, аристократ фронтира, человек прозорливый, способный понять, в чем заключается истинное богатство Запада, и построивший скромную ферму в Райадо на самом крупном в целом мире частном землевладении. Карсон – маленький застенчивый ураган с глазами, всегда устремленными на гряду следующего холма, человек, влюбленный в дикую природу, как поэт, и не искавший для себя ничего, кроме нескольких акров пастбища для своих коней да домика для жены и сына. Между нами говоря, я ему особенно не симпатизировал. Во-первых, наличествовало в нем своего рода величие, а мне это не по нутру; во-вторых, при всем его любезном и предупредительном обращении я всегда подозревал, что Кит относился к моей персоне с подозрением. Он умел раскусить подлеца при встрече, а мы, подлецы, всегда чуем, если нас вдруг раскусят.

При всем том Карсон вел себя как самый радушный из хозяев. Две или три недели прогостили мы в его доме, напоминавшем форт Бент в миниатюре: обнесенные со всех сторон стеной садик и двор, плюс уютные комнаты, обставленные испанской мебелью и в изобилии устланные бизоньими шкурами. Его жена Хосефа представляла собой примечательный образчик родовитой мексиканской дамы, а юный сын Чарли, убежденный стервец двенадцати месяцев отроду, сразу привык ко мне, как это бывает с детьми. Видимо, распознал во мне натуру столь же беспринципную, как своя собственная. Я катал этого маленького монстра на «коняшках» или играл в «кошка, брысь под лавку», пока оба мы не валились от усталости – мне ли не знать, что это самый верный путь к сердцу родителей, и Карсон был, похоже, очень доволен.

Какой чудесный это был отдых после всего пережитого: обстановка приятная, воздух – чистейший, а Максвелл, живший по соседству в гораздо более просторном доме с целым штатом прислуги, частенько приглашал нас отобедать. Хозяин он был превосходный, имел неистощимый запас историй и умел поддержать разговор, в котором принимали участие я и Хосефа, тогда как Кит сидел тихонечко и слушал, улыбаясь своей застенчивой улыбочкой, и говорил, только когда к нему обращались, и всегда по делу. Сомневаюсь, что этот человек хоть раз произнес лишнее слово.

Но он был чувствительным субъектом, причем на такой лад, что никто и не подумал бы. Помню, как-то вечером он извлек потрепанную книжицу и показал ее мне. Если вам скажут, что Кит был неграмотным, не верьте: не знаю, умел ли он писать, но читать – точно, поскольку зачитал вслух несколько отрывков. Роман был о нем самом и повествовал об отчаянных приключениях, в которых герой одерживал верх над ордами краснокожих, резал медведей-гризли своим «боуи» и чудом спасался от лесных пожаров, снежных бурь и еще бог знает каких опасностей. Я поинтересовался, правда ли это все.

– Отчасти да, но только по чистому совпадению. Я никогда не встречал парня, написавшего эту книгу.

Мне показалось, что он таким образом хотел похвастаться, показать, насколько велика его слава, но тут Кит рассказал, как нашел эту книгу. Прошлой осенью ему вместе с отрядом охотников довелось преследовать шайку хикарилья, разграбившую небольшой караван и укравшую некую миссис Уайт и ее младенца. Ребята Карсона не сумели спасти ни ее, ни сына, но сполна отплатили краснокожим. В пожитках погибшей женщины он нашел потом этот опус. И это озадачило его.

– Коли она читала книгу, – серьезно говорит он, – со всеми этими баснями про меня, то, значит, попав в плен и зная, что я иду в погоню, миссис Уайт была, должно быть, уверена, что я совершу какое-нибудь чудо и спасу ее и ребенка. Как вы полагаете?

– Быть может, – отвечаю. – И что с того?

– Я подвел ее, – заявляет Карсон, едва не плача. – Она верила в меня. Каким горестным, надо думать, оказалось ее разочарование! Сердце мое падает на землю при воспоминании об этой бедной леди и ее малыше. Они молили о помощи, а я бессилен был сделать что-либо.

Так он вел беседу, скажу вам, когда считал, что находится в обществе образованного человека. Я чувствовал, что обязан утешить его, но провалиться мне на месте, если знал, как. Я поднапряг извилины, пытаясь сообразить, что сказал бы на моем месте какой-нибудь законченный лицемер вроде Арнольда, и это помогло.

– Не вы написали эту книгу, Кит, – изрекает милосердный ангел по имени Флэши. – И значит, не виноваты в ее ложных надеждах. Если она питала их, то скажу вам как человек, сам недавно едва не откинувший копыта, что в такой момент гораздо лучше рассчитывать на спасение, нежели готовиться принять смерть. – И это совершенная правда, кстати. – Знаете, несколько лет назад мою жену украли свирепые пираты Борнео, и, по ее словам, она осталась в живых только благодаря вере в то, что я приду и спасу ее.

– И вы спасли? – вскинувшись, спрашивает Кит.

Искушение сотворить героическую легенду было велико, но в очередной раз я обнаружил, что под воздействием этих добрых глаз способен говорить только правду. Боюсь, проведи я еще немного времени в компании этого парня – сделался бы в итоге христианином.

– Ну, черт возьми, да… В некотором роде.

И я вкратце поведал ему, как мы прятались в том саду в Антананариву и как Элспет даже не пикнула, когда тяжелый башмак преследователя опустился на ее палец.[1080]

Кит покачал головой восхищенно и говорит:

– Ваша жена – храбрая леди. Был бы рад встретиться с ней.

Во взгляде его появилось вопросительное выражение, заставившее меня почувствовать себя несколько неуютно, и я переменил тему:

– Возвращаясь к миссис Уайт, хочу сказать, что лучше уж ей было умереть, имея в сердце надежду, а не отчаяние, не так ли?

Он покумекал минут пять, потом говорит:

– Может, и так. Вы очень добры, что говорите это. Спасибо. – Снова пауза. – Ваша жена в Англии?

Я ответил, что да. Кит кивнул и устремил на меня прямой спокойный взгляд, от которого мне начало становиться не по себе.

– Тогда нам следует поскорее вернуть вас ей в целости и сохранности, – заявляет он. – Она, должно быть, так страдает из-за разлуки!

Я лично не очень был в этом уверен, но обрадовался, когда на первой неделе мая – в день моего двадцать восьмого дня рождения, если быть точным, – мы отправились из Райадо дальше на север. Мы – это Карсон, охотник по фамилии Гудвин, я и несколько мексиканских аррьерос. Заботам последних было поручено стадо мулов, которых мои компаньоны намеревались продать в форте Ларами караванам иммигрантов. Из Ларами Гудвин собирался поехать в Калифорнию, так что надежная защита на пути к побережью была мне обеспечена.

Дорога на север заняла большую часть месяца, поскольку до Ларами было добрых пять сотен миль, даже по тропе, по которой вел нас Карсон, а она была прямой, как полет ворона: через Сангре-де-Кристо у пика Пайка и Сауз-Парк, по равнинам до форта Сент-Врен, потом через Черные Холмы Вайоминга до Ларами на реке Норт-Платт. Это была одна из лучших поездок в моей жизни, поскольку пейзажи тут были выше всяких похвал. Я вспоминаю о той удивительной твердыне, которая называется Орлиное Гнездо. Она похожа на гигантский котел на макушке мира, воздух там так чист и прозрачен, что его буквально пьешь. Помню те могучие вековые леса, снежные шапки вершин Скалистых гор далеко на западе, прерию, устланную ковром из цветов насколько хватает взора, серебристые водопады в дебрях. Да, это была дикая и удивительная страна, нетронутая цивилизацией, исполненная величавой тишины и покоя, которые, казалось, будут царить там вечно.

И что лучше всего, поездка была безопасной. Не из-за отсутствия индейских племен или диких животных, а из-за невысокого, крепко сбитого человека в потертой замшевой куртке с бахромой и меховой шапке, едущего впереди каравана. Он выглядел беззаботным, но на деле узнавал каждый куст, дерево или гору, принюхивался к ветру, подмечал любой след или знак. С наступлением ночи Кит скрывался из виду, рыскал вокруг лагеря, потом возвращался и, спокойно кивнув, заворачивался в свое одеяло. Мне подумалось, что в этой стране я предпочел бы иметь в качестве охраны одного Кита Карсона, нежели целую Лейб-гвардейскую бригаду. Ему было известно тут все, и даже во сне он был в большей степени начеку, чем мы с вами бодрствуя. Помню, как, сидя однажды вечером у костра, он вскинул голову и заявил, что завтра мы увидим бизона. Так и вышло. В другой раз, проезжая по лесной тропе, Карсон заметил, что где-то перед нами Калеб. И точно – через милю перед нами предстал великан-гризли, ломящийся через кусты. Как ему удавалось все это узнать, он и сам, похоже, не знал, но этот парень мог в точности предсказать погоду на два дня вперед и прямо-таки чуял присутствие человеческого существа в радиусе пятидесяти ярдов.[1081]

Вам, наверное, любопытно, не научился ли я за месяц, проведенный с этим великим скаутом, разным следопытским штучкам. С уверенностью заявляю: к моменту прибытия в форт Ларами я, заметив сломанную ветку, мог сделать вывод, что на нее наступила чья-то нога, а при виде кучи навоза на лоне прерии безошибочно определял – недавно здесь пасся бизон. На этом мои достижения в чтении следов исчерпывались, зато в разговорах с Карсоном и нашим проводником из санс-арков я научился почти свободно болтать на языке сиу. Надо сказать, мало какой из усвоенных мной языков сослужил мне службу большую, потому как он служит своего рода лингва-франка для всей территории от Мексики до Канады и от Миссури до Водораздела и сам по себе настолько красив, что я продолжил учить его, даже вернувшись в Англию.

Еще мне кажется, что Карсон, сам того не замечая, сообщил мне массу сведений о Западе. Познания его были глубоки, хотя одновременно он был крайне невежественным в том, что касается внешнего мира: ему было невдомек, где находится Япония, кто такой пророк Мухаммед или что представляет собой геометрия. С другой стороны, Кит ошарашил меня, прочитав наизусть целую поэму какого-то шотландского пессимиста, причем часть строф была на чистой латыни.[1082] Он выучил ее в детстве. Полагаю, что он, как Шерлок Холмс, знал только то, что ему необходимо было для дела. Он буквально вывернул меня наизнанку, расспрашивая про Мангас Колорадо и мимбреньо, ибо хотя и без того немало знал об апачах, старался добавить к имеющемуся багажу любую мелочь, пусть даже самую пустяковую. Кит даже поинтересовался моим мнением по поводу употребления племенем мескаля или возможным значением масок во время свадебной церемонии. Мне трижды или четырежды пришлось повторить разговор с Мангасом, который был изложен в этих мемуарах выше, и всякий раз Карсон улыбался и согласно кивал.

– Смышленый инджин – был его вердикт. – Видит далеко и ясно. Индейцы исчезнут, когда исчезнут бизоны, а это неизбежно, учитывая весь этот новый народ, что валит на Запад. Мне не больно-то жаль апачей – у них черные сердца, и ни одному из них я не верю ни на грош. Как и ютам. Зато меня охватывает печаль, когда думаю про племена прерий – их цивилизация сожрет. Но я хотя бы этого уже не увижу.

Я заметил, что страна так обширна, а индейцев так мало, и, может быть, даже при наплыве переселенцев останется достаточно места для племен. Он улыбнулся, покачал головой, и произнес фразу, которая намертво засела у меня в голове, поскольку время подтвердило ее истинность.

– Одному инджину требуется для жизни целая уйма земли – больше, чем миллиону белых.

В позднейшие годы мне частенько приходилось слышать – из уст солдат, по преимуществу, – что Кит Карсон был слишком «мягок» с индейцами, и это правда, хотя в то же время собственными руками истребил больше краснокожих, чем эпидемия холеры. Но всегда в порядке самообороны или в отместку за грабительские набеги и убийства. Правда в том, что, как и большинство фронтирщиков, Кит был мягок со всеми, если под мягкостью понимать дружелюбие и честность. Он понимал, что даже равнинные индейцы бывают жестокими, извращенными и подлыми – как и дети, и обращался с ними соответственно: строго, но с гораздо большей – чем они того заслуживают, с моей колокольни глядя – симпатией.

Спора нет: краснокожие платили ему взаимностью, и даже противники уважали Карсона и восхищались им. По пути нам не раз встречались выехавшие на весеннюю охоту отряды различных племен, а по мере приближения к Ларами индейских стоянок и деревень становилось все больше, поскольку форт представлял собой такой же срединный пункт для прерий и Скалистых гор, каким Бент служил для земель юга. Это был большой перевалочный узел для переселенческих караванов и рынок, на котором племена северных равнин обменивали шкуры на европейские товары и выпивку.

Мне казалось, что я вполне познакомился с индейцами прерий по пути из Индепенденса, но все прежние встречи не шли ни в какое сравнение с тем количеством и разнообразием, с которым столкнулся здесь. В памяти моей с того времени сохранилась целая серия ярких зарисовок. Вот группа охотников-пауни: они голые по пояс, в длинных штанах типа леггинов синего или красного цвета, и выбриты налысо за исключением скальповой пряди, торчащей, как петушиный хвост. Вот кроу в нарядных рубахах и пернатых головных уборах такой длины, что свисают у мустангов по бокам. Вот шаман арапахо с причудливой прической с вплетенными в волосы пластинами, выступающими из головы на манер рогов; он пританцовывает в трансе, водя руками, окровавленными от нанесенных себе самому ран, а за ним тянется шайка последователей, размахивающих шестами, украшенными лентами и распевающими гимн. Вот воины черноногих с копьями с пучками цветных перьев и маленькими щитами на руке, в кожаных шапочках и добрыми двумя десятками ниток бисера вокруг шеи, – прямо как наши помешанные на драгоценностях вдовушки, только с крючковатыми носами, – выставляющие напоказ свой жемчуг. Вот шошоны, которые запомнились мне благодаря своим уродливым физиономиям и одеждам из цельной шкуры медведя и мордой зверя вместо капюшона. Вот фоксы с огромными бисерными серьгами и таинственными фигурами, нарисованными на груди и на спине.

И повсюду, как казалось, целые тучи сиу во всем многообразии племен и кланов, которые Карсон распознавал по одному внешнему виду. Одна многочисленная шайка ехала с нами большую часть дня. Мне становилось совсем не по себе, когда я смотрел на добрую сотню высоких, меднокожих скотов, окруживших нас со всех сторон. Лица под короткоперыми головными уборами размалеваны, голые торсы подставлены лучам летнего солнца, поперек седла ружья или луки с копьями. Эти ребята носили имя, сделавшееся ужасом северных прерий – оглала. Но глубже всего врезалась мне в память картина длинной вереницы воинов: фигуры завернуты в одеяла, перья свисают с заплетенных в косы волос; они неспешно едут вдоль линии заката, не поворачивая голов, важные, как испанские гранды, направляющиеся на королевский прием в Эскуриал. Это были мои старые знакомцы – шайены.

Никто из индейцев не выказывал по отношению к нам ни малейших враждебных намерений, но были бы они так же дружелюбны, не будь с нами Карсона, я старался не думать. Кит обмолвился, что среди краснокожих начинается большое брожение. Они много лет торговали в Ларами, достаточно мирно, но после прошлогодней холеры, в эпидемии которой индейцы небезосновательно винили иммигрантов, в сторону катящихся по равнине летом пятидесятого года караванов все чаще обращались недовольные взгляды. И до 1849 года фургонов по дорогам двигалось немало, но их число не шло ни в какое сравнение с потоком, хлынувшим с началом золотой лихорадки. Мне приходилось слышать, что за пятидесятый год прерии пересекло более ста тысяч пионеров, и из того, чему свидетелем я был в Ларами и далее к западу, именно тогда племена равнин наконец-то осознали, что этот белый потоп поглотит всю их страну и ее обитателей.

Понимаете, будь вы кроу, арапахо или шайеном в эпоху до сорок девятого года, вы могли бы сидеть себе на холме и спокойно наблюдать, как какой-нибудь одинокий фургон плывет по прерии. Иногда это мог быть караван, проходивший от силы раз в неделю. С белыми путешественниками можно было торговать или напасть на них развлечения ради, угнать пару лошадей. Но по большей части их оставляли в покое, потому как какой от них вред: попортят разве несколько пастбищ вдоль рек Норт-Платт или Арканзас, да немного проредят добычу. Но индейцу достаточно было отъехать на несколько миль в сторону, чтобы найти землю, на которой не осталось следа колес, где бизоньи стада бродили в изобилии, где было полно дичи. Места хватало для всех.

После сорок девятого года все изменилось. Стотысячной толпе требовалось много мяса, дров и фуража. Сено окашивалось на многие мили по обе стороны тропы, на землях, казавшихся переселенцам ничейными, а бизоны и мелкая дичь истреблялись в невообразимых количествах. Трава уничтожалась под корень, и не в привычках белых было задумываться над тем, что может это означать для тех неподвижных фигур, сидящих на холме – которые по совместительству, кстати, являлись вороватыми опасными мерзавцами. Но окажись на том холме вы, в шкуре кроу, арапахо или шайена, наблюдающего, как этот неудержимый поток уничтожает прерию, от которой зависит ваша жизнь, и как с каждым годом он становится все обширнее, и как бывшее недавно любопытной новинкой превращается вдруг в угрозу, то что бы вы стали делать? В точности то, что сделал бы владелец поместься в Лестершире или фермер в Новой Англии, если увидел, как толпа шумных, самоуверенных чужаков проложила себе дорогу через его владения. Стали бы возмущаться, а когда станет ясно, что без толку? Ведь пришельцы даже не понимают, какой от них вред, а если бы и понимали, не обратили бы внимания. Что тогда? Я отвечу: лестерширский сквайр, фермер из Новой Англии, воин-«собака» шайенов или «лошадиная голова» кайова приняли бы единственно возможно решение – взяться за оружие.

Но летом пятидесятого племена все еще колебались, стоит ли им предпринимать какие-то серьезные меры против этого вторжения. Если время от времени они громили какой-нибудь караван, то делали это скорее потехи ради, чем для устрашения. Как уже говорилось, к нашему отряду отношение было более чем дружелюбное, а за день до прибытия в Ларами отряд сиу даже пригласил нас принять участие в празднике в честь удачной охоты на бизонов. Мы проезжали мимо них поутру, когда индейцы свежевали животных и разводили костры. Карсон, остановившийся переговорить, подходит вдруг ко мне и говорит со своей спокойной усмешкой:

– Вон тот инджин заявляет, что узнал вас. Говорит, прошлым летом вы разделили с ним бизоний горб неподалеку от Рощи Совета и не прочь отплатить за гостеприимство. Это Пятнистый Хвост, знаете такого?

Я припомнил зловещее трио, пожравшее все наше мясо в день, когда я подстрелил первого своего бизона, охотясь с Вуттоном. Имея под боком Карсона, я не прочь был возобновить знакомство. Точно – тот самый шестифутовый обаяшка-монстр с хвостом енота вместо шапки. Руки его были по локоть в крови, а на гнусном лице играла широкая ухмылка. Вождь пожал мне руку и изрек приветствие, после чего мы – с полдюжины белых среди двух десятков воинов брюле – уселись вокруг костра и принялись поглощать только что изжаренное мясо.

Я располагался рядом с Пятнистым Хвостом и обменивался с ним любезностями на новоприобретенном языке сиу. Вуттон не представил меня ему, поэтому у меня хватило дури назвать ему свое апачское прозвище Пускающий Ветры. Он торжественно заявил, что это звучное и почетное имя. Я перевел его на сиу и английский, и так как фраза была для него новой, Хвост несколько раз повторил ее, крякая от смеха: «От-чень хорошо! От-чень хорошо!»

Он захватил с собой на охоту племянника – бледного, тощего мальчонку с горящими глазами, лет пяти или шести от роду. И это был единственный раз, когда я видел почти белобрысого индейца. Среди пирующих он сидел молча, бросая на них тайком неодобрительные взгляды. Один раз я встретился с ним глазами и шутливо подмигнул. Мальчик дернулся, как кролик, но через минуту, когда наши взгляды пересеклись снова, попытался застенчиво подмигнуть в ответ. Но без тренировки у него не получалось прикрыть один глаз, не закрывая другой. Я рассмеялся и подмигнул снова, а он захихикал и закрыл лицо ладонями. Пятнистый Хвост рявкнул на него и поинтересовался, в чем дело. Мальчонка зашептал что-то, отчего сидящие поблизости прыснули со смеху, а вождь строго приказал юнцу заткнуться. Я поинтересовался, что сказал ему парень, и Пятнистый Хвост, зыркнув на ребенка, говорит:

– Прошу простить невоспитанность сына моей сестры. Он спрашивает, не болен ли большой белый человек, раз не способен держать один глаз открытым?

– Скажи ему, что подмигивание является очень сильным ритуалом, – отвечаю я. – Когда мальчик подрастет и встретит девушку, эта штука ему пригодится. Если он научится делать так, я дам ему прокатиться на своем мустанге.

Все снова рассмеялись, а некоторые из воинов брюле стали потешаться над мальчиком. Но когда нам, набитым под завязку бизоньим мясом, пришло время уезжать, маленький чертенок стоял у моей лошади. Один глаз его был до боли сжат, а другой вытаращен так, что слезился от напряжения. Пятнистый Хвост отвесил ему оплеуху, потому как, хотя индейцы и необычайно мягки с детьми, чувство гостеприимства для них выше. Но я подхватил мальца и закинул в седло. Он болтался на нем, как горошина на барабане, перепуганный, но полный решимости не выказывать страха. Я повел коня в поводу. Мальчик держался крепко и хорохорился, требуя ехать быстрее. Тогда я сел позади него и пустил скакуна в легкий галоп. До сих пор в ушах у меня звенит его смех, и я вижу светлые волосы, вьющиеся по ветру. Когда он накатался, я передал его Пятнистому Хвосту и спросил, как зовут мальчонку. Вождь подкинул взвизгнувшего племянника в воздух и поймал на руки.

– Маленькие Вьющиеся Белые Волосы, – отвечает он, шлепнув мальца по заднице.

– Когда-нибудь он станет превосходным наездником и великим воином, – говорю я.

Когда мы уезжали, маленький чертенок сидел на плече у дяди и махал нам вслед рукой, вопя что-то тоненьким голоском.

– У вас появился друг, – говорит Карсон.

– Кто? Мальчишка?

– Нет. Пятнистый Хвост. Он дорожит этим парнишкой: отец последнего – большой шаман оглала. К слову, и сам Пятнистый Хвост весьма уважаем среди брюле, да и в совете всех сиу тоже. Если вам вдруг придется снова побывать в этих краях, такой друг не помешает.

Поскольку у меня не было ни малейшего намерения снова ступать ногой на эти Богом забытые земли, я не обратил не его слова внимания, но он, как всегда, оказался прав. Не порадуй я тогда Пятнистого Хвоста своим обращением с мальчишкой, кто знает – быть может, избавился бы от кучи проблем, а может, был бы уже покойником. Когда дело касается маленького мальчика, ни за что нельзя ручаться – он может вырасти и стать твоим лучшим другом. Или злейшим врагом.

В форт Ларами мы прибыли на следующий день, миновав целое море «шхун прерий» и палаток переселенцев, а также казармы кавалерии и индейские лачуги. Все это многообразие сосредоточилось на пространстве в две мили вокруг массивного кирпичного забора на реке Платт.[1083] Караваны прибывают и отбывают, белые и красные торговцы расхваливают свои товары, драгуны маршируют – короче, такого вавилонского столпотворения я не видал со времен Санта-Фе или Индепенденса. Когда пролетел слух о приезде Карсона, собралась целая толпа желающих поглазеть на великого человека, и нам не без труда удалось провести своих мулов в корраль. Пока Гудвин торговался с погонщиками караванов, мы с Китом отправились на гарнизонную кухню – по виду, чтобы перекусить, но на деле с целью укрыть Карсона от досужих глаз. Ему крайне не нравилось, когда на него пялятся, и в особенности из-за того разочарования, – сообщил он мне в редком приступе откровенности, – которое испытывают люди, обнаружив, что их герой не двенадцати футов росту.

Наглядное подтверждение тому мы получили, когда пристроились у входа на кухню, попивая кофе и ведя беседу с парой приятелей Карсона. Вокруг мельтешил народ, и тут из толпы выходит здоровенный арканзасский увалень и горланит:

– Я слыхал, Кит Карсон здесь! Дайте-ка глянуть на него, я хотел бы пожать руку этому парню! Который из вас?

До меня донесся вздох Кита. Один из присутствующих указал на него, а увалень подошел и вытаращился, в растерянности скребя затылок.

– Мистер, – с сомнением спрашивает он. – Это вы Кит Карсон?

Карсон посмотрел на него обычным своим доброжелательным взглядом и кивнул. Увалень обалдел окончательно.

– Тот самый Кит Карсон? Который… скаут и все такое?

Кит развел руками, как бы извиняясь, а увалень затряс головой.

– Не верю! Вы… не можете быть им! Нет, мистер, на мой взгляд – вы не Кит Карсон!

Кит снова вздохнул, потом посмотрел на меня. В то время как он был в обычной своей потертой замшевой одежонке, я, по милости Максвелла, щеголял в лучшем прерийном наряде: отделанные бахромой и бисером куртка и брюки, широкополая шляпа, на бедре кольт, за голенищем «боуи». Припомните мои шесть с лишком футов росту и крепкое телосложение – и вы поймете, что в жизни не сыщете такого образцового героя прерий. Карсон улыбнулся, посмотрел на арканзасского малого и почти неуловимо кивнул, указывая на меня. Увалень развернулся, осмотрел меня с ног до головы и его загрубелая физиономия расплылась в радостной улыбке.

– Вот, этот больше похож! – ревет он, и не успел я опомниться, как детина стиснул мою ладно своей громадной ручищей. – Эге, до чего ж мне хотелось повидать вас, Кит! С тех самых пор как ребята рассказали про ваши подвиги! Честное слово, сэр, это честь! В самом деле! Кит Карсон! Ну, спасибо вам огромное, и храни вас Господь!

На глазах у этого здоровенного детины навернулись самые настоящие слезы. Он снова посмотрел на Карсона и буркнул: «Кит Карсон? Хух!» Потом отсалютовал мне шляпой с еще одной широченной своей ухмылкой и был таков. Знакомцы Кита пересмеивались между собой, и мне это пришлось не слишком по нутру, но Карсон успокоил меня своей обычной полуулыбкой и пожал плечами.

– Вы в уйму раз более похожи на меня, чем я сам, Гарри, – заявляет он.

И, как всегда, он был прав.

Впрочем, не мне было сетовать на него, учитывая те усилия, которые приложил Карсон, чтобы обеспечить для меня безопасное путешествие к побережью. Гудвин, прежде чем идти дальше на запад, собирался заглянуть в Йеллоустон, и, зная, как не терпится мне уехать, Кит бросил клич, что один из его друзей желает наняться охотником в один из караванов. И такова была магия его имени, что капитаны отдыхающих в Ларами караванов буквально передрались за право заполучить мои услуги. Мне предлагали полсотни в месяц и полный пансион – а это вовсе неплохо, учитывая, что доллары, вырученные от продажи Клеонии, загадочно растворились среди апачей и у меня не было ни гроша, чтобы оплатить место на судне. Карсон выбрал большой, хорошо оснащенный караван из шести десятков «шхун» и отрекомендовал меня:

– Гарри Флэшмен – хороший проводник. Был среди апачей и в английской армии. Меткий стрелок.

Капитан каравана едва мне руку не оторвал, и я слышал, как он хвастался перед своими приятелями, что «заполучил одного из ребят Кита Карсона».

Прибавив эту услугу к прочим, уже оказанным Карсоном, я почувствовал определенное беспокойство. Допустим, он был благородным, щедрым ослом, склонным помочь человеку всем, чем в силах. Но при этом я подозревал, что Кит так и не стал до конца доверять мне, не говоря уж о симпатии. Тогда с какой такой стати все эти его любезности?

Меня всегда настораживают благодеяния, которых я не заслужил, так что когда Карсон за день до отправления моего каравана выехал в обратный путь, я пристроился проводить его и втихую попытать насчет мотивов такого поведения. Я в очередной раз поблагодарил его за спасение, за приют в Райадо, за безопасную дорогу на север и хорошую рекомендацию и намекнул, что уж в последнем-то случае он явно переборщил.

– Ничуть, – отвечает Кит по некотором размышлении. – По дороге на север я убедился, что вы хорошо стреляете. И скачете, как команч.

– Но даже так, – не сдаюсь я. – С вашей стороны это более чем любезно по отношению к какому-то чужаку.

Он снова погрузился в пучину раздумий, наблюдая, как его аррьерос спускаются к деревьям: мы оставались одни на небольшом холме.

– Вы возвращаетесь к своей жене в Англию, – говорит он наконец. – Та леди в Санта-Фе – вам не жена.

Я едва из седла не выпал. Откуда, черт побери, он пронюхал про Сьюзи? Ошалело вытаращившись на него, я пытался собраться с мыслями.

– Боже правый, нет! Эта… с той женщиной, которую я встретил на Востоке, мы были компаньонами, вы не подумайте… Э-э… А кто вам рассказал про нее?

– Дик Вуттон, – отвечает он ничтоже сумняшеся. – Я встретил его в Санта-Фе после того, как мы подобрали вас. Вы тогда лежали в горячке в Вегасе. Дик обмолвился, что прошлым летом ехал на запад с английским малым по имени Комбер. И очень похоже описал вас. Так что при нашей с вами встрече в Вегасе я был очень удивлен, когда вы представились как Флэшмен. Совсем другое имя, не так ли?

– Ах, ну да… Понимаете… Это длинная история…

– Я не спрашиваю, – негромко говорит он, по-прежнему не отрывая глаз от тропы. – Просто рассказываю. Дик сообщил, что этот Комбер сбежал от своей жены – это его слова, – жившей в Санта-Фе. Но я ничего не сказал про вас Дику. Не мое дело.

– Клянусь Юпитером, Кит, это так любезно с вашей стороны, но я могу объяснить…

– Ни к чему. – Карсон нахмурился и вздохнул. – Дику показалось – я только передаю его слова, – что этот Комбер, скорее всего, в бегах. И что за его голову на Востоке назначена награда, быть может. Он не был уверен, конечно… Скорее, просто ощущение. Ну, вы понимаете.

Кровь вдруг застыла у меня в жилах, а сорвавшийся с губ смех прозвучал, надо полагать, не веселее похоронного звона.

– Боже правый! Что за нелепая выдумка! С какой стати он решил, что я… что этот парень… да-да, там ведь много было англичан…

Все без толку: стоило этим добрым глазам воззриться на меня, как я сразу же поджал хвост. Голос Кита звучал так же ровно, как и всегда.

– Дик сказал, что тот Комбер был хорошим капитаном каравана… Пусть новичок, в некотором роде, но с караваном справлялся. Правильно говорил с шайенами, кстати. Хорошо показал себя в форте Бент, когда Большой приют взлетел на воздух. – Кит помолчал. – Еще Дик заметил, что каким бы ни был этот Комбер, или какой там хвост за ним ни тянулся, он ему пришелся по душе. – Еще одна долгая пауза. – Я ценю мнение Дика.

За свою жизнь мне довелось получить целый ряд разного рода отличий и наград, включая крест Виктории, извинение от Авраама Линкольна, хвалебный рапорт Сэйла из Джелалабада, рукопожатие Веллингтона, благодарность парламента, одобрительный хлопок по плечу со стороны раджи Брука, ну, и вздохи экстаза от самых разнообразных женщин, – но самая необычная награда из всех – это характеристика Кита Карсона. Господи, Карсон был доверчивым парнем, но в то же время и нет, поскольку вполне раскусил во мне негодяя. Единственной его ошибкой было, что он доверился оценке простака Вуттона, считавшего меня храбрым негодяем. Этого для Кита было достаточно, и не важно, что я там творил: бросал жен, скрывался под чужими именами, совершил бог знает какие преступления там, на Востоке. Зато достойно вел караван.

Удивительная вещь (и я всю жизнь пользовался ею), что единственное положительное качество, проявленное черной овцой, способно снискать большую оценку, нежели все достоинства честного человека, вместе взятые. Особенно если это положительное качество – храбрость. Счастье в том, что, хотя храбрость во мне отсутствует напрочь, выгляжу я так, будто наделен ею сверх меры. И добрые души вроде Карсона и Вуттона даже представить себе не могли, что при первом намеке на опасность я готов бежать без оглядки, верещать, умолять о пощаде или предать всех вокруг. По своей наивности эти ребята протягивали мне руку помощи, чем и объяснялось поведение Карсона. Но в то же время он здорово перепугал меня – внутри все так ходуном и ходило.

– А, отлично, – заявляю я, стараясь придать голосу сердечность. – Славный парень этот Дядя Дик.

– Угу, – отвечает Кит и снова погружается в раздумье. – Тогда в путь. – Последняя пауза. – Коль случится вернуться сюда, дайте знать.

– Возвращаться я не собираюсь, – ответил ему я, и, клянусь Георгом, совершенно искренне.

Он кивнул, вскинул руку и погнал мустанга по дороге. Я смотрел вслед, пока маленькая фигурка в замшевой куртке не затерялась среди деревьев, и хотя не чувствовал ничего, кроме облегчения – рядом с этими Китами Карсонами на душе всегда как-то неспокойно – в уме у меня промелькнула мысль о том, как легко и естественно расходятся у людей пути-дорожки на старом добром фронтире. Никаких тебе церемоний и ритуалов; наверное, это некое суеверие, но никто здесь не употребляет слова «прощай».

* * *

Два дня спустя наш караван двинулся на запад, к Южному Проходу, и я тем утром гарцевал в крайне приподнятом настроении, словно подошел к концу долгого путешествия. Радость мою можно было счесть преждевременной, учитывая, что от побережья нас отделяло еще более тысячи миль прерии и соленой пустыни, а также Скалистые горы, а оттуда еще бог знает сколько морских лиг до Англии. Но знаете, как это бывает: иногда чувствуешь, что эта глава в твоей жизни дописана и осталась позади, как крепко запертая дверь. Усевшись на своего маленького араба и слыша крик «Все по местам!», прокатившийся вдоль линии фургонов, а также свист бичей, гиканье погонщиков и скрип колес, я знал, что приближаюсь к концу того кошмарного путешествия, начавшегося в тот миг, когда Джон Черити Спринг вломился в мой гостиничный номер в Пуле и принялся пичкать меня латынью. Путешествие, в ходе которого я очутился в дебрях Дагомеи и схватился с вооруженными до зубов чернокожими воительницами, потом, после погони и морской битвы, попал в Новый Орлеан, откуда отправился в отчаянное бегство по Миссисипи, проделав путь от борделя до аукционного зала и до того скромно меблированного холла, в котором я отдавал концы, пока неуклюжий верзила-адвокат читал отповедь моим подлым преследователям. Потом мне предстояло ускользнуть от когтей закона, чтобы пережить ужасы форта Бент, Дель-Норте и Перехода Мертвеца… Но страница перевернулась, и вскоре меня уже будет ждать корабль, идущий на родину, туда, где Элспет, где пуховые перины, зеленые поля, прогулки по Хаймаркету, белые шлюхи на выбор, крикет, верховые прогулки по Гайд-парку, охота, дорогие сигары, светские беседы и все остальное, ради чего стоит жить. Бог ты мой, как страстно желал я всего этого!

Что же до этих треклятых краснокожих, фургонов, замшевых курток, медвежьего жира, размалеванных лиц, бизоньих пастбищ, «палаток для потения», говора «плаг-а-плю», военных кличей и горных охотников, то я от души пожелал им сгинуть навеки.

Так оно и вышло.

Часть вторая

Семьдесят шестой

1 / XV

Только на закате своих дней ты начинаешь понимать, что жизнь – это не прямая линия, что никогда нельзя считать ту или иную ее главу закрытой, поскольку пролог от эпилога может отделять дистанция в полвека длиной. Вот, скажем, повстречал я в сорок втором Лолу Монтес и Бисмарка. Одну довел до экстаза, другого – до белого каления, и полагал, что на этом кончено. Так нет: пять лет спустя они мне такое устроили, что до сих пор вздрагиваю. Или Тигр Джек Моран: я полагал, что после Роркс-Дрифт[1084] больше его уже не увижу. Не тут-то было: он явился вновь, чтобы отравить мои последние годы и едва не подвел меня под обвинение в убийстве. Нет-нет, никогда нельзя ручаться, что прошлое не схватит тебя за пятки. Особенно такое грязное прошлое, как мое.

Так получилось и с Диким Западом. Я покинул его прекрасным летним днем пятидесятого года и зарекся впредь туда возвращаться, и вот спустя двадцать пять лет, когда былые воспоминания померкли, прошлое обрушилось на меня воздаянием – и это слово, как вам предстоит убедиться, выбрано очень верно.

Я целиком и полностью возлагаю вину на Элспет. При ее куриных мозгах ей потребовалось полжизни, чтобы открыть для себя прелесть в путешествиях по миру с комфортом, и поскольку к тому времени неправедно нажитые богатства старика Моррисона невероятно преумножились, у нее имелась возможность ни в чем себе не отказывать. Частенько я сопровождал ее, так как после тридцати лет тяжких скитаний не прочь был насладиться поездкой со всеми удобствам: из салона парохода переходишь в «пульман» и едешь в отель, а по пути останавливаешься себе в лучших пабах. Другой причиной служил факт, что я ни на грош не доверял этой потаскушке. В свои пятьдесят Элспет осталась такой же соблазнительной, как в шестнадцать, и такой же пылкой. Салоны Бонд-стрит и армия парикмахеров-лягушатников помогали сохранять златые кудри по-прежнему пышными, кожа была белой, как у крестьянской девушки, а если бы Элспет добавила еще стоун весу, так ей, на мой взгляд, вообще цены бы не было. Короче говоря, мужчины, как и раньше, вились вокруг нее, как мухи у банки с вареньем. Хотя за все тридцать лет мне ни разу не удалось поймать жену in flagrante[1085], я подозревал ее в связи с дюжиной, по меньшей мере, ловеласов, включая этого пучеглазого козла Кардигана и его королевское высочества принца Берти-Буяна. Так что у меня не было намерения позволять ей стонать в объятьях альпийских проводников и венецианских гондольеров, пока я просиживаю дома штаны на половинном жалованье; уж лучше буду сам поддерживать ее в форме и отваживать всех иностранцев. Я любил Элспет, как можете заметить.

Поначалу большинство ее вылазок не слишком удалялись от дома: Шварцвальд, Пиренеи, озера Италии, Святая земля и пирамиды. Ну и бесконечные греческие руины, почитаемые за антиквариат. К ним она питала просто маниакальное пристрастие. Укрывшись от солнца под зонтиком, Элспет без конца набрасывала эскизы, сопровождая процесс перевранными цитатами из Байрона. Горничная постоянно металась в отель за новыми карандашами, я же нетерпеливо вздыхал, мечтая улизнуть в какой-нибудь местный квартал и насладиться радостями туземной жизни. Но в один прекрасный зимний денек в начале семьдесят пятого она лениво этак роняет, что я никогда не показывал ей Северной Америки.

– Верно, – киваю я. – Но ее, знаешь ли, так много. Всю не охватишь, да и путь неблизкий.

– Мне бы, наверное, так понравилось там, – говорит женушка с выражением безнадежного тупого идиотизма, которое появляется от разглядывания гравюр в «Иллюстрейтед Лондон Ньюс». – Отправиться в Новый Свет с его природными красотами, охотниками в живописных лохмотьях, не затронутыми цивилизацией дикарями и ковбоями с их койотами и арканами, – вздохнув, продолжает бормотать она. – К тому же «Тримонт-отель» в Бостоне почитают одним из лучших, а общество Новой Англии имеет репутацию самого избранного. И там находятся все эти поля сражений с чудными именами, на которых ты так храбро бился. Мне так давно хотелось увидеть их. Цена за проезд тоже довольно умеренная, и…

– Постой-ка, – прерываю ее я, чувствуя, что крикетный сезон под угрозой. – Это намного дальше, чем ты отваживалась забраться до сих пор – кроме Сингапура и Борнео. Тебе это ни о чем не напоминает? Не забудь еще про Мадагаскар. Америка – тоже жутко дикая страна.

– Гарри, я прекрасно помню про Борнео и Мадагаскар! Путешествие было просто удивительным, и климат мне прекрасно подошел.

– А как насчет похищения пиратами и бегства от тех гигантских ниггеров? Тебе это тоже понравилось?

– Некоторые из тамошних жителей оказались очень неприятными, зато другие – сама любезность, – парирует она, и по довольному вздоху я понял, что перед ней маячат сладостные воспоминания обо всех похотливых мерзавцах, которые пожирали ее облаченную в саронг фигурку.

– Кроме того, – продолжает она, залившись румянцем, – это было такое приключение – никогда не забуду, как мы ехали через тот лес: ты и я. И как ты сражался за меня и был так храбр, так заботился обо мне, и… и…

Огромные серые глаза наполнились слезами, Элспет стиснула мою ладонь, и я ощутил к ней невероятную нежность. Которая мигом испарилась, стоило ей продолжить:

– В любом случае Америка не может быть такой варварской, как Мадагаскар, и раз ты знаком с президентом и другими важным персонами, нас entrée[1086]. Да еще при наших-то деньгах. Ах, Гарри, я всей душой хочу туда, и до чего весело все будет! Прошу, скажи, что отвезешь меня!

Поскольку билеты она уже купила, легко понять, каким образом мы оказались на свадьбе Фила Шеридана[1087], состоявшейся в Чикаго несколько месяцев спустя после упомянутого разговора, и именно там, с мелкой на первый взгляд случайности, начала разматываться цепь ошеломительных событий, о которых повествует эта история. (Я по крайней мере надеюсь, что история эта все-таки закончилась.) Не все случившееся в сорок девятом году имеет отношение к тому, о чем намерен я рассказать – такова жизнь, – но большая часть все-таки имеет. Возьму на себя смелость утверждать, что не будь моей одиссеи, начавшейся в Новом Орлеане и закончившейся в пятидесятом в форте Ларами, история Дикого Запада сложилась бы иначе. Не исключено, что Джордж Кастер до сих пор томил бы всех скукой в «Сенчури-клабе», Рино не допился бы до белой горячки, множество индейских воинов и американских кавалеристов прожили бы долгую жизнь, а я избежал бы нестерпимого ужаса и… Впрочем, не стану назвать это муками разбитого сердца, потому как мой старый насос слишком прочно устроен, чтобы так запросто дать течь. Но даже сейчас он дает сбой, стоит мне перенестись мыслями в прошлое и вспомнить тот одинокий силуэт всадника на фоне заката, и этот зловещий свист мелодии «Гэрриоуэна», плывущий по ветру. Потом я прогоняю пелену тумана из глаз, и видение исчезает.

На свадьбу Шеридана мы угодили по чистой случайности. Вопреки выраженному моей благоверной стремлению любоваться «природными красотами и охотниками в живописных лохмотьях», она потратила первые месяцы на вращение в высшем свете Бостона и Нью-Йорка, курсируя между «Тримонтом» и «Дельмонико» и соря деньгами, как какой-нибудь раджа в Мэйфере. Местное общество или то, что претендовало на это звание, с распростертыми объятиями встречало прекрасную миссис Флэшмен и ее прославленного супруга, и мы так и продолжали бы развлекаться конными прогулками, зваными обедами и вылазками на воды, но до Малыша Фила дошел слух о моем приезде и он настоял на том, чтобы мы посетили Чикаго и засвидетельствовали потерю им холостяцкого статуса. Мы близко сошлись с ним за время Гражданской войны, потом вновь пересеклись во время франко-прусского недоразумения[1088], так что я решил заехать в Чикаго.

Есть смысл отклониться ненадолго от темы и познакомить вас с событиями, имевшими место за прошедшие двадцать пять лет. Тогда, в сорок девятом, я, считаясь в Англии народным героем, в Штатах был всего лишь безвестным беглецом. Теперь, в 1875-м, я был сэром Гарри Флэшменом, К.В., К.О.Б.[1089], имеющим приписываемые мне заслуги за действия во время Крымской компании, Сипайского мятежа и восстания тайпинов в Китае, не говоря уж о выдающемся вкладе в дело Союза во время Гражданской войны в США. Никто не знал в точности, в чем этот вклад состоял, поскольку мне довелось сражаться за обе стороны, но я выбрался из этой передряги с Почетной медалью на груди и безграничным кредитом доверия, пусть и не вполне объяснимым. Но единственный человек, знавший всю правду, схлопотал пулю в спину в театре Форда, так что заговорить не мог. А я не хотел. Быть может, наступит час и я поведаю все про Джеба Стюарта, тюрьму Либби, про ту миссию, которую я исполнил для Линкольна (мир праху этого гениального шантажиста) и про новые амурные встречи с миниатюрной миссис Мандевиль в числе прочего. Но пока это не важно; значение имеет только то, что я в результате свел знакомство с такими выдающимися персонами, как Грант (действующий президент), Шерман и Шеридан, и парнями рангом пониже: молодым Кастером, встреча с которым была краткой и формальной, и Диким Биллом Хикоком, хорошим моим знакомым (хотя история про значок заместителя маршала тоже может пока подождать).

Так что представьте себе Флэши во всем блеске пятидесяти трех лет, важного иностранного гостя, старого боевого товарища и заслуженного офицера, с сединой на висках, но без брюшка, достойного такого названия, стройного, как кипарис, и вообще живого олицетворения галантного кавалера, запечатлевающего свои поздравления на румяных щечках новоиспеченной миссис Шеридан во время свадебного приема в саду ее батюшки. Малыш Фил, сияющий, как медный грош, но одновременно выглядящий так, будто плюхнулся в реку и дал мундиру высохнуть прямо на теле, подвел меня к Шерману, которого я почитал за ученого дикаря, и шуту Поупу, стратегический талант которого состоял в умении проигрывать битвы, а затем провозглашать их своими победами. С ними был здоровенный грубый детина с баками, как у прусского юнкера, по имени Крук.[1090]

– И как, разрази меня гром, ухитрюсь я не пускать их в Черные Холмы? – рокотал он. – Там уже десять тысяч старателей, бредящих золотом. И я им должен сказать: «Ну-ка, ребята, бросайте свои самородки и топайте себе домой»? – Да они слушать не станут!

Шеридан представил меня. Я выразил интерес, о чем ведет речь мистер Крук, и был введен в курс дела.

Выходило, что несколькими годами ранее Вашингтон заключил с индейцами сиу договор, дарующий последним право на вечное пользование Черными Холмами дакотов – местом, которое сиу почитали своей Валгаллой. Ни одному белому поселенцу не дозволялось селиться там без разрешения индейцев. Но теперь там нашли золото (заслуга научной экспедиции под эскортом Кастера, если быть точным), старатели хлынули в Холмы, краснокожие возмутились, и Крук получил приказ выставить захватчиков вон, причем живо.

– Можете себе представить, сэр, – жаловался мне генерал, – что ответит мне какой-нибудь прошедший огни и воды золотоискатель, когда я предложу ему, свободнорожденному американцу, убираться подобру-поздорову с американской земли? Даже если я заставлю его уехать, он тут же проскользнет назад. И не мне судить его, сэр: отогнать их от золота – все равно что отобрать кость у собаки.

– Несмотря на все договоры, – мрачно вставляет тут Поуп.

– Договоры – чепуха! – фыркает Шерман. Он так и остался тем самым угрюмым, неотесанным служакой, который, если припоминаете, заявил, что война – это ад, и доказал слова делом. Интересно было видеть, что минувшие десять лет ничуть не смягчили его. – Только это и слышу от скользких политиканов и обчитавшихся Библией лицемеров в Вашингтоне, да еще добродетельных старушек, образующих фонды в защиту наших «краснокожих братьев». «Как смеет наше бессовестное правительство попирать договоры?!» Но никто и словом не обмолвится про нарушения со стороны индейцев, никто, господа! Мы гарантировали сохранение за ними Черных Холмов, все так. Но они гарантировали нам поддержание мира. И как держат свое слово? Творят разбой на дорогах, скальпируют поселенцев, рвут друг друга на части после каждой пляски солнца! Много ли из них переселилось в резервации, кто мне скажет?!

Поуп потряс жирными щеками и заявил, что, насколько ему известно, несколько тысяч краснокожих прибыли в филиалы агентства[1091] и ведут себя мирно.

– Да что вы говорите! – восклицает Шерман. – Видели данные Бюро по делам индейцев, нет? Из пятидесяти трех тысяч сиу сорок шесть тысяч являются «дикими и почти не поддающимися контролю». Это цитата, сэр. О да, они идут в агентства, запасаются провизией, которую у нас хватает глупости вручить им, получают одежду, одеяла и ружья. Представляете, ружья! Для охоты, разумеется. – Генерал собирался сплюнуть, но вовремя спохватился, что находится на свадьбе. – Для охоты на белых поселенцев и солдат, позвольте заметить. Знаете, сколько тысяч новейших винтовок, включая самозарядные винчестеры и ремингтоны, было перевезено индейскими торговцами через Миссури за прошлый год? Сколько миллионов патронов? Нет, не знаете, потому что Вашингтон не смеет озвучить цифры. И наше добренькое правительство закрывает глаза на то, что это оружие получают враги, не имеющие ни малейшей склонности переселяться в резервации, переходить к сельскому хозяйству, приобщаться к образованию, к чему пытается склонить их кучка старых баб на Востоке, которым духу не хватит сунуть свой нос к западу от Сент-Луиса. Стоит ли удивляться, что сиу почитают нас за слабаков и становятся день ото дня все наглее? – Шерман сердито фыркнул. – А, ну их всех к дьяволу, мне нужно выпить.[1092]

Он ушел, а Крук покачал головой.

– В одном Шерман прав: нет смысла вооружать племена, пока наши собственные солдаты страдают от недостатка амуниции. Кому-то придется заплатить за эту политику рано или поздно, и я боюсь, что этот кто-то будет носить синий мундир и получать тринадцать долларов в месяц за охрану границ своей страны.

Все очень походило на обычный разговор простых солдат про политиков, если не считать того, что Шермана с Шериданом простыми солдатами назвать было трудно. Шерман являлся главнокомандующим армии США, а Малышу Филу был поручен округ Миссури, иначе говоря, вся территория прерий до самых Скалистых гор. Я не сомневался, что эти двое вполне в курсе индейского вопроса, и что правительство насквозь коррумпировано и крайне неэффективно, хотя о самом Гранте отзывались весьма положительно. У меня вырвалось неосторожное предположение, что дело снабжения индейцев приносит хороший доход. Поуп едва не поперхнулся виски, Шеридан бросил на меня резкий взгляд, только Крук смотрел прямо.

– Здесь и зарыта собака, – говорит. – Торговец выручает на сто долларов бизоньих шкур за одну самозарядную винтовку и на двенадцать центов – за патрон. Но это жалкие гроши по сравнению с барышами, которые кладут в карман контракторы, поставляющие агентствам тухлое мясо и прогорклую муку, или те агенты, что шельмуют с отчетами и присваивают «индейские деньги».

– Не стоит, Джордж, – обрывает его Поуп. – Не все агенты – сволочи.

– Верно, некоторые из них просто дураки, – кивает Крук. – При любом раскладе индеец остается голодным, и поэтому я не склонен осуждать его за то, что он предпочитает не иметь дел с агентами. За исключением поставок оружия.

– Сорок шесть тысяч враждебных дикарей, и отлично вооруженных? – удивляюсь я. – Да это же вдвое больше всей регулярной армии США, не так ли?

– Господа, к нам проник английский шпион! – со смехом восклицает Шеридан. – Да, примерно так и есть. Но что бы ни думал Шерман, не все эти индейцы по-настоящему враждебны. На деле таких можно по пальцем пересчитать. Остальные просто не желают жить в агентствах и резервациях. По-настоящему непримиримыми можно назвать Бешеного Коня, Сидящего Быка и иже с ними – пара тысяч воинов, не более того. Опасности всеобщего восстания нет, если вы это имеете в виду. Ни малейшей опасности.

В этот миг подошла Элспет и принялась шутливо пенять мне за то, что не представил ее прославленному генералу Круку – она о нем, ясное дело, слыхом не слыхивала, но маленькая вертихвостка умела разглядеть красавца мужчину в любой ситуации. Крук расцвел, выкатил грудь колесом, поклонился, назвал ее «миледи» и принялся мести перед ней хвостом. Я же ревнивым глазом наблюдал за ее представлением и прислушивался к разговору, лениво текущему под сенью деревьев на исходе жаркого дня. Помогая прелестной подружке невесты налить пунш из чаши, я и думать забыл про индейцев.

Вспомнить о них пришлось через несколько часов, когда случилось непредвиденное. До свадьбы Шеридана многие годы я даже и не вспоминал про краснокожих, и вдруг, в один и тот же день, Дикий Запад уже во второй раз похлопал меня по плечу своей мозолистой рукой.

Мы с Элспет направлялись на обед в «Гранд-Пасифик». Я заглянул в тамошнюю общественную уборную, дабы расчесать баки и поправить подтяжки, и не обратил ни малейшего внимания на верзилу, который, едва не уткнувшись в зеркало, исследовал свой подбородок, что-то бормоча себе под нос. Я застегнулся и собирался уже идти, как вдруг бормотание перешло в громкий возглас изумления:

– Иньун![1093] От-чень хорошо! Вашечуска![1094] Пускающий Ветры! Хоэка![1095]

Я обомлел, потому как не слышал языка сиу лет, наверное, двадцать с лишним. Говоривший отвернулся от зеркала – в руке он держал пинцет – и стал с радостным изумлением рассматривать меня. Я глядел и не верил своим глазам: передо мной стоял господин в сюртуке и брюках, с накрахмаленным воротничком и прочим, но все это великолепие увенчивало лицо чистокровного индейца прерий с полосой краски на лбу, проходившей у самых корней черных как смоль волос, ниспадающих на спину двумя большими косами. В одну из кос было вплетено красное орлиное перо. Ну, я знал, что американский отель – место довольно странное, но чтоб настолько? Чудное видение с улыбкой сделало шаг вперед.

– Ты помнить? У форта Ларами, год спустя после Большой Болезни? Ты, я, Карсон Метатель Веревок? Хан?[1096]

Внезапно меня отбросило на много лет назад, и я снова оказался в лощине и свежевал вместе с Вуттоном бизона… Перед глазами замелькали жуткие картины: размалеванное лицо под свисающим с головы хвостом енота… пиршество с брюле под Ларами… «От-чень хорошо! От-чень хорошо!»… И вот теперь те же самые черные дьявольские глаза смотрели на меня. По какой-то прихоти сознания сначала мне вспомнилось именно индейское его имя:

– Синтэ Глешка! Боже правый, неужели ты?

Индеец усиленно закивал:

– Пятнистый Хвост. Хинтэ![1097]Сколько лет пройти? Ты хорошо сохранился, Пускающий Ветры, только немного инея осесть в твои волосы.

Он с усмешкой указал на седину в моих баках. Я все еще не мог отойти. Как бы чувствовали себя вы, если встретили бы какого-нибудь короля Людоедских островов, расхаживавшего нагишом по своим владениям в Южных морях, а лет двадцать спустя натолкнулись бы на него где-нибудь в «Савое», щеголяющего в смокинге и обращающегося к вам на смеси ломаного английского и своего родного языка, который вы почти совсем забыли? Да, во время последнего нашего свидания он был в набедренной повязке и головном уборе из перьев, и весь перемазанный в бизоньей крови… Теперь он говорил на сиу, и я старался опознать эти гортанные гласные, выуживая из памяти давно забытые слова.

– Погоди-ка… Э-э, анопта![1098] Ты – Пятнистый Хвост, брюле? Убийца Пауни? – Рука моя сама собой дернулась и я приставил ко лбу согнутый палец – жест, означавший пауни, «Народ Волка». Бог знает, откуда всплывают такие вещи спустя столько-то лет. Индеец одобрительно каркнул и кивнул. – Но… но какого дьявола ты делаешь… ну, тут, в общем?

– Здесь? В «Гранд-Пасифик»? – Вождь развел руками. – Здесь не так хорошо. «Палмер-хауз» лучше: бойкий девушки-служанки… От-чень милый. Но там не быть комнаты, поэтому я и мои люди остановиться здесь. Хух!

Я, должно быть, бредил.

– Я хотел сказать, что ты делаешь… так далеко от своих вигвамов? В городе… в этой одежде?

– Хо! – мне положительно показалось, что глаза у Хвоста заблестели. – Одежда белый человек, самый настоящий. Я посетить типи Великого Отца в Вашингтоне. Быть очень важный пау-вау. Теперь мы возвращаться к свои люди – в мое агентство, агентство Пятнистого Хвоста на Уйат-ривер. Два солнца пути на железный конь. Хау-хау! Подожди.

Он снова повернул свою здоровенную башку к зеркалу, затаил дыхание, выдернул из подбородка волосок и сунул пинцет в карман. Пока он оправлял сюртук, я с тревогой заметил, что под мышкой у него висит револьвер, а на брючном ремне болтается в расшитом чехле скальпировальный нож.

– Хау! Мы теперь поесть с тобой. Задушки и большой снежный пудинг, который холодить язык. От-чень хорошо! – Он опять расплылся в улыбке и опустил мне на плечо здоровенную лапищу. – Сердце мое парит в облаках, когда я снова вижу старый друг из молодых дней, который помнить время, когда бизоны покрывать всю равнину, как одеялом. Хунхе![1099] Идем есть!

Постепенно приходя в себя, я пришел к выводу, что мистер Пятнистый Хвост, вождь брюле-сиу, помимо прочего еще и шутник. Мой талант к языкам давал мне возможность моментально вживаться в любое выученное наречие, так что через минуту после встречи я уже думал на языке сиу. Зная, как богат этот язык с его живописными метафорами, я сообразил, что мой собеседник частенько использует их в ироническом смысле. Он мог не говорить про «типи Великого Отца» или про «снежный пудинг, который холодить язык» – ему вполне по силам было произнести «Белый дом» или «мороженое», ведь он же прекрасно знал названия отелей Чикаго и бегло говорил по-английски. Но это был хитрющий тип, и ему нравилось разыгрывать из себя романтического индейца, приехавшего на восток на «железном коне», поучаствовать в «важном пау-вау».

Неожиданная встреча до сих пор интриговала меня, и пока мы направлялись в обеденный зал, я стал выспрашивать, что привело его сюда и где он так выучил английский.

– В тюрьме, – спокойно отвечает он. – В форте Ливенворт, после того, как мы перебить конных солдат Грэттена. Исантанка[1100] заковать меня в железо. Йун![1101]Потом между нашими людьми и вождями Исанханска[1102] начались большие пау-вау, и нас повезти в Вашингтон, чтобы говорить о мире. Хех-хех![1103]Сколько воды они лить нам в уши! Теперь я жить со свои люди – Обожженные Бедра – в агентстве, и нас пытаются заставить ковырять землю железными палками. – Хвост затрясся от смеха. – А как ты, Пускающий Ветры? Ты быть все эти годы за большой вода, среди вашечуска? Расскажи мне про… – Вдруг вождь резко смолк, уставившись на что-то, а потом ловко, как огромный кот, скользнул за растущую в горшке пальму и стал разглядывать нечто через ее разрезные листья. – Хинте! Хоэка! Вах!

Я повернулся в надежде разглядеть, что же так поразило его, и понял. Моя милая женушка, которой уж в чем-чем, но в терпении не откажешь, сидела на кушетке у дверей обеденного зала, лениво обмахиваясь веером, и делала вид, что не замечает восхищенных взоров проходящих мимо джентльменов. На ней, помнится, было голубое платье из Парижа, скорее не прикрывавшее, а обнажавшее ее выше талии, и с целью впечатлить жителей бывших колоний Элспет дополнила свой гардероб роскошным ожерельем с бриллиантами, подаренным ей великим князем Алексеем, распутной деревенщиной из России, с коим мы водили знакомство. Скажу без хвастовства, супруга представляла собой согревающее кровь зрелище. Пятнистый Хвост замычал и сделал стойку не хуже иного спаниеля.

– Хопа![1104] Эес[1105], хопа! Вот, – благоговейно протянул он, – та женщина!

– Не стану спорить, – говорю. – Моя скво, кстати. Идем. Дорогая, позволь представить тебе моего старого знакомого: мистер Пятнистый Хвост из сиу. Не из беркширских Сиу, как понимаешь, а из племени брюле… Моя супруга, леди Флэшмен.

Вождь взял ее руку, как преданный вассал, согнулся в поклоне так, что косы сползли вперед, и чмокнул в перчатку так смачно, что эхо долетело, надо полагать, до Балтимора.

– Ах, леди, так рад, так прекрасны, просто блеск! – бормотал он, и глаза его лихорадочно сверкали. – Вихопавин[1106], вах! Хопа! Хопа!

Моя благоверная подарила ему в ответ самую невинную из своих улыбок, которая – мне ли не знать – являлась верным знаком того, что она не прочь без долгих раздумий последовать за кавалером на ближайшую лужайку, после чего своим милым смущенным голосочком заявила, что тронута. Хвост оправил манжету, подставил мощную, как ствол молодого дерева, руку, деликатно поместил на нее ладошку Элспет и повел даму в обеденный зал, призывая на ходу официанта: «Бэс! Бэс![1107]»

Я последовал за ними, заинтригованный выше всякой меры: такого зрелища я не пропустил бы даже за спасение всего человечества.

У него был даже заказан столик, за которым уже расселись остальные члены его делегации: пара юных воинов была в европейском платье, как и вождь, третий же завернулся в цветастое одеяло, так что трудно было определить, облачен ли он в обеденный костюм или нет. Ботинок на ногах у него, впрочем, не наблюдалось. Но больше всего поразило меня присутствие двух скво – обе оказались женами Хвоста – в расшитых бахромой платьях. Вся компания восседала с каменными лицами за большим круглым столом, не обращая ни малейшего внимания на шепотки и любопытные взгляды своих цивилизованных соседей.

Оставались только два свободных стула, так что Пятнистый Хвост попросту спихнул завернутого в одеяло малого на пол, церемонно усадил Элспет рядом с собой, а мне знаком указал занять место по другую сторону. Затем, отодвинув меню в сторону, рявкнул:

– Задушки!

Как выяснилось, это означало закуски. Галантно наложив на тарелку Элспет всего понемногу, Хвост воскликнул «хух!», поставил перед собой весь поднос и, – орудуя ножом и вилкой, если поверите, – проглотил большую часть содержимого в считанные минуты.

Я сделал вид, что ем, но, признаюсь, был слишком заинтригован, чтобы воздать должное здешней кухне. Меня смущала мысль, как этот уважающий себя отель принимает индейцев, но тут я сообразил, что они уже привыкли к курсирующим между Вашингтоном и прериями делегациям, и не просто терпят их, но даже имеют свою выгоду, ибо столь удивительное зрелище привлекает в отель посетителей. До меня доносились обрывки разговоров:

– Гляньте-ка, они едят как цивилизованные люди!

– Ну и франт этот вождь, не правда ли? При виде его и не подумаешь, что у него, поди, скальпов сто в коллекции, а?

– Эти парни, сдается, совсем не похожи на диких сиуксов. Видно, все, что про них болтают – сказки!

«Ага, – думаю я, – вот бы вам поглядеть на их обед, когда они у себя дома, вы бы по-другому запели».

Но что правда, то правда: если отбросить в сторону косы и раскрашенные лица мужчин и живописные одеяния женщин, они практически не отличались от прочих обедающих. Ну, может статься, вели себя покультурнее: правильно пользовались столовыми приборами, не набивали рот, не рыгали – вспоминая о Мангас Колорадо или самом Пятнистом Хвосте, когда последний с жадностью пожирал бизоний горб окровавленными пальцами, я мог только диву даваться, – спокойно сидели в ожидании следующей перемены блюд и почти не разговаривали во время приема пищи. Несмотря на внешний вид, достоинства в этих ребятах было хоть отбавляй.[1108] Еще меня удивило, что от них не воняло: было очевидно, что Пятнистый Хвост среди прочих благ цивилизации открыл для себя еще и одеколон.

В отличие от своих товарищей он, в меру сил, поддерживал разговор с Элспет. Иная женщина оторопела или стушевалась бы, обнаружив себя за одним столом с размалеванным аборигеном, но у моей благоверной имелось железное правило: если этот сосед – мужчина между четырнадцатью и восемьюдесятью, не косой и не горбатый, его следует очаровать. Для достижения означенной цели она применяла довольно своеобразную тактику: принимала уверенный вид и начинала трещать без умолку. Благодаря этому парень получал возможность не отрывать от нее глаз, чем Пятнистый Хвост охотно воспользовался. С внезапным холодком в душе я осознал, что со своей раскраской, но без крови вождь выглядит чертовски импозантно, намного симпатичнее большинства сиу. Хотя он улавливал от силы одну двадцатую из ее словесного потока, Хвост кивал и улыбался с понимающим видом. Однажды я ухватил одну его фразу: «Вы, леди, оказывается невашечуска? Не и-ингли-иш? Хопидан![1109]Вы… шота-ла-ан? Шотла-андка-а!» Он покумекал над этим, и когда официант шепотом поинтересовался у Элспет: «Французская горчица, мэм? Или английская?», Пятнистый Хвост вскинул свою могучую голову, сверкнул глазами и заявил: «Почему у вас нет шотла-андский горчица для милы-ый леди?»

Женушка залилась смехом, а Пятнистый Хвост просиял и похлопал ее по руке. «Ну и ну, – думаю, – да тут надо глядеть в оба». Юная скво рядом с Элспет пришла, очевидно, к такому же выводу, потому как с простодушным любопытством наклонилась и принялась тыкать пальцем в ожерелье и сережки Элспет, издавая восторженные возгласы. Женщины остаются женщинами: минуту спустя они вовсю обсуждали материи и украшения. Пятнистый Хвост вздохнул и повернулся ко мне. Я поинтересовался, как поживает его маленький племянник, Светловолосый Курчавый Мальчик. Вождь откинулся в изумлении.

– Маленький Курчавый? А ты не знать? Иньун! – Он с недоверием затряс головой. – Весь свет знать его! Это великий индеец, быть может, самый великий военный вождь из всех! Он быть большой шаман, и слово его обегало всех от Пахасаппы до холмов Биг Хорн, и даже до страны реки Паудер. Копье его доставать до облаков, этого твоего маленького наездника. Ты разве не слышать о Ташунка Витко из оглала? – Он повторил имя по-английски. – Бешеный Конь.

Я ответил, что первый раз услышал это имя только сегодня. В памяти моей всплыл образ смеющегося мальчонки, которого я подсаживаю в свое седло. М-да, я тогда шутки ради предрек ему большое будущее, теперь же, сказал я Хвосту, вожди исантанка говорят о Бешеном Коне как о неуправляемом и самом опасном человеке среди индейцев.[1110]

– Хо-хо! – сердито восклицает Пятнистый Хвост. Такое выражение на языке сиу равнозначно нашему «Чтоб им сдохнуть!». – Хийя![1111] Это одержимый воин – он посчитал «ку» на Феттермане и устроил Длинным Ножам порку при Лодж-Трейл-Ридж[1112]. Это боец, который ненавидеть американцев, он взять много скальпов солдат, и они бояться его, потому что Конь не делать переговоры и сражаться за свой народ и своя земля. Но сердце у него чистое, а язык не раздвоен. Хийя! Я гордиться Маленьким Курчавым, гордиться, что он лакота[1113] и мой родич. Вах!

– Но ты ведь не сражаешься более с американцами? Насколько я понимаю, раз твои Обожженные Бедра живут в агентстве, они заключили договор. Ты даже поехал на разговор к Великому Белому Отцу в его типи, – подначиваю я его. Но он в ответ только грустно улыбнулся.

– Знаешь, Пускающий Ветры, я уже видел пятьдесят и три зимы. Моя боевая рубаха украшать больше скальпов пауни, кроу, шошонов и исантанка-солдат, чем у любой другой из сиу. Четырежды посчитал я «ку» на Длинных Ножах в бою Атакующего Медведя у форта Ларами. Этого не достаточно? Достаточно. Я теперь видеть мир белый человек, огненный каноэ и железный конь, большие типи, достающие до облака, большой хижина, где молодые девушки охраняют золото Великого Отца, города, где людей больше, чем муравьев. – Он смущенно усмехнулся. – У меня быть мысль, что американцы посылать одни и те же белые люди следом за нами из города в город, чтобы заставить нас считать их более многочисленными, чем они есть. Теперь я знать, что в Нью-Йорк каждый день приезжать больше новый людей из дальних стран, чем весь народ лакота целиком. Способны копье и томагавк Пятнистого Хвоста сдержать всех их? Нет. Они наводнять землю, истреблять бизоны, они засевать зерном прерия, по которой я скакать, когда быть ребенком, они прокладывать дороги и железный путь по наши охотничьи угодья. Сейчас они решить забрать Черные Холмы, Пахасаппа, и тогда не останется для индейцы свободной земли.

Он прервался, заревев:

– От-чень хорошо! Пуддин!

Официант поставил перед ним целый галлон мороженого. Вождь слизнул его, словно корова языком, и потребовал добавки.

– Нет, нам не остановить их, – продолжил Пятнистый Хвост. – Сражаться бесполезно. Я знать это, поэтому хочу получить для мой народ лучшие условия, так как вижу время, когда вся земля принадлежать белый человек, и мои дети станут жить среди них или исчезнут вовсе. Сейчас многие не видеть так, как я: Бешеный Конь, Маленький Большой Человек, Черная Луна, Желчный Пузырь, Сидящий Бык, даже старый вождь Красное Облако. Они хотеть сражаться до последний клок бизоньей травы. Они ошибаться, и если они выйти на бой с Длинные Ножи, я остаться в своем вигваме – не потому, что слаб сердцем, а потому что мудр. Но у меня сердце лакота, – большая голова откинулась назад, и я заметил, как блеснули темные глаза, – и тем, кто выйдет на последнюю свою военную тропу, я скажу: хейя-ки – сегодня хороший день, чтобы умереть.

Он произнес это просто, без бахвальства или жалости к себе, и нет сомнений, что был прав. Недаром Пятнистый Хвост являлся, возможно, величайшим среди вождей сиу и уж точно умнейшим. И как он указал, его заслуги на тропе войны были столь же велики. Если бы сиу послушали его, то жили бы во много крат лучше в наши дни.[1114]

После обеда вождь взялся настаивать, чтобы мы отправились с ним в театр. Взяв ручку Элспет и используя меня в качестве толмача, он принялся буквально умолять ее. Я перевел комплименты, которые считал подходящими для ее ушей, и в результате мы погрузились в кэб, сам Пятнистый Хвост в своем цилиндре уселся рядом с кучером и громовым ревом побуждал его поддать ходу. Скво и субъекта в одеяле не взяли, и мы с Элспет оказались в кэбе с двумя молодыми парнями по имени Джек Мокасин и Юный Фрэнк Стоящий Медведь. Они сидели, сложив руки на груди и не произнося ни слова. Элспет шепнула мне на ушко, что Стоящий Медведь выглядит прямо-таки выдающимся человеком, да и манеры у него истинно аристократические.

Я вполне догадывался, какого рода зрелища предпочитает Пятнистый Хвост. И не ошибся: мы попали на представление, которое ныне зовут бурлеском, в самого низкого пошиба мюзик-холле в районе Луп: опилки на полу, большая барная стойка вдоль одной стены шумного зала, оркестровая яма и галерея, под завязку набитая развязными молодчиками и их крикливо разодетыми спутницами. Воздух был мутным от дыма, как и программа. Но в целом представление получилось первый сорт: комики в длинных плащах и с красными носами распевали похабные куплеты, а потаскухи с жирными бедрами трясли своими прелестями перед оркестром. Элспет, нацепив на себя самую идиотски-наивную из своих масок, делала вид, что не понимает ни слова, на я-то знал, что, когда главный клоун выдавал очередную из шуточек, способных смутить пьяного матроса, она за веером отчаянно удерживала неподобающие истинной пресвитерианке взрывы хохота, ставившие под угрозу целостность корсета. Пока разыгрывались «живые картины» («Сцены из жизни султанского сераля», «Запретный Париж» и «Мечты африканской девушки-рабыни о невинности»), Элспет лениво обмахивала себя и разглядывала люстру. Большую часть представления Пятнистый Хвост наблюдал с каменным лицом, только в глазах во время «живых картин» вспыхивал иногда огонек, но когда дошло до фокусника, он одобрительно взревел, двинул мне локтем под ребра и радостно пристукивал кулаком при каждом трюке. Каждая исчезнувшая карта, появившийся кролик или умножившийся платок вызывали восторженные вопли: «Иньун! Хоэка! Хопидан! Вах!», а когда в финале представления из изрешеченного пулями и шпагами ящика появилась целая и невредимая симпатичная ассистентка, великий вождь брюле-сиу вскочил с места, вскинул руки к потолку и разразился торжествующим ревом.

Фокусник, поделился со мной Хвост на выходе из театра, – это величайший шаман в целом свете. Вах! Этот человек одарен превыше прочих смертных: сам Великий Отец не более чем младенец по сравнению с ним. И почему этого знахаря не сделали президентом? Вождь был впечатлен настолько, что на обратном пути отослал на облучок Джека Мокасина, чтобы иметь возможность во всех восторженных подробностях поведать нам в кэбе о каждом увиденном фокусе. По крайней мере мне и Юному Фрэнку Стоящему Медведю, так как Элспет слушала с вежливым непониманием. Что до прочего, говорил Пятнистый Хвост, шоу было так себе, если не считать «живых картин» – была там одна девчонка с рыжими волосами, которую он охотно взял бы в свое типи, да и та черная красотка из «Мечты рабыни» напомнила ему девиц, что ехали в моем фургоне в сорок девятом. «Пускающий Ветры и не подозревал – не так ли? – добавил он со смущенной улыбкой, – что мы с воинами двое суток шли за караваном в надежде украсть одну из девушек, но Голубоглазый Вуттон смотрел в оба. Хех-хех!»

Я возрадовался, что Элспет не разумеет языка сиу: ей-то было сказано, что мне пришлось пересечь Равнину в обществе фермеров и баптистов, день и ночь твердивших молитвы. Еще мне доставила удовольствие весть, что Пятнистый Хвост уезжает на следующий день. Я не сказал Элспет, что вождь в самых неделикатных словах сравнивал ее с актрисками из театра, причем сравнение оказалось в ее пользу, но отметил тот энтузиазм, с которым Хвост тискал ее ладонь при расставании, и румянец, заливший щечки маленькой кошелки, когда она скромно потупила глазки и форменным образом замурлыкала в ответ. «С меня хватит! – думаю. – Хоть бы нам не встретиться больше по пути с благородными дикарями!»

– Гарри, – обращается она ко мне, когда мы вернулись в номер. – Что значит хопа?

– Прекрасная, – отвечаю я, слегка насупившись. – А вихопавин, если ты не уловила, относится к женщине, обладающей неодолимым очарованием.

– Как мило со стороны мужчин говорить обо мне такие вещи! Не мог бы ты расстегнуть мне сзади платье, милый? Знаешь, мне кажется, что со стороны мистера Пятнистого Хвоста было некоторой вольностью расточать такие комплименты, но он, конечно, не подразумевал ничего оскорбительного. Для варвара он так галантен, не правда ли? Человек довольно distingué[1115], хотя питает пристрастие к представлениям самого низкого пошиба.

– Еще бы не distingué, – соглашаюсь я, уныло расстегивая крючки. – Особенно что касается убийства и грабежа с насилием. На его совести больше смертей, чем у холеры. Не удивлюсь, если и женских тоже.

– Спасибо огромное, любимый. Ах, какое облегчение! Но знаешь, Гарри, хотя я нахожу это в высшей степени безнравственным, должна сказать, что мне не так уж важно, убивал он людей или нет. Это справедливо и в отношении тебя – я же сама видела – и огромного количества наших знакомых военных. Ну, взять хотя бы того красавца-генерала с окладистой бородой, которого мы встретили сегодня…

– Крука? – подсказываю я, устало откинувшись.

– Да, именно. Не сомневаюсь, что при исполнении своих обязанностей генерал Крук вынужден был лишать людей жизни, хотя у него такие добрые глаза… Гарри, – спрашивает вдруг она, положив руки на бедра и крутясь то так, то этак перед зеркалом на подставке. – Ты находишь меня хопа?

– Иди-ка сюда, – говорю я, поняв намек, – и увидишь.

– Мне кажется, я слегка располнела в бедрах, да и… и вообще везде. Не думаешь ли ты, что виной тому американская кухня? Эти жирные пудинги…

– Хватит болтать, лучше тащи их сюда, девочка. А если хочешь потерять вес – глупый каприз, на мой взгляд, – я могу устроить тебе отличный массаж, не хуже, чем в турецких банях. Ну, иди же сюда!

– Ты думаешь, это поможет? Если да, то буду очень признательна тебе, Гарри: мне приходилось читать, что массаж очень полезен, а я не хочу быть такой толстой… Ах ты, коварный негодяй! Какой обман! Нет-нет, прекрати сию же минуту: как вижу, у тебя нет ни малейшего намерения помочь мне похудеть!

– Да неужто? Давай попробуем – нет более полезного упражнения!

– Тоже мне, упражнение! Ты – бессовестный монстр: так обманывать меня, в мои-то годы! Фи, как гадко, и это такой подвох с твоей стороны. Но… я так благодарна, что ты находишь меня хопа. И э-э… как еще то, другое слово? Виппо– как-то там…

– Вихопавин. И без преувеличения. Бог мой, не могла бы ты замолчать, а?

– Какие мелодичные слова, дорогой, не правда ли? Они заставляют меня представлять первозданную глушь в дебрях бесконечного леса, с мужественным Чингачгуком, сидящим у костра совета… Аромат табака из трубки мира и крик лося, прокатывающийся над запорошенными снегом вершинами… Гарри, драгоценный мой, ты так напорист, что мне прямо нечем дышать и я опасаюсь за свое пищеварение. Быть может, я буду сверху?… Так вот, когда мы встретились с мистером Пятнистым Хвостом и его друзьями, я более чем когда-либо прежде утвердилась в намерении посмотреть на индейцев в их естественной среде, как в «Зверобое», и…

– Не могли бы мы на время оставить в покое Фенимора Купера, болтливая красотка? – вздыхаю я, пока мы менялись местами. – Ох! Ах! Элспет, я люблю тебя, моя прелестная распутница! Умоляю тебя, прошу…

– … и увидеть всех этих индейских карапузов и вигвамы. Уверена, что это будет крайне познавательно и интересно – у них, конечно же, есть множество удивительных обычаев и обрядов, которых нет нигде больше, – гнула свое прелестная дурочка, извиваясь попутно в манере, которую любая благовоспитанная матрона обязана была позабыть лет двадцать тому назад. – И я не сомневаюсь, что мистер Хвост окажет нам… – о да, мой герой, еще немного… – любую потребную помощь, и это будет такое романтическое путешествие. Ты же бывал там и знаешь, неужели ты окажешься таким эгоистом, что не покажешь это все мне… Ты ведь не эгоист, правда?… Я знаю, что нет… Правда, Гарри?

– Правда! О Боже! Все, что хочешь!.. Я подумаю над этим! Прошу тебя…

– О, благодарю тебя, добрейший из мужей! Дорогой, я так близка… Вот, когда досчитаю до трех: один… два…Ты отвезешь меня туда, дорогой Гарри, так ведь?… Два с половиной…

Как я уже говорил, это она была во всем виновата.

2 / XVI

Естественно, на следующее утро я как мог пытался увильнуть от обязательств, добытых у меня таким нечестным путем: сначала ловкая негодница пробудила во мне ревность, потом разожгла страсть, вертя кормой перед зеркалом – нахожу ли я ее, мол, хопа или нет, тоже мне, придумала, – и вытребовала полуобещание, воспользовавшись моей нуждой. И это меня она еще называет изворотливым! И все это потому, что она воспылала страстью к этому треклятому сиу, поддавшись его свирепому очарованию и своим юношеским мечтам о благородных дикарях, позабытых на время, пока обращение в светских кругах Бостона затуманило ее блошиные мозги. Но при виде его мужественного обличья мечты вспыхнули с новой силой. Я уже представлял, как трепещет Элспет, воображая, как вождь забрасывает ее в седло, чтобы предаться греховным утехам где-нибудь на бреге Гитчи-Гюми. Один в один, как с тем жирным черномазым, Сулейманом Усманом, который напел ей в уши, как она-де, станет Белой Королевой Джунглей. Ха, второй раз меня не проведешь. Проблема с Элспет, как вы догадываетесь, состоит в том, что хотя она вряд ли всерьез хочет быть похищенной и соблазненной каким-нибудь волосатым аборигеном – ну ладно, не совсем волосатым, – в силу врожденного дара к флирту зачастую получает даже больше, нежели рассчитывала. Поэтому в мои планы не входило дать женушке использовать идею прогулки на Дикий Запад как лишний повод возобновить знакомство с нашим приятелем Пятнистым Хвостом, который, глазом не успеешь моргнуть, как увлечет ее в кусты. Но стоило мне заикнуться, что поездка на Запад может оказаться слишком обременительной для нее, Элспет разразилась слезами и воплями: «Ты же обещал», и так далее. В конце концов я уступил, но про себя твердо решил проложить маршрут как можно далее от его агентства. Однако в мои намерения не входило потешить ее детские фантазии кратким обзором дебрей по пути следования трансконтинентального «пульмана». Нет, пусть досыта насладится «обширными равнинами» и «первозданными лесами» из окна роскошного частного вагона. Пусть полюбуется на своих чингачгуков: можно остановиться в какой-нибудь индейской деревушке (одного запаха хватит, чтобы излечить ее от романтических иллюзий), посетить ранчо или золотые прииски. Все путешествие можно проделать с комфортом и в полной безопасности.

Как видите, все переменилось с прошлого моего визита. «Белые пятна» исчезали с карты: великую пустыню пронизывали железные дороги и телеграфные линии, заполняли форты, города, ранчо и рудники. Она все еще оставалась дикой – местами еще практически неисследованной, – но настоящий фронтир, в значении северо-западной границы, отделяющий цивилизацию от царства тьмы, приказал долго жить.

Если вас не затруднит посмотреть на карту, вы поймете, о чем я. Дороги и пароходные линии расчертили континент вдоль и поперек, пустые места оставались лишь между ними. Самым значимым из таковых – в плане данной истории – являлась широкая полоса Великих Равнин, на которых ныне располагаются штаты Монтана, Вайоминг и обе Дакоты. С севера и востока район ограничивала река Миссури, по которой пароходы доставляли путешественников к подножию Скалистых гор, а с юга – железная дорога Омаха-Шайен, идущая далее к Большому Соленому озеру. Это были артерии цивилизации, служившие таким же удобным и безопасным (при удаче) путем передвижения, как дорога между Абердином и Лондоном.

Проблему представляли собой земли, заключенные внутри этих маршрутов, ибо хотя пароходы и поезда легко курсировали по окраинам, в глубину территории не шло ничего, или почти ничего. Там находился последний оплот сиу – самой крупной и могущественной конфедерации индейцев Северной Америки, самой болезненной занозы в заднице в Вашингтона, хуже даже моих старых приятелей, апачей на юго-западе. Пятьдесят тысяч сиу, о которых говорил Шерман, да их союзники – северные шайены – ближайшие родичи тех каменнолицых гигантов, которые повстречались мне на берегах Арканзаса. В те дни сиу были повелителями прерий от тропы Санта-Фе до границы с Канадой и от Канзаса до Скалистых гор; они терпели караваны (совершая время от времени рейд-другой) и довольно мирно уживались с немногочисленными армейскими подразделениями, отправленными американцами на Запад.

Теперь все изменилось. Надвигающаяся волна поселений и новые речные и железнодорожные транспортные пути привели к тому, что располагавшиеся некогда на задворках цивилизации равнинные племена оказались теперь со всех сторон окружены ею, что приводило их в недоумение и ярость. Они восстали в 1862 году в Миннесоте и были приведены к покорности. Когда правительство попыталось провести так называемую дорогу Боузмена прямо через земли сиу, вождь Красное Облако встал на тропу войны и добился успеха. Но хотя строительство дороги было остановлено, а форты эвакуированы, победа принесла сиу скорее вред, чем пользу, внушив им уверенность, что янки можно сдержать силой. Индейцы не понимали, что в конечном итоге перевес окажется не на их стороне, и вот уже двадцать пять лет тлела очаговая, неорганизованная война, и каждая мелкая стычка подкидывала поленьев в костер недоверия и ненависти, пылавший с обоих сторон. Бешеный Конь разгромил Феттермана, Пятнистый Хвост со товарищи взял восемьдесят драгунских скальпов прямо на задворках Ларами; с американской стороны кромвеллианский[1116] фанатик Чивингтон устроил бойню среди шайенов и арапахо на Сэнд-Крик, а Кастер, под флейты, высвистывающие «Гэрриоуэн», обрушился на деревню Черного Котла на реке Уошита. В снегу тогда осталось больше сотни трупов. Это были, скажем так, главные сольные партии, добавьте к ним еще сожженные поселения, ограбленные поезда, попавшие в засаду фургоны, карательные экспедиции, насильственные выселения и изгнания племен со своих территорий.

Разумеется, каждая из сторон обвиняла другую в коварстве, предательстве и нежелании слышать голос разума. К примеру, индейская версия событий на Уошите гласила, что Кастер атаковал мирную деревню, но один из его солдат рассказывал мне, что видел свежеснятые белые скальпы в индейских вигвамах. Кому верить – решайте сами.

Самые мудрые вожди сиу вроде Пятнистого Хвоста или Красного Облака видели, к чему все идет, и пошли на мировую, но это ничего не давало, покуда истинные непримиримые вроде Сидящего Быка или Бешеного Коня оставались на тропе войны. И даже «замиренные» индейцы время от времени восставали, так как агенты, в обязанности которым вменялось обеспечивать краснокожих, обманывали их почем зря, Вашингтон смотрел на все сквозь пальцы, и жизнь в резервациях и агентствах казалась индейцам несчастной по сравнению с прежними временами, когда они могли кочевать по извечным своим прериям и грабить, когда взбредет на ум.

Впрочем, к 1875 году стало похоже на то, что вопрос близок к разрешению. Охотники и спортсмены истребляли бизонов по миллиону штук в год, пока эти животные не сделались редкостью, а индеец без бизона – все равно что ирландец без картошки, поскольку бизон дает краснокожему не только пищу, но и одежду и материал для дома. Было ясно, что даже непримиримым придется присмиреть и осесть. Открытие золота в Черных Холмах, неизбежно означавшее потерю индейцами еще куска своей территории, должно было только ускорить процесс, поскольку в распоряжении сиу оставалась лишь небольшая полоска почти необжитых земель к югу от Йеллоустона, так называемая область реки Паудер. Учитывая недостаток дичи краснокожим предстояло сложить оружие или протянуть ноги от голода. Таков, насколько я мог понять, был общий взгляд на состояние дел, и наряду с этим я слышал мнение Шеридана: при любом раскладе войны не будет. Ну неприятный инцидент здесь или там, весьма прискорбный, быть может, но такого не избежать, когда имеешь дело с подобным народом. Но никаких настоящих проблем, нет-нет, сэр.

Меня это очень устраивало в свете турне, призванного утолить тоску моей благоверной по просторам Дикого Запада. Вот именно: железная дорога уведет нас достаточно далеко от опасной страны сиу и, соответственно, Пятнистого Хвоста. Но прежде чем отправиться, нам предстояло посетить Вашингтон, ибо светские приятели Элспет в Бостоне настояли на нашем визите в столицу – летом, в Вашингтон, Господи помилуй! – и моя леди была уверена, что нас ждет прием в Белом доме, «так как президент – твой старый боевой товарищ, и будет очень странно, если он не отметит приезда такого выдающегося гостя, как кавалер ордена Бани». Я ответил, что она плохо знает Сэма Гранта. Но вышло так, что ее неосведомленность показалась пустячной по сравнению с моей.

Вашингтон, даже в лучшие времена представляющий собой болото, был душным и гнусным, как и его обитатели. Скоро должен был пойти последний год президентства Гранта, и грязная политическая камарилья вовсю плела сети интриг и заговоров. Любая свора политиков – это клиенты восьмого круга ада, но американский вид хуже всех, потому как они воспринимают все всерьез и верят в свою значимость. Куда бы вы ни пошли: на обед, экскурсию или в гости, даже на обычную прогулку, везде натолкнетесь на ораторов с их бесконечными речами. Я даже в уборную не отваживаюсь заходить, не убедившись, что какой-нибудь бедолага-агитатор не поджидает за дверью, чтобы пригласить меня на собрание. То, что ты англичанин, нисколько не помогает – он замрет на миг, выпучив глаза, а потом спросит, как относится Лондон к Хейзу и Тилдену или как развивается турецкий кризис? В Англии как раз в эти дни Грейс трижды перешагнул за сотенный рубеж, а я вот все пропустил.[1117]

Зато с Грантом мы встретились, и свидание получилось очень важным. Это произошло на обеде у одного сенатора. Там также присутствовал Берден, военный атташе нашего посольства, которого я немного знал. Грант остался все тем же грубоватым, угрюмым деревенщиной, он больше напоминал какого-нибудь лавочника, нежели первоклассного солдата, каковым был, и провального президента, каковым стал. На лице у него была написана смертельная усталость, но взгляд оставался столь же резким. Завидев меня, он настороженно вскинулся – удивительно, как много людей реагирует на Флэши именно так, – а потом поинтересовался, как мои дела. Я ответствовал с привычной мужской прямотой, но Грант смотрел так, будто подозревал меня в намерении стащить что-то из столового серебра.

– Выглядите вы неплохо, – как-то нехотя заявил он, а я ответил ему аналогичным комплиментом.

– Неправда, – отрезал Грант. – Ни один человек не способен хорошо выглядеть к концу президентского срока.

Я ляпнул что-то про тяготы государственных дел.

– Они тут ни при чем, – фыркает он. – Это все проклятые рукопожатия. Вы представляете, насколько часто должностному лицу приходится терпеть, как пальцы его стискивают изо всех сил, а руку того гляди выдернут из сустава? Ни один человеческий организм такого не выдержит, уверяю вас! Жать, жать, жать: больше они ни черта не умеют. Надоело, сил нет.

Все тот же старина Сэм, как вижу. Грант хмыкнул и поинтересовался осторожно, долго ли я намерен пробыть здесь. Когда я поделился с ним планом совершить поездку по прериям, он задумчиво пожевал бороду и изрек, что мне повезло, поскольку чертовы индейцы хотя бы не жмут рук.[1118]

Нагуляв за этой светской беседой аппетит, мы проследовали к обеду, который вышел неважным по причине политической болтовни и грубой пищи. Они, должно быть, притупили мой ум, и по неудачному стечению обстоятельств, произошло это еще до ухода дам. Одному особо глупому и надутому сенатору по имени Эллисон случилось обмолвиться про грядущую свою поездку на Запад, поскольку правительство поручило ему уладить дела с индейцами насчет Черных Холмов. Я не обращал особого внимания на его речи, пока одна фраза не задела кое-что в моем мозгу, и я обронил неосторожную реплику. Единственным извинением мне служит, что я пытался таким образом прервать поток словоизлияний конгрессмена, сидевшего рядом.

– Не сомневаюсь, мистер президент, что наши переговоры принесут желаемые плоды не далее как к октябрю, – весомо заявил Эллисон, – и мы сможем скрепить их письменным договором не позднее ноября, или, как цветисто выражаются наши индейские друзья, в «Месяц Отпадающих Рогов».

Сенатор самодовольно откашлялся, и, пока мой сосед переводил дух перед очередной лавиной словесной чуши, я, не подумавши, ляпнул:

– Выражение верное, только если говорить о санти-сиу, сенатор, – клянусь, у меня и в мыслях не было строить из себя умника. – Для тетонов «Месяц Отпадающих Рогов» – это декабрь.

Не спорю, это одна из ремарок, способных заморозить любой разговор в самом его начале. Эллисон уставился на меня, воцарилась тишина, нарушенная резким вопросом Гранта:

– Как это понимать, Флэшмен? Неужели вы у нас специалист по индейскому календарю?

Не успел я обдумать ответ, как пустоголовая болтушка, называющаяся моей женой, уже вмешалась:

– Ах, Гарри так много знает про краснокожих, мистер президент! Он, знаете ли, долгое время провел среди них в молодые годы и знаком со многими выдающимися людьми. Да буквально только что, в Чикаго, встречаем мы одну необычную персону, вождя племени стиу, правильно, Гарри? Кстати сказать, очень импозантный персонаж, этот мистер Пятнистый Хвост, хотя такой странный. И что бы вы думали? Оказывается, они с Гарри старые друзья, и было так интересно слушать, как они щебечут за обедом на этом чудном языке и изображают руками эти грациозные знаки! Ах, Гарри, покажи им!

И как я не придушил ее за семьдесят лет совместной жизни, даже не знаю!

– Пятнистый Хвост? – восклицает Эллисон. – Вот так дела! Ну конечно же, он ведь недавно уехал из Вашингтона. Как понимаю, это тот самый вождь брюле-сиу? Но ведь это же один из главных представителей индейцев на нашей будущей конференции!

– Вы говорите на языке сиу? – спрашивает вдруг Грант.

– Мой муж говорит на многих языках, – с гордостью отвечает Элспет, улыбнувшись мне. – Не так ли, дорогой? У меня просто голова идет кругом, когда слушаю его…

– Не знал, что вам приходилось бывать на Западе, – замечает Грант, задумавшись. – Как вы познакомились с Пятнистым Хвостом?

Не оставалось ничего иного, как поведать, по возможности вкратце. Отступать было некуда – даже если пихнуть Элспет в роскошный зад, толку от этого все равно не будет. Все слушали, разинув рот, – смею предположить, немногие ваши соседи за обедом командовали караваном фургонов и учились языку индейцев у Вуттона и Карсона. Впрочем, мне сдается, они не поверили мне даже наполовину.

– Весьма удивительно, – говорит Грант. – Не приходилось ли вам знавать племянника Пятнистого Хвоста, Бешеного Коня?

Терять было уже нечего, и я не смог удержаться от соблазна и поведал историю про то, как был первым, кто усадил его на коня. Вот этому точно никто не поверил – странно, не правда ли? Я добавил, что поскольку мальчику тогда было лет шесть от роду, претендовать на близкое знакомство с ним было бы глупо. Грант только хмыкнул, и пока женщины не удалились и не принесли сигары, никто не сказал больше ни слова.

– Вы говорили, что собирались вместе с леди Флэшмен отправиться на Запад, не так ли? – спрашивает президент.

– Чисто прогулки ради, – отвечаю я.

– Угу, – он пожевал сигару. – Сомневаюсь, что кто-либо из делегации сенатора Эллисона знаком с Пятнистым Хвостом. Мне приходилось пару раз встречаться с ним – неглупый малый. Ваш военный представитель – Терри, не так ли, – поворачивается Грант к Эллисону. – Насколько понимаю, ему не приходилось близко иметь дело с индейцами и уж точно он не умеет говорить на языке сиу. – Глаза президента вперились в меня самым тревожащим образом. – Вам, должно быть, не составит труда оказать Эллисону некоторую помощь? Это же вам почти по пути.

– Мистер президент, – поспешно отвечаю я. – Меня вряд ли стоит считать экспертом по индейскому вопросу, и поскольку я не гражданин США…

– Я не говорю о назначении в состав делегации, – рокочет Грант. – Но мне кое-что известно о вашей способности к убеждению и переговорам, а если Эллисон и сумеет продвинуться в своем чертовом дельце, это произойдет исключительно благодаря умению задействовать неформальные связи. Ему потребуется любая помощь, и хотя у него нет недостатка в опытных советниках, вовсе не помешает участие высокопоставленного военного с таким солидным дипломатическим опытом… – издевается ведь, гад! – не просто знакомого с индейцами, в особенности с Пятнистым Хвостом, но и способного уловить смысл сказанного другой стороной до того, как переводчик успеет исказить фразу. Вы согласны, сенатор?

– Ну, бесспорно, мистер президент, – хмуро кивает Эллисон. – Убежден, что столь редкие способности полковника Флэшмена могут оказаться… хм, бесценными. – Я подозревал, что он их не в грош не ставит. – Если удастся убедить его, скажем так, оказать неофициальную помощь…

– Полагаю, удастся, – решительно заявляет Грант. – Что же до британского гражданства, то это пустяки.

Он поворачивается ко мне.

– Ведь это же не военные дела, не так ли? Кроме того, я думаю, что присутствующий здесь Берден не станет оспаривать факт, – Грант кивнул в сторону нашего дипломатического представителя, – что урегулирование индейского вопроса настолько же в интересах Англии, насколько и в наших. Сиу могут доставить чертовски много беспокойства Канаде – эти парни государственных границ ведь не соблюдают, – так что Ее Величество будет счастливо протянуть нам руку помощи.

Берден, чтоб ему провалиться, даже не поморщился.

– Считаю, мы будем рады возможности направить полковника Флэшмена с комиссией в качестве наблюдателя, мистер президент, – тщательно выбирая слова, заявляет он. – Как вы заметили, наши интересы в этом вопросе сходятся.

– Рад слышать, – произносит Грант. – Итак, Флэшмен?

В этом весь Грант. Мелкое вроде дело: мое присутствие вряд ли могло что-либо изменить, но Сэм, как прирожденный командующий, никогда не упускал случая использовать все возможные преимущества, а лишнее словцо, нашептанное в ухо Пятнистого Хвоста, могло принести немалую пользу. Признаюсь, я понятия тогда не имел, насколько важен был Пятнистый Хвост. Грант не сводил с меня глаз, раскуривая очередную сигару.

– Что скажете? Боюсь, новой Почетной медали обещать не могу, но буду очень благодарен вам лично.

Я знал еще одну особу, которая будет благодарна: ее голосок доносился из гостиной, где дамы хором распевали «Свежую селедку» под аккомпанемент фортепиано. Если откажусь – хотя кто устоит перед личной просьбой президента Гранта? – этой песенке конца не будет. Но дать ей шанс спутаться с «мистером Пятнистым Хвостом»? Ну, быть может, увидев его «в естественной среде», она с несколько меньшим энтузиазмом станет относиться к благородным дикарям? Быть может. Придется глядеть за краснокожим ублюдком в оба.

– Рад буду услужить вам, мистер президент, – говорю.

* * *

Как обернулось, услужить не получилось – в плане переговоров, имею в виду, – хотя винить мне себя не в чем. Даже сам Соломон не сумел бы привести ту дискуссию с сиу в Кемп-Робинсон к благополучному концу – разве что с самого начала сунул бы Эллисону затычку в рот. Существует некий непременный закон, подчиняясь которому цивилизация, обращаясь к язычникам, делает это через посредство самого косного, близорукого, нетерпимого и бестактного придурка, подвернувшегося под руку. Вы, быть может, припоминаете Макнотена в Кабуле? Надо думать, Эллисон был лучшим его учеником.

В его подслеповатых глазах проблема выглядела достаточно элементарной. Вопреки усилиям генерала Крука – судя по нашей беседе в Чикаго, вряд ли они были слишком настойчивыми – белые старатели продолжали прибывать в Черные Холмы. Поселения золотодобытчиков вроде Кастер-Сити уже насчитывали тысячи жителей и разрастались с каждым днем. Сиу, справедливо расценивавшие данный факт как вероломное попрание договора, становились все злее и нетерпимее. Оказавшись перед угрозой восстания сиу – с одной стороны, и fait accompli[1119] образования приисков – с другой, Вашингтон принял то решение, которого и следовало ожидать: договор не договор, но индейцы должны уступить. Эллисону было поручено убедить их отдать Холмы в обмен на компенсацию, и по его представлению задача состояла вот в чем: определить цену и назвать ее краснокожим – пусть берут или отказываются. Эллисон не сомневался, что возьмут – как-никак, он ведь сенатор, а они – жалкая кучка тупых дикарей, не умеющих ни читать, ни писать; он прочтет им лекцию, и индейцы, сраженные красноречием, без слов сунут взятку в карман и отправятся по домам. Ему даже не приходила в голову мысль, что для сиу Черные Холмы – все равно что для мусульман Мекка. Так же сей почтенный политик не мог вообразить, что для людей, не имеющих понятия о собственности на землю, идея продать ее представляется столь же нелепой, как идея продать небо или ветер. Не подозревал он и о том, что, даже если индейцы перешагнут через все религиозные и философские закавыки, их представления о стоимости и цене вещей претерпели серьезные изменения с эпохи бисера и карманных зеркал.

Кемп-Робинсон, где была назначена встреча с вождями дакота, представлял собой недавно построенный военный пост на границе новых поселений. Он располагался к югу от Черных Холмов рядом с агентством Красного Облака, в котором обитал старый вождь оглала со своими приверженцами. В дне пути находился Кемп-Шеридан, поблизости от которого обитали в своем агентстве брюле Пятнистого Хвоста. Это были так называемые «мирные» сиу, согласившиеся поселиться в агентствах в обмен на ежегодные выплаты и прочие подачки правительства в виде рационов, одежды, оружия и школ. Белые лелеяли надежду, что со временем краснокожие перейдут к земледелию. Поскольку вышеупомянутые вожди являлись могущественными и послушными, правительство выбрало их как представителей всего народа сиу, оставив без внимания факт, что подавляющее большинство этого народа кочевало по прериям у реки Паудер, что к западу от Холмов, и признавало своими лидерами Сидящего Быка и Бешеного Коня. «Но раз они настолько глупы и необщительны, что не желают встречаться с нами, им же хуже, – самодовольно заявляет Эллисон. – Мы будем говорить только с теми, кто готов говорить с нами, и если враждебные индейцы не хотят принимать участия в выработке решений, то пусть не жалуются потом, что договор их не устраивает. Нам остается выработать его и надеяться, что разум в конце концов возобладает». Оптимист, как видите.

Еще до начала переговоров появились плохие предвестия. Мирные племена в агентствах кипели от недовольства, поскольку в минувшую зиму жестоко страдали от недостатка припасов, обещанных правительством. Именно с жалобой на это и ездил Пятнистый Хвост в июне. Во время его отсутствия молодые воины ввели себя в исступление в ходе ежегодной Пляски солнца и напали на старателей в Черных Холмах, а заодно, чисто ради удовольствия, пощипали своих старых недругов пауни. Между брюле и Седьмым кавалерийским Кастера завязались горячие схватки, и когда Пятнистый Хвост вернулся, ему потребовались все его влияние и искусство, чтобы утихомирить своих парней.

В расчете выказать добрую волю Вашингтон провел в агентствах ревизии, доказавшие обоснованность жалоб индейцев. Их надували и обкрадывали. Вопреки разоблачениям, чиновники и поставщики не понесли наказания, один только агент Красного Облака был отозван. Так что можете себе представить, каким было настроение краснокожих в агентствах в конце лета. Тем временем наша комиссия, паровозом и экипажами, двигалась к Кемп-Робинсон: Эллисон, исполненный самомнения и значимости, вел бесконечные беседы со своими коллегами-комиссионерами, я играл роль независимого эксперта, а Элспет, нежась в шикарном вагон-салоне, визжала от восторга всякий раз, как мы проезжали реку или дерево.

Впрочем, на последнем перегоне до Кемп-Робинсон ей и впрямь нашлось чем подивиться. Перед нами расстилалась необъятная прерия с кущами деревьев, росших у подножья невысоких холмов, и, насколько хватало взора, травянистая равнина было покрыта индейскими поселениями. Казалось, все сиу Америки стянулись к этому форту. Пока мы, с эскортом из кавалеристов, следовали в своих экипажах к месту переговоров, Элспет смотрела во все глаза, а Коллинз, секретарь комиссии, показывал ей различные племена: брюле, санс-арки, оглала, миннеконжу, хункпапа и прочие. По большей части индейцы молча смотрели на нас – неподвижные, закутанные в одеяла фигуры у типи и дымящих костров, – но однажды группа шайенских воинов-псов решила сопровождать нас, и Элспет прямо хлопала в ладоши и визжала при виде этих статных наездников с косами и в полной раскраске, потрясавших в приветствии копьями и вопивших: «Хау! Хай-юк-юк! Хау!»

– Ах, какие они отважные! – восторженно вопила она. – О! Прямо как ты! Ах, Гарри, какими гордыми и прекрасными они выглядят! Они прям настоящие гайаваты! Ах, но какие они все грустные! Никогда не видела столько меланхоличных лиц. Индейцы всегда такие печальные, мистер Коллинз?

Я и сам не лучился радостью – мне представлялось, что нам предстоит встреча с вождями и их немногочисленными приспешниками, но здесь были тысячи и тысячи сиу. Слишком много, на мой взгляд.

– Чтобы договор вступил в силу, требуется одобрение трех четвертей взрослого мужского населения, – пояснил мне Коллинз. – Так что чем больше их тут присутствует, тем лучше. Вес, ясное дело, имеют только слова Красного Облака и Пятнистого Хвоста, но демократическое одобрение народа нам не помешает.

– И Эллисон собирается убедить все это множество? – недоверчиво спрашиваю я. – Боже правый, если бы он представлял, сколько усилий требуется индейцу, чтобы принять решение: вставать утром или нет?

Сам форт являл собой весьма спартанское учреждение из деревянных домов и бараков, но Энсон Миллз, комендант соседнего укрепления Кемп-Шеридан, прибыл с женой, чтобы радушно встретить нас, а Элспет была слишком возбуждена, чтобы обращать внимание на отсутствие городских удобств.

Миллзы устроили праздничный обед в день нашего приезда, на который пригласили вождей для неформального общения. К моему удивлению, Элспет нарядилась в самое простенькое из своих платьев, не надела украшений и уложила волосы в строгий пучок. Она объяснила свое поведение тем, что не намерена затмевать хозяйку, миссис Миллз, «и кроме того, я знаю, как ты оцениваешь наше положение здесь, дорогой – ведь у нас нет официального статуса и нам ни к чему выставляться напоказ». Удивительно здравое суждение с ее стороны: она понимала, что я не более чем спутник, которого члены комиссии могут найти полезным. Мое участие сводилось к тому, что я просто слушал, отвечал на вопросы, задаваемые иногда Эллисоном, и болтал с генералом Терри, военным представителем. Последний был высоким, добродушным и обходительным малым. В прежние годы он работал адвокатом (выпускник Йеля, надо полагать), пока Гражданская война не превратила его в солдата. Я нашел его человеком умным и обладающим более широким мышлением, нежели большинство военных предводителей янки. Другими светочами комиссии являлись Коллинз и священник.

Вожди прибыли на обед при полном параде – в кожаных куртках и с перьями. Их было шестеро во главе со знаменитым оглала Красное Облако – хмурым дикарем, с лицом, настолько суровым, что из него можно было высекать искры кремнем. Из прочих имен мне запомнились только Стоящий Лось и Белый Гром. Ну и, конечно, возвышаясь над всеми, роскошный в своей белоснежной рубахе и с одним орлиным пером, перед нами предстал широко известный любитель «живых картин» и покровитель бурлеск-театров Лупа. При виде меня его черные глаза на миг расширились; потом он поклонился и зарокотал, здороваясь с Элспет. Та приветствовала вождя, небрежно протянув руку и холодно улыбнувшись, что встревожило меня сильнее, чем если бы она открыто заигрывала с ним.

Обед получился сдержанный. С самого начала стало понятно, что вожди недовольны и не находятся в согласии между собой. Меня усадили между Красным Облаком и Стоящим Лосем, чтобы сполна использовать мой лингвистический дар. Бросая на меня подозрительные взгляды, Красное Облако односложно отвечал на пространные заверения в дружбе, расточаемые через мое посредство Эллисоном и другими членами делегации. Подозрительность и враждебность расползались от индейцев, словно туман, и к десерту мы уже чувствовали себя, как на валлийских похоронах. Вожди хранили молчание, Эллисон обиженно дулся, священник расстраивался, Миллз старался сгладить углы, а его жена, бедное создание, не находила себе места, нервно теребя руками скатерть. Первый раз я возблагодарил Бога за то, что он наделил Элспет даром безостановочно болтать ни о чем, обращаясь ко всем присутствующим по очереди и не обращая внимания на молчание собеседника. Из индейцев один только Пятнистый Хвост отвечал ей, но и то лишь общие любезности – ему сейчас было не до флирта.

Унылая атмосфера не помешала, смею заметить, нашим гостям, истреблять кушанья с аппетитом проголодавшегося волка. Самая длинная фраза Красного Облака относилась к тому, что угощение выглядит гораздо лучше тех объедков, которыми снабжают их в агентстве, что я и перевел миссис Миллз в качестве комплимента ее повару. Когда все встали, Белый Гром, евший больше всех, обошел стол, ссыпая все, что осталось на тарелках, в свой мешок. Он даже начал счищать остатки с ложек, но тут Пятнистый Хвост сказал ему что-то, чего я не разобрал. На выходе вождь брюле со значением посмотрел на меня, и когда индейцы вышли, а Эллисон принялся ворчать по поводу несговорчивости индейцев: «Напустили на себя постный вид, чтоб мне лопнуть, прям как избалованные дети!» – я тихонько выскользнул на веранду. И точно, Пятнистый Хвост был там, очертания массивной фигуры слегка расплывались в летних сумерках. Остальные вожди стояли уже на плацу, ожидая, когда грумы подведут мустангов. Хвост сразу перешел к делу:

– Зачем ты сидишь вместе с исантанка, Пускающий Ветры? Какое есть дело до этого всего Матери-Вашечуска?

– Никакого, – говорю. – Я здесь, потому что знаком с тобой и говорю на твоем языке.

– Они думают, я прислушаюсь к тебе? Что ты сможешь смазать их слова так, чтобы они без труда проскочили в глотку мне и моим братьям?

От прежнего светского собеседника из Чикаго не осталось и следа. Тон его был резким от гнева. Я не стал вилять.

– Американцы считают, что раз я вождь солдат в своей стране, то могу честно открыть их мысли для тебя. А поскольку знаю кое-что о тебе и твоем народе, смогу честно открыть ваши мысли для них. Мне известно то, чего простой переводчик не ведает, и я могу говорить с обеими сторонами нераздвоенным языком.

Вождь должен был понимать, как это важно и сколько горьких недоразумений произошло по вине неграмотных толмачей.

Он искоса посмотрел на меня, потом вскинул голову.

– Вах-ах! Бэс! Тогда скажи им для начала вот что: вернувшись из Вашингтона, я побывал в Черных Холмах. Там много золота, и я его видел. Так что мы не отдадим Холмы и не позволим забрать их у нас.

Итак, переговоры еще не начались, а уже зашли в тупик. Без всяких дипломатических уловок, намеков или прощупываний – комиссии он такого никогда бы не сказал, а мне как посреднику – вполне. «Неужели хитрюга Сэм Грант предвидел нечто подобное?» – промелькнуло у меня в голове. Не исключено, что именно ради этого меня сюда и послали. В глубине души тинькнула струнка гордости при мысли, что я оказался в самой гуще событий – как видите, даже в лучших из нас гнездится скользкий политик, – и в то же время мне стало тревожно от мысли, какой страшный вес может приобрести мое слово. Господи, какой шанс воспользоваться положением! Но я не поддался и решил отвечать прямотой на прямоту, сочтя это за лучший способ действий.

– На самом деле Холмы у вас уже отобрали, разве не так? Ты видел, сколько там старателей. И сам говорил, что копье и томагавк Пятнистого Хвоста не в силах остановить их.

Он напрягся, потом отвечает тихо:

– Есть и другие копья.

– Чьи? Сидящего Быка? Или моего маленького приятеля, Бешеного Коня? Это не ответ, и ты это знаешь. Послушай меня, Синтэ Глешка: я человек незаинтересованный, – сказал я, причем не солгал ни капельки. Первый раз в жизни у меня не было нужды лить воду на чью-то мельницу – мне было абсолютно до фонаря, кому будут принадлежать Черные Холмы, поскольку меня это совершенно не касалось. По правде говоря, во мне пробудилось нечто до поры неведомое – некий проблеск собственного достоинства, а вместе с ним удовольствие от возможности наблюдать разворачивающуюся драму со стороны, не будучи в нее замешанным. Не было нужды соблюдать все эти дипломатические тонкости. Знай Эллисон про то, что я собираюсь сказать, его хватил бы удар; Красному Облаку с парнями это тоже вряд ли пришлось бы по вкусу. Но когда все эти хождения на мягких лапках, ложь и притворство тебе ни к чему, ты можешь говорить что вздумается и наслаждаться процессом.

– Все эти переговоры – чушь, – продолжаю я. – И тебе это ясно. Черные Холмы потеряны, и ты никогда не вернешь их назад. Будешь сопротивляться – останешься ни с чем. Не самое ли сейчас время пойти на сделку? И дать понять этим чокнутым ублюдкам на реке Паудер, что лучше им согласиться, пока не стало хуже? Я не говорю, что это честно и справедливо – это все не в счет. Я просто указываю на здравый смысл. И ты это понимаешь.

Если даже речь моя была более откровенной, чем он ожидал услышать, вождь не выдал этого и не заявил, что я говорю раздвоенным языком. Хвост не мог отрицать ее искренность.

– Они готовы заплатить, ты знаешь. Не могу сказать, сколько. Естественно, не столько, сколько золота принесут им прииски. Но ведь этого бессмысленно ожидать, не так ли? Но ты можешь получить…

– Хо-хо! – раздался хриплый возглас – явный признак того, что сиу услышал нечто, что ему не по душе. Но когда он продолжил, голос его звучал спокойно. – Ты говоришь со слов исантанка: они хотят вложить страх в наши сердца, чтобы мы приняли то, что им вздумается предложить…

– Постой, – говорю. – Если бы я говорил с их слов, то не сказал бы, что цена не будет честной, не так ли? Нет, я стал бы убеждать тебя в обратном. Я говорю тебе правду, потому что знаю: ты видишь все не хуже меня. Разумеется, они обманут вас, как и всегда. Разве ты не понимаешь, что сиу в любом случае ждет проигрыш, будь то сделка или война? Поэтому надо извлечь из ситуации все возможное, пока еще есть время. Не позвольте этим переговорам провалиться: выжмите из белых все, что возможно, и попытайтесь убедить Сидящего Быка и остальных, что так будет лучше. Не послушаете этого совета – вас ждет нищета или смерть.

Вождь, стоя с непроницаемым лицом и теребя косицу, смотрел на меня. «Интересно, – размышлял я, – ненавидит ли он меня и все то, за что я, по его мнению, ратую? И ненавидит, возможно, еще сильнее из-за того, что не может не признать горькой правоты моих слов». Перед ним тяжелый выбор: во имя своих людей ему предстоит выдоить янки до последнего доллара, но тем самым одновременно предать свой народ и идеи, которые для него священны. Чертовски неудобная штука, эта национальная гордость, особенно когда она соединяется с неким мистическим пиететом, которые сиу питают к своим драгоценным Черным Холмам. Или делают вид, что питают.

– Ты передашь наш разговор исантанка? – спрашивает он наконец.

– Если ты этого хочешь. Но полагаю, будет лучше сказать им, что вождь Пятнистый Хвост беспокоится из-за того, что его собратья-вожди не желают продавать Холмы. Я посоветую им заплатить хорошую цену, принимая в расчет, чего будет им это стоить в белой крови и белых деньгах, если сиу возьмутся за оружие по причине жадности американцев.

– Какая цена, по твоему мнению, будет достаточной для сиу?

– Не знаю и знать не хочу, – говорю я. – Это вам решать. Но я бы потребовал выложить деньги на бочку, и никак иначе. Меня на мякине не проведешь.

Полагаю, что именно в этот момент он начал если не доверять, то хотя бы прислушиваться ко мне. Да почему бы и нет, раз я говорил с ним так откровенно, как ни с кем другим, насколько мог припомнить? Так или иначе, Пятнистый Хвост кивнул и заявил, что подождет и подумает, как ему завтра выступать перед всеми. И, словно между прочим, уже уходя, он спрашивает вдруг:

– Почему твоя золотоволосая леди прятала свою красоту сегодня? Она не надела блестящих камней, а молочно-белое тело спрятала под грубой тканью. Может, ты побил ее и ей пришлось спрятать синяки, или она сердится и поэтому скрывает прелести, которые так радуют мужчин?

Я, не моргнув глазом, отвечаю, что она оставила свои роскошные наряды на Востоке как не подходящие для фронтира, и Хвост издает жуткий рык.

– Тогда сердце мое печально, – громыхает он, – ибо чем больше видно ее, тем лучше. Сердце мое поет, когда я смотрю на нее. Она сверкает. Мне нравится смотреть на нее во всем блеске! Йун! Мне хочется… – и, к моему удивлению и ярости, прямым текстом, облизывая при этом губы, излагает, чего именно. Причем кому? Ее мужу! Полагаю, это расценивалось как комплимент. – От-чень хорошо! Хан, хопа! От-чень хорошо!

И оставив меня стоять столбом, вождь отбыл.

Делегация была вся внимание, слушая пересказ слов вождя (насчет Черных Холмов, разумеется). Свою собственную позицию в разговоре я предпочел не обнародовать. Я выразил мнение, что Пятнистый Хвост склонен пойти на сделку, если таковая окажется достаточно выгодной; ему, быть может, удастся даже склонить Красное Облако, и тогда они вдвоем наверняка смогут убедить три четверти индейцев, прибывших на встречу. Непримиримые противники останутся, но если предложение будет достаточно привлекательным, то в конце концов даже им не удержаться от соблазна.

Терри и Коллинз выглядели обрадованными, но духовная особа закусила губу.

– Каким бы щедрым ни было предложение, мы просим уступить землю, которую они почитают священной. И хотя мы можем испытывать лишь омерзение к их отвратительному культу, я задаю себе вопрос: неужели индейцы и впрямь согласятся принять эти… да-да, серебряники?

Он взволнованно заморгал, и Эллисон ободрил его покровительственной улыбкой.

– Со всем уважением, преподобный отец, я не уверен, что их так называемое религиозное рвение имеет серьезную духовную основу. Сам образ их жизни вряд ли подразумевает такое, и у меня есть сильные сомнения, что привязанность краснокожих к Черным Холмам была бы такой крепкой, если там не нашли бы золота, – сенатор самодовольно ухмыльнулся. – Нет, джентльмены, я полагаю, полковник прав и индейцы продадут Холмы. Что до цены, то это мы посмотрим. Дикарь, представления которого о времени и пространстве столь причудливы, что ему не под силу понять, как за день пути по железной дороге он проделывает большее расстояние, чем за день скачки на мустанге, наверняка имеет столь эксцентричный взгляд на цену вещей. Принцип pro pelle cutem – когда шкура идет по цене шкуры, они понимают, но там, где речь заходит о больших финансах, это мы еще посмотрим.

И он посмотрел, не далее как на следующий день, когда Пятнистый Хвост при всем честном собрании объявил цену Черных Холмов: сорок миллионов долларов. Я сам не поверил своим ушам и перевел, приготовившись к забавному зрелищу: не каждый день увидишь, как целая сенатская комиссия сгибается, получив одновременный пинок в живот. Но они, знаете ли, даже бровью не повели, и во мне сразу зародились подозрения. Эллисон долго отдувался и размышлял, прежде чем дать ответ, но во всей своей пространной и заумной речи так и не коснулся важнейшего пункта, заключавшегося в том, что правительство соглашалось выплатить только шесть миллионов, и то за несколько лет. Сенатор еще долго нес всякую чепуху про аренду и последующий выкуп, каковую Пятнистый Хвост слушал с вежливой иронией, но убедившись, что означенных денег ему не видать, решил не тратить впустую время. Посоветовав Эллисону изложить свои соображения на бумаге, он вышел. Красное Облако, кстати, даже не удосужился поприсутствовать.

Эллисон нисколько не смутился: потолкую, мол, с вождями наедине, и все улажу. Хоть режьте, я так и не понял, верил он сам в это или нет. Но мне было наплевать, и пока следующие несколько дней делегация занималась своей возней, я ублажал Элспет экскурсиями по окрестным индейским стоянкам. Учитывая, что осмотр достопримечательностей действует на нее как выпивка на пьяницу, она даже не заметила вони и убожества, зато пришла в восхищение от пестроты и разнообразия картин варварской жизни. Супруга проявила мужественный интерес к ведению домашнего хозяйства, уронила сентиментальную слезу при виде покорных скво, толкущих зерно и готовящих несносное варево, испытала восторг при виде молодых парней, играющих в лакросс[1120], и пришла в форменный экстаз, умиляясь «маленьким карапузам». Сиу, со своей стороны, проявили к ней неменьший интерес, и за нами, шествующими под ручку по лагерю, выстроилась целая процессия хихикающих скво, бездельников и детишек, а один нахальный юнец даже навязался нести ее зонтик.

Один день мы провели в Кемп-Шеридан, откликнувшись на приглашение Пятнистого Хвоста. Он прислал за нами Стоящего Медведя, одного из молодых воинов, которого мы видели в Чикаго, и мой ревнивый взор подметил, что это еще один выкормыш из гнезда своего вождя. Об этом говорило не только то, что он был одним из самых импозантных индейцев, которые мне встречались, – на три дюйма выше шести футов и сложен как акробат, но и его галантное обхождение с Элспет, да и манера держаться, самодовольно красуясь гордым профилем и великолепной посадкой.

Пятнистый Хвост встретил нас на пороге прекрасного каркасного дома, выделенного ему армией на время пребывания в Кемп-Шеридан. Однако, проведя нас с гордостью по пустым комнатам, вождь угрюмо заявил, что живет не здесь, а в типи по соседству. Преимущество подобного размещения состоит в том, что, когда в типи станет грязно, его можно переместить на чистую землю в паре шагов в сторону (ну прям как Безумный Шляпник на чаепитии), а вот с двухэтажным домом такую штуку вряд ли проделаешь. Что, мыть полы? Он покачал головой – нет, мол, мои жены не знают, как это делается.

К радости Элспет, Хвост пригласил нас посидеть на своем приеме, во время которого он выслушивал жалобы, улаживал споры и расточал милости из дополнительных рационов, выдаваемых ему агентством специально для этих целей. Но на обед было подано традиционное индейское фрикасе в общем котле. Элспет, восторженно улыбаясь, уплетала за обе щеки, и у меня не хватило духу сообщить ей, что кушанье состоит по большей части из собачатины. Она не заигрывала с нашим хозяином сверх меры, и тот вел себя с подчеркнутой благородной сдержанностью. Когда я поинтересовался, как продвигаются переговоры, он только пожал плечами. «Неужели готов уступить и делает вид, что так и задумано?» – гадал я.

Эллисон, с которым я встретился позднее, подтвердил, что все уже практически решено. Он готовит официальное предложение комиссии, которое будет оглашено собравшимся племенам, и ни минуты не сомневается, что Красное Облако и Пятнистый Хвост примут шесть миллионов – и дело с концом. «Ладно, – думаю, – поживем – увидим».

И точно, наутро, когда было намечено собрание, мы и ощутили первое дуновение неудачи. По настоянию Красного Облака собрание проводилось в открытой прерии, в паре миль от форта, где тысячи приехавших индейцев могли свободно разместиться. Мы уже грузились по экипажам, готовые тронуться в путь под эскортом двух взводов кавалерии Энсона Миллза, а Элспет с миссис Миллз махали с веранды платочками, как на плацу поднялся шум и появилась группа верховых индейцев, при оружии и в полной раскраске. Они скакали парами, а вел их могучий воин оглала по имени Молодой Человек, Боящийся Своих Лошадей, которого я заприметил в свите Красного Облака. Пока он подъезжал к Энсону Миллзу, я увидел во главе одной из шеренг Стоящего Медведя, облаченного в леггины и пернатый убор, с карабином и копьем. Я отвлек его в сторонку и поинтересовался, в чем дело.

– Хау, – говорит индеец. – Вождь Синтэ Глешка посылает весть, что вам и вождям исантанка стоит сегодня оставаться в лагере солдат.

– Как это так? Нам же нужно ехать на собрание.

– Вождь думает, что лучше вам будет говорить здесь, чем там.

Мне это все не слишком понравилось, как и остальным, когда я перевел сказанное. Мы стали допытываться о причинах, но Стоящий Медведь только покачал своей красивой головой и заявил, что таков совет вождя – и все тут. Но если мы настаиваем, добавил он, они с Боящимся Лошадей получили приказ сопровождать нас в качестве дополнительного эскорта.

С меня было достаточно. Мог ли я забыть про то, как при точно таких же обстоятельствах отправлялся на переговоры с Акбар-Ханом? Я поделился опасениями с Терри, и этот благоразумный малый нашел их весьма основательными.

– Но мы не можем оставаться в лагере, – говорит. – Ведь тогда мы потеряем лицо.

Я заметил, что лучше уже потерять лицо, чем волосы, но он только отмахнулся, и Эллисон после некоторых колебаний поддержал его.

– Послание странное, ничего не скажешь, – задумчиво протянул он. – Но если бы Пятнистый Хвост испытывал беспокойство, то приехал бы сам, я уверен. В любом случае неявка на собрание будет означать недостаток доверия, что приведет к краху всех переговоров. Нет, мы должны идти. Да и кто осмелится причинить вред комиссии правительства?

Я бы сказал кто, и посоветовал отправляться, куда ему заблагорассудится, но только, чур, без Флэши. Но перед лицом всех этих янки и на глазах у Элспет подобное было недопустимо, поэтому я озабоченно прикусил язык, и вскоре мы уже выезжали из лагеря. Рядом со мной сидел обливающийся потом жирный священник. Я заметил, как Коллинз сунул руку за отворот сюртука, и пожалел, что не захватил с собой оружия.

Мой дух нисколько не укрепился при зрелище толпы, собравшейся у небольшой рощи, назначенной местом собрания. Казалось, здесь собрались все сиу в мире; мы устроились под парусиновым навесом, а перед нами простиралось море присевших на корточки коренастых фигур, на добрую милю покрывавшее все возвышенности и склоны; размалеванные смуглые лица угрюмы и неподвижны, орлиные перья колышутся на ветру. И на всем этом обширном пространстве царит мертвая тишина, если не считать вырвавшегося из многих тысяч глоток приветственного «хау!» в момент, когда мы занимали места под навесом, топтания лошадей и звяканья сбруи драгун Миллза, да стука зубов одного насмерть перепуганного члена делегации.

Миллз расположил своих парней по флангам от нас, а Боящийся Лошадей и Стоящий Медведь, отведя мустангов налево и построив верховых воинов позади, обратились лицом к громадной массе ожидающих сиу. Я заметил, как Стоящий Медведь украдкой сделал жест Пятнистому Хвосту, сидевшему рядом с Красным Облаком и остальными вождями в первом ряду. Хвост поймал мой взгляд и кивнул, желая, вероятно, подбодрить – в чем я очень даже нуждался. Сидя на хлипком походном стульчике на краю делегации и глядя на толпу, я поймал себя на мысли, что это очень напоминает случай, когда ты стоишь на сцене в день вручения наград в какой-нибудь школе, позабыв текст своего выступления про Долг и Благородство, а публика уже начинает хихикать и возиться. Только здешние зрители не были склонны к веселью.

Эллисон встал и прочистил горло, бросая тревожные взгляды на безмолвную красную массу в двадцати ярдах от него. В этот миг я заметил движение на краях толпы. С обеих сторон к нам приближались конные воины. Они обогнули навес и выстроились за спинами драгун Миллза. Чувствуя, как волосы поднимаются дыбом, я наблюдал за тем, как две длинные шеренги раскрашенных воинов с копьями и ружьями наизготовку, занимают свои места за нашими кавалеристами. Боже правый, да они взяли их на мушку, распределив между собой! В десяти футах позади каждого нашего драгуна расположился конный сиу, и угрожающее значение этого маневра не вызывало сомнений. Эллисон, запинаясь, произнес первые слова обращения, потом разошелся. Я приготовился переводить, но не успел: из первых рядов индейцев раздался хриплый голос, принадлежавший какому-то метису. Значит, они привели собственного переводчика. Это тоже неспроста.

Слева послышался стук копыт – это Боящийся Лошадей и Стоящий Медведь передвинули своих всадников за спины окружавших драгун сиу, так же распределив их между собой! Игра походила на гигантские шахматы с людьми вместо фигур, и чертовски нервировала тех, кто оказался в центре доски. Теперь мы находились в полукольце из трех конных шеренг, и враждебные дакота служили начинкой сэндвича. Им это не нравилось, и они беспокойно крутились в своих седлах. Стоящий Медведь ухмыльнулся и показал им издевательский жест, потом подвел мустанга вплотную к тому месту, где сидел я. Мне стало намного легче при виде соколиного профиля и копья в мускулистой руке – у этого парня был вид человека, которого приятно иметь под боком. Располагавшийся рядом со мной Терри обвел драгун и индейцев хладнокровным взглядом и прошептал: «Quis custodiet ipsos custodes?»[1121]Джону Черити Спрингу он бы понравился.

Эллисон разошелся уже не на шутку, и когда я понял, что речь его не только не примирительна, но даже не тактична, страхи мои возродились с новой силой. Вместо того чтобы напирать на мысль, что оккупация Черных Холмов на деле служит интересам сиу, поскольку сулит им огромную выгоду и далее в том же духе, сенатор принялся читать им мораль, словно Арнольд фагам. Правительство должно контролировать Холмы – и точка. Компенсация будет уплачена, и если потребуется занять еще часть земель на Паудер-ривер, за них заплатят тоже. Я слушал, онемев от ужаса: если этот придурок желал провалить дело, то лучше и придумать не мог. Не в первый раз в уме моем промелькнуло сомнение: не специально ли правительство провоцирует индейцев, чтобы доказать невозможность переговоров и оправдать решение проблемы силой раз и навсегда? Если так, то можно ли было выбрать более удачное время, чтобы поджечь фитиль – в присутствии нескольких тысяч сиу, теряющих с каждой минутой терпение? Зрители уже не сидели молча, повсюду раздавались злые реплики и крики «хо-хо!». Эллисон старался перекричать гомон, и до меня снова донеслась цифра в шесть миллионов. Потом сенатор повернулся и плюхнулся на свой стул, весь красный от натуги и решимости.

Ясно было одно: он не сделал ничего, чтобы Красное Облако и Пятнистый Хвост могли с достоинством принять предложение. Красное Облако поднялся. Когда он вскинул руку и повернулся к комиссии, снова воцарилась тишина. Лицо вождя не выражало ничего; он поправил горделиво спускающиеся вниз концы своего пернатого убора и воззрился на нас блестящими черными глазами.

Но никто так и не узнал, что собирался он сказать, потому что позади толпы раздался крик и все головы повернулись в унисон – было похоже, что перелистнулась огромная коричневая страница. Издали послышался стук копыт, и в разрыве между холмами с правой стороны появилась целая кавалькада индейцев. Вооруженные всадники улюлюкали и визжали, галопом приближаясь к нам. Все собрание вскочило, разразившись приветственными воплями, а эта пернатая орда из пары сотен размахивающих дубинками и копьями индейцев заполонила свободное пространство на нашем правом фланге. Один из них подвел своего мустанга прямо к членам комиссии.

Даже среди такого достопримечательного множества этот парень стоил того, чтобы на него посмотреть: гибкий, прекрасно сложенный, он восседал на коне, словно император. За исключением пернатого убора и набедренной повязки одежды на нем не было, лицо и туловище блестели от слоев охры и вермийона. Из-за пояса торчали два длинноствольных кольта, к седлу была привязана каменная палица, а в руке он сжимал украшенное перьями копье. В ответ на мой беспокойный взгляд Стоящий Медведь поежился и буркнул:

– Маленький Большой Человек. Правая рука Ташунка Витко – Бешеного Коня.

Тут мне стало совсем плохо. Получается, это были Плохие Лица оглала, самая отчаянная из всех диких шаек с реки Паудер. Враждебные индейцы все-таки решили принять участие в совете.

Я шепотом сообщил об этом Терри и Эллисону. Отважный клирик вытаращил глаза, а рука Коллинза снова скользнула за отворот сюртука. Затаив дыхание, мы ждали; Маленький Большой Человек остановил коня рядом с Красным Облаком, обвел все собрание взглядом, а потом намеренно развернул мустанга так, чтобы оказаться спиной к нам. Как сейчас, вижу худое размалеванное тело, пернатую голову и вскинутое копье. Потом он с силой вогнал его в землю прямо у ног Красного Облака и закричал:

– Я убью всякого вождя лакота, который заведет речь о продаже Черных Холмов!

Поднялся шум, и мне пришлось кричать Терри на ухо, чтобы перевести сказанное. Миллз скомандовал драгунам держать строй, но Боящийся Лошадей с полудюжиной своих людей в мгновение ока окружил Маленького Большого Человека, с воплями тесня его к приведенному им отряду. Собрание заволновалось, но, слава богу, все оставались на местах. Пятнистый Хвост вскочил и воздел руки, призывая к порядку. Стоящий Медведь потянул меня за рукав, и, поглядев туда, куда указывал его палец, я изумленно выругался.

За нашими местами стояла санитарная повозка. Ее лошади спокойно щипали траву, а кучер стоял на козлах, созерцая творящийся беспорядок. А по направлению к повозке мчался одинокий всадник, элегантно сидящий в дамском седле. Завидев меня, всадник радостно замахал. Вскочив со стула, как подброшенный, я кинулся к Элспет, сходя с ума от страха и тревоги.

– Какого черта ты тут делаешь?! – вскричал я, хватаясь за поводья.

– Ну не могла же я пропустить великое пау-вау! – отвечает белобрысая идиотка. – О, какое великолепное зрелище! Ради чего они все тут собрались? Ах, и мистер Пятнистый Хвост здесь! Вот это дела, Гарри, никогда еще я не видела столько…

– Чтоб тебе, ты же должна была оставаться в лагере, безмозглая курица! – я с силой стянул ее с седла.

– Гарри, что ты делаешь? Ах, осторожнее с моим платьем! Чего ты так разозлился? Нельзя употреблять такие нехорошие слова! Не сердись, я всего лишь хотела посмотреть – не затем ли я вообще сюда приехала? Ах, глянь, глянь на тех, что с рогами и клыками на головах! Ну разве не гротескные фигуры? А вот те всадники – можно ли вообразить что-то более величественное? Какие краски… Ах, ни за что в жизни не соглашусь пропустить такое!

Едва сдерживаясь, я сграбастал ее и запихнул в повозку.

– Сиди здесь и не высовывайся! Бога ради, женщина, разве ты не видишь, что это опасно? Нет, объяснять некогда. Сиди здесь и жди, пока я не вернусь, черт побери! Присмотри, чтобы леди не выходила отсюда! – наказал я изумленному кучеру и побежал назад, сопровождаемый блеяньем Элспет.

Пространство перед навесом было теперь заполнено жестикулирующими и вопящими индейцами, центром служила отчаянно спорящая группа вокруг Маленького Большого Человека. Члены делегации стояли, растерянно оглядываясь, Миллз что-то настойчиво нашептывал Терри. Собрание расходилось: часть индейцев спускалась к нам, остальные рассаживались по мустангам. Кличи и вопли становились громче, в воздухе замелькало оружие. Я заметил могучую фигуру Пятнистого Хвоста – он прокладывал себе путь через толпу, крича что-то Боящемуся Лошадей. Через минуту вождь был под навесом и обратился к Миллзу:

– Сажать их в повозку! Немедленно! И тут же уезжать в лагерь!

Эллисон раскрыл уже рот, намереваясь что-то сказать, но Пятнистый Хвост схватил его за руку и почти бегом потащил к санитарному фургону. Драгуны сомкнулись вокруг нас, сдерживая визжащую толпу всадников сиу. Посадка в повозку не походила на чинное отбытие делегации: священник уронил очки, а Эллисон растерял свои бумаги. Ощущалось, как паника захлестывает всех, словно волна. Боже, эти дьяволы могли прорваться к нам в любую минуту! Ситуация висела на ниточке, и Стоящий Медведь, торопясь, толкнул меня не к повозке, к свободному мустангу. Меня такой расклад устраивал: если начнется заварушка, у всадника больше шансов, чем у пассажира набитого битком фургона, который наверняка привлечет к себе общее внимание. Бог мой, Элспет-то в фургоне!

Но делать было нечего. Скача стремя в стремя со Стоящим Медведем, я старался держаться рядом с пологом тронувшейся санитарки. Нас окружали синие мундиры Миллза вперемешку с воинами Боящегося Лошадей. Слава богу, Миллз сохранил голову, и все сабли оставались в ножнах. Вокруг царил хаос, индейская масса выкрикивала угрозы и насмешки, но повозка набирала ход, лошади перешли на рысь. Мы миновали деревья и выкатились на дорогу к лагерю, идущую через большие холмы. Я проглотил страх и попытался осмотреться.

По обе стороны от нас прерия кишела конными индейцами, улюлюкающими и вопящими. Мне удалось разобрать несколько слов, которые сводились к тому, что у любого, кто посмеет вторгнуться в область реки Паудер, земля задрожит под ногами, так что потроха захватчика сожмутся от страха, а молнии Черных Холмов ослепят и испепелят его. Чем больше было шума, тем больше мне это нравилось, поскольку напоминало пьяную похвальбу. Краснокожие наблюдают, как вожди исантанка улепетывают во весь дух, и возможно, вполне удовлетворятся этим зрелищем. Но достаточно одного неверного движения со стороны Миллза или его парней, случайного выстрела с любой из сторон или просто всплеска кровожадности в одном из наших галопирующих приятелей – и в мгновение ока начнется резня.

Мы уже во весь опор мчались к лагерю, а драгуны, держа строй, прикрывали нас. Позади них виднелись сиу. Среди ближайших был один стервец в рогатом головном уборе. Он размахивал томагавком и предлагал перебить всех белых и сжечь их вигвамы. Неожиданно горлопан ухитрился проскользнуть между солдатами и ринулся к повозке. И тут я стал свидетелем одного из самых ловких и хладнокровных трюков на моей памяти. Стоящий Медведь метнулся к нахалу, намереваясь преградить ему путь; я взвизгнул от ужаса, понимая, что, если он срежет рогатого, вся толпа кинется на нас. Но, поравнявшись с вопящим сиу, Стоящий Медведь со смехом ухватил его за руку.

– Тебе так надо убить кого-нибудь, великий воин? Ну так убей! Видишь вон того жеребенка? Посмотрел бы я, как ты хотя бы с ним ухитрился справиться!

Среди всадников действительно затесался жеребенок. Рогатый посмотрел на него, потом на Стоящего Медведя, завыл, выхватил револьвер и кинулся за жеребенком. С воинственным воем остальные присоединились к погоне. Вернувшись ко мне, Стоящий Медведь пожал плечами и покачал головой. Я был мокрым от пота, так как понимал, что только смекалка индейца спасла нас.[1122]

После описанного эпизода сиу отстали, и мы проделали остаток пути до лагеря в безопасности. Миллз благоразумно придержал один взвод, использовав его в качестве арьергарда, тогда как второй отправил сопровождать фургон далее. Я остался с Миллзом, так как всегда выгодно отступать последним, до последнего бравируя перед лицом опасности. Все выглядело вполне мирно, и я знал, что Элспет с комиссией ничто не угрожает. Миллз подошел к делу тщательно: в миле от лагеря мы встали и подождали, пока парни Боящегося Лошадей вернутся из разведки. Те доложили, что дакота разбрелись по своим типи, а враждебные индейцы Маленького Большого Человека уехали. Случившееся могло показаться пустяковым недоразумением, но я-то понимал, что все висело на волоске.

Наконец мы со взводом вернулись, и мне не терпелось устроить хорошенькую взбучку своей полоумной женушке. Надо же было придумать: отправиться одной на «великое пау-вау»! Даже ей должно было быть понятно, что при внешнем спокойствии жизни в лагере соваться без сопровождения в дикую прерию глупо. Если бы собрание закончилось побоищем, ей было бы несдобровать.

В наших комнатах ее не оказалось. Миссис Миллз не видела Элспет. Я бросился на поиски ординарца Терри, как вдруг заметил возницу санитарного фургона. Рядовой-ирландец обихаживал в конюшне своих лошадей. Я спросил его, и он вытаращился на меня, словно свихнувшаяся макака.

– Ее светлость, сэр? Хм, я не видал ее с тех самых пор, как вы запихнули леди в повозку.

– Ты хочешь сказать, с тех пор как привез ее назад?

– Я не привозил ее назад, – заявляет он, и ледяной ужас начинает сковывать мои члены. – Верное дело, разве она не вылезла наружу, чтобы поглядеть на шоу, прям сразу после того, как вы усадили ее? Я думал, она с вами, полковник, или еще с кем из джентльменов…

– Проклятый дурак! – меня всего трясло. – Хочешь сказать, что она осталась там?!

Ирландец залепетал что-то, но я уже бежал к стойлам, охваченный таким ужасом, который редко испытывал ранее. Элспет осталась там, среди этих дикарей, этой чертовой орды… Боже, это когда они в таком настроении! Безмозглая, тупая, маленькая… И тут, не веря собственным ушам, я уловил звук, доставивший мне такое облегчение, что я почти расплакался.

– Гарри! Гарри, дорогой! Эге-гей!

Она скакала через плац, подгоняя лошадь и улыбаясь во весь рот, целая и невредимая, если не считать сброшенной шляпы и растрепавшихся волос. Я все еще не мог пошевелиться, когда Элспет соскользнула с седла и чмокнула меня в щеку. Я инстинктивно прижал ее к себе, весь трепеща от пережитого.

– Почему вы все так быстро уехали? Я подумала даже, что меня забыли, – со смехом восклицает она и распахивает глаза в притворном ужасе. – Одну, совсем беззащитную среди диких индейцев! Признаюсь, я прямо испугалась!

– Ты… ты же должна была оставаться в фургоне… Я же наказывал тебе…

– Ха, да как я могла? Мне хотелось видеть происходящее. Разве это не захватывающее зрелище? Все индейцы мечутся, издают свои воющие звуки, трясут перьями! С чего это все так переполошились? Я надеялась, – задумчиво продолжает она, – что они затеют какой-нибудь боевой танец, но не тут-то было. Потом обнаруживаю, что вы все исчезли, оставив меня одну. Я пыталась кричать вслед повозке, но никто не слышал.

– Элспет, – слабо молвлю я. – Никогда, никогда не поступай так больше. Тебя могли убить… Когда я узнал, что тебя не было в фургоне…

– Конечно, любимый, ты волновался! Но, надеюсь, не слишком сильно? Со мной ничего не могло случиться, поскольку индейцы заметили меня и окружили своими мустангами, что-то крича на свой лад. И хотя я не могла выйти, мне совсем не было страшно, разве что совсем чуточку…

И это неудивительно. По жизни мне приходилось встречаться с храбрыми людьми: Броудфутом и Гордоном, Бруком и Гарибальди – ну да, не стоит забывать про Кастера, – но по части хладнокровия и отваги Элспет Флэшмен, урожденная Моррисон, могла заткнуть за пояс их всех вместе взятых. Я легко мог вообразить ее, невозмутимо стоящую в своей украшенной цветочками зеленой амазонке и соломенной шляпке с лентами посреди толпы беснующихся дикарей, бросающих на нее кровожадные взгляды. Проглотив ком в горле, я спросил, что было дальше.

– Ну, один из них, очень свирепого вида, с двумя пистолетами и лицом, раскрашенным желтой и алой красками, («Боже правый, видимо, это был сам Маленький Большой Человек», – подумал я), подошел и рявкнул на меня, потрясая кулаком. Звучало очень жутко. Я ему говорю: «Доброе утро», а он как закричит! Но потом он присмирел и стал вести себя почти вежливо.

– С какой это стати?

– Я улыбнулась ему, – отвечает она, будто этого объяснения достаточно. Но возможно, так оно и есть. – И он заставил успокоиться других. Потом внезапно кивнул мне и отвел к мистеру Пятнистому Хвосту. Ну а уж тут, разумеется, все пошло лучше некуда.

Мои тревога, облегчение и приступ нежности испарились в один миг. Я оглядел ее, она же продолжала трещать, одной рукой обнимая меня за талию, а другой приводя в порядок прическу.

– Он так обрадовался, увидев меня, и пытался говорить по-английски, но так ужасно, что оба мы рассмеялись! Потом вождь отослал остальных прочь и кое-как растолковал, что имело место быть некоторое замешательство, и ему придется выждать немного, прежде чем отослать меня в лагерь. Так что, как видишь, со мной все было хорошо, и мне жаль, что ты волновался из-за меня, милый, но, право слово, не имелось никаких причин.

Да неужели? Она провела в обществе Пятнистого Хвоста более часа, причем совершенно наедине… Я раскусил этого подлого дикаря и знал, как воздыхает и млеет по нему Элспет… Все мои старые, прекрасно обоснованные подозрения, нахлынули на меня потоком: тот первый раз, тридцать с лишним лет назад, когда она клялась, что каталась в парке, а на самом деле врала; или когда плясала полуголая перед Кардиганом, пока я забылся в пьяной дреме в чулане; или когда обнималась с этой жирной змеей Усманом, или… О, один Бог знает, сколько еще их было. Я пытался обрести дар речи.

– Что он с тобой… Нет, что ты с ним… Я хочу сказать… Что у вас было, черт возьми!

– Ах, он отвел меня в одну очаровательную маленькую рощицу с палаткой, где я могла с удобством отдохнуть, пока вождь улаживает дела со своими друзьями. Потом он вернулся и мы мило поболтали. Точнее, – она захихикала, – он пытался болтать, но это было так трудно с его чудовищным английским. Ой, почти все, что ему удавалось сказать, это «От-чень хорошо!».

Неужто эта чертова потаскуха еще издевается надо мной своими притворно-невинными намеками? Мне никогда не удавалось их раскусить. Когда мы пошли, я тихонько повернул голову. Адовы силы, все ее платье было в траве, до самого воротника! Даже в волосах застрял клок сена! Это у них называется беседой? Я выругался про себя и стиснул зубы. С губ моих готовы были уже сорваться справедливые обвинения, но она вдруг обратила на меня свои удивительные голубые глаза, и в сотый раз я подумал: неужели найдется человек, способный лгать с такой обезоруживающе-детской улыбкой? Нет, не может быть. Но как же факт, что она явно каталась в траве, собирая стебли распущенными волосами? А? И Пятнистый Хвост имел наглость прямиков выложить мне, что желает ее… Они целый час провели наедине в очаровательной рощице… Господи Исусе, она бы мне еще про типи рассказала!

– Затем, некоторое время спустя, он очень галантно распрощался со мной и поручил двум своим молодым воинам проводить меня до дома.

Черт, что мне остается? Прямых доказательств нет (и быть не может), и если я обвиню ее, даже просто озвучу свои подозрения, конца не будет потокам слез, возмущению и упрекам… Так всегда случалось. Или я, исходя из своих подлых стандартов, подозреваю ее несправедливо? Нет, уж точно не это – я знал, что она шлюха, и вся эта ее детская невинность не более, чем притворство. А, пропадай все к дьяволу, я не намерен терпеть этого больше! Пусть выкладывает все как есть…

– Ах, Гарри, не смотри на меня так сердито! Я не хотела огорчать тебя. Неужели ты действительно переживал за меня?

– Элспет, – начинаю я грозно.

– Ох, ты волновался, а я была такой бессердечной дурочкой! И еще я эгоистка, так как мне доставляет удовольствие знать, что ты не безразличен ко мне. Ну скажи, что ты не сердишься!

И она слегка ущипнула меня на ходу.

– Элспет, – говорю я. – Я намерен… э-э…

И, как всегда, подумал: а вдруг я все-таки не прав, и несправедливо подозревал ее все эти годы, и она чиста как утренняя роса? Но даже если нет, и мне удастся доказать это, какое тогда это будет иметь значение: одним индейцем больше, одним меньше?

– Ты же видишь, я искренне раскаиваюсь, и все было просто замечательно, потому что мистер Пятнистый Хвост так заботился обо мне. Разве не счастье, что он оказался там, когда тебя не было рядом? – Элспет засмеялась и испустила довольный вздох. – От-чень хорошо!

3 / XVII

Если для леди Флэшмен и вождя сиу Пятнистый Хвост этот беспокойный день закончился, как я подозревал, весьма даже приятно, об остальных сказать этого было нельзя. Договор о Черных Холмах приказал долго жить раз и навсегда, будучи прикончен сенатором Эллисоном и Маленьким Большим Человеком. Состоялась еще одно собрание в Кемп-Робинсон, на коем я не присутствовал – с меня прошлого раза хватило, – на котором Пятнистый Хвост официально заявил, что сиу отклоняют предложение. Эллисон предупредил его, что правительство не свернет со взятого курса и будет считать цену в шесть миллионов принятой без обсуждения, но самое большее, чего добился, это обещания донести эти слова до Сидящего Быка и Бешеного Коня. И если последние одобрят идею, за Пятнистым Хвостом и Красным Облаком дело не станет. Это являлось чистой воды отговоркой, так как все знали, что непримиримые ни за что не согласятся. Стоящего Медведя отрядили к воинственным вождям послом, поскольку он являлся протеже Сидящего Быка и тот хорошо к нему относился.

– Значит, нам ничего не остается, – развел руками Эллисон, – как вернуться не солоно хлебавши в Вашингтон. Все ваши ревностные старания и заботы, за которые я так благодарен вам, джентльмены, пропали втуне.

Он просто кипел от злобы при мысли, что какие-то жалкие аборигены пренебрегли им. Им, сенатором США! В первый и единственный раз я наблюдал, как помпезная маска спала с его лица.

– Пренебрегая деньгами правительства, эти красные мерзавцы бросают нам вызов! – гремел Эллисон, – Да-да, вызов! Что ж, будь я неладен: чем быстрее их приведут к порядку, тем лучше!

Я размышлял над тем, насколько обе стороны действительно желали достичь результата. Уверен, что Красное Облако и Пятнистый Хвост готовы были принять любые внешне почетные условия, и веди себя Эллисон более гибко и дай им хоть половину запрошенной суммы, вожди сумели бы собрать достаточно сторонников, чтобы перевесить позицию непримиримых. Но ручаться не берусь. Фактом остается то, что индейцы покинули Кемп-Робинсон, пылая от гнева, а Эллисон, хотя и метал громы и молнии, не выглядел ошарашенным, да и Вашингтона, видимо, тоже несильно опасался. Меня не оставляет мысль, что вся эта комиссия была затеяна исключительно с целью показать, как несговорчивы индейцы, и возложить на них ответственность за последствия. А может, проверить заодно, насколько они готовы драться. Если так, то миссия с треском провалилась, поскольку ввела Вашингтон и армию в фатальное заблуждение, что при любом раскладе сиу не возьмутся за оружие. Должен признаться: исходя из того, что они так и не решились напасть на нас в роще, я разделял это заблуждение.

Итак, отбросив всю эту чепуху с переговорами, правительство решило твердой рукой привести индейцев к порядку, распорядившись в срок до февраля 1876 года расселить их всех по агентствам. Распоряжение дошло до сиу не раньше Рождества, а это значило, что даже при желании исполнить его было невозможно, так как земли по реке Паудер были густо засыпаны снегом. Точь-в-точь как с Гленко у старины Маколея: ультиматум доводится до диких племен с опозданием и в самый разгар зимы, и заканчивается все резней[1123]. Были ли намерения американского правительства более порядочными, чем у короля Вильгельма III, сказать не берусь, но результат получился в точности такой же.

Впрочем, мне той зимой до индейцев было мало дела. Мы с Элспет завершили наше турне по Западу, проехав по железной дороге через Скалистые горы, поохотились с недельку в Колорадо и до снега вернулись в Нью-Йорк. Мне прислали любезно адрес из Бюро по делам индейцев, а Грант и Фиш[1124] письменно поблагодарили за оказанные услуги, что я счел весьма милым с их стороны, поскольку дело-то закончилось провалом. Но, будучи циником, рассудил, что как раз за это меня, вполне возможно, и благодарили. Короче говоря, я совсем уже собрался обратно в Англию, куда и отправился бы, если не та треклятая Выставка столетия.

В 1876 году отмечался вековой юбилей с того славного дня, когда колонисты-янки вырвали бразды правления из рук бездарных английских подонков и передали их амбициозным и беспринципным американским акулам. Дату решено было отметить великой выставкой в Филадельфии. Ну, вы знакомы с подобными штуками: огромный павильон захламляют разыми машинами, какао и прочей дребеденью, которая даже ниггерам не нужна, и все это украшают флагами и помпезными статуями. Тон задал наш ныне покойный венценосный осел Альберт, устроив развлекаловку 1851 года в Хрустальном дворце, и с тех пор по загранице не сделаешь и шагу, чтобы не наткнуться на какой-нибудь Дворец индустрии или Восточный павильон. Американцы вывели эту моду на новый уровень. Элспет все это очень нравилось: она разделяла всеобщую шотландскую манию двигать вперед цивилизацию и прогресс путем развития машин и дорог и состояла в одном из дамских комитетов по подготовке к выставке в Хрустальном дворце. Так что, стоило ей столкнуться с шайкой девиц, организовывавших женский павильон в Филадельфии, она окунулась в это дело с головой. Ее нарасхват приглашали на разные совещания – эти республиканские дамы, знаете ли, просто души не чают в аристократических особах, – так что о возвращении домой до открытия в мае Выставки можно было забыть.

Меня это не сильно огорчало, поскольку Нью-Йорк – город приятный, а Элспет с восторгом металась между Парк-авеню и Филадельфией, где приготовления шли полным ходом. Китаез и даго выперли из города и начали свозить туда со всего мира промышленный хлам, для размещения которого строились просторные здания. Я даже посетил как-то раз чаепитие одного из комитетов Элспет, и как бывалый путешественник был с пристрастием допрошен кобылами-организаторшами. Я советовал им настоять, чтобы турецкая делегация захватила с собой труппу своих знаменитых танцовщиц живота. Этот женский орден сродни-де прославленным весталкам Древнего Рима, а религиозный и культурный смысл движений их тела представляет необыкновенный интерес и послужит просвещению широких масс.[1125]

Впрочем, по большей части мы вращались в свете, и в силу того, что нью-йоркское высшее общество, как и большинство прочих, невелико, встреча, состоявшаяся сразу после Рождества, была практически неизбежной. Случилась она у одной из этих проклятых патентованных турникетных дверей в отеле: я выходил, а другой парень двигался в это время в противоположном направлении. Вдруг он застыл, таращась на меня через стекло. Потом попытался сдать назад. Безуспешно. Тогда он ринулся вперед с такой силой, что проволок меня по кругу, остановив там, где только что стоял сам. Тогда этот придурок снова попятился. Я постучал по стеклу тростью.

– Выйдите из этой чертовой двери, сэр! – кричу. – Это вам не карусели!

Он рассмеялся и закружил нас снова. Я оказался в фойе, в которые затем вывалился и этот высокий элегантный малый с усами, козлиной бородкой и замашками, которые мне сразу пришлись не по вкусу.

– Глазам не верю! – вопит он. – А вы не Флэшмен?

– Флэшмен, – отвечаю я настороженно, пытаясь определить, женат мой новый приятель или нет. – В чем дело?

– Да неужто вы меня забыли? – обиженно восклицает он. – Не каждый день, поди, встречаешь человека, которому едва не снес голову?

Именно этот голос и заносчивый тон, а вовсе не лицо позволили мне вспомнить.

– Кастер! Джордж Кастер, чтоб мне лопнуть!

– Какими судьбами занесло вас в Нью-Йорк? – спрашивает он, пытаясь расплющить мою ладонь. – Эге, лет уж, наверное, десять прошло… куда там, больше, больше – с той нашей встречи под Одье! До чего ж здорово, приятель! Да эти баки я где хочешь узнаю – ну настоящий лихой гусар, а? В каком уже чине?

– Полковник, – говорю я, и поскольку вопрос был не слишком уместным, но таким характерным для него, решаю в свою очередь поинтересоваться: – А вы?

– Ха! Еще спрашиваете? Подполковник, притом без перспективы. Но при ваших-то способностях я рассчитывал обнаружить вас по меньшей мере командиром бригады. Впрочем, – с горечью продолжает Кастер, – вы ведь боевой офицер, а таких продвигают в последнюю очередь. Во всех армиях одно и то же, приятель.

Это, похоже, была его любимая мозоль, и я догадывался, почему.

Во время войны его карьера развивалась стремительно – не уверен, что он не стал самым молодым генералом в армии северян, – но как остальные, в мирное время Джордж оказался не удел и был достаточно глуп, чтобы принять это близко к сердцу. На Западе мне, естественно, приходилось слышать о нем, так как он активно участвовал в борьбе с индейцами, ходили также туманные слухи о его планах влезть в политику. Грант, как говорили, очень его недолюбливал.

– Знаете, – продолжает Кастер, – я так давно хотел вас увидеть, даже хотел разыскать после войны. Дело в том, что когда мы встретились, я понятия не имел, что вы принимали участие в атаке Легкой бригады! – Я смутился. – Балаклава! Отважные шестьсот! – вопит он, и пристрелите меня на месте, если во взгляде его не засветилось нечто вроде восхищения. – Тогда я даже не догадывался, увы! А ведь это та вещь, про которую мне хотелось бы знать от и до, и вот теперь представился такой шанс.

– Ну, да ладно, – неуверенно бормочу я. – Мне…

– Вот, глядите – говорит он, размахивая бумажкой. – Скука жуткая, но мне нужно нанести визит своему издателю… О, да: благодаря Тупоголовым богам Вашингтона я сейчас скорее писатель, чем солдат. – Кастер поморщился и снова схватил меня за руку. – Но вы не откажетесь отобедать со мной сегодня вечером? Ваша жена в Нью-Йорке? Превосходно! Тогда, скажем в «Дельмонико»? Либби будет счастлива познакомиться с вами, и мы славно посидим, вспомним старые битвы, а? Первый класс!

Глядя вслед марширующей сквозь снегопад фигуре, я поймал себя на мысли, что не вполне готов разделить его убеждение. Если не считать стычки при Одье, Аппоматокса[1126] да пары кратких обменов любезностями в Вашингтоне, я знал его только по репутации отчаянного сорвиголовы, испытывающего наслаждение от боя. Ему больше пристало бы родиться в век рыцарства, только как бы он там не покорежил Святой Грааль в нетерпении до него добраться. И хотя за время пребывания в Америке мне довелось повидать кучу старых знакомых, по какой-то причине именно это столкновение с Кастером вызвало в памяти ту встречу с Пятнистым Хвостом, повлекшую столь неприятные последствия.

Но в «Дельмонико» мы пообедали. Он был с женой, симпатичной милашкой, обожавшей мужа, и своим братом Томом – доработанным изданием семейства Кастеров, который отлично поладил с Элспет – они прекрасно провели время, флиртуя друг с другом. Сам Кастер пребывал в превосходном расположении духа и отрекомендовал меня жене следующим образом:

– Познакомься, Либби, вот английский джентльмен, который едва не сделал тебя вдовой еще до замужества. Что ты на это скажешь? Сэр Гарри Флэшмен, кавалер креста Виктории и ордена Бани, – видно, заглядывал в мой послужной, не иначе, – а также бывший офицер армии Конфедерации, с которым я имел честь скрестить сабли при Одье, не так ли, дружище?

Правда состояла в том, что это он кинулся, словно пьяный казак, на нашу конницу, и я, защищаясь, отмахнулся от него разок, удирая к шеренгам мятежников, но если ему так хочется обозвать это рыцарским поединком, то ради бога.

– Ах, славные деньки! – восклицает Кастер, хлопая меня по плечу.

И за супом он не переставал потчевать нас сентиментальной дребеденью насчет братства по оружию, дополненного с тех пор чувствами уважения и доброго товарищества.

Его снедал энтузиазм по поводу Балаклавы, он требовал рассказать все в подробностях, то и дело повторяя, как хотел бы оказаться там. Полагаю, отсюда вы вполне можете сделать вывод, что это был за тип. Впрочем, поразмыслив, я пришел к выводу, что таких хлебом не корми, дай только побывать под Балаклавой. Они с Лью Ноланом[1127] составили бы отличную пару. Когда я закончил, Кастер тоскливо покачал головой, вздохнул, заглянул в свой бокал (с лимонадом, кстати) и пробормотал:

– «Но слава героев вовек не затмится»[1128]. C'etait magnifique![1129] И не стоит слушать того идиота-француза, который сказал, что это не война! Какой тогда должна быть война? Без верности долгу, героизма, преодоления недостижимого? И ведь вы, – продолжает он, обращая на меня затуманенный взор, – вы были там. А знаете, в моем Седьмом кавалерийском служит один из ваших бывших парней. Ты его знаешь, дорогая, это Батлер. Отличный солдат, лучшего сержанта у меня не было. Вот что, сэр, – Кастер широко улыбнулся мне и воздел бокал, – я так долго ждал шанса провозгласить тост: «За Легкую бригаду!»

Я скромно кивнул и заметил, что в прошлый раз пил за этот тост в штабе русского генерала Липранди после Балаклавы. Мой приятель залпом выпил. Лимонад, кстати.

– Ах, что ж вам, англичанам, везет! – восклицает он, утеревшись и поглощая только что принесенный салат. – Когда я размышляю о сравнительных перспективах, открывающихся перед молодым английским субалтерном и его американским сверстником, сердце у меня обливается кровью. Перед первым лежат Африка, Индия, Восток, да вообще полмира, где ему можно участвовать в боях, завоевывать славу и чины! Второй может считать себя везунчиком, побывав в жалкой перестрелке с индейцами, а потом будет тридцать лет тянуть лямку в каком-нибудь Богом забытом гарнизоне и выйдет в отставку всего лишь капитаном.

– Ну, рутины хватает и в наших гарнизонах, – говорю. – Что до славы, так у вас случилась самая крупная война со времен Наполеона, и никто не вышел из нее увитым лаврами более, нежели вы.

И это было правдой, хотя сказано исключительно с целью польстить Либби Кастер, которая явно не прониклась симпатией ко мне, услышав, как я едва не срубил ее героя при первой встрече. Теперь она лучезарно улыбнулась и положила нежную ладонь на руку мужа.

– Это верно, Оти, – сказала она и удостоилась в ответ благородного вздоха.

– Но где в результате я оказался? – говорит он. – В форте Эйб Линкольн и в немилости у своих командиров. Сравни мои успехи с выдающимися достижениями сэра Гарри: Сипайский мятеж, Крым, Афганистан, Китай и еще бог знает какие страны, не говоря уж о нашей собственной Гражданской войне. Королева возвела его в рыцарское звание! Вы не подумайте, дружище, я не ревную к почестям, которые вы заслужили. Но завидую вам – вашему прошлому, да и будущему тоже.

– Это все везение, – отвечаю я, и поскольку уже по горло был сыт его жалобами, добавляю: – Кстати, генералом я так и не стал и получил только одну американскую медаль Почета.

Вот вам пример Флэши на вершине своей злокозненности: говоря это, я отлично знал, что Кастер не получил ни одной медали Почета, зато его брат Том удостоился сразу двух. Я подозревал, что необходимость поправить меня уязвит его как ничто другое, и не ошибся. Кастер заговорил, набычившись, тогда как Том внимательно разглядывал столовый прибор. Я рассыпался в извинениях, изображая смущение.

– Они их выдают, словно рационы, кстати сказать, – замечаю я с кислой миной, и Элспет, самый умелый из известных мне мастеров подливать масла в огонь, разражается речью про то, как Завистливые Власти постоянно обходят Заслуженными Наградами самых Достойных, «ибо мои отважные соотечественники, лорд Клайд и сэр Хью Роуз, так и не получили креста Виктории – об этом писали „Геральд“ и „Скотсмен“ – да и с Гарри вопрос решился только в последнюю минуту, не правда ли, любимый?».

– И я уверена, генерал Кастер, – продолжает эта удивительная болтушка с благоговейным восхищением, – знай вы, каким авторитетом и славой пользуется ваше имя в военных кругах за пределами Америки, вы не променяли бы их ни на что!

Ни слова правды, знаете ли, но Кастер расцвел, как одуванчик: парень обладал жутким тщеславием, и в жалобах его на судьбу было больше честной ярости, нежели жалости к себе. Он знал, что является хорошим солдатом – и действительно был таковым, когда находился в здравом уме. Мне доводилось поучаствовать в большем количестве кавалерийских походов, нежели большинству смертных, и если бы жизнь моя зависела от того, насколько хорошо руководят конной бригадой, я из всех известных мне командиров предпочел бы Джорджа Кастера. Критики, не видевшие его в деле под Геттисбергом или Йеллоу-Таверн[1130], утверждали, что успехам он обязан чистому везению и стечению обстоятельств, когда амбициозные устремления Кастера сыграли ему на пользу. Но это был отличный генерал и он сам чувствовал, что наскоки на него необоснованны. Глядя на него тем вечером, я размышлял: почему столь часто солдаты, отлично зарекомендовавшие себя на войне, так плохо вписываются в мирную службу? По слухам, в Вест-Пойнте Кастера считали сущей чумой, и после войны у него скопилась целая коллекция «черных меток». Ходили некрасивые истории, как он предоставил своей судьбе целое подразделение на фронтире или как расстреливал дезертиров. Его предали военному трибуналу, отстранили от командования и восстановили в должности только потому, что Шеридан не смог найти равного ему борца против индейцев. Не стоило даже сомневаться: Кастеру не светило достичь высот, которых он почитал себя достойным, и все благодаря вздорному характеру, невезению и ревности Тупоголовых богов Вашингтона – как Джордж величал власть имущих.

И то, что жизнь не складывается, было заметно. Ему было лишь немного за тридцать, но – скажу без хвастовства – выглядел он не моложе чем я в свои пятьдесят три. Одной из причин, что мне не сразу удалось узнать его, было то, что великолепный молодой кавалер с золотистыми кудрями, выбивающимися из-под украшенной лентами шляпы, который атаковал нас при Одье, превратился в потасканного пожилого человека с почти лихорадочным блеском в глазах. Кожа высохла, волосы выцвели и поредели, на шее, стоило ему наклониться вперед в запале беседы, выступали огромные жилы. Мне подумалось – как оказалось, пророчески, – как долго он еще так протянет?

В ту зиму мы не испытывали недостатка в обществе Кастера, ибо хотя мне не по сердцу люди вроде него: по-пуритански прямолинейные, не пьющие, не курящие, не употребляющие даже крепкого словца и при этом дни напролет толкующие про солдатские дела, не так просто отвергнуть человека, который видит в тебе некоего бога войны и способен слушать тебя часами. Как понимаете, его очаровала моя репутация – откуда ему было знать, что она дутая – и он хотел узнать все про кампании, в которых я участвовал. Кастер прочел первый том моих «Дней и странствий» и просто бредил им, в свою очередь настаивая, чтобы я ознакомился с его мемуарами о жизни на фронтире, которые он как раз готовил к публикации. Я прочитал и сказал, что это лучшая вещь во всей литературе, Ксенофонт[1131], мол, отдыхает, и этот придурок аж просиял.

Дамы наши тоже отлично поладили, а Том оказался добродушным парнем и веселил Элспет своими шуточками. (Я предварительно прощупал его и нашел неопасным.) Так что мы впятером частенько обедали или ездили в театр, где Кастера встречали как мецената – он был приятелем актера Баррета, того самого, который искромсал Шекспира в постановке Бута[1132]. Наш воитель сидел, не отрывая глаз от сцены, и бормотал: «Друзья, римляне, соотечественники» себе под нос.

Меня это должно было насторожить. Я сам люблю хорошую пьесу, но когда видишь парня, который, глядя на представление, отрывается от реальности, держи ухо востро. Помню тот вечер, когда мы смотрели сентиментальный вздор про солдата, отправляющегося на войну. В момент, когда жена вручала мужу меч, послышался всхлип. Я решил, что это Либби или Элспет пустили слезу. Всхлип превратился в рыдание, исполненное глубоким баритоном. Я поднимаю голову: Господи прости, это был Кастер! Закрыв лицо ладонями, он поливал бриджи потоком мужественных слез. Либби с Элспет начали подвывать тоже – видимо, за компанию, – и всей нашей рыдающей капелле пришлось переместиться в коридор. Либби держала мужа за руку и шептала: «Ах, Оти, как мне страшно за тебя!» Дурное предзнаменование, скажете вы. Да, и пять впустую потраченных билетов. С Пятнистым Хвостом, по крайней мере, ты получал то, за что уплачено.

Стоял февраль, когда Кастер объявил, что они с Либби уезжают из Нью-Йорка в форт Линкольн, далекий гарнизон в Миссури, в котором квартировал его полк. В ответ на мое замечание, что нет смысла заниматься кавалерийскими маневрами, пока снег толком не сошел, он, не таясь, заявил, что у них нет возможности оставаться в городе долее – его карманы пусты. Зная, что это оскорбление, я некоторое время пестовал идею предложить ему пожить у нас, но так и не решился: а вдруг согласится?

– В любом случае чем скорее я уеду, тем лучше, – говорит он. – Нужно хорошо подготовиться к наступлению весны. Да-да. Это может быть последний мой шанс.

Я заметил, что он более возбужден, нежели обычно, и поинтересовался, о каком шансе идет речь. Мы, помнится, были в клубе «Сенчури». Кастер прошелся туда-сюда, потом стремительно сел напротив.

– Последний шанс принять участие в военном походе, – заявляет он, барабаня пальцами по коленке. – Дело в том, что после того, как проблема с сиу будет улажена, а случится это в наступившем году, перед армией США не останется практически ничего, что можно было удостоить имени «военная кампания». Сиу, – мрачно продолжает он, – последний стоящий внимания враг, который у нас остался. В отличие от вас, у Америки нет империи, полной недругов, увы! Отсюда вывод, что любой старший офицер, рассчитывающий подняться до генерала, должен успеть сделать себе имя, пока эта война еще длится…

– Постойте-ка, – удивляюсь я. – Все убеждены, что сиу не станут сражаться, разве не так? Буквально на днях газеты цитировали Бюро по делам индейцев, которое высказало мнение, что в целой Америке вряд ли наберется более пяти сотен враждебных индейцев.

– Они будут драться, и еще как! – кричит Кастер. – Никуда не денутся! Вы не слышали последних новостей: Бешеный Конь и Сидящий Бык не выполнили ультиматума правительства прибыть до конца января в агентства. В эту самую минуту по реке Паудер кочуют тысячи сиу, которые не собираются никуда переселяться! Это равносильно объявлению войны. Она начнется весной, и я со своим Седьмым кавалерийским пойду в авангарде, приятель! Это значит, что Тупоголовые боги Вашингтона, которые спят и видят, как бы отправить меня считать подковы в какой-нибудь форт у черта на куличках, вынуждены будут вспомнить обо мне снова!

Губы его растянулись в улыбке, как будто он уже переживал час триумфа.

– Да, сэр, американскому народу придется вспомнить, что Джорджа А. Кастера еще рано скидывать со счетов. Единственное, о чем я горячо молюсь, – яростно шепчет этот благочестивый вампир, – это чтобы Бешеный Конь не подхватил какую-нибудь смертоносную заразу до поры, пока не выросла весенняя трава.

– Значит, вы убеждены, что он станет драться?

– Если этого не случится, то я сильно ошибся в этом человеке. Черт, – восклицает он с необычным для него жаром, – я стал бы драться, иди речь о моей земле и моих бизонах! И вы стали бы.

Кастер с многозначительным видом улыбнулся мне. Потом, заговорщицки оглядевшись, понижает голос и говорит:

– Дело в том, что когда в мае я выступлю в поход, у меня будет возможность взять в свой отряд кого захочу. И если один выдающийся иностранный офицер пожелает составить мне компанию, то… – и он подмигнул. Жутковатое зрелище, так как глаз его светился от возбуждения. – Что скажете? Не прочь потягаться с краснокожими? Небо – свидетель, со всеми остальными вы, наверное, уже скрещивали оружие!

Беда с этой моей боевой репутацией – всякий кровожадный осел вроде Кастера полагает, что я жду не дождусь, чтобы вскричать «ха-ха!» при звуке горна. Да я скорее босиком потопаю в Африку, чтобы вступить в Иностранный легион. Но ничего не поделаешь: я придал глазам блеск и стал кусать губу, как человек, подвергающийся страшному искушению.

– Отойди от меня, Кастер![1133] – хмыкаю я, огорченно тряся головой. – Не-ет… Сомневаюсь, что в Конной гвардии одобрят мою охоту за индейцами. Не то чтобы меня сильно беспокоило их мнение, но… Черт, я отдал бы ногу за то, чтобы отправиться с вами…

– Так в чем же дело? – подскочив, восклицает он.

– В моей старушке, дружище. Ей столько раз приходилось провожать меня на войну… Бедняжка… О, если бы долг позвал, я бы смог оставить ее, но… – я испустил мужественный тоскливый вздох, – но не потехи ради. Понимаете, Джордж? Но я все равно благодарен вам за предложение.

– Понимаю, – торжественно возглашает он. – Да, нашим женщинам выпала тяжкая доля, не так ли?

Я мог бы возразить ему: пока мне по всему миру приходилось во все лопатки драпать от одержимых жаждой убийства ниггеров, Элспет вела жизнь, полную невинных – а скорее всего и не слишком – удовольствий.

– Что ж, – говорит Кастер. – Но если вы перемените решение, просто вспомните, что добрый конь, доброе ружье и добрый друг всегда ждут вас в форте Линкольн.

Он пожал мне руку.

– Джордж, – с жаром отвечаю я, – я этого никогда не забуду.

Как не забываю ям, в которые попал по дороге, и мест, где задолжал денег.

– Да хранит вас Бог, дружище.

С этими словами он вышел, доставив мне тем самым несказанное облегчение, ибо этот опасный и безмозглый ублюдок вывел меня из себя напоминанием про участие в боевых действиях. Скатертью дорожка. Я надеялся, что больше не увижу его, но несколько недель спустя, в апреле, когда Элспет отсутствовала, уйдя с головой в последние свои филадельфийские хлопоты, возвратившись одним прекрасным вечером домой, я обнаружил записку, в которой Кастер просил заглянуть к нему в отель «Бревурт». Мне казалось, что он должен быть уже далеко в прерии, проверяя амуницию и обмундирование своих парней, но вот лежит его визитка с нацарапанной на ней примечательной фразой: «Если когда-либо я нуждался в друге, то это сейчас! Не подведите меня!»

Мой приятель явно находился в определенной стадии помешательства, так что на следующее утро я поспешил в «Бревурт», предвкушая потеху. Но обнаружил, что Кастер ушел к своему издателю. «Ага, – думаю, – дело в том, что нашего писателя и его книжонку спустили в сточную канаву или потребовали доплатить за иллюстрации». Но зрелище Кастера в роли разгневанного автора обещало быть интересным, поэтому я стал дожидаться. Наконец он вернулся, ворвавшись, как ураган, и, заметив меня, взвыл от радости и увлек в свой номер. Я поинтересовался, не набрали ли его книгу по ошибке норвежскими буквами, и он изумленно вытаращился на меня. В глазах его горела жажда убийства.

– Книга тут ни при чем! Я просто зашел повидаться со своим издателем. Если честно, мне пришлось уехать в Нью-Йорк только потому, что останься я… среди этих зловонных интриг Вашингтона еще хоть на миг, то сошел бы с ума!

– А что в Вашингтоне? Я вообще полагал, что вы в форте Линкольн.

– Я был там, и сейчас должен быть! Это заговор, честное слово! Мерзкий, подлый подвох со стороны человека, который рядится в нашего президента…

– Сэма Гранта? Ну что вы, Джордж, мы знаем, что это грубый мужлан, и выбор сигар у него ужасный, но какой же из него интриган?

– Да что вы об этом знаете? – фыркает Кастер. – Ах, простите, дружище! Я так выбит из колеи из-за всей этой опутавшей меня паутины…

– Какой паутины? Ну же, сделайте глубокий вдох или суньте голову в тазик с водой и расскажите все по порядку.

Он натужно вздохнул, а потом вдруг улыбнулся и сжал мою ладонь. Ну и склонность же у человека к театральным эффектам!

– Старый добрый Флэш! – восклицает Джордж. – Невозмутимый англичанин. Вы правы, мне нужно держать себя в руках. Итак, вот что произошло…

Он поведал, что находился в форте Линкольн, готовясь к кампании против сиу, когда внезапно был вызван в Вашингтон для дачи показаний по делу ни больше ни меньше как секретаря по военным делам Белнапа, который оказался втянут в громкий скандал со взятками. Говорили, что жена чиновника получила большую сумму от какого-то торговца или индейского агента (я не очень-то входил в детали). Кастер, не желая оставлять полк накануне самого похода, пытался отвертеться, но чинуши настояли на своем, и ему пришлось приехать и дать показания, не стоившие, по его словам, и понюшки табаку. Беда заключалась в том, что Белнап был близким приятелем Гранта, и тот пришел в ярость уже от того, что Кастер вообще осмелился выступать в суде.

От всей истории смрадно разило политикой, и я не слишком стремился вникать в нее. Все на свете знали, что администрация Гранта прогнила насквозь, ходили также слухи о наличии у самого Кастера больших политических амбиций. Сейчас значение имело то, что Грант пришел в буйную ярость.[1134]

– Ему хочется уничтожить меня, – кричал Кастер. – Мне ли не знать его мстительный нрав! По приказу Гранта я торчу в Вашингтоне, как пес на цепи, в то время как полк нуждается во мне как никогда раньше! Думаю, коварный план президента состоит в том, чтобы не дать мне шанса вернуться на Запад и отличиться на войне! Вы сомневаетесь? Конечно, откуда вам знать Вашингтон и тех подхалимов и подлецов, которыми он кишит? Как будто мне есть дело до Белнапа и его грязных делишек! Если бы мы с Грантом увиделись, я бы сказал ему, что единственное, чего я хочу, – это исполнять свой долг на поле брани! Но он отказывается принимать меня!

Дав ему выпустить пар, я поинтересовался, чем, собственно, могу помочь? Кастер подпрыгнул, словно чертик из табакерки.

– Вы знакомы с Грантом, – заявляет он яростно. – Он уважает вас и не откажется выслушать! Вы с ним старые друзья и соратники, стоит вам похлопотать за меня – и ему придется пойти навстречу. Вы ведь не откажетесь? Вам ли не знать, что означает для меня эта кампания!

Я не знал даже, над чем больше потешаться: над его нахальством или наивностью – надо ж удумать, что Грант станет прислушиваться ко мне! Я попытался было втолковать ему это, но Джордж только отмахнулся.

– Грант прислушается к вам, помяните мое слово! Понимаете, ваше мнение значит очень много: вы человек нейтральный, не связанный никакими политическими интересами. Да и к тому же за вас поручился величайший в истории американец! Разве не сказал Линкольн: «Когда больше верить уже некому, обратитесь к Флэшмену»? Кроме прочего, Грант назначил вас в ту делегацию к сиу, не так ли? Он не откажется вас выслушать. Вы обязаны замолвить за меня словечко. Если не к вам, то даже не знаю, к кому тогда и обратиться. Я буду уничтожен, и это как раз на пороге величайшего успеха!

– Но послушайте, есть адвокаты и получше. Возьмите ваших друзей Шермана или Шеридана…

– Шеридан в Чикаго. Шерман? Хоть убейте, представления не имею, где его сейчас искать. Бог мой, доживи до этих дней Роберт Ли[1135], я обратился бы к нему, и он бы за меня заступился! – Кастер стоял, сжимая и разжимая кулаки. На лице его было написано отчаяние. – Вы моя последняя, нет, единственная надежда! Умоляю, не подведите меня!

Парень явно спятил. Если у меня имеется вес в Вашингтоне, это, прямо скажем, новость, а идея убедить Сэма Гранта переменить отношение к этому чокнутому не пришла бы мне в голову даже в час послеобеденного забытья. С другой стороны, его просьбы меня уже достали, да и забавно будет сунуть нос в эту необычайно, судя по запаху, тухлую бочку с рыбой… И посмотреть, какой эффект может возыметь мое неортодоксальное мнение на Гранта – не ради Кастера, а ради собственного развлечения. В Нью-Йорке мне все равно невыносимо скучно. Так что я поупирался еще для виду, потом говорю, ладно, поеду в Вашингтон, похлопочу за вас, но только, мол, не стоит ждать ничего особенного.

– Вы благороднейший из людей! – восклицает он со слезами на глазах, хватает меня за руку и тащит на ланч.

Пока мы ели, он строчил, словно «гатлинг»[1136], про то, что я должен буду сказать Гранту, про собственные свои бесспорные достоинства и про бардак в правительстве. Я не особенно вникал во все это, потому как внимание мое привлекло нечто совсем иное.

Сначала это был ее голос – высокий, чистый – произнесший с присущим янки акцентом: «Да, столик у окна. Оу-кей». Потом, когда она пошла следом за официантом, фигура – модницы семидесятых носили такие тугие корсеты, что трудно было представить, как можно в них сидеть.[1137] Туловище дамы представляло собой правильные песочные часы: талию легко можно было обхватить двумя ладонями, зато проделать подобную операцию с верхней и нижней частью без помощи пары человек представлялось пустой затеей. Необычайно высокая – почти шесть футов от шляпки с перьями, увенчивающей иссиня-черные кудри, до подошв модных высоких ботинок. Занимая место, она повернулась представив моим взорам завораживающей красоты профиль. Величественные – этот эпитет лучше всего передает очертания ее прямого носа, лба и полных, чувственных губ и подбородка; кожа ее имела тот темновато-розовый оттенок, которым славятся итальянские красотки и, пожирая ее глазами, я ощутил, как из-под воротника у меня начинают валить струйки пара. Потом она повернулась в анфас, и сказать, что я остолбенел, будет не сказать ничего.

Ее правый глаз был закрыт расшитой алой шелковой повязкой с идущей через бровь и висок ленточкой того же цвета, что и платье. Не поймите меня превратно: я не питаю пристрастия ко всяким там одноногим, горбатым или шестипалым, но после первого потрясения вы бы поняли, что эта повязку не стоит принимать в расчет более, нежели сережку или пикантную родинку – ничто не в силах было заставить отвести взор от этого магнетического смуглого лица. Нотку диссонанса вносил резкий гнусавый выговор, озвучивший заказ: «Черепаховый суп, филе „бревурт“ средней зажарки, пудинг „старый индеец“, минеральная вода. Ага». Ну да, для поддержания достойной амазонки фигуры требовалось, видимо, немало питательных веществ. Скорее всего, итало-американка – зрелая пышность средиземноморья смешивалась с практичностью и деловитостью янки. Зрелая – тоже в самую точку: ей было около сорока, и это делало осиную талию еще примечательнее. Боже правый, как же она будет выглядеть без одежды? Погрузившись в сладостное созерцание, я и думать забыл про повязку на глазу – это даст вам понять мой настрой. Последнее, что я видел, когда мы выходили из обеденного зала, это как она сидит, прямая, как стрела, покуривая длинную сигарету и выпуская дым через изящные ноздри, внимательно озирая комнату единственным глазом. «Вот так, – думаю, – разошлись, как в море корабли, даже не окликнув друг друга, не говоря уж о том, чтобы соприкоснуться бортами».

Перенестись от этого экзотического видения к бородатой физиономии Улисса С. Гранта было, признаюсь как на духу, не слишком приятным кульбитом. По дороге я стоически выносил наставления Кастера: все, чего он рассчитывал достичь благодаря мне, это уехать из Вашингтона и вернуться в полк. Хотя мне сдавалось, что непрошеное вмешательство лайми, то есть мое, только усугубит ситуацию, это его проблема. Меня почти забавляла перспектива сыграть роль честного простака Гарри в Белом доме и устроить какую-нибудь заварушку. Когда генерал-квартирмейстер Инголлз услышал, зачем мы пришли, то заявил напрямик, что Грант спустит меня с лестницы. Я ответил, что склонен попытать счастья, и попросил его передать президенту мою визитку. Инголлз квохтнул, как старая курица, но некоторое время спустя меня провели в большую светлую комнату, где Грант сердечно пожал мне руку. Он еще раз поблагодарил меня за Кемп-Робинсон, поинтересовался здоровьем Элспет, фыркнул при упоминании об открытии филадельфийской выставки и спросил, зачем я пожаловал. Зная, с кем имею дело, я выложил все напрямик:

– Кастер, мистер президент.

– Что? – Его радушие как рукой сняло, а массивные плечи напряглись. – Он был у вас?

– Просил меня повидаться с вами, поскольку сам не может. Будучи его другом…

– Вы пришли, чтобы вступиться за него? Это так?

– Трудно сказать, сэр. А за него действительно необходимо вступиться?

Он вздохнул, выпятив квадратную челюсть.

– Послушайте, Флэшмен – отношения полковника Кастера с нашей администрацией вас не касаются, и меня удивляет и весьма огорчает, что вы считаете для себя позволительным вмешиваться в них. Совать свой чертов нос… Я не намерен выслушивать ваши ходатайства, сэр! Как офицер… армии другой страны вы не вправе влезать в эти вопросы. Оставьте все это раз и навсегда! Я крайне рассержен, сэр!

Я дал ему выпустить пар.

– Могу ли я со всем уважением напомнить, мистер президент, что помимо прочего я имею чин майора армии США в отставке и награжден Почетной медалью конгресса? Если вы не находите эти основания достаточными, чтобы дать мне право вступиться перед вами как главнокомандующим, за своего собрата-офицера, тогда мне, сэр, остается лишь принести нижайшие свои извинения за то, что отнял у вас время, и пожелать вам всего наилучшего.

С этими словами я, держась исключительно корректно, встал, отвесил чопорный поклон и направился к выходу. На случай, если этот мерзавчик не дрогнет, я планировал остановиться у двери и громко, чтобы аж в Мэриленде услышали, выдать заготовленную фразу: «Глубоко сожалею, сэр, что встретил в этом кабинете только президента Соединенных Штатов. А во мне теплилась надежда увидеться с Улиссом С. Грантом!» Но я знал Сэма: не удалось мне пройти и двух шагов, как за спиной загремел голос:

– Эй, вернитесь!

Я повиновался. Грант стоял, насупившись, и буравил меня глазами.

– Ладно, майор, – произносит он наконец. – Будь по-вашему.

– Благодарю, генерал.

«Теперь-то уж ясно, как себя вести», – подумалось мне.

– Дела обстоят так, сэр: Кастер уверен – справедливо или нет, не знаю, – что ему отказывают в праве честно высказать свою позицию. Еще ему кажется, что его удерживают в Вашингтоне с целью не позволить принять участие в предстоящей кампании.

Я замолк. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Что дальше, сэр?

– Если это так, генерал, то мне сдается, что он, при всех своих заслугах, имеет право знать почему, и занимает достаточно высокий пост, чтобы вы высказали ему претензии лично. Это все, мистер президент.

Такая прямота изумила его, на что я и рассчитывал. Нахмурившись, он наклонил вперед свою мощную голову.

– Это все, что вы имеете сказать? Никаких… ходатайств насчет него?

– Не мое дело, сэр. Здесь могут быть замешаны политические мотивы, которые мне неизвестны. И я больше не являюсь вашим военным советником.

– Вы никогда им и не были! – рявкнул Грант. – Что никогда не препятствовало вам высказывать свое мнение. – Он подошел к окну и, ворча, выглянул наружу. Открывающийся вид его явно не заботил. – А, выкладывайте все! – отрезал он вдруг. – Меня не обманете! Что вы хотели сказать про этого треклятого выскочку? Я скажу, – с этими словами президент резко повернулся ко мне, – то, что уже слышал от Шермана и Фила Шеридана, которые расхваливали профессионализм Кастера, его заслуги и все прочее. Еще они признавали вещи, и так вполне очевидные, – добавляет Грант, – что это наглый фигляр, который вырос из своих штанишек. После чего начинали потчевать меня сентиментальной чушью, как, мол, стыдно не дать ему права скакать во главе своего полка. Так вот, сэр, эти двое не убедили меня. – Во взоре его читалось почти торжество. – У меня нет ни малейшего намерения, ни из профессиональных, ни из личностных мотивов, доверять полковнику Джорджу А. Кастеру ответственный пост. Что дальше, майор?

Мне не верилось, что Шерман с Шериданом не поколебали этой уверенности, хотя бы на йоту, иначе Сэм просто не стал бы тратить время на болтовню со мной. Я догадывался, что они подвели его к самому краю, и еще одно усилие, грамотно приложенное, способно довершить дело.

– Ну, мистер президент, – говорю, – нисколько не сомневаюсь, что вы правы.

– Еще как прав, – нахмурился он. – Что это означает? Вы не согласны с Шерманом и Шериданом?

– Хмм, сэр, – протягиваю я. – Полагаю, вы сами с ними не согласны.

– С кем я согласен или не согласен, к делу не относится, – запальчиво говорит он. – Вы пришли, чтобы смягчить мое отношение к тому малому, не так ли? Ну вот и давайте, я слушаю!

– Мистер президент, я высказался только в том духе, что если у него отберут полк, он имеет право услышать об этом глаза в глаза, а не протирать штаны в вашей приемной…

– Я не желаю его видеть! И точка!

– В остальном же, сэр, я не считаю себя вправе навязывать свое мнение.

– Об этом предоставьте судить мне, – огрызается Грант. – Я знаю вас, вы такой же, как и прочие. Думаете, я не справедлив к нему, не так ли? Что я ставлю личные и политические соображения – о которых вы, кстати сказать, не имеете ни малейшего понятия, – выше интересов службы? Хотите заявить, что Джордж Кастер – лучший кавалерист со времен Мюрата…

– Ну это вряд ли, сэр, – говорю я и тут же выпаливаю дуплетом: – По мне, так ему и кавалерийский эскорт доверить нельзя.

Не исключено, что я единственный человек, которому доводилось наблюдать Улисса С. Гранта с широко распахнутыми глазами. Да и ртом тоже.

– Какого черта?! При чем тут эскорт? О чем вы толкуете? – президент подозрительно уставился на меня. – Я считал, вы его друг?

– Так и есть, сэр. Но надеюсь, это не делает меня предвзятым.

– Предвзятым? – мой собеседник выглядел сбитым с толку. – Так, давайте-ка начистоту. Я ведь не отрицаю, что Кастер – компетентный кавалерийский командир…

– Джеб Стюарт задал ему перцу под Йеллоу-Таверн, – задумчиво говорю я. – Но Стюарт, в конечном счете, это особый случай…

– К дьяволу Стюарта! Какое он имеет отношение к делу? Я не понимаю вас, Флэшмен. В разумных пределах я не ставлю под сомнение профессиональные качества Кастера. Мне прекрасно известно, что никто лучше… Эскорт, скажете тоже! На что вы намекаете, сэр?

– Действительно, это некоторое преувеличение, – соглашаюсь я. – Но мне всегда казалось, что Джордж несколько нервный… и своевольный субъект… склонный играть на публику, знаете ли…

– Доказательств этому хватает, – с жаром подхватывает Грант. – Вот одна из причин, по которой я намерен поставить во главе войск человека, не склонного использовать кампанию как арену для театральных эффектов, предназначенных впечатлить зрителей и удовлетворить далеко идущие амбиции Кастера.

– Ну, это уже не моя епархия. Могу говорить только как простой солдат, мистер президент… И если у меня есть некоторые претензии к старине Джорджу… Полагаю, как человек, ходивший в атаки с Легкой бригадой и Джебом Стюартом, я…

– Вы и Джеб Стюарт! Гений кавалерии! – он фыркнул и снова подозрительно покосился на меня. – Говорите прямо: вы имеете что-то против Кастера?

– Конечно нет, сэр! – я тут же снова надел маску простодушия и попытался в свою очередь презрительно фыркнуть. – И я вовсе не из тех дешевых умников, которые никак не могут забыть, что он закончил Вест-Пойнт одним из последних в классе…

– Надеюсь, что не из них! Известно, чего они стоят, – Сэм покачал головой и нахмурился. – Я в своем выпуске был двадцать первым из тридцати девяти. Ага. Правда, первым в выездке.

– Не знал, – говорю я, весьма заинтригованный.

– Это правда, сэр, – он поглядел на меня с усмешкой. – Вы, щеголи с пиками, воображаете себя единственными, кто смыслит в верховой езде, не так ли? – Грант замялся, но (Сэм есть Сэм) ненадолго. – Выпьем?

Он налил и мы пригубили. Посмаковав спиртное, президент, качая головой, вернулся к предмету разговора:

– Нет, я буду последним среди тех, кто станет принижать воинские способности Кастера. Эскорт! Нет, мне нравится! Но встречаться с ним – нет, Флэшмен, не соглашусь. От этого будет только хуже. Вполне понимаю, что вы имели в виду под словом «нервный». Высокопарные обращения ко мне как к старому товарищу по оружию – увольте! – Грант допил и вздохнул. – Я не знаю, что делать. Давайте не будем больше об этом.

Поняв, я засобирался, весьма довольный тем, что хорошенько помутил воду. Он довольно дружелюбно проводил меня до двери. И тут, похоже, ему в голову пришла какая-то мысль. Грант нерешительно закашлялся, искоса поглядывая на меня. Потом, вперив в меня глаза, перешел к делу:

– Скажите… Я часто над этим думал, но все недосуг было спросить. А вы… ну, тот самый Флэшмен из «Школьных лет Тома Брауна»?

К тому времени я уже привык к подобному вопросу и варьировал ответ в зависимости от собеседника.

– А, ну да, знаете ли, – говорю. – Тот самый.

– Ох. – Сэм заморгал. – Э-э, да… Хорошо. – Он, похоже, оказался сбит с толку. – Ух-хух… Но… это все правда? Что он там написал, я хочу сказать… Ну, о вас?

Я поразмыслил.

– Ну да. Каждое слово. – Погрузившись в воспоминания, я хмыкнул. – Славные были денечки.

Грант поскреб бороду и буркнул: «Будь я проклят!» Потом пожал мне руку несколько смущенно и затопал назад, бросив через плечо пару ошарашенных взглядов.[1138] Я вышел и нарвался на выскочившего из засады Кастера, ждущего новостей.

– Он считает вас чертовски хорошим кавалеристом, – докладываю я. – Но встречаться не хочет.

– А как насчет восстановления в должности? Могу я покинуть Вашингтон?

– Боюсь, ни того ни другого. Кстати, он не ставит вам в вину, что вы закончили Вест-Пойнт последним в классе.

– Что? – Кастер был явно обескуражен. – Вы… вы не смогли ничего добиться? Грант ни в чем не уступил? Бога ради, что вы ему сказали? Разве не упомянули о…

– Ну же, успокойтесь. Сегодня я сослужил вам службу большую, чем может показаться. Шерман и Шеридан тоже были у него. Так что расслабьтесь, и все будет хорошо, вот посмотрите.

– Как могу я расслабиться? Когда вы погубили меня… О, должно быть, вы все испортили! – восклицает этот образчик благодарности. – Ах, я этого не вынесу! Безнравственный, подлый негодяй! Держать меня тут, под дверьми, словно лакея? Плохо он меня знает! Я ему еще покажу!

Он разбушевался не на шутку, клянясь, что сядет на ближайший поезд на Запад, и пусть этот Грант делает что хочет. Я, насвистывая, пошагал в отель. В кабинке портье меня ждала записка. «Видно, Грант хочет, чтобы я подписал ему экземпляр „Тома Брауна“», – подумал я. Но ошибся. Аккуратной рукой клерка на бумажке было выведено:

«Директора Корпорации освоения Верховий Миссури передают сэру Гарри Флэшмену свои наилучшие пожелания и пр., и просят оказать им честь присутствовать на совещании в комнате № 26/28 настоящего отеля в три часа, где будет обсуждаться предложение, должное, по мнению господ директоров, послужить совместной выгоде сторон».

Мне пачками доводилось получать такие предложения прежде, дома – пройдохи из компаний-однодневок так и алчут втянуть прославленную персону (простите за нескромность) в какую-нибудь аферу и готовы при необходимости подмазать ручку. Но мне не казалось, что в этих краях моя известность достаточно широка, и собирался было скомкать листок, как заметил вдруг, что эти торгаши оказались хотя бы достаточно любезны, чтобы указать номера комнат. Поинтересоваться ведь не грех, поэтому в назначенное время я постучался в дверь с номером 26. Невзрачный человечек предложил мне войти, провел к внутренней двери и сказал, что президент компании ждет.

Я вошел. Президент поднялся из-за заваленного бумагами стола и приветственно протянул руку. Как и в прошлый раз, на президенте было платье малинового бархата и повязка на глазу с лентой в тон одежде.

* * *

– Позвольте поблагодарить вас за пунктуальность, сэр Гарри. – Рукопожатие было таким же крепким и резким, как голос. – Ага. Прошу, садитесь. Сигарету? – Ее, зажженная, дымилась на медном подносе, и пока я раскуривал свою, президент с волнующим шорохом села и вперила в меня единственный темный глаз. – Простите меня – я ожидала, что вы старше. Ага. Эти буквы за вашей фамилией, ну и прочее.

Если я склонен прощать кого-то, так это чувственных красоток, ожидавших, что мне больше лет, чем на самом деле. Еще ошарашенный таким поворотом, я поздравлял себя с удачей. Вблизи она выглядела еще сногсшибательнее, чем издали: элегантная строгость платья подчеркивала фигуру самым выгодным образом. Было совершенно очевидно, что талия ее не является заслугой корсета, в который женщины заковывают себя по собственной воле, и соблазн обхватить ее с возгласом «угадай кто?» являлся исключительно сильным. Впрочем, на красивом волевом лице с малиновой повязкой, пересекавшей лоб и щеку, не читалось ни малейшего поощрения к этому – твердый рот и волевой подбородок были строги, а улыбка носила холодно-формальный характер. Прекрасный цвет кожи, как я подметил, являлся результатом искусного макияжа, но на ней не было ни парфюма ни драгоценностей, а руки выглядели сильными, деловитыми. Короче, эта женщина выглядела как танцовщица живота, ушедшая в банковский бизнес.

Я сказал, что, кажется, видел ее за ланчем в отеле «Бревурт» в Нью-Йорке. Она кивнула и произнесла своим резким гнусавым говором:

– Ага, вер-рно. Вы были не одни, так что я не стала мешать. Собиралась поговорить с вами позже, но мне сказали, что вы отбыли в Вашингтон. У меня был бизнес здесь, так что я решила убить двух птиц одним камнем. Оу-кей, – протянула она и положила руки на стол. – К делу. Насколько понимаю, вы знакомы с канцлером Германии, князем фон Бисмарком?

Это был удар ниже пояса. Прежде всего, мне трудно было назвать словом «знакомый» немецкого мерзавца, втянувшего меня в дьявольский штракенцский заговор и пытавшегося убить меня[1139]. И как только ей удалось…

– Вы упоминаете о нем в своей книге, – дама похлопала по лежащему на столе тому, – в словах, заставляющих предположить, что вы встречались с ним. «Дни и странствия». В высшей степени интересно. Как понимаю, вы знали его?

– Весьма близко, – настороженно отвечаю я. – В одно время мы являлись … хмм… компаньонами. Однако лет сто его уже не видел.

Ну, если точнее, то двадцать восемь. И с радостью отсчитывал каждый новый год.

– Очень хорошо. Ага. Корпорация Освоения Верховий Миссури, президентом и главным держателем акций которой я являюсь… Простите, что-то вызывает у вас улыбку? – Единственный глаз блестел, как кремень. – Быть может, вы находите не совсем обычным, что женщина занимает такой ответственный пост?

На самом деле причиной оживления были слова «освоение» и «верховий», но ей-то я этого сказать не мог.

– Отнюдь, я просто вспомнил, как познакомил князя Бисмарка с боксом. Прошу прощения. Что же до вашего поста, то мне приходилось знавать немало леди, стоявших во главе весьма крупных предприятий, включая королев Англии и Мадагаскара, императрицу Китая, а также покойную ныне рани одного из индийских княжеств. Вы очень сильно напомнили мне ее – она была так же ослепительно-красива.

Дама даже бровью не повела.

– Наша компания, – невозмутимо продолжает она, – владеет обширными землями на реке Миссури. Вам ведь приходилось там бывать? Оу-кей. Расположены данные земли в районе пароходной пристани, недавно получившей – в честь вашего приятеля – новое наименование «Бисмарк», хотя оный, видимо, не догадывается об этом.[1140] – Ее рука взяла сигарету. – Мы намерены воспользоваться этим совпадением, чтобы привлечь в регион немецких поселенцев и денежные вложения. Ага. Суммы будут значительные, и личная поддержка германского канцлера в виде визита была бы для нас просто бесценной. Оу-кей?

– Милая леди! Не хотите ли вы сказать, что рассчитываете на приезд Бисмарка в Америку? Но он же так занят.

– Разумеется, это маловероятно, – она выпустила дым. – Но поддержка, хотя бы даже проявление заинтересованности и желания с его стороны, очень важны. Естественно, мы ведем переговоры с правительством Германии. Однако персональное участие человека, хорошо ему знакомого, серьезно поможет нам добиться его расположения. Что вы на это скажете? Одна его подпись на письме, одобряющем наш план, принесет нам многие тысячи долларов.

– Значит, вы хотите, чтобы я попросил Отто Бисмарка благословить вашу затею?

– Ага. Вер-но.

Что ж, мне приходилось слышать о предприимчивости янки, но это било все рекорды. Идея вовсе не являлась нелепой. Разумный план, представленный на рассмотрение Бисмарку, вполне мог удостоиться его доброго слова, а уж американцам не стоит объяснять, как превратить оное в звонкую монету. Зато как представить себе письмо Флэши: «Дорогой мой Отто, помнишь ли ты веселые денечки, проведенные нами в Шенхаузене в обществе крыс и Руди, когда ты делал из меня двойника того венерического принца?» Может, пошантажировать его? Глупая мысль. Но я чуял в ее плане прибыль: деньги и… Я смотрел, как она курит, глубоко затягиваясь. О, Юпитер, деньги тут на самом последнем месте! Дама пристально глядела на меня, подперев щеку рукой с сигаретой. Любопытно, этот блеск в ее прекрасном черном зрачке суть отражение исключительно делового интереса? Посмотрим.

– Сначала мне нужно в деталях ознакомиться с вашим планом.

– Ага. Мы хотим, чтобы вы посетили город Бисмарк, и увидели все на месте. Нескольких недель…

– Бисмарк! – воскликнул я. – Погодите-ка, не тот ли это городишко на Миссури, неподалеку от которого расположен военный пост, носящий название форт Авраам Линкольн? Господи, да это же на самом фронтире!

– Вер-но. Так вы бывали там?

– Нет, зато мой друг – тот самый мужчина, с которым вы видели меня в отеле «Бревурт» – командует войсками в форте Линкольн. Надо же, какое необычайное совпадение! Да я только сегодня встречался с ним…

– Неужели? Я хотела сказать, что, осмотрев местность и ознакомившись с проектами, вы сможете написать князю Бисмарку или посетить его, если сочтете это необходимым. Корпорация, естественно, принимает на себя все расходы, равно как…

– Кто будет показывать мне местность? Вы? Лично?

– … равно как выплату вам вознаграждения в размере до пятнадцати тысяч долларов. Ага. – Президент затушила сигарету. – Я. Лично.

– В таком случае, – галантно ответствую я, – не сочту возможным отказаться.

Одарив меня металлическим взором, она взяла новую сигарету и прикурила ее прежде, чем я успел предложить помощь.

– Я, конечно, не могу обещать, – продолжаю, – что Бисмарк согласится…

– Пять тысяч мы заплатим за ваше личное обращение к канцлеру, направленное после согласования с нами, – резко отвечает она, туша спичку. – Итоговая сумма будет зависеть от результата: пять тысяч в случае отказа, десять – в случае согласия. Ваш бонус может быть увеличен пропорционально заинтересованности, которую он выразит.

Деловитая стерва, ей-богу – холодная, как окоченевший эскимос, и при этом с наружностью Лукреции Борджиа. Я заверил ее, что условия вполне приемлемые.

– Оу-кей, – президент позвонила в колокольчик. Когда дверь отворилась, она произнесла: – Зарезервируйте место в спальном вагоне первого класса до Бисмарка и обратно для сэра Гарри Флэшмена, К.В., К.О.Б. – Дверь закрылась. – Там имеется отель, но я не дала бы за него и гроша. Могли бы вы остановиться у своего армейского друга? Если нет, мы снимем для вас лучшие комнаты, какие возможно. Так как? Оу-кей.

Одноглазая положила сигарету, встала и подошла к секретеру у стены. Я с вожделением созерцал высокую стройную фигуру, любуясь локонами, обвивавшими ушки, и элегантной шейкой, открытой благодаря забранным наверх волосам. Опыт подсказывал мне, что женщина с такими формами неизбежно должна использовать их для цели, предназначенной им природой. Пусть это форменный Скрудж с холодной расчетливостью, металлом в голосе и пронизывающим взглядом, но она не стала бы так шикарно одеваться или столь искусно прихорашиваться только для того, чтобы копаться в своих гроссбухах. Если не сумею уложить ее в постель, значит, пора выходить в отставку. Едва я подумал об этом, дама повернулась и плавной походкой направилась ко мне, держа в руке конверт.

– Правила корпорации предусматривают, – говорит, – безотлагательную выплату аванса. – С расстояния в ярд я мог убедиться, что она лишь на каких-нибудь дюйма три ниже меня.

– В этом нет необходимости, моя дорогая, – любезно отвечаю я. – Кстати, вы до сих пор имеете преимущество надо мной, мисс… Или миссис, э…

– Кэнди. Миссис Артур Б. Кэнди, – рука с конвертом оставалась протянутой. – Мы предпочитаем, чтобы вы взяли это.

– А я предпочитаю не брать. У Артура, – продолжаю, – отличный вкус.

И не успела она опомниться, как мои руки обвились вокруг гибкого стана. Женщина вздрогнула, но осталась на месте. Я нежно притянул ее к себе и прильнул к губам, наслаждаясь ароматом и стараясь разомкнуть их. Внезапно они приоткрылись, ее язычок соприкоснулся с моим. На пять божественных секунд красотка сплелась со мной в объятиях, но едва я искусно перевел ее в «полуфлэшмен» (одна рука на ее правой груди, друга тискает левую ягодицу, спина прямая), как она аккуратно выскользнула из моей хватки.

– Ага, – говорит и без малейшей видимой суеты занимает свое место за столом и поправляет повязку на глазу. – Артур Кэнди, – хладнокровно продолжает она, – никогда не существовал. Но во время рабочего дня инициал «Б» означает «бизнес». – Ее рука легла на колокольчик. – Оу-кей?

– Бизнес – это такая утомительная штука, знаете. Не думаете ли, что вам стоит прилечь? Все работаете и работаете…

– На ближайшие десять дней у меня все расписано, – перебивает меня она, заглядывая в календарь. – Ага. Планирую быть в Бисмарке в третью неделю мая. Это позволит вам сполна насладиться путешествием. По приезде я свяжусь с представителями пароходной компании Коулсона, и мы сможем организовать встречу в их конторе.

– У меня есть предложение получше. Что, если нам поехать вместе?

– Боюсь, это совершенно невозможно. У меня дела.

– Это понятно, – говорю я, присаживаясь на край стола в вальяжной манере Руди Штарнберга (только вот не припомню, чтобы он при этом опрокидывал на пол пепельницу с окурками). – Мне кажется, миссис Кэнди, что прежде я хотел бы много чего разузнать о вашей корпорации. Как никак…

– Отчет о нашем положении вам может предоставить Городской банк Нью-Йорка, если вас это волнует. Ваш аванс, – она указала на конверт сигаретой.

Я заглянул в него – пачка «зеленых» сотенных – и кинул обратно на стол.

– Вам прекрасно известно – единственное, что меня волнует, это президент корпорации. Окажет ли оная дама честь и согласится ли пообедать со мной сегодня? Прошу вас.

– Благодарю, сэр Гарри, но сегодня я занята.

– А как насчет завтра?

– Завтра я уезжаю в Цинциннати. – Она встала и протянула руку. – Позвольте заверить вас от лица корпорации, что мы в равной степени польщены и обрадованы тем, что вы решили поддержать наше предприятие, – голос излучал холодную официальность, глаз сверкал, полные губы плотно сжались. – А так же сообщить, что на ногах у меня сапоги с заостренным носком и острым каблуком и что мне хотелось бы получить свою руку обратно. Спасибо.

Миссис Кэнди позвонила в колокольчик, и через мгновение ее чертов сторожевой пес был тут как тут.

– Вероятно, я прибуду в Бисмарк на пароходе – корпорация имеет долю в компании, – так что если ваш друг приютит вас до моего приезда, а затем мы сможем с удобствами разместиться на судне. – Ее улыбка была безукоризненно вежливой и безразличной. – Эти пароходы исключительно комфортабельны, и путешествовать по воде гораздо приятнее. Также проще будет ознакомиться со страной. Ага. Уверены, что не хотите получить аванс? Оу-кей. Всего доброго, сэр Гарри.

Я вышел в коридор, переваривая встречу. Прежде всего, меня восхитила манера миссис Кэнди: жесткая, деловитая отстраненность, перемежаемая вспышками безудержной похоти – мне приходилось сталкиваться с подобным, но никогда на таком искусном уровне. Так за чем дело стало? Предложение, конечно, странное, но вполне похожее на правду, даже разумное. По крайней мере, в том конверте были хорошие тысячи, да и мой тонкий нюх подсказывал, что обмана здесь нет. При нечистой игре она сама бы тащила меня на диванчик – я специально устроил ей проверку, заключив в объятья. Нет, я сделал вывод, что миссис Кэнди из тех озорниц, что надевают на свои аппетиты тугую узду в часы работы – она сама так сказала, – зато дают себе волю, стоит только закрыть лавочку. В остальном же ее замысел не лишен смысла: одобрение Отто может принести ей целое состояние – проблема в том, что через меня этот номер не пройдет. Но даже если всей моей выгодой станет только этот авансовый платеж, приятный круиз в обществе президента корпорации с избытком покроет издержки. Да и для этой счастливицы миссис Кэнди тоже. А Элспет еще добрый месяц будет ошиваться в Филадельфии.

Единственной костью в горле была мысль, что, отправляясь в Бисмарк, я окажусь в опасной близости от форта Джорджа Кастера. Такие совпадения мне совсем не по нутру, но сколько я ни крутил, подвоха не мог заметить. Джордж клялся, что пошлет Гранта к чертям и завтра уедет из города. Почему бы не составить ему компанию в пути? Можно даже сделать вид, что меня соблазнило его предложение поучаствовать в дурацкой индейской кампании, если, разумеется, этому ослу доверят ее вести. Да и дорога до Бисмарка покажется веселее…

Но как-то все уж слишком гладко! Безумная идея, что это Кастер подослал миссис Кэнди, дабы заманить меня на Запад и втянуть в свои игры с сиу, промелькнула в уме, но я только рассмеялся. Нет-нет, это чепуха: только не такую экзотическую особу, как миссис Кэнди. И только не такой пуританин, как Джордж.

4 / XVIII

Поездка по железной дороге оказалась восхитительной смесью скуки и развлечения. Кастер пребывал в истерическом помешательстве, раздираясь между злостью на Гранта и страхом, что оставил Вашингтон без разрешения. Он напоминал маленького ребенка, поломавшего в припадке ярости игрушки и теперь со страхом ожидающего, что скажет папа, когда увидит. Кастер снова начал мести передо мной хвостом, объясняя свои нападки в Белом доме приступом отчаяния. Послушать его, я был вернейшим из друзей, оставшимся рядом, когда все прочие отвернулись от него; источником, из которого он черпает силы и утешение. Неужели я даже готов поехать с ним на Запад? Ах, как это благородно! Даже Энобарб[1141] не поступил бы лучше. Можно еще раз пожать вашу руку?

– А что до этой гремучей змеи, Гранта, – вопил Кастер, когда мы вошли в вагон (я потягивал портер, а он, в сдвинутой на затылок шляпе, ожесточенно размахивал тростью), – то пусть попробует помешать мне, если осмелится. У меня есть голос, а у народа – уши! Кондуктор, я – генерал Джордж А. Кастер, для меня заказаны места. Мы еще посмотрим, окажется ли его гнев сильнее чувства самосохранения. Первый в выездке, говорит? Ну и жуткий же, видно, сброд выпускался в тот год из Вест-Пойнта!

Мне пришлось два дня, до самого Чикаго, терпеть эту пытку: он то гремел, как пустой барабан, то мигом умолкал и принимался угрюмо грызть ногти. Тупоголовые боги достанут его, да-да, приговаривал Джордж и заливался слезами. Затем расцветал, услышав новости, как пару недель назад генерал Крук, осуществляя против сиу разведку боем, набрел на лагерь самого Бешеного Коня; бестолково проведенная атака привела только к уничтожению индейских типи с незначительными потерями с обеих сторон, после чего Круку несолоно хлебавши пришлось отойти к форту Феттерман.

– Только представьте! – ликовал Кастер, потирая ладони. – Архизлодей оказывается у него в руках, и Крук позволяет ему ускользнуть! Пожгли вигвамы, убили старушку и пару сосунков, захватили мустангов – которых порастеряли на следующий же день – и провозгласили это победой. Боже, я не выдержу! Бешеный Конь, наверное, покатывается со смеху. И этот Грант считает, что обойдется без меня на фронтире!

Джордж ядовито рассмеялся.

– Крука – за то, что тот сумел одолеть кучку отшельников-апачей – все почитают великим борцом с индейцами. Ну ладно, теперь ему предстоит узнать, что такое настоящие враждебные краснокожие! Быть может, это дойдет и до нашего дальновидного президента, и он, перешагнув свою зависть, вернет меня на место, принадлежащее мне по праву.

Я мягко поинтересовался, как он себе это представляет. Кастер нахмурился.

– Даже если Грант прозреет, я все равно не получу поста командующего, нет. Скорее всего, им станет ваш драгоценный приятель – генерал Терри, который в жизни не воевал с индейцами. Впечатляющая рекомендация, не правда ли? – Джордж снисходительно махнул рукой. – По счастью, диспозиция настолько проста, что справится даже ребенок: мы с Терри войдем в Йеллоустон и ударим по территориям реки Паудер с севера; пехотная колонна старины Гиббона двинется с запада, а Крук – если оправится до Рождества – с юга. Наступаем по сходящимся направлениям, так что Бешеный Конь, Сидящий Бык и все их ребята окажутся в кольце.

Кастер самодовольно усмехнулся и подмигнул.

– Я, bien entendu[1142], поведу кавалерию, которая будет продвигаться стремительнее всех прочих. – Потом лицо его снова поблекло. – Если только эта скотина в Вашингтоне не доконает меня. Но ничего у него не выйдет, Флэшмен, уверяю вас! Ничего!

Вышло. На платформе в Чикаго нас ожидал смущенный штабной офицер с приказом незамедлительно препроводить нашего героя к генералу Шеридану. От маленького Фила мы узнали про распоряжение Шермана проводить экспедицию против сиу без участия Кастера. Результатом стал еще один взрыв горя и ярости, закончившийся крушением мебели – я тихонько сидел в сторонке и упивался каждой минутой, а Шеридан выглядел еще более несчастным, чем обычно. Кастер впал в бешенство: Бог – свидетель, он вызовет Гранта на дуэль, нет – подаст на него в суд, или нет – устроит импичмент. А тем временем поедет в форт Линкольн и попадет туда, даже если по пути придется переплыть через реки крови. Шеридан мягко заметил, что Джордж может отправляться хоть в ад, если ему так угодно, но если он надеется остаться при этом на службе, лучше подумать, как наладить с Грантом отношения.

– Как я могу это сделать, – стонет Кастер, – если он не желает видеть меня?

– В теперешнем твоем состоянии я тоже не хотел бы, – говорит Шеридан. – Если начистоту, тебе лучше взять себя в руки и перестать паясничать. Ты – самый худший свой враг, Джордж. Я отправлю еще одну телеграмму Шерману, но тебе стоит переговорить с Терри, и если он тебя поддержит, то, может, и Грант пойдет навстречу.

Кастер закатил глаза и изрек трагически: «Вот видите, Флэшмен, как со мной обходятся!» Я потащил его на поезд до Сент-Пола, сгорая от предвкушения второго акта комедии. Получилось прям как в «Ист-Линне»[1143]: Кастер, видимо, решил, что лучшим способом добиться расположения Терри будет изобразить из себя несправедливо обиженного. Вы бы живот надорвали, глядя, как он, со слезами на глазах, тискает ладонь генерала, клянясь, что если бы не запрет «рисковать ради чести своей жизнью, предав свой полк, следовавший за мной так преданно и верно», ему ничего не осталось бы, как оплакать свои седины, сунуть в рот пистолет и вызвать гробовщика. Драматически жестикулируя, Джордж описывал, как я ходил к Гранту, «вымаливая» – если вам угодно – отнестись к нему снисходительно, а когда он в буквально смысле сполз на ковер и начал стенать, Терри совсем растерялся.

– Вы полагаете, он способен выкинуть какую-нибудь штуку? – спросил меня Терри, когда проситель откланялся.

Я ответил, что вряд ли, но, коли на то пошло, если он не добьется своего, то я бы не советовал Гранту заглядывать в театр Форда[1144], когда Кастер в городе.

– Все это так печально, – говорит Терри. – Мне не хотелось бы видеть такое с ним обращение – это несправедливо. Вы ведь встречались с Грантом. Как ваше мнение: смогу ли я поколебать его, если вступлюсь за Кастера?

– Если не вступитесь, то останетесь единственным человеком в армии, который этого еще не сделал. Но у вас больше веса, чему у всех прочих – это ваша экспедиция, и главнокомандующему не с руки вмешиваться в ваш выбор старших офицеров. Допустим, он не даст вам Кастера, и экспедиция провалится – скажем, тот, кто сменит его, не справится с кавалерией? Демократы наверняка устроят шумиху. Так что если вы попросите за Кастера, Сэм не посмеет отказаться. – И чтобы усилить потеху, добавляю: – И Кастер тоже об этом знает..

– У меня нет желания таскать каштаны из огня! – набычился Терри. Потом нахмурил брови. – Как полагаете, верно, что у Кастера есть хмм… виды на президентское кресло? Ходят слухи…

– Что он метит попасть в Белый дом? Ничего удивительного – вы, американцы, любите продвигать своих военных героев, разве не так? Вашингтон, Джексон, Грант… У себя в Англии мы выдвинули Веллингтона и едва не получили революцию. Но это было давно, конечно. Впрочем, вам от этого не легче. Вот что главное: вы намерены помочь Кастеру?

– Нелегко остаться безучастным к его мольбам, – задумчиво протянул Терри. Да уж, этот парень был настоящим слюнтяем. – Ведь если бы не злосчастное дело Белнапа, об отстранении Кастера и речи бы не шло. Да, на совесть мою ляжет тяжкий камень, если я откажусь помочь ему.

Совесть, значит? Попомните мои слова: в деле истребления рода человеческого совесть – оружие пострашнее пороха.

Посовещавшись, мы решили составить петицию Гранту, причем я настоял включить в нее выражения и фразы, которые, не сомневался, доведут Кастера до апоплексии. Потом понес бумагу Кастеру на подпись. Тот рвал волосы и клялся, что скорее умрет, но не станет «пресмыкаться перед этой свиньей Грантом».

– Или вы поставите здесь свою «джонхэнкок»[1145], приятель, – говорю я ему, – или с вами все кончено. Поймите: было бы в сто раз унизительнее, если бы прошение подписал Терри. Да я вообще едва уговорил его обратиться к Гранту. Если откажетесь подписывать, я за последствия не отвечаю. Терри уже готов умыть руки.

– Правда? – в ужасе вопиет Джордж и подмахивает бумагу со словами, что я – лучший его друг и все такое.

Депеша ушла по телеграфу. Осаждаемый Терри, Шерманом, Шериданом, короче говоря, старым дядюшкой Кобли и остальными[1146], Грант наконец сдался. Ответная телеграмма гласила: «Кастер может отправляться в свой полк». Бог знает, почему президент так решил – будь я на месте Гранта, выгнал бы этого ублюдка из армии, хотя бы даже из вредности.

Кастер с этого момента совсем переменился, даже со мной. Помню, какого дурака сыграл он с Терри, ограничившись в порядке благодарности только сухим кивком, а в поезде на Бисмарк даже поделился со мной, что у Терри и не было другого выбора.

– Если бы меня не восстановили, в Седьмом кавалерийском произошел бы мятеж, – заявляет он. – Что стал бы тогда делать наш адвокатишка Терри? Если он о ком-то и заботился, так это о себе самом.

И это после того, как ползал перед ним на коленях, прости Господи! У меня зародилось даже подозрение: не являются ли Кастеры каким-нибудь ответвлением рода Флэшменов?

Подозрение развеялось, когда мы прибыли в форт Линкольн – примерно неделю спустя после отъезда из Вашингтона. Не пробыл я на месте и дня, как сообразил, что Кастер обделен одним качеством, которым все Флэшмены наделены в избытке – умением привлекать к себе людей. Не берусь сказать, насколько симпатизировали ему простые солдаты, но офицерам он явно не нравился. Профессиональные мотивы были здесь ни при чем: убежден, что как военачальника его все уважали, но как человека только терпели. Для меня такой поворот оказался неожиданным – с нашей встречи Кастер постоянно пел дифирамбы про мои успехи и славу, а дело Белнапа взвинтило его до такого градуса, что вынести здравое суждение о характере моего приятеля не представлялось возможным. Теперь, в привычной обстановке, его заносчивость и бахвальство проявились в полной мере, и я быстро осознал: при всех прочих достоинствах Седьмой кавалерийский нельзя было назвать счастливым полком.

Надо сказать, что штаб-офицеры здесь сплошь имели длинный послужной список и славные имена. Это были люди, занимавшие в военные годы должности повыше, нежели сейчас, и нет ничего удивительного, что какой-нибудь старый вояка, бывший некогда полковником и не понаслышке знакомый с обязанностями последнего, морщил нос, имея дело с этим разжалованным генералом. Старший из майоров, Рино, производивший впечатление здравомыслящего и деловитого парня, изо всех сил старался держать себя в рамках приличия, но негласный заводила офицерского собрания, здоровенный белобрысый детина с глазами школьника и наглой усмешкой – его звали Бентин, – был готов, казалось, сцепиться с Кастером по малейшему поводу. Я понял это с первого взгляда. Он восторженно стиснул мою ладонь и заговорил про крикет. Мне это показалось весьма странным для американца, но выяснилось, что ему довелось играть в детстве, причем не без успеха.[1147] Кастер ревниво вслушивался в нашу беседу, которая любому непосвященному казалась сущей тарабарщиной, и заметил наконец, что эта игра, похоже, пустое времяпрепровождение. Бентин вскинулся:

– А вы, полковник, хотя бы представляете, какая игра имеется в виду? Поцелуй в кругу или жмурки?

Кастер обжег его взглядом и повел меня знакомиться с Киу, веселым чернявым ирландцем, родня которого служила в английской армии. Это Кастеру тоже не очень понравилось – он считал меня своей добычей, и не хотел ни с кем делить. При встрече с еще одним офицером, Мойленом – парнем, выслужившимся из рядовых и во всем облике своем сохранившим печать сержантских дней, – Кастер не удержался от бестактности прилюдно упомянуть про этот факт.

Имелась в форте и сильная прокастеровская группировка: брат Том, с которым я был знаком, и еще один брат, Бостон – человек гражданский, но занимавший пост снабженца. Еще одним сторонником являлся Кэлхаун, шурин Кастера, парень вроде бы приличный. Но, на мой взгляд, изобилие родственников в полку до добра не доводит: сделайте полк семейным делом – и получите проблемы: дом и службу надо разделять. Не поймите меня превратно: я совсем не имею в виду, что нездоровая обстановка в офицерском собрании послужила причиной последующего несчастья, так же как не хочу сказать, что балаклавская катастрофа произошла из-за раздора между Луканом и Кардиганом. Оба поражения были неизбежны, будь даже кастеровский Седьмой кавалерийский собранием единомышленников, а Лукан с Кардиганом – друзьями не разлей вода. Я просто рассказываю о том, что видел.

Сам форт оказался довольно унылым местечком. Он располагался на равнине к западу от реки и стоял посреди голой прерии, в которой по ночам выли койоты. Бисмарк, жалкое поселение с конечной станцией Северо-Тихоокеанской железной дороги, находился милях в четырех, на восточном берегу. Я совершил туда вылазку и возблагодарил Бога, что не остановился там – хотя город кипел жизнью и быстро строился, он выглядел весьма неухоженным: кругом мусор, грязь, повсюду зазывалы, проходимцы и бандиты, а винные лавки и публичные дома открыты днем и ночью. Я нанял двуколку и поездил по окрестностям, и хотя в сельском хозяйстве соображаю плохо, пришел к выводу, что Корпорация Верховий Миссури отхватила недурной кусок: сообщение по железной дороге и реке, миллионы акров незанятой плодородной земли. Единственное, чего пока не хватало компании, так это нескольких тысяч трудолюбивых капустогрызов[1148], которые будут эту землю обрабатывать.

Впрочем, это не то место, в котором я склонен задерживаться, и только мысли о соблазнительной миссис Кэнди делали жизнь в форте Линкольн терпимой в течение этих двух недель. Боже, какие неудобства приходилось мне выносить ради новой юбки! Но тесное знакомство с этой я предвкушал с особым пылом – все ваши податливые красотки в подметки не годятся таким вот хладнокровным недотрогам, коли дойдет до дела. Надо признать, все было не так уж плохо: Либби Кастер и прочие офицерские жены из кожи лезли вон, чтобы я чувствовал себя как дома, Бентин удовлетворял мой солдатский интерес, знакомя с фортом, и мне удалось составить ясное представление о прославленном Седьмом кавалерийском, о котором вам, не сомневаюсь, многое приходилось слышать.

Для своего времени и места плохими я бы этих парней не назвал. Не сравнить, конечно, с кавалерией Джонни Реба[1149], Легкой бригадой Кардигана или Тяжелой Скарлетта, конницей юнионистов в годы Гражданской войны и даже с сикхскими или пенджабскими конными частями, но те, по большей части, имели военную закалку. А вот Седьмой – нет. Мне приходилось слышать, что это был лучший кавалерийский полк американской армии своего времени, и это вполне может быть правдой. Еще их называли сборищем пьяниц, негодяев и неудачников, но это уж точно ложь. Тут встречались паршивые овцы, но не чаще, чем в любом другом полку. Но эти парни были чертовски молоды. Я наблюдал за отрядом Кэлхауна на учениях: действовали солдаты довольно слаженно и в седле держались хорошо, но столько юных лиц мне ни разу еще не доводилось видеть. Мне говорили потом, что треть из них ни разу не встречалась с врагом. Это пустяки: думается, из нашей Легкой бригады едва один из десяти нюхал порох до высадки в заливе Каламита[1150], а ведь ребята показали себя в бою лучшими из лучших. Превосходный полк вышел бы из Седьмого кавалерийского, дай вы ему немного времени, чтобы поучиться своему ремеслу. Там служили отличные парни, и не верьте, если кто будет утверждать иное. Когда пробил их час, даже Джеб Стюарт или Оливер Кромвель не смогли бы сделать ни на йоту больше.

В этом, должен признать, большая заслуга Кастера. За десять проведенных в лагере дней он безбожно муштровал как солдат, так и офицеров. Если и можно было найти в полку слетевшую подкову, стертую лошадиную спину или драгуна, не знающего своего правофлангового, уж командира в этом не обвинишь. Он носился со своей частью, как жених с молодой, не в силах вдоволь наиграться и оставить ее одну. Одновременно Кастер постоянно дискутировал с Терри, который перебрался поближе к войскам. Вокруг царила суета: инспекции, выдача рационов, оружейники и коновалы сбивались с ног, курьеры день и ночь сновали между штабом и телеграфом. Откуда, черт возьми, черпал Кастер энергию, чтобы успевать заниматься всем этим, я только диву даюсь.

По мере приближения к походу он все больше напоминал мальчишку на каникулах, даже стал сносно вести себя с Бентином и Мойленом, устраивал вечеринки в своем доме, один раз даже, помнится, с представлением самодеятельного театра. В комедии про разрыв помолвки я сыграл судью Пуффенстаффа, вынеся публичное порицание всем юным дамам за хихиканье и приговорив Тома Кастера к высылке в колонии за флирт. Играм и шарадам не было конца, так же как пению под пианино. Как сейчас, стоит перед глазами: юный Рид, племянник Кастера, переворачивает для Либби ноты, а Терри, прикрыв глаза, выводит своим шикарным тенором: «Мой старый домик в Кентукки» и «Моя любимая, как красная, красная роза». Кастер, откинувшись в кресле, не сводит с супруги сияющих глаз, а та, оторвавшись от музыки, бросает в ответ любящие взгляды. Киу, размякший от чувств и горячительных напитков, бормочет: «О, Боже, ге-енерал, какой удивительный талант, какой талант!» Молодежь танцует в свете очага, отбрасывающего яркие блики на бревенчатые стены и бизонью голову, висящую над каминной полкой. Потом Кэлхаун топает ногой, Либби улыбается Кастеру и берет бодрый ритм. Все пускаются в пляс, а сам Джордж затягивает своим надтреснутым баритоном. Половицы скрипят, ноги стучат, бокалы на столе звенят в унисон хором распеваемым куплетам:

Мы вздуем от души бейлифа,

И угостим пинком шерифа,

А ну-ка, руки прочь от нас,

Коль шкура дорога и глаз!

Не воду, а лишь эль мы хлещем,

И красотой ногтей не блещем,

Никто за долги не сядет в клеть,

Пока силы есть «Гэрриоуэн» петь![1151]

Им было невдомек, что я не подпеваю. Перед мысленным моим взором стояли жалкие остатки Легкой бригады, заточенные в грязном госпитале под Ялтой, хрипевшие те же самые слова в глупой гордости от того, что совершили подвиг, бывший не под силу никаким кавалеристам, кроме них. Мне вспоминались изможденные лица, ужасные раны и весь тот беспросветный кошмар, через который мы прошли, заплатив жуткую цену. И эта песня казалась мне не слишком счастливой, чтобы ее петь, вот и все.

А вот Кастер никак не мог успокоиться – помню, как он насвистывал «Гэрриоуэн» даже в вечер накануне выступления частей Терри. Я тогда зашел в его кабинет, чтобы пожелать доброй ночи. Джордж собирал свой саквояж – укладывая, среди прочего, том «Войны на Полуострове» Нэпьера, – и спросил меня бодрым тоном:

– Мне все-таки не удастся уговорить вас поехать с нами? Я беру с собой Босса и Оти Рида, и того малого из газеты – они все гражданские. Ваши торгаши из Бисмарка не подождут до нашего возвращения, а?

Я рассказал ему про свои дела – строго по секрету и не сообщив про пол президента корпорации – вдруг они с Либби проболтаются Элспет?

– Перестаньте искушать меня, Джордж, – говорю я, весь рвение. – Вы же знаете, мне только дай седло! Впрочем, вряд ли вам понравится иметь рядом настоящего кавалериста – я же буду лезть со своими советами.

– Ого! Острим, значит? – весело отзывается он. – Я звал вас только потому, что думал – вдруг для присмотра за ремонтными лошадьми пригодится?

– Еще слово в этом духе – и я предложу свои услуги Бешеному Коню, – говорю. – Хоть немного поквитаюсь с вами за Йорктаун[1152], или как так его звали.

Короче, несли милый вздор, радовавший его до бесконечности.

– Буду высматривать вас в первом же военном отряде! – воскликнул он, но тут вдруг посерьезнел. – Но честное слово, дружище, даже не знаю, как вас благодарить. Не знаю, что убедило Гранта, но… Я знаю, что, кроме вас, не нашел бы лучшего заступника, право слово! – Кастер с жаром стиснул мою ладонь. – Если бы я мог отплатить вам за доброту!

– Ну, в таком случае, если встретите Маленького Большого Человека, пните его в зад.

– Я сделаю даже лучше! – взвивается он. – Принесу вам его скальп![1153]

Несмотря на утренний туман и прохладу я счел своим долгом выползти из постели и проводить их: нет зрелища, греющего сердце сильнее, нежели вид войск, уходящих в битву, при условии, что ты с ними не идешь. Кастер проехался вдоль выстроенного повзводно полка, занимая место во главе. Гарнизонные ребятишки маршировали, изображая солдат, кавалеристы слезли с седел, чтобы попрощаться с женами. Объятия и рыдания были прерваны ревом приказов, Либби с сестрой, решившие проводить отряд на несколько миль, заняли места подле Кастера, Терри и штабные сделали мужественные лица. Прозвучали команды «по коням!» и «ма-арш!», и полк, разделенный на две колонны под началом Рино и Бентина, двинулся, угостив нас очередной порцией «Гэрриоуэна» и «Желтой ленты».

Зрелище было впечатляющее: позвякивает сбруя, каждый всадник в синем мундире вооружен парой револьверов и карабином – сабель не было, как я отметил, – флажки вьются на ветру. Оркестр грянул «Девушку, которую я покинул» – по этому сигналу женские завывания зазвучали с новой силой, но потонули в укрепляющей дух акции, которую затеял импозантный англичанин в гражданской одежде и с роскошными бакенбардами. Стоя у главных ворот, он вскинул шляпу и провозгласил тройное ура и «тигра впридачу» в честь этих отважных парней. Все завопили, и кавалеристы выехали на равнину, где к ним присоединились скауты-арикара со своими пестрыми одеялами и пернатыми уборами. Следом двинулись три роты пехоты, взвод картечниц Гатлинга, фургоны и мулы обоза. Воздух потемнел от пыли, вдали затихала музыка, восходящее солнце бросало луч-другой на марширующие по прерии колонны. Глядевшая им вслед из форта Линкольн молчаливая толпа стала небольшими группками рассеиваться. Безмятежность утра нарушали только негромкий говор и топот ног.

Следующие десять дней были адом. Я оставался в доме Кастера, по которому Либби и Маргарет бродили, как две из трех парок[1154], бледные и целиком погруженные в мысли об ушедших на войну мужьях. Однажды я застал Либби в кабинете Кастера. Положив голову на стол перед его портретом, она безутешно рыдала. Мне удалось выскользнуть незамеченным. Еще немного, и я начну пить. И до сих пор ни единой весточки от этой элегантной шлюхи Кэнди. «Неужто все это изощренный обман?» – думал я, отправляясь каждый день на пристань Бисмарка в надежде услышать про пароход. «Да брось ты, Флэш, – скажете вы, – что ты так уцепился за эту юбку? Нам ли не знать, сколько у тебя их было, и этого вполне достаточно, чтобы понять – в темноте они все на одно лицо, не так ли?» «Спорить не стану, – отвечу я, – как правило, это так. Но зато иногда попадается настоящий первый сорт. Вспомнить хотя был Лолу, Касси, Клеонию, императрицу Цыси или Лили Лангтри: это дорогого стоит». Всему причиной страсть, знаете ли. Это как у ополоумевшего юнца, который не может ни есть, ни спать – все грезит о своей милой. Разница в том, что предел мечтаний сопляка – быть рядом с предметом обожания, я же намеревался сполна насладиться им. Вы меня, надеюсь, понимаете. Кроме того, можете называть меня влюбчивым, если угодно, но за три недели пребывания в форте Линкольн я истомился по президенту Корпорации Освоения Верховий Миссури, как сектант по раю небесному.

Наконец двадцать седьмого она приехала, едва не обогнав телеграмму: «Прибываю на „Дальнем Западе“. До скорой встречи. Кэнди». Гудя, пароход с кормовым колесом подходил к пристани. На палубе виднелась высокая фигура: одна рука в элегантной перчатке лежит на поручне, лицо прикрыто широкой шляпой с пером. На берег полетели швартовы, колесо закрутилось назад, и когда спустили трап, я с трудом протолкался через толпу к миссис Кэнди, стоявшей рядом с сероглазым и седоусым субъектом в лоцманской фуражке. Она была сегодня в платье цвета бронзы с меховой накидкой, пером и повязкой на глазу в тон одежде. Президент удостоила меня легкой безразличной улыбки и резкого, по-американски, приветствия:

– Доброе утро. Капитан Марш – это сэр Гарри Флэшмен. Капитан был любезен зарезервировать для вас каюту на носу, подальше от колеса. Надеюсь, вас устроит. Ага. Багаж с вами? Нет? Капитан, не затруднит ли вас перенести его на борт? – Ледяной глаз обратился на меня. – Нам необходимо много чего обсудить до отплытия, поэтому не стоит терять времени. Я разложу бумаги в передней части главного салона, капитан. Буду очень признательна, если вы распорядитесь не тревожить нас. Оу-кей. Прошу сюда, сэр Гарри.

Тутошние пароходные шкиперы никому не позволяют себе указывать, и меня удивило, когда Марш покорно улыбнулся и исчез. Миссис Кэнди вплыла в главный салон и проследовала в переднюю его часть, отделенную ширмой, где на столе была расстелена большая карта и разложены блокноты. Повернувшись ко мне спиной, дама скинула меховой палантин, сняла шляпу и стянула перчатки элегантными движениями, которым не помешало бы музыкальное сопровождение. Я окинул взором гибкий стан и лебединую шею и облизнулся.

– Надеюсь, пребывание здесь не показалось вам скучным, – не оборачиваясь, безразличным тоном говорит она. – Полагаю, вам уже удалось ознакомиться с городом и округой. Ага. Как можно понять из этой карты, наиболее интересующие нас районы расположены…

Я подошел со спины, ухватил в каждую ладонь по груди и пылко сжал.

– …по преимуществу на южном берегу реки между Бисмарком и фортом Буфорд, что на Территории Дакота. Пока мы не в силах их контролировать, но переговоры с правительством идут полным ходом…

Плоть под моими ладонями трепетала, как желе, в отличие от ее голоса.

– …и после урегулирования разногласий с Северо-Тихоокеанской железной дорогой мы сможем заполучить земли к северу от их путей, что позволит нам расширить свои владения вплоть до Йеллоустона в ближайшие год или два. Оу-кей. Пока же…

Я уже целовал ее шейку, продолжая перекатывать груди.

– …пароход отвезет нас вверх по реке. Он в данный момент арендован армией для доставки припасов той вашей экспедиции, но мне удалось договориться с директорами компании Коулсона, чтобы нам разрешили плыть на нем. Свободных кают тут достаточно…

Оставив одну руку заниматься делом, я положил другую ей на талию и развернул даму лицом к себе.

– …и через несколько дней вы будете знать об этих землях все, что необходимо и сможете решить, как лучше обратиться к князю Бисмарку. Оу-кей.

Черный глаз был холодным, как рыбья спина, а губы плотно сжаты. Так она могла выглядеть в миг выступления перед своими акционерами. Что, собственно, и делала сейчас.

– К черту земли, к черту Бисмарка и к черту вас, – говорю я, снова завладевая обеими грудками.

– К черту меня, сэр Гарри? Судя по вашим действиям, – она опустила взгляд на мои руки, – я решила, что нравлюсь вам. – Кэнди повернула голову, взяла со стола сигарету и сунула ее в рот. – Приступайте прямо к делу, если вам угодно, – добавила она, чиркнув спичкой и поднеся ее уверенным движением к сигарете. – Меня это не смущает. У вас отлично получается – надо полагать, вам не занимать опыта. Ага. – Она аккуратно выдохнула дым в сторону. – Как и мне.

– Но вы, видимо, слишком холодны, чтобы демонстрировать его? – говорю я, искусно лаская ее.

– С какой стати? Мне и так хорошо… Левую немного сильнее, если не возражаете. Аг-ах. – Она несколько резко пыхнула своей проклятой цигаркой. – Оу-кей. Я думаю, что на пока достаточно, не возражаете? Если вам не довелось заметить, на этих окнах нет штор.

Не успел я опомниться, как она выскользнула у меня из рук и оказалась по другую сторону стола.

– Надеюсь, вы уловили кое-что из того, что я показывала вам на карте…

– Идите-ка сюда, дорогой мой президент, – прохрипел я, но она решительно поставила между нами стул, отрезая пути подхода.

– Нет. Давайте начистоту, полковник, – полагаю, мы можем отбросить формальности и забыть про это глупое «сэр»? Отлично. То, что я сказала вам про инициал «Б», обозначающий «бизнес», это правда. С вами я дважды нарушила свое правило: первый раз, чтобы задобрить вас, а сейчас только потому, что вы все равно попытались бы сделать это силой и мне пришлось бы ударить вас по пальцам ноги…

– Проклятье! Да вы наслаждались каждой минутой!

– Я – президент корпорации. Оу-кей. Но не собираюсь нарушать свои правила снова. И вам не позволю. В часы работы мы занимаемся работой – я вложила в это предприятие кучу денег, поэтому – сначала бизнес, и если кому-то это не по нраву, то станция поблизости. Ага. В нерабочее время мы можем… можем делать, что нам нравится. Оу-кей.

Она вернула стул на место и замерла, выпрямившись – не заносчивая или высокомерная, просто деловая и собранная. Я вежливо похлопал в ладоши и улыбнулся.

– И что нравится госпоже президенту?

Она раздраженно взмахнула сигаретой.

– Мы теряем время. Ну ладно. Мне нравится делать бизнес и нравятся деньги, но не только это заставило меня поехать с вами смотреть Территорию Дакота. Я вполне могла поручить это другому лицу. Когда возник этот проект и кто-то упомянул ваше имя, я его слыхом ни слыхивала, но звучало оно как то, что нам нужно. С точки зрения бизнеса. Оу-кей? Потом увидела вас в «Бревурте» – она стряхнула пепел и пристально посмотрела на меня. – И подумала в точности то же, что и вы, когда увидели меня.

Кэнди села за стол и начала просматривать бумаги.

– Неужели. И что же я подумал, скажите на милость?

Она наклонилась, изучая карту.

– Вы подумали: «Хм, а вон та красотка с повязкой на глазу совсем не дурна. Славно было бы затащить ее в постель». – Ее рука указала на стул напротив. – Давайте приступим к работе, а?

Один из секретов моего успеха у женщин состоит в том, что, какими бы противоречивыми, холодными или даже извращенными не были их повадки, я всегда подстраиваюсь под них – когда дело того стоит. Это прямо-таки сводит их с ума. Весь этот строгий вид не одурачил меня – она, насколько я мог судить, имела бешеный темперамент, но хотя у нее могло быть мужчин побольше, чему у Мессалины, всегда опасалась неудачи (повязка на глазу не придает уверенности, это факт). Поэтому, будучи женщиной до мозга костей, изображала из себя недотрогу, давая понять: держи дистанцию, дружок, пока я не дам команду. Старый добрый доктор Флэши знал эти симптомы. Как и методы лечения. Так что позволял ей болтать сколько вздумается про все эти оценки, опционы, ипотеки, эмиссии и гранты, наслаждаясь лицезрением ее профиля и с жадностью дожидаясь конца рабочего дня.

Во время обеда нам пришлось прерваться, так как на борт прибыли Либби Кастер и гарнизонные жены. Либби, разумеется, было известно, что я здесь по делам, но, увидев, какие формы имеет это «дело», она громко присвистнула. Позднее я выяснил, что Либби пыталась уговорить капитана отвезти ее вверх по реке, дабы она могла встретиться со своим супругом, когда «Дальний Запад» доставит припасы в лагерь на Йеллоустоне. Но Марш отказал под предлогом, что пароход находится в распоряжении армии и не берет пассажиров. «А как же эта женщина, Кэнди?» – спрашивает тогда Либби, на что Марш заявляет, что это совсем другое дело: насчет нее у него есть прямое распоряжение владельцев. Так что бедняжка Либби сошла на берег в полном расстройстве, подчеркнуто холодно распрощавшись со мной.

Что вызвало у меня интерес, так это авторитет, которым, безусловно, обладала эта «мадам Кэнди». Я потихоньку расспросил Марша. По мнению капитана, президент представляла собой важную шишку в мире коммерции и была в очень хороших отношениях по крайней мере с одним из его директоров. Насколько близкие это отношения, добавлял он сухо, не ему судить.

Вверх по реке мы отправились наутро после одной из самых огорчительных ночей в моей жизни. Весь день моя очаровательная компаньонка держала меня на расстоянии, и к моменту отхода ко сну я достиг температуры, близкой к точке кипения. Но вот незадача: погрузка припасов на «Дальний Запад» продолжалась всю ночь, а это означало, что наше отделение салона было оккупировано армейскими чиновниками и прочим сбродом. Поскольку двери кают выходили в салон, не представлялось ни малейшей возможности юркнуть к соседке. Я лежал, скребыхая зубами и слушая стук перегружаемых тюков и перебранку носильщиков, и размышляя о том, что в каких-то трех футах за стеной находится никем не востребованное роскошное тело. Наутро она снова была вся с этой треклятой буквы «Б», и мы целый день проторчали на палубе пыхтящего против течения «Дальнего Запада». Она указывала на интересующие нас участки прерии и мы определяли их местоположение на карте. Но зато теперь пароход был полностью в нашем распоряжении – Марш с помощниками размещался на корме, как и единственный кроме нас пассажир, молодой журналист, ехавший освещать военную кампанию.

Весь день я послушно не распускал рук – не без усилия, признаюсь, поскольку трудно было удержатся в момент, когда мы вместе склонялись над картой и все это роскошество оказывалось в такой соблазнительной доступности. Это почти заставляло меня забыть о риске поплатиться пальцем. Я знал, что ей тоже приходится нелегко – это было видно по ее прерывистому дыханию и манере класть руку на бедро. «Вот и прекрасно, – думаю, – пусть похотливая кошелка потомится». Но все же я был захвачен врасплох, когда миссис Кэнди с треском захлопнула блокнот, бросила взгляд на маленькие золотые часики, пришпиленные к платью и объявила:

– Шесть часов. Ага. На сегодня достаточно.

Я беззаботно заметил, что до обеда еще добрый час. Она стояла, разминая в руке сигарету. На ней был малиновый наряд с бархатной наглазной повязкой. Дыхание ее сделалось немного неровным, а гортанный голос произнес:

– Я не голодна. А вы?

– Марш и прочие сочтут странным, если мы не явимся.

– Кого заботит, что они подумают – это только прислуга, – бросает она. – Оу-кей… В моей каюте или в вашей?

Мне приходилось в своей жизни получать скромные предложения, но, будучи, как всегда, галантным, я предоставил право выбора ей.

– Ваша, – говорит она и подает руку. Принимая ее, я положил палец на пульс – пациент находится в удовлетворительной стадии возбуждения. Я поинтересовался, не желает ли она сменить костюм на нечто менее формальное, но Кэнди облизнула полные губы и издала бурный вздох.

– Нет, – отвечает. – Мне хочется наблюдать за вами, пока вы будете смотреть за тем, как я раздеваюсь.

Надо сказать, делала она это искусно, потратив не менее получаса. Медленно стягивая кружево и расстегивая пуговицы, она не на миг не отрывала взгляда от моего завороженного лица. И ни разу не сбилась и не потеряла самообладания, хотя я понимал, насколько нарастает ее внутренний трепет по мере этой хитроумно устроенной задержки.

– Вам доводилось проделывать такое прежде? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Ага.

– Скажите, миссис Кэнди: вы улыбаетесь когда-нибудь?

На несколько секунд она повернулась к зеркалу, поправляя повязку на глазу, представлявшую в данный момент единственный предмет ее одежды, потом обратилась ко мне.

– Не вижу ничего смешного, – отвечает Кэнди, и я не беру на себя смелость описать впечатление, которое производила она, стоя во весь свой царственный рост, одна рука на невероятно тонкой талии, другая свободно свисает вдоль. Я пожирал ее глазами добрую минуту. Мне доводилось видеть красоту, но это был предел совершенства, и вставая, я ощутил, что воротник вдруг стал мне как-то тесен. Она тем временем усаживается на стул, скрещивает ноги, закуривает, выпускает струйку дыма и наклоняется, опершись локтем на туалетный столик.

– Оу-кей, – говорит. – Теперь ваша очередь.

* * *

Справедливости ради должен признать, что, когда миссис Артур Кэнди, президент корпорации Освоения Верховий Миссури, соблаговолила наконец перейти к делу, она с избытком оправдала самые смелые ожидания. Но ждать этого пришлось долгонько: я всегда почитал Сьюзи Уиллинк мастерицей по части оттяжки главного действия, но по сравнению с новой моей любовницей Сьюзи показалась бы торопыжкой. Прошел битый час, прежде чем мне удалось уложить ее в постель – девица была слишком крупной, чтобы легко управлять ею. Но даже принявшись за работу, Кэнди действовала с такой ленивой прохладцей, что в пору было с ума сойти, если бы не поразительное искусство, которое она выказывала. В результате, когда она тщательно оделась и выскользнула за дверь, прошептав: «Ага. Оу-кей», на прощание, в кровати остался лежать лишь жалкий призрак по имени Флэшмен.

Я размышлял, доводилось ли мне переживать подобное. Да, раз, наверное, тысячу, но никогда это не проделывалось с такой беспощадной неторопливой эффективностью. Теперь понятно, почему днем любовь для нее под запретом – в противном случае ни о какой работе не могло быть и речи, и ко времени чаепития на ее руках остался бы лишь бездыханный труп делового партнера. Что ж, круиз обещал быть превосходным, и под убаюкивающий рокот колеса я начал уже погружаться в дрему, как некий странный звук, приглушенный, но недалекий, медленно вернул меня в сознание. Я сонно вслушался, и волосы зашевелились у меня на затылке. Но нет, я, должно быть, ошибся. Видно, это шелест воды, рассекаемой судном, а вовсе не то, что показалось сначала, а именно: иступленные рыдания, доносящиеся из каюты миссис Кэнди.

5 / XIX

Если вы удосужитесь заглянуть в судовой журнал «Дальнего Запада», то найдете там исчерпывающий отчет о плавании парохода по Миссури и Йеллоустону в этот и последующие дни, но для моего рассказа довольно перечисления голых фактов. Взгляда на карту будет достаточно, чтобы увидеть наш маршрут. Пароход вез фураж и снаряжение для колонны Терри, направлявшейся строго на запад из форта Линкольн через Территорию Дакота к устью реки Паудер. С запада, навстречу ей, вдоль Йеллоустона двигалась пехтура старины Гиббона. Генералам предстояло объединить силы и вторгнуться в дикие земли между реками Бигхорн и Паудер. Где-то там скрывались враждебные шайки индейцев – никто не знал точно где, поскольку редкий скаут или траппер отваживался ступить на эту территорию. Крук с третьей колонной маневрировал на юге, не имея соприкосновения с Терри, но Кастер заверял меня, что они накрепко зажмут сиу в клещи своими тремя отрядами.

Вас может удивить, как я мог предаваться беззаботному разврату на судне, оказавшемся в такой опасной близости к театру боевых действий, но все выглядело не так уж страшно, если смотреть из жарких объятий миссис Кэнди или с надежной палубы «Дальнего Запада», поднявшегося по Миссури до форта Буфорд, а затем свернувшего в обрамленную прелестными рощицами долину реки Йеллоустон. Прежде всего, войны как таковой и не ожидалось – самое большее, случится пара перестрелок с наиболее упрямыми шайками, да и развернутся эти события существенно южнее Йеллоустона, заслоненного от сиу многочисленной и мощной армией. На деле есть в этом нечто очень даже приятное – ты находишься на задворках событий, так сказать, в совершенной безопасности, проводя дни, бездельничая или болтая с Маршем и его парнями, а по ночам наслаждаешься своей «конфеткой»[1155] – простите за каламбур, – а потом засыпаешь под монотонное хлопанье колеса по воде. Йеллоустон – одна из самых прекрасных речных долин, которые мне приходилось видеть: поросшие лесом берега, островки, укромные заводи и чистые бурливые воды. Иногда тебе кажется, будто ты попал на Темзу, но проходит час, и вокруг уже пробегают высокие красные обрывы, настолько не похожие на Англию, что и придумать сложно.

В общем и целом это был первоклассный отдых. Президент корпорации делала все, чтобы я остался доволен, хотя в течение дня оставалась такой же деловой, как и раньше. Я надеялся, что после форта Буфорд она немного оттает – в конечном счете ее затея с Бисмарком стала мне вполне ясна, как и тип земель, на которых ей предстоит воплощаться. Я даже набросал (ничтоже сумняшеся) письмо к Отто, в котором изложил план и просил одобрить его. Одному Богу ведомо, как поступил Бисмарк, увидев мою закорючку – если депеша, конечно, дошла до него. Миссис Кэнди сдержанно одобрила и заявила, что покажет письмо директорам. «Вот и отлично, – думаю. – Теперь самое время нам познакомиться поближе не только плотски, но и духовно». Ничего подобного: «Б» в смысле «бизнес» продолжала довлеть от завтрака до обеда. Она делала заметки в блокноте и рисовала схемы участков по Йеллоустону, как заправский маленький землемер, и если кто-нибудь увидел бы нас на палубе или в салоне, то принял бы за добрых попутчиков, которые подчеркнуто вежливы друг с другом, но не более.

Меня это мало волновало: было даже пикантно наблюдать, как эта уверенная в себе, резкая американская бизнес-леди, воплощенная эффективность и энергия, с наступлением сумерек превращается в самую похотливую из наложниц. Я говорю «наложницу», потому что любовниками мы не являлись. В промежутке между постельными раундами она могла поддержать, без особого интереса, светскую беседу, но не было в ней ни намека на интимность, которая есть у любовниц или дорогих шлюх. Трудно сказать, в какой степени наслаждалась она нашими спаррингами. Много ли удовольствия черпает беспросветный пьяница, выпив очередной стакан? Ею владела неутолимая похоть, заставлявшая ее действовать все в той же неторопливой, но продуктивной манере. Она была похожа на не знающую устали прекрасную машину. С моей точки зрения, это идеально – меня ведь интересует плоть, и будь Кэнди нежной или любящей, то быстро наскучила бы мне. Но рассудочная страсть, с которой она получала и отдавала удовольствия, не требовала ничего, кроме выносливости.

С другими мужчинами на борту она держалась вежливо, но холодно. Двое армейских офицеров, которых мы согласились подвезти, попытались проявить галантность, но получили от ворот поворот. Одному, как подозреваю, досталось-таки по пальцам ног – я подметил, как он нырнул за ней однажды на переднюю палубу, а вышел с красным лицом и заметно припадая на ногу.

Марш и его помощник Кэмпбелл, скорее всего, знали, как обстоят дела у нас с Кэнди, но тактично молчали. Капитан вообще был первый сорт – отличный лоцман и шкипер, парень суровый, но умеющий рассказать занимательную историю, раздавить бутылочку или перекинуться в юкер[1156].

Через десять дней после выхода из Бисмарка мы достигли устья реки Паудер, где располагался крупный военный лагерь. С учетом прибытия авангарда Терри и приближением колонны Гиббона там царила жуткая суета. «Дальний Запад» без конца перевозил с берега войска, припасы и оружие, его палубы превратились в бедлам, а наш салон оккупировали соскучившиеся по удобствам штабные всех мастей. Курьеры носились туда-сюда, на лугу вырос целый город из палаток и навесов, лес гудел от шума, производимого людьми и животными. Слухи о перемещениях индейцев на юге стремительно появлялись и так же стремительно развеивались, никто не знал, какого черта тут творится. Короче, все было так, как во время начала любой кампании, какую мне доводилось видеть.[1157]

Терри если и изумился моему появлению, то не огорчился, и был сама любезность, когда я представлял ему миссис Кэнди. Штабные глазели на нее с затаенным вожделением, а на меня с завистью. Марш объяснил наше присутствие, и поскольку «Дальний Запад» способен был вместить больше пассажиров, нежели имелось офицеров штаба, никто не возражал против нас. Терри был откровенен со мной – в Кемп-Робинсон мы сдружились, а я чувствовал, что новые обязанности заботят его. Ему никогда не приходилось участвовать в кампаниях против индейцев, во мне же он, бедняга, видел авторитета по части сиу. Зная, что мне пришлось понюхать пороху на фронтире, генерал частенько расспрашивал меня в своей деликатной, спокойной манере. Не по части того, что ему делать, понятно, а насчет моих соображений, не мог ли Пятнистый Хвост за зиму несколько образумить непримиримых, и нет ли риска, что в агентствах произойдут восстания. Беспокоило его и еще кое-что.

– Джордж Кастер не брился с момента выхода из форта Линкольн, – поделился он. – Это мелочь, но она меня беспокоит. Никогда не видел его таким меланхоличным и беспокойным. Я начинаю сомневаться, правильно ли поступил, советуя Гранту дать ему шанс.

– Это все нервы, – говорю. – Пусть доктор пропишет ему слабительное. Джордж из-за этой кампании извелся, как кот на раскаленной крыше, а двухнедельное рысканье по пустой прерии явно не способствовало душевному равновесию. Дайте ему настоящее дело – и сразу увидите разницу.

Терри поморщился.

– Между нами говоря, я заметил, что втихую он оспаривает мой авторитет. Остается надеяться только, что ему хватит ума не вообразить себя тем, кому… кто может действовать, как ему заблагорассудится. Вы меня понимаете?

Я спросил, что именно ему довелось слышать. Он ответил, что, в принципе, ничего такого, просто у него такое ощущение, что Кастер рассматривает задачу Терри как обеспечение Седьмого кавалерийского транспортом и припасами, военные же вопросы оставляет за собой. Я заверил генерала, что такого мнения придерживаются все кавалерийские командиры, приведя в пример своего старого приятеля Кардигана, который не терпел ни малейшего вмешательства со стороны вышестоящих.

– Это тот самый, который вел вашу легкую кавалерию под Балаклавой? – задумчиво спросил Терри, после чего ушел в себя, а потом и вовсе откланялся, готовясь испить горячего пунша и пойти в кровать.

У меня самого брови на лоб полезли, когда через пару дней пожаловал мой приятель собственной персоной. Вид у него был бравый: кожаная куртка с бахромой, алый шарф поверх мундира, но лицо, как у позавчерашнего покойника. Он прыжками взбежал по сходням, отдавая на ходу команды ординарцу и нетерпеливо похлопывая перчатками по ноге. При виде меня Джордж моментально расцвел, но тут же скис, выяснив, что Либби нет на борту.

– Почему вы ее не взяли? – обиженно спросил он. – Кто сказал, что ей нельзя ехать? – Его глаза нервно блестели, щеки под двухнедельной щетиной ввалились, волосы были коротко острижены. Выглядел он еще более худым и изможденным, чем тогда, в Вашингтоне. – Как скверно! Как будто мало мне еще бед!

Я сообщил ему, что Терри в салоне. Он фыркнул и отправился пенять Маршу на то, что тот посмел не пустить Либби.

С тех пор «Дальний Запад» превратился в помесь отеля со штабом. Офицеры последнего целый день работали в салоне, а несколько парней из Седьмого, включая Тома и Бостона Кастеров, да и кое-кто из ребят Терри, тоже валялись по койкам, бездельничая. Миссис Кэнди большую часть дня проводила у себя в каюте, а вот мне приходилось терпеть бесконечные визиты своих приятелей. Я убеждал их, что они представители еще совсем молодой армии и понятия не имеют о том, как правильно готовиться к кампании. Присутствие Кэнди дало Кастеру дополнительное основание негодовать на Марша по поводу Либби. Он отказался жить на корабле и разбил палатку на берегу. «Наш замшевый Ахиллес», – подтрунивал над ним Бентин, подмигивая мне поверх трубки.

Пока экспедиция неспешно двигалась вверх по Йеллоустону, я наслаждался жизнью по полной. Днем наблюдал за войсками на берегу, болтал с парнями в салоне, по вечерам играл в покер, выпивал, а по ночам отрывался с миссис Кэнди – Терри, да хранит его Господь, не поощрял поздних посиделок и сразу с наступлением темноты отправлял всех спать. Я слушал разговоры о войне и с удовлетворением отмечал про себя, что в кои-то веки мне до всего этого нет никакого дела. Когда колонны уйдут за горизонт, я так и останусь проводить свои дни в покое и разврате, наслаждаясь идиллическими видами. Даже не помню, когда попадал в такую малину.

По мере сближения колонн близился решающий момент. В устье реки Танг мы остановились, причалив под высокими обрывами северного берега, тогда как войска встали лагерем на старом торонто[1158] на южном берегу. Там было полно погребальных помостов сиу, по большей части сломанных и заброшенных, но имелось и несколько совсем новых, и солдаты почитали за первоклассный спорт разносить их в куски. Прознав, я заметил Терри, что это плохая забава – прежде всего, скауты из арикара и кроу будут очень не довольны, – и тот распорядился прекратить. Если вас удивляет, какое Флэши до этого дело, скажу: мне достаточно долго и много пришлось повоевать, чтобы усвоить железное правило, пусть, может, и глупое на вид – никогда не шути с местными богами. Это не проходит даром.

Вскоре вся экспедиция загудела – пришли первые достоверные новости о кочующих на юге индейцах. Рино ходил в разведку и нашел место, где недавно располагался лагерь из нескольких сотен типи, а также четкий след, ведущий на запад, к горам Бигхорн. Кастер прямо подпрыгнул.

– Охота начинается! – заявил он и вместе с Седьмым помчался к устью Роузбада, навстречу Рино.

«Дальний Запад» опередил их, и я, стоя на крытой тентом палубе, наблюдал за подходом длинных синих колонн, спешащих разбивать бивуаки, когда обнаружил вдруг стоящую рядом миссис Кэнди. Чтобы завязать разговор, я поинтересовался ее мнением о Кастере.

– Говорят, что у него хорошие связи в политике, – безразлично отвечает она. – Ага. Но я не стала бы иметь с ним дела.

– Да? Это почему?

– В бизнесе нужно иметь дело с людьми, на которых можешь полагаться – не обязательно доверять, хотя бы понимать, как они поведут себя в той или иной ситуации. Оу-кей. На него нельзя положиться. Он чокнутый.

– Боже правый, почему вы так решили?

– Ему ведь нравится убивать индейцев, не так ли? – она пожала плечами. – Так говорят. Я имею в виду, что он намерен перебить их во множестве. Здесь. – Ее рука ленивым движением указала в сторону холмов на юге. На ней сегодня было платье из неяркого материала, резко контрастировавшее с темно-розовой повязкой, цветом напоминавшую йеллоустонский закат.

– Ну, он ведь солдат, так же как и я, коли на то пошло.

Она вперила в меня свой холодный оценивающий глаз.

– Убивать, чтобы жить. Ага. Полагаю, ваша совесть достаточно загрубела для этого.

– Это как в бизнесе, насколько могу представить.

– В бизнесе? Зависит от того, какого рода дела вы проворачиваете. Ага.

Под аккомпанемент беготни на главной палубе, пения горнов на берегу, отрывистых команд Марша, направляющего пароход к южному берегу, Кэнди со скучающим видом повернулась и спустилась в каюту.

Было двадцать первое июня, и вечером того же дня Терри довел до своих подчиненных диспозицию на марш. Произошло это в ходе одного из самых странных военных советов, какие мне доводилось видеть. Поскольку это был переломный момент кампании и каждый выживший оставил о нем свои воспоминания: не только кто что сказал, но и чего понял или не понял, кто когда фыркнул или поскреб в заднице, – мне ничего не остается, как последовать общему примеру. Ведь я был там, хотя черт знает, кого там только ни было – ну разве судового кока и кота. Когда Терри собрал старших офицеров, плывший с нами журналист остался в салоне, а миссис Кэнди продолжала лениво перелистывать журнал, сидя ближе к носу, на изрядном отдалении. Я же устроился у переборки, откуда мог видеть карту, разложенную на главном столе.

Терри, элегантный и обаятельный, уселся в центре, обводя присутствующих гостеприимным близоруким взором. Рядом расположился Гиббон – красавец с аккуратно подстриженной бородкой. Я поймал себя на мысли: как часто выдающиеся военные бывают наделены невероятно привлекательными чертами – кому об этом судить как не мне? Кастер примостился на краю; угрюмый и напряженный, он отбивал пальцами дробь. Остальными были: Марш и Кэмпбелл с корабля, Рино, молодой Брэдли (офицер-разведчик), старина Джим «Кузнечик» Брисбин из Второго кавалерийского, «Одинокий» Чарли Рейнольдс (главный скаут Кастера), с рукой на перевязи. Было еще человек двенадцать, их имена я позабыл. Стюард подал кофе. Терри, помнится, потребовал сахару, но его не оказалось; генерал болтал в чашке ложечкой, а мы все ждали.

– Итак, джентльмены, – объявляет командующий. – С завтрашнего дня мы приступаем к настоящему делу. Майор Рино и мистер Брэдли независимо друг от друга провели рекогносцировку и имеются основания полагать, что враждебные сиу направляются к западу с целью пересечь реку Роузбад и достичь холмов Бигхорн. Самая смелая оценка говорит, что там не более восьмиста, ну тысячи воинов, то есть около трех тысяч индейцев в целом. В нашем распоряжении свыше тысячи сабель и шестьсот штыков, не беря в расчет находящиеся к югу силы генерала Крука, составляющие примерно тысячу триста солдат, так что…

– Пардон, генерал, – встревает юный Брэдли – малый, по виду весьма смышленый. – Три тысячи враждебных? Не эти ли цифры фигурировали в отчетах агентств в течение зимы?

Терри кивнул, но сказал, что им можно доверять. Брэдли выразил опасение, что данные занижены, поскольку с наступлением весны многие индейцы могли оставить агентства.

– Я лично видел следы примерно двух-трех тысяч человек, сэр, – извиняющимся тоном говорит он. – И сомневаюсь, что это единственные непримиримые в округе реки Паудер.

– Мне тоже так сдается, генерал, – вставляет Рейнольдс, скаут Кастера, скромного вида юноша, о котором поговаривали как о новом Карсоне. – Подсчеты агентства ничего не значат. Индейцев запросто может оказаться раза в два больше.

– Но это единственные цифры, на которые нам можно опираться, – говорит Терри. – Ну допустим, их тысяч пять. Не будет греха округлить в большую сторону.

– Пять тысяч воинов, – не унимается Рейнольдс. – Не считая женщин и юнцов.

– Вы этого не знаете, – заявляет Гиббон.

– Уж кому знать, как не мне, полковник? – отрезает Рейнольдс, и в салоне слышатся смешки.

– Пять тысяч или десять, Чарли, – резко говорит Кастер, – не слишком большая разница, раз они разделены на шайки, а мы вполне способны противостоять им, даже всем вместе взятым.

Постановив на этом, Терри объявил, что он с Гиббоном двинется вверх по реке Бигхорн с целью перехватить индейцев, следы которых обнаружил Рино. С учетом подступающего с юга Крука враг окажется зажат с двух сторон. Кастер со своей кавалерией тем временем должен форсировать Роузбад и отрезать индейцам пути отступления. Что и требовалось доказать.

– Есть ли вопросы? – подытоживает Терри.

– Где Крук? – спрашивает кто-то.

– Насколько нам известно, – отвечает генерал, – где-то в верховьях ручья Роузбад или реки Литтл-Бигхорн. К несчастью, – говорит он, указав на карту, – этот район здесь четко не обозначен. Может, вы покажете, Брисбин?

Кузнечик Джим кивнул и сделал на карте несколько нечетких пометок. Все посмотрели.

– Точное положение частей Крука не имеет особого значения, – продолжает Терри, – поскольку в распоряжении генерала имеются свои скауты и он движется в тот же район, что и мы.

Чего из нас, конечно же, никто не знал, так это что, хотя Крук действительно был в верховьях Роузбада, ему пришлось пересмотреть свои планы, после того как четвертого дня Бешеный Конь неожиданно напал на него и вынудил остановиться. Но с какой стати было нам заподозрить подобное? Как же, ведь эти индейцы ни за что не станут воевать, не так ли?

– В идеале наши войска и колонна Крука должны напасть на индейцев одновременно, – говорит Терри, – но в отсутствие сообщения на это рассчитывать не приходится.

Кастер вскинул голову.

– Мне поручено предотвратить отход неприятеля к востоку, сэр. – Голос его звучал буднично. – Если он находится в верховьях Бигхорна, то моя конница определенно поспеет туда раньше пехоты полковника Гиббона.

Терри кивнул, воздев палец.

– Именно. Я к этому и подхожу. Если вы обнаружите след индейцев, ведущий к Бигхорну, вы должны пересечь его и выдвинуться к югу, к самому Бигхорну. Таким образом вы окажетесь на позиции к югу от противника, в то время как полковник Гиббон будет подходить с севера. Вам следует объединить силы, а если по пути кто-то из вас встретится с Круком, тем лучше. При любом из раскладов мы должны действовать согласованно, насколько это будет возможно. Задача может оказаться невыполнимой, поскольку наш противник очень подвижен – мы не в состоянии узнать, где именно столкнемся с ним.

Ясно было одно – Терри не желал, чтобы до выхода Гиббона на позицию против сиу предпринимались какие-либо действия. Столь же ясно подразумевалось и то, что ему придется предоставить своим подчиненным определенную свободу, поскольку в столь неопределенных условиях никто не мог предвидеть, какие неприятные (или приятные) ситуации могут сложиться. Все в каюте понимали, что есть один человек, которому важно заставить Терри произнести это вслух.

– Если я столкнусь с индейцами, – тихо начинает Кастер, – прежде чем подойдет полковник Гиббон… – Он не договорил и наклонился, будто рассматривая карту. Мне показалось, что Джордж избегает смотреть на Терри и ждет, чтобы тот сам закончил фразу вместо него. И Терри, желая того или нет, произнес роковые слова, так решительно и так любезно. Мне вспоминается та картина: Кастер чрезмерно внимательно разглядывает карту, Гиббон наполовину повернулся к Терри, который сидит, откинувшись на спинку кресла и обдумывает, что сказать. Я сравниваю это с другим похожим моментом: раскрасневшееся от возмущения лицо Лукана на равнине под Кодык-Койскими высотами и Лью Нолан, прямо подпрыгивающих в седле от нетерпения: «Там, милорд, там ваши пушки! Там ваш противник!» Тогда балом правили гнев и страсть, теперь велась спокойная, вежливая дискуссия. Но конец в обоих случаях был один – кровавая катастрофа.

– Вам следует поступать по собственному разумению, конечно, – кивнув, изрекает Терри. – Невозможно выработать инструкции на все случаи жизни. Но я озвучил свои рекомендации: придерживайтесь их до тех пор, пока у вас не появится веской причины поступить иначе.

Другими словами – делай что хочешь. Именно так и сказал Терри – а куда ему было деваться – и Кастер мог теперь предъявить эти слова любому военному трибуналу. Терри приходилось довериться здравому смыслу Кастера, а генерал понимал, так же как и я, насколько призрачна эта надежда. Но озвучить свои сомнения он не мог. Сэм Грант или Колин Кэмпбелл заявили бы: «Слушай, Кастер. Ты знаешь, чего хочу я, а я знаю, чего хочешь ты и как ты намерен истолковать мои слова в личных интересах, а потом талдычить повсюду, что это я дал тебе добро. Отлично, мы друг друга поняли, и если ты сваляешь дурака, то Богом клянусь, я сверну тебе шею!» Но Терри – мягкий, интеллигентный Терри – не мог произнести ничего подобного, да и был ли смысл? Ведь в конечном счете речь шла об операции против кучки жалких дикарей.

Кастер не сказал больше ни слова. Он получил что хотел и теперь прилежно наблюдал за тем, как Брисбин втыкает в карту булавки, обозначая роузбадский маршрут, а затем соединяет их синим карандашом. Гиббон, глянув на Кастера, начал было про нежелательность опрометчивой атаки – если, разумеется, не возникнет крайней необходимости. Терри прервал его:

– Я надеюсь, что вообще не возникнет необходимости в такой вещи, как атака. Наша задача состоит в том, чтобы поставить индейцев под контроль агентств. Нам предстоит взять их в плен, а не уничтожить.

Кастер лениво рисовал в блокноте, подперев рукой голову, но встрепенулся, едва Гиббон предложил ему взять дополнительно несколько рот из Второго кавалерийского.

– Благодарю, полковник, но если силы индейцев окажутся слишком многочисленными для Седьмого, то они останутся слишком многочисленными и для Седьмого вкупе с четырьмя ротами Второго.

Большей нелепицы я в жизни не слыхал. «Гатлинги» ему тоже оказались не нужны, поскольку-де, только свяжут его на марше. Терри настаивать не стал – полагаю, ему меньше всего хотелось заполучить Кастера, сорвавшегося с поводка, да еще со скорострельными орудиями.

Разговоров было еще много, но вкратце вот вам и все знаменитое совещание на «Дальнем Западе», и ни у кого не возникало сомнений по поводу его итогов. Я слышал замечание, оброненное молодым Брэдли после ухода старших офицеров: «Ну, попробуем угадать, кто окажется первым и заберет все лавры? Что, Седьмой кавалерийский? Нет, не может быть!»[1159]

Мои выводы подтвердились, когда я, прогуливаясь по палубе, подслушал приказы, раздаваемые Кастером командирам подразделений. Причем тон его был чертовски раздраженным:

– Говорю вам, Мойлен, мне лучше знать, сколько поклажи может нести мул, а я хочу иметь рационы на пятнадцать дней и по пятьдесят запасных патронов на карабин. Да, это в дополнение к ста патронам на каждый и по двадцать пять на пистолет… Да, капитан Бентин, это вы отвечаете за свою роту – про дополнительный фураж это только предложение. Но помните, что нам, может статься, придется идти по следу недели две, и не важно, как далеко он нас заведет, так что захватите побольше соли. Не исключено, что нам предстоит жить на лошадином мясе!

Заметив, как Джордж нырнул в палатку, я сошел на берег, чтобы с ним повидаться. Он сидел в одиночестве, грызя перо, но при виде меня расцвел.

– Так вы все-таки решили пойти с нами, наконец? – глаза его горели. – Эта битва будет битвой Седьмого кавалерийского, друг мой! Скажут же – «Гатлинги»! Я слишком уважаю Бешеного Коня, чтобы заниматься такими вещами!

Я снова отклонил предложение, и он стал подшучивать надо мной, но как-то нервно и рассеянно, и было понятно – ум его витает где угодно, только не здесь. Мне было известно, что на совете ему пришлось сдерживать себя, теперь же подобная необходимость отпала, и возбуждение переливалось через край. Я почел за лучшее пожелать ему удачи и откланяться, и не успел закрыться за мной полог, как Кастер уже визжал, требуя к себе Киу и Йетса. В салоне парохода шла большая игра в покер, продлившаяся едва не до утра. Я присоединился к честной компании, пока есть такой шанс – заодно разжившись парой монет – и пренебрег обществом миссис Кэнди, рассудив, что смогу уделить ей массу времени в тихие денечки, которые ждут нас впереди.

Кастер выступил рано утром: длинная сине-коричневая колонна медленно скользила, уходя с бивуаков в рассветную дымку. В месте впадения в Йеллоустон Роузбад не шире ручья; он бежит между зелеными берегами, вдоль одного из которых тянется настоящая живая изгородь, и наблюдая за войсками, пересекающими поток, я легко мог представить, что дело происходит на типично английском лугу. Отправив обоз, Кастер задержался, чтобы пожать руку Терри и получить от Гиббона шлепок по спине с пожеланием оставить для остальных колонн хотя бы несколько краснокожих.

– Не будь жадиной, Джордж! – воскликнул полковник.

Кастер прокричал что-то в ответ и погнал лошадь.

Я слышал, как Терри сказал что-то насчет рвения, а Гиббон, пожав плечами, ответил:

– Однако мы будем выглядеть форменными дураками, если индейцы-таки уйдут. Три армейских колонны брошены против жалкой кучки сиу и шайенов!

Вот что их беспокоило, как можете заметить: не Кастер, а вероятность того, что экспедиция закончится безнадежной погоней за непримиримыми, которые не станут воевать или сдаваться, а просто рассеются по дебрям Бигхорна.

«Дальний Запад» спешил теперь к устью Бигхорна, чтобы переправить через реку пехоту Гиббона. На ночевку мы встали в лесистом участке, расположившись под прикрытием громадного обрыва, тянувшегося вдоль южного берега.[1160] Стоял прекрасный летний вечер, пароход, на котором остались только члены штаба Терри, был объят тишиной. Я стоял у поручней главной палубы, покуривая чируту, и предвкушал знатную трепку, которую задам миссис Кэнди этой ночью, как вдруг увидел ее саму, выходящую из салона. На ней было малиновое платье, отлично сидевшее на статной фигуре, а голова и плечи были обернуты белым шелковым шарфом. Мы лениво обсудили идею, что вскоре Марш поведет «Дальний Запад» обратно, за новой порцией припасов, и я поймал себя на мысли, что сожалею о скором завершении нашего делового медового месяца.

Ведь он, знаете ли, пришелся мне по вкусу: я люблю женщин, и хотя меня вполне устраивало быть жеребцом по ночам, а днем избегать любых проявлений близости, было все-таки весьма приятно, когда эта крутая штучка начала выказывать интерес к душевным качествам старины Флэши. Да-да, за день или два до этого мне показалось, что миссис Кэнди слегка оттаяла – она выказывала готовность говорить на иные, кроме бизнеса, темы: о погоде, например, и даже задала пару вопросов про Англию. Теперь, у поручней, она удивила меня, выразив умеренный восторг восходящей луной – «Это прекрасно. Ага», – привлекла мое внимание к тому, что называла деревьями и прочей зеленью, и сразила напрочь окончательно, положив ладонь на мою руку. Мне подумалось, что это сигнал к очередному изнурительному сеансу в каюте, но Кэнди вздохнула и произнесла:

– Такой чудесный вечер. Думаю, неплохо было бы прогуляться. Оу-кей?

Через палубу третьего класса и главный трап мы спустились на берег, где матросы устроили импровизированную кузницу, теперь пустующую, и медленно пошли под сенью деревьев. Я описывал ночи, проведенные в Индии и Китае, она время от времени откликалась репликами: «М-м-м?» или «Да что вы говорите?», слегка опираясь на мою руку. Все было весьма мило: ее теплая ладонь, сумерки, окутывающие рощу, сияние луны, мягкий плеск реки в камышовых зарослях. Мы прошли так около фарлонга и остановились под сенью ветвей. Я смотрел на ее лицо, обрамленное белым шарфом, темную линию повязки на глазу и в первый раз ощутил укол жалости за этот изъян. Бедная женщина, как ей, видимо, нелегко из-за него. Я заключил ее в объятия и нежно поцеловал из одного только искреннего расположения. Ну, согласен, это длилось лишь секунду, пока моя натура не взяла верх и я не начал тискать ее ягодицы. Она мягко отстранила меня и стянула с головы шарф, принявшись теребить его в руках, покуда мы медленно шли дальше.

– Необычный вы человек, – говорит она. Это явный признак того, что женщине чего-то надо. – Бывали в разных странах, столько всего видели. У вас, полагаю, было множество женщин?

Я скромно согласился, что редко оставался одиноким надолго, и высказал предположение, что и она тоже.

– Это так. Я знала многих мужчин. Слишком многих. – Кэнди вздрогнула. – И думаю, мне многих предстоит еще узнать. Слишком, слишком многих. Ага.

Я заметил, что ее, похоже, не слишком вдохновляет такая перспектива.

– Да и с чего? Мужчины – скоты. Ага. Все, чего они хотят, это затащить женщину в постель, – она медленно шагала, глядя на багровую полоску заката. – И еще денег. Женщин и денег, и все это они намерены использовать так, как сочтут нужным. Оу-кей.

– Ну, спасибо, мадам. Женщины, как понимаю, руководствуются более чистыми мотивами?

– Некоторые. Иногда. Встречаются женщины доверчивые, обманывающие себя надеждой, что встретят когда-то мужчину, который не будет просто использовать ее. Они заблуждаются. – Кэнди остановилась, и, к изумлению своему, я увидел, как по щеке ее катится слеза. Мне вдруг вспомнились рыдания, доносившиеся из соседней каюты в ту первую ночь. Я схватил ее за руку.

– Святые небеса! Что с вами?

– Ничего. – Она выдернула руку и обратила ко мне суровое лицо. – Вам ведь все равно, не правда ли?

– Да что не так? Боже правый, если я что-то не так понял…

– О нет, – говорит она, овладев собой. – Все вы правильно поняли. С той самой минуты, как увидели меня в «Бревурте». Ага. Вы подумали: «Вот штучка, которую стоит оседлать. Да, сэр, первый класс, я бы ею попользовался».

– Конечно, я так подумал, – отвечаю я, немного сбитый с толку. – Как и вы, не так ли?

Вопрос остался без ответа.

– Именно так вы всегда смотрите на женщин, правда же? Красивое лицо? Если даже не очень – не страшно. Остальное – талия, бедра, груди, ноги – вот что имеет значение. Оу-кей. А согласна ли она? Если согласна, то чего это будет мне стоить? Могу я заполучить ее даром? Что для этого нужно?

Презрение, звучащее в ее голосе, задевало и удивляло меня. Мне показалось, что она вся пылает.

– Ну же, я только недавно пообедал и предпочел бы не слушать про то, какими похотливыми скотами оказались ваши любовники, ведь опыт подсказывает мне, что женщины поступают точно так же! Ведь в нашем отдельно взятом случае интерес ваш ко мне не носил чисто сентиментального характера…

– Откуда вам знать?

Это было слишком.

– Ах, бросьте! Вы тоже не милый солнечный лучик, скажете нет? Разве не доставляли вам удовольствие наши ночные вахты? Из вашего поведения я могу судить, что да… Так какого черта вы затеяли этот разговор? Моя вина в том, что я не распевал серенад под вашим иллюминатором или не предоставил доказательств бессмертной любви? Разве не вы сами сказали, что… Ну, что это было частью деловой сделки, ведь так?

Она стояла вполоборота, и чтоб мне лопнуть, если не заплакала снова. Да, она в самом деле рыдала, причем слезы текли и из-под повязки. Господи, поди пойми этих женщин!

– Ну, я не хотел сказать, что… – начал было врать я, пытаясь ее утешить, но Кэнди вскинула руку.

– Нет. Вот этого не надо. Оу-кей. – Она глубоко вздохнула. – Вы совершенно правы. Ага. Я сваляла дурака.

Я отказывался поверить. Нет, только не она. По мне сходили с ума многие странные женщины, но именно этой я никогда не приписал бы способности думать о чем-то ином, кроме хлеба и зрелищ. Она ведь не давала повода думать, что что-то не так… По крайней мере, до настоящего момента…

– Больше всего я ругаю себя за то, что потратила время, – спокойно заявляет она. – Никогда не подумала бы, что клюну на это – только не с вами. Но на какой-то миг я ощутила ту печаль, которую почитала… давно умершей. Печаль о ком-то, кого я нежно любила много-много лет назад. О, да, я любила. Но все кончилось… в такую вот ночь, как сейчас – тихую, теплую и прекрасную…

Волосы вдруг зашевелились у меня на затылке. Говорила не миссис Кэнди – и голос и речь стали другими. Гнусавый американский выговор исчез.

– … в ночь, когда я чувствовала себя счастливейшей на свете, потому что мой любимый мужчина обещал вызволить меня из рабства, и я спешила к нему с радостью в сердце, в тот сад в Санта-Фе…

Несколько мгновений я ничего не понимал, а потом догадка обрушилась на меня, как молот. Но вместо того, чтобы действовать так, как я повел бы себя при физической угрозе – вдарился бежать, скорее всего, – невозможность всего сказанного, когда смысл его дошел до моего сознания, приковала меня к месту. Мне не удалось пошевелиться, даже когда она взмахнула шарфом и за спиной моей раздался топот ног. Я понял, что нахожусь в страшной, смертельной опасности. Но было слишком поздно.

Сильные пальцы сжали мне горло и запястья, вонючие, скользкие тела замелькали вокруг, кошмарные размалеванные физиономии замерцали в лунном свете. Едва я раскрыл в крике рот, в него воткнули кляп, прихватив сверху повязкой. Когда мне в руки врезались сыромятные ремни, я дернулся, давясь собственным воплем, но им потребовалась лишь секунда, и вот я уже стоял между двух полуголых воинов, угрожающих мне ножами. Выпученными от ужаса глазами я воззрился на нее, не веря, что эта кошмарная, невозможная вещь могла произойти. Этого не может быть, потому что… потому что не может!

Она не двигалась. Стояла, высокая и стройная в лучах луны, держа в руке шарф. Потом взяла и сняла со своего лица повязку. Глаз под ней был совершенно цел и здоров. Кэнди на миг прикрыла его ладонью, потом потрясла головой и приблизилась, поднеся лицо почти вплотную к моему.

– Ну, вглядись хорошенько, – говорит. – Я – Клеония.

Нет, вздор, это не может быть правдой! Клеония осталась… Нет, через двадцать пять лет? Клеония была среднего роста, худощавая, а в этой женщине добрых шесть футов, она крупного сложения, с округлым лицом, большим ртом… Да ведь Клеония была темнокожей! Отказываясь верить, я вглядывался в эти горящие черные глаза, а потом уловил вдруг в зрелых чертах женщины средних лет проблеск того чистого, как у монахини, личика из своего далекого прошлого; я понял, что этот оливковый цвет – не что иное, как косметический крем, наложенный поверх кожи окторонки, а чертова повязка на глазу оказалась способна до неузнаваемости изменить облик… Но голос, манеры, все ее поведение так кричаще отличали ее от той девушки, которую я… я… И когда память о том, что я сделал, обрушилась на меня лавиной, она запела тихонько: «En passant par la Lorraine, avec mes sabots…» И ком ужаса подкатил к самому моему кляпу.

– Теперь ты узнал меня? Ту девчонку, которую продал в Мексику? Наверное, не было даже нужды в этом, – она указала на повязку. – Конечно, как должна выглядеть женщина, двадцать пять лет томившаяся в рабстве у навахо? Да она должна быть уже мертва, но если даже ей посчастливилось выжить, то это будет сморщенная, скрюченная старуха, отвратительная оболочка прежнего живого существа, – голос звучал сдавленно, – жалкий безумный призрак, истерзанный побоями, голодом и страхом того ада, через который ей довелось пройти!

Глаза Клеонии горели, как угли, ладонь с выставленными вперед ногтями дернулась к моему лицу. По щеками текли слезы, слезы ненависти и гнева.

– Ублюдок! Грязный, мерзкий, подлый, трусливый, злой, жестокий… жестокий… жестокий!

Крик перешел в сдавленный всхлип, и рука с приготовленными к бою ногтями дернулась к ее собственному лицу, чтобы сдержать рвущиеся из горла рыдания. Успокоившись, она вытерла слезы и снова посмотрела на меня.

– Такой она должна была стать, – зашептала Клеония. – Старой, презренной развалиной. Совсем не похожей на роскошную миссис Кэнди! Нет, даже если бы тебе пришла бы в голову фантазия представить, как должна выглядеть сейчас Клеония, ты никогда на нарисовал нечто подобное миссис Кэнди. И вряд ли бы узнал в последней восемнадцатилетнее дитя, которое продал за две тысячи долларов священнику из Санта-Фе.

Значит, проболтался, подлый иудушка! Мне стоило догадаться. Но нет, все это невозможно, это просто ночной кошмар. Этого не может, не должно быть… Клеония…

– Но я должна была убедиться. О, я должна была убедиться! – Она снова надела повязку на глаз. – Так появилась миссис Кэнди. Мистер Комбер – такое было имя, да? Как часто я размышляла – ждала, ненавидела и размышляла, – что же сталось с ним? И вот через двадцать пять лет узнаю, что это был сэр Гарри Флэшмен, английский джентльмен. Я отказывалась поверить… пока не приехала в Нью-Йорк, чтобы убедиться лично. И я тебя узнала… ведь ты не переменился, нет-нет! Все тот же красавец, обольститель и подлец, который использовал меня, лгал мне, предал меня… Ты совсем не изменился. Но тебе ведь не приходилось быть пленником в руках дикарей, забитым, бесправным рабом. Пока не приходилось.

Один из сиу буркнул, указывая туда, где через ветви просвечивали огни парохода и откуда доносились далекие голоса. А я не мог издать даже звука! Клеония заговорил снова, на этот раз на языке сиу:

– Опасности нет. Никто не видел нас. Никто не заметит, как я вернусь на борт.

Я вертелся в цепкой хватке, пытаясь глазами упросить ее избавить меня от проклятого кляпа и дать возможность объясниться. Господи, дай мне только шанс, и я объясню все, клянусь! Ты должна! Я ворочал глазами в немой мольбе, но она покачала головой.

– Нет. Как видишь, мне все известно. И никакие слова ничего не изменят. Мы оба знаем, как ты предал и продал девушку, любившую тебя и доверявшую тебе. О, да, я любила тебя! Если бы не любила, – глаза ее вновь наполнились жгучими слезами, а голос задрожал, – боль была бы не такой… сильной. И я не смогла бы ненавидеть так, как ненавижу сейчас, если не… не любила однажды.

Взяв себя в руки, Клеония продолжила:

– Я могла бы убить тебя в Нью-Йорке за каких-нибудь полсотни долларов. Но это было бы слишком легко. Ага, – вибрирующий креольский акцент, шуршавший, как бархат, и дрожащий от страсти исчез, и передо мной снова стояла гнусавая янки миссис Кэнди – прагматичная и холодная, как могильная плита. Отсутствие эмоций было еще более пугающим. Она могла обсудить еще вопросы сексуальных отношений или проект с Бисмарком… Боже, Бисмарк, письмо, корпорация… От всего этого голова моя пошла кругом, и ее голос пронзал эту круговерть, словно нож.

– Я не собираюсь даром тратить время. Тебе достаточно узнать, как я оказалась здесь, чтобы, когда мне придет время вернуться на пароход, а тебе отправиться… куда надлежит, ты мог осознать справедливость возмездия. Оу-кей. – Она снова перешла на сиу: – Приставьте его спиной к дереву. Осветите лицо.

Меня грубо привалили к дереву, но продолжали держать. Клеония встала напротив, и меня начало трясти, ибо в этом прекрасном безжалостном лице я угадывал Нариман в темнице, Ранавалуну, глядящую со своего балкона, амазонок, кромсающих бедного моряка на берегу реки в Дагомее… Ох, Боже, что ей взбрело сделать со мной? Я этого не вынесу, я сойду с ума…

– Не стоит кричать сейчас, – промолвила она бесстрастным голосом. – Позже. Пока слушай. Ты продал меня тому скоту-навахо. Не могу даже описать, как он обращался со мной. Скажу только, что ты – единственный человек, которого я ненавижу сильнее, чем его. Два года я принадлежала ему, и не будь я вышколенной шлюхой, знающей, как порочен может быть мужчина, сошла бы с ума или покончила с собой. Потом он умер и меня продали работорговцам-ютам.[1161] Те отвезли меня на север – хорошенько позабавившись по пути – и продали черноногим. Там мне пришлось терпеть новый ад, до поры, пока шайены не напали на деревню и я не оказалась частью их добычи, перепроданной затем сиу из страны Черных Холмов. Оу-кей.

Даже в состоянии крайнего ужаса я ухитрился поймать себя на мысли, что нашей бедняжке вряд ли пришлось сильно хуже, нежели в борделе Сьюзи, как пить дать. Чай, ее все-таки не из монастыря похитили. Клеония наклонилась ближе.

– Знаешь, что ждало меня среди сиу? Нет, откуда тебе знать. Там я нашла доброту. Не стану утверждать, что они лучше навахо, ютов или черноногих – но человек, купивший меня, был добр ко мне, заботился обо мне, обращался со мной, как с порядочной женщиной. Даже ты способен понять, что это значит. Мне был двадцать один год, и мне пришлось перетерпеть хамство, насилие и побои от сотен мужчин: белых, испанцев, мексиканцев, индейцев, но этот дикарь сиу, живший в грязной палатке и питавшийся полусырым мясом, обращался со мной, как с порядочной женщиной. Для него я была леди, хотя он не понимал значения этого слова – думаю, что и тебе оно неизвестно. Ага. Его звали Сломанная Луна, Ходящая Одиноко. Два года была я ему преданной женой, хоть и не любила. А когда попросила его отпустить меня туда, где обитают «люди моего племени», он согласился. Такой это был человек – ему понятно было, что я несчастна, и он отвез меня в форт Ларами, продал на пятьдесят долларов шкур и отдал мне все эти деньги. И сказал только: «Если однажды ты вернешься, Ходячая Ива, ты найдешь мое типи и мое сердце открытыми для тебя». Я никогда не возвращалась к нему в качестве жены, но время от времени навещала, пока он не умер. И как видишь, среди сиу у меня остались добрые друзья.

Получается, вонючие свиньи, схватившие меня, это, скорее всего, ее треклятые родственнички по мужу.

– Оу-кей. Потом я начала с того, с чего начала бы в Мексике, не предай ты меня. Я продавала свое тело – а кому лучше тебя знать, как хороша я в этом ремесле. К тридцати у меня было собственное заведение, которое к концу войны превратилось в самый большой отель Денвера. Ага, он до сих пор принадлежит мне, как и доли во многих других предприятиях, причем иные из них вполне уважаемые. Но они не включают Корпорацию Верховий Миссури – она была изобретена исключительно ради тебя. О, затея с Бисмарком самая настоящая, Ага, вот только я не принимаю в ней участия. Но я знала, что это, – она положила руки на бедра и слегка повела им, – окажется отличной наживкой для мистера Комбера, сквитаться с которым мне не терпелось уже целых двадцать пять лет.

Клеония снова накинула на голову шарф и посмотрела на огни «Дальнего Запада» – до них было рукой подать, но для меня они находились все равно что в Новой Зеландии. Неужели ни один идиот на борту судна не может увидеть или услышать чего-нибудь и спасти меня от надвигающегося ужаса? Ибо он приближался, а у меня не было даже возможности врать, умолять или пресмыкаться – она твердо решила не давать мне шанса, эта черствая, бесчувственная стерва.

– Ты продал меня индейцам, – тихо произнесла женщина, – свершив грязное, жестокое дело. За две тысячи долларов. Мне не перепадет ни цента, но я не пожалею и миллиона, лишь бы не пропустить ни одного мгновения из того, что скоро произойдет с тобой. Ты обрек меня на смерть или жизнь, полную мучений, и вовсе не твоя заслуга в том, что я выкарабкалась. Так что тебе предстоит пройти моим путем. Эти дикари – мои друзья, и им известно, как ты обошелся со мной. Ты знаешь, как индейцы обращаются с белыми пленными даже в лучшие времена, но теперь, когда твой приятель Кастер намерен устроить резню, времена наступают такие, что хуже и не придумаешь. Оу-кей. Твои мучения продлятся не так долго, как мои, но уверена, что тебе они покажутся вечными. Очень надеюсь на это.

Я забился, как бешеный, в руках этих размалеванных дьяволов, но она даже бровью не повела. Поправила на плечах шарф и слегка поежилась, глядя в сторону судна.

– Я возвращаюсь на пароход, – голос ее казался усталым. – Завтра тебя хватятся, и я буду настаивать на поисках, но капитан Марш не посмеет задерживаться надолго, срывая планы экспедиции. И я снова смогу спать одна. Когда я была молоденькой девчонкой, новенькой в своем ремесле, мне хотелось иногда возроптать на Бога: «Неужели для этого Ты меня создал? Это ли удел, который Ты уготовал мне?» Но даже тогда не чувствовала я такого отвращения, как в эти недели, когда разыгрывала для тебя шлюху. – Она бросила на меня безразличный взгляд. – Странно вспомнить, что когда-то я делала это по любви… С единственным мужчиной, которого любила. Не стоило тебе так поступать со мной в Санта-Фе.

Клеония повернулась и зашагала прочь. Ее высокая элегантная фигура вскоре растаяла в темноте. Сиу оторвали меня от дерева и поволокли в лес, удаляясь от реки.

6 / XX

До сих пор готов поручиться, что если бы не этот чертов кляп, я еще до полуночи был бы на борту «Дальнего Запада» и кувыркался бы с ней в каюте до потери сознания. Она тоже понимала это, поэтому приказала похитителям сначала заткнуть мне рот, лишив возможности смягчить ее. Понимаете, дело в том, что, как бы ни злилась на вас женщина за любые ваши грехи, старая искорка никогда не затухает окончательно. Да-да, при всей ее ненависти одного воспоминания о девичьей страсти оказалось бы довольно, чтобы Клеония залилась слезами, и, вопреки всем утверждениям, недели, проведенные на борту, дали бы ей живое представление о том, что она потеряла. О, ей прекрасно было известно, что, позволь она себе прислушаться к моим уговорам, не прошло бы и пяти минут, как брякнулась бы на спину, замолотив лапками по воздуху. Поэтому, как и добрая старая королева Бесс в случае с тем пакостным малым, Эссексом[1162], Клеония предпочла не рисковать. Жаль, но ничего не попишешь.

Но признаюсь – не эти мысли приходили мне в голову в момент, пока индейцы тащили меня через лес, угощая пинками, стоило чуть споткнуться, и усаживали на мустанга. Потом, в окружении четырех монстров, я поехал вверх по пологому склону. Из-за кляпа нечем было дышать, и это не способствовало попыткам обдумать невообразимую ситуацию, в которой я оказался.

Но я понимал, что все не так уж невероятно. Миссис Кэнди обернулась Клеонией, обрушившись на меня, словно Немезида. Когда она сняла повязку и своим прежним голосом исполнила ту французскую песенку, я сразу узнал ее. Остается удивляться, почему не узнал раньше, особенно с такого расстояния, что ближе некуда. Но надо признать, что она вытянулась и очень окрепла, да и говором и всеми повадками резкая, решительная миссис Кэнди, как небо от земли, отличалась от похожей на голубицу креолки. Вот пример, до чего могут вас довести терзания среди краснокожих, занятия проституцией на фронтире и содержание борделей. Ничего удивительного, в самом деле. Но и при всем том сыграно было превосходно, надо отдать ей должное. Прихватив за поводок чепухой про Бисмарка, она заманила меня на Запад, именно туда, где могла свершить свою высшую справедливость, вот ведь мстительная стерва. Проще простого было дать знать своим приятелям-сиу (подкрепив послание щедрым вознаграждением) и поручить им проследить за пароходом по Йеллоустону, а затем по ее сигналу схватить ничего не подозревающую жертву и уволочь в холмы, чтобы развлекаться, втыкая горящие щепки в трепещущие члены. Интрига ловкая, но не замысловатая по сравнению с заговорами, разработанными против меня такими мастерами, как Лола, Линкольн, Бисмарк или Игнатьев, или… Бог мой, мне прям везет на такие вещи.

Что ставило меня в тупик, так это как, черт побери, удалось ей разглядеть в респектабельном Флэши образца семьдесят шестого года давно забытого Б.М. Комбера из сорок девятого? Кто из тех, с кем я был знаком в качестве Комбера, мог узнать меня сейчас и намекнуть ей? Пятнистый Хвост? Но он в жизни не слышал имени Комбер – для него я с пятидесятого года известен как Пускающий Ветры. Да и откуда им с миссис Кэнди знать друг друга? Сьюзи, Максвелла, Вуттона и им подобных я отбросил – даже если они еще живы, добрую четверть века мы друг с другом не пересекались и пересечься не могли. В американской армии о Комбере тоже никто не знал.

Линкольн мертв. Впрочем, надо быть дураком, чтобы пытаться припомнить всех – могло найтись человек сто, которые еще помнили меня и при виде прогуливающегося по Бродвею Флэши могли воскликнуть: «Проклятье, да это же Комбер!» Это и флотские парни, и вернувшиеся эмигранты из каравана, инвалиды из Цинциннати, кто-нибудь с Запада – какой-нибудь охотник или торговец из Ларами, скажем. Да шлюхи Сьюзи, в конце концов! Они знали меня, и если исходить из примера Клеонии, воспитанницы академии миссис Уиллинк могут держать в своих руках половину публичных домов в Штатах. И при этом поддерживать между собой сношения, уж кто бы сомневался: «Дражайшая Клеония, ты ни за что не догадаешься, кто заходил в наше заведение намедни! Ну и сюрприз! Высокий англичанин, красавец, роскошные баки… продолжать стоит?» Во скольких притонах, которые доводилось мне посещать, были черные хозяйки? Маловероятно… но не исключено, что так все и было.

Как понимаете, это все были хаотичные мысли, всплывавшие время от времени сквозь затуманивавший мозг ужас. Важно было то, что эти чертовы сиу тащили меня за собой в глушь явно с нехорошими намерениями, а если и есть одна вещь, которую я усвоил, пройдя уйму опаснейших переделок, то заключалась она в том, что если хочешь получить хоть малейший шанс выбраться, надо отбросить панику и обрести хладнокровие.

Когда мы выбрались на вершину обрыва, оказавшись на сильно пересеченной местности, индейцы, судя по звездам, направились на юго-запад. Возможно, они хотят отъехать подальше, а потом изжарить меня на медленном огне, но это вряд ли – скакали краснокожие целеустремленно, так что, скорее всего, нас ждет долгая прогулка через северную часть страны Паудер к горам Бигхорн. Скорее всего, именно там квартируют нынче сиу. Где-то по левую руку от меня, на Роузбаде, начинает движение по большой дуге, ведущей приблизительно в том же направлении, Кастер. Но вряд ли стоит уповать на него – Дж. А. К. – последний человек, которого я желал бы увидеть спешащим мне на выручку, потому как он усеет свой путь трупами, а чем больше я размышлял, тем больше надеялся выкрутиться из заварушки миром. В конце концов, миссис Кэнди не одна, у кого есть дружки среди сиу. Я знаю язык, могу сослаться на Пятнистого Хвоста как на закадычного приятеля, и даже если того нет поблизости, наверняка найдутся враждебные индейцы, запомнившие меня по совету у лагеря Кемп-Робинсон. Даже такие подумают дважды, прежде чем расчленить участника правительственной делегации Соединенных Штатов, только чтобы ублажить бывшую скво воина по имени Сломанная Луна, Ходящая Одиноко. Конечно, сейчас они не слишком расположены к белым и, получив пленного, будут более склонны задумчиво разглядывать его потроха, нежели наружность. И все-таки существует шанс выкупиться. На худой конец, разыграю последний свой козырь: вторым после Бога на землях между Канадой и Платтом является Бешеный Конь, Ташунка Витко, и хотя мы не виделись, с той поры как ему исполнилось шесть, вряд ли он дозволит искромсать на клочки парня, который его едва не на коленках качал, правда ведь?

Все эти соображения я изложил своим похитителям на рассвете, когда они вынули кляп и дали мне попить и пожевать вяленого мяса и кукурузной кашицы. Мои предложения сводились к тому, что самый разумный для них образ действий будет заключаться в том, что они вернут меня на огненное каноэ на Йеллоустоне, а я позабочусь об их безопасности и щедром вознаграждении от Многозвездочного Генерала Терри.

Четыре закутанные в одеяла фигуры с расплывшейся на угрюмых физиономиях краской выслушали меня, не выразив в ответ ничего, кроме презрения. Потом их вожак, некто Куртка, хлестнул меня своей плеткой. Остальные поддержали его палками и ногами. Я кричал, умоляя сжалиться, но безрезультатно. Когда им надоело, я был весь в синяках. Куртка грубо впихнул кляп обратно, пнул еще разок, после чего навис надо мной, растянув морду в зловещей улыбке.

– У тебя раздвоенный язык: ты не американец, хотя и сидел с этими лжецами на Белой реке. Ты – вашечуска по имени Пускающий Ветры, продавший женщину моего брата, Ходячую Иву, навахам, обесчестившим ее. Тебя ждет какешья[1163] и смерть! – Он принялся описывать картины, до сих пор снящиеся мне в кошмарах, и пнул еще раз. – Пятнистый Хвост! Трус и баба! Мы пошлем ему в подарок твой… Раз свой он, похоже, потерял!

Остальные при этом пассаже расхохотались, после чего взгромоздили меня на мустанга, награждая пинками и тычками. Вот теперь я испугался по-настоящему, ибо понял, что такое испытывать терпение враждебных сиу – не знающих жалости дикарей, стоящих вне закона, которых не загонишь в агентства и которые ненавидят всех белых и клеймят Пятнистого Хвоста как предателя, которые – о чем так мечтал Кастер – готовы с оружием в руках встретить любую армию, высланную против них американцами. Одинокому белому пленнику не вырваться и не выкупиться из их лап – запытать его до смерти будет для этих краснокожих разминкой в предвкушении иных, гораздо больших, удовольствий.

Весь день скакали мы на юго-запад по голой стране, что простирается к востоку от Бигхорна. Даже делая скидку на мою предвзятость, вид этой прерии не был ни запоминающимся, ни величественным: бесконечная череда низких холмов, покрытых желтой травой, кучки деревьев кое-где да далекие силуэты гор на горизонте. В памяти осталось лишь несколько ярких картин: обглоданный начисто скелет бизона в овражке, сокол, паривший над нами несколько часов в послеобеденном мареве, группа санс-арков, встретившаяся нам по дороге. Они сообщили сногсшибательную новость о великой победе на Серым Лисом Круком на юге. О Кастере ни слова, что странно, так как он должен быть уже в верховьях Роузбада. Мы ехали и ехали по этим бесконечным холмам, покрытым колыхающейся от ветра травой. Мое тело ныло от побоев и усталости, а натертый зад полыхал, как предзакатное солнце. Мысли витали где-то далеко-далеко: мне вспоминалась судьба охотников за скальпами из шайки Галлантина, а в ушах звучал смех Сонсе-аррей, хохочущей над ужасными деталями.

Мы переночевали в небольшой лощине, а наутро все члены моего измученного тела ныли, как будто их жгли огнем. Впереди виднелся обрыв, а в оврагах по пути нам попадались группы индейцев: охотники, женщины с поклажей, полуголые мальчишки игрались с луками, наполняя воздух звонкими воплями. Внизу слева я заметил блеск водной глади. Когда мы поднялись на утесы, стражи мои разразились радостными криками; мой мустанг остановился, и, повернув едва держащуюся на шее голову я увидел зрелище, которого не видел никто во всем Новом Свете. Я был первым, и после меня его наблюдали лишь немногие, да и из них большинство наслаждались видом недолго.

Прямо под нами, извиваясь большими кольцами, по широкой долине безмятежно несла свои воды река, обрамленная прекрасными рощицами. С нашей стороны долину окаймлял обрыв, на котором мы стояли, но справа он переходил в гряду, уходящую мили на две. Спуск с обрыва к реке был очень крутым, но от гребня гряды склон шел более пологий – несколько сот ярдов земли, пересеченной иногда овражками и руслами пересохших ручьев. Он походил на склон любого другого холма, такой мирный и приятный глазу, весь окутанный золотистой травой, похожей на короткую пшеницу с вкраплениями ярких цветов и чертополоха. Непримечательное место, но мне сдается, что есть на свете несколько старых индейцев, которые относятся к нему так, как мы относимся к Ватерлоо, Гастингсу или Баннокберну[1164]. Сиу зовут его Жирные Травы.

Но в то утро я почти не смотрел на него, ибо на противоположном берегу реки открывалось зрелище, от которого захватывало дух. Многим в те поры доводилось видеть индейские деревни: кучка палаток, иногда сотня или две, располагающихся на месте величиной с поле для крикета. Но перед нами открывалась панорама целого города из типи, занимавшего, должно быть, почти десять квадратных миль – насколько хватало глаз, берег был покрыт лесом палаток, образовывающих громадные племенные круги от густого леса по левую руку от нас, до более пологого пространства напротив склона Жирных трав. Одним концом лагерь примыкал к роще у воды, другим же уходил далеко в прерию, на которой пасся громадный табун мустангов.

Это было самое крупное скопище индейцев в истории[1165], и хотя я не догадывался об этом, был в должной степени сражен зрелищем. Неужели это те самые «жалкие шайки непримиримых», о которых толковали все, «ничтожные остатки могущественной некогда конфедерации сиу», вызывавшие у Терри и Гиббона страх перед тем, что они просто рассеются и исчезнут, неужели это те самые «тысяча или две индейцев», ради которых нет смысла тащить с собой «гатлинги»? Передо мной встало лицо Кастера, обращенное к Одинокому Чарли Рейнольдсу: «Мы вполне способны противостоять им, даже всем вместе взятым». Ну вот, все вместе взятые здесь, и горят жаждой мести: да здесь тысяч десять красных ублюдков, с места мне не сойти! И откуда их только черт нагнал? Мне неоткуда было знать, но теперь это знает вся Америка: хункпапа, санс-арки, брюле, оглала, миннеконжу – иными словами, весь союз дакота в полном составе, – а также примкнувшие к ним арапахо, черноногие, стоуни, шошоны и прочие мелкие отряды из половины племен, обитающих на равнинах и в Сияющих горах[1166]. Не стоит забывать про моих старых приятелей, шайенов. Никогда не стоит забывать про шайенов. «Пять тысяч или десять, Чарли, не слишком большая разница». Конечно, ведь они не станут сражаться. Нет-нет, никто из них: ни Сидящий Бык, ни Бешеный Конь, ни Две Луны, ни Храбрый Медведь, ни Хромой Белый Человек, ни Куцая Лошадь, ни Белый Бык, ни Теленок, ни Чалый Конь или еще кто-то из тысяч других. А особенно один маленький уродливый джентльмен, которого, будь моя воля, я предложил бы принять в Объединенный Воинский Клуб[1167], поскольку он являлся лучшим солдатом из всех парней, которые щеголяли в раскраске и перьях, черт побери. Звали его Желчный Пузырь.

Да, все индейцы были тут как тут, в полном порядке. Стояло спокойное утро, над огромным скоплением типи нависала пелена дыма, дети и женщины возились у воды, играя или занимаясь стиркой. Недолго мне пришлось любоваться зрелищем, так как Куртка повел нас к лощине, сбегающей с утеса к самой середине гигантского лагеря. Только позднее я узнал, что лощина эта называлась Овраг Целебного Хвоста, а речка, глубина которой вряд ли была достаточной, чтобы утопиться, а в ширину достигала половины расстояния броска камня, именовалась Литтл-Бигхорн.

Брод на пути из оврага в лагерь был мелким – всего несколько дюймов воды скрывали каменистое ложе реки. Мы перебрались через него и миновали гряду прибрежных тополей. Дети и женщины сбежались посмотреть, но Куртка решительно направил коней к первой линии типи, расположенной за открытым пространством, на котором горели костры и собаки рылись в кучах мусора. Мы спешились перед большой палаткой, у входа в которую располагались два воина. Вонь от дыма и индейцев внутри была почти такой же, как и снаружи. Куртка впихнул меня в темноту типи и перерезал стягивающие кисти ремни, но только для того, чтобы его приятели продели под мои онемевшие руки деревянный шест и примотали их к нему. Сиу заставил меня сесть на шкуру на полу и крикнул. Появилась девушка.

– Это, – буркает Куртка, – кусок дерьма от белого бизона, которому предстоит медленно умереть, после того как предстанет перед глазами Того, Кто Хватает. Он уже вернулся?

– Нет, Куртка, – отвечает девушка. – Он был на юге и дрался с Серым Лисом семь дней назад. Должно быть, скоро приедет.

– Пока его нет, этому белому не разрешается ни с кем разговаривать. Вытащи кляп и скорми ему то, что не доели собаки. Если будет болтать, – заявляет он, зыркнув на меня, – я отрежу ему губы.

С этими словами он воткнул в землю нож прямо перед моей ногой. Его дружки закаркали от смеха. За их спинами я различил несколько заинтересованных лиц – пришли поглазеть на странного чужеземца, как пить дать.

Девушка, вооружившись котелком с водой и миской с кукурузой и мясом, склонилась надо мной и вытащила кляп из моего пересохшего горла. За исключением двух или трех коротких передышек, он пробыл там добрых тридцать шесть часов, и я не смог бы заговорить, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Когда она поднесла котелок к моим губам, я стал с жадностью глотать воду. Куртка скомандовал ей перестать, но девушка даже ухом не повела, влив в меня все до последней капли. Пока она кормила меня ложкой, я смог ее разглядеть, подметив, что девица весьма хорошенькая для индианки, с полными губами и остреньким носиком, явно свидетельствующим о том, что некий путешественник-лягушатник зазимовал среди сиу лет эдак пятнадцать тому назад. Девушка кормила меня старательно, и Куртка вышел из терпения. Он оттолкнул ее, не дав мне доесть, и тут же запихал кляп обратно. Потом прихватил его сыромятным ремешком, да еще смочил узел, подлый пес, чтоб никто не развязал.

– Так и стереги его, пока я не вернусь, – говорит.

Пнув пару раз на прощание, Куртка вместе с дружками удалился, оставив меня, полуживого, валяться на грязной бизоньей шкуре у стенки типи. Девушка собрала посуду и вышла, даже не предложив позвонить, если чего-то понадобится.

Я пребывал в отчаянии – и в ярости на свою собственную глупость. Как дурак, я загубил лучший свой шанс, поторопившись открыться перед Курткой: предлагал ему взятку, хвастал знакомством с Бешеным Конем и так далее. В применении к Куртке хуже я и придумать не мог: из братской ли привязанности к Клеонии или благодаря ее деньгам тот хотел моей смерти, поэтому сейчас поспешит осуществить свое намерение, не дав мне шанса обратить речь к какому-нибудь менее заинтересованному сиу, способному меня выслушать. Мне предстоит оставаться связанным и с заткнутым ртом до тех пор, пока упомянутая Курткой загадочная персона – Тот, Кто Хватает, так кажется, – не придет посмотреть на меня. Затем беднягу Флэши, скорее всего, поволокут к столбу пыток на потеху местному населению, понятия не имеющему, кто я такой, да и знать этого не желающей. Черт, эта безжалостная стерва Клеония-Кэнди все-таки покончит со мной – руками своих вонючих родичей.

Трепеща, валялся я в этой темной палатке и размышлял, выйдет ли что путное, если во время следующей кормежки я заору, зовя на помощь, и взвешивал, каковы шансы маленькой армии Терри и Гиббона вмешаться и спасти меня. В конечном счете, этот лагерь и есть их цель. Его еще нужно найти, но это уж почти неизбежно, так как армейские скауты почуют такой дым миль за десять. Потом начнутся переговоры, поскольку ни одна из сторон не рискнет предпринять опрометчивую атаку. А коли начнутся переговоры… Надежды мои поползли вверх. Когда рассчитывал Гиббон пересечься с «враждебными»? Двадцать шестого… Я напряг отупевший мозг, пытаясь посчитать сколько дней прошло с момента ухода от Роузбада. Сегодня должно быть двадцать четвертое! Если сумею продержаться сорок восемь часов, до подхода колонны Гиббона, то наверняка смогу найти ухо, хотя бы наполовину расположенное меня слышать…

Полог типи приоткрылся и вошла та же девушка. Бросив на меня взгляд, она принялась за какую-то домашнюю работу. Я с трудом поднялся, управившись кое-как с чертовой перекладиной за плечами, и когда индианка обернулась, закивал головой в направлении бурдюка с водой и попытался изобразить умоляющий взгляд. Она посмотрела на вход, потом снова на меня. Не могу сказать, что вид у нее был сочувственный – лицо ее казалось напряженным и усталым, а глаза – пустыми, но, поколебавшись немного, девушка знаком приказала мне сесть, наполнила котелок и с после некоторых усилий сдвинула кожаную повязку и вытащила кляп. Я отдышался и припал к благословенной влаге, смочившей пересохшие язык и губы. Как мне хотелось выглядеть в этот миг попрезентабельнее, поскольку при близком рассмотрении девчонка оказалась очень даже ничего: юную фигурку укрывало темное платье, из-под которого выглядывали тонкие руки и щиколотки, на приятном личике лежала печать грусти. Дайте мне бритву, расческу и смену белья – и я за несколько минут стал бы хозяином ситуации. Заметив, как я смотрю на нее, она сделала знак молчать, не спуская глаз с полога. Я старался говорить как можно тише – получился хриплый шепот:

– Как зовут тебя, добрая девушка с прекрасным лицом?

Услышав родной язык, она охнула.

– Ходящая В Одеяле, – отвечает девушка, широко распахнув глаза.

– Оглала?

Она кивнула.

– Ты знаешь вождя Ташунка Витко? – опять кивает, и чувствуя, как надежда крепнет, я готов был расцеловать ее. – Слушай, скорее: я – вашечуска Пускающий Ветры, друг дяди твоего вождя, Синтэ Глешки из Обожженных Бедер. Злой человек Куртка хочет убить меня, хотя я друг твоего народа…

– Какой такой вашечуска? – удивляется девушка. – Ты же злой исантанка, наш враг…

– Нет-нет! Язык мой не раздвоен! Беги к вождю, скорее…

– Твой язык раздвоен!

Меня удивили злоба и гнев, вспыхнувшие в ее глазах.

– Ты лжешь, как и предупреждал Куртка! Все исантанка – наши враги!

Не успел я опомниться, как она опять затолкала мне в пасть кляп и вернула повязку на место, не взирая на попытки сопротивления. При внешней хрупкости девица была сильна и яростно поливала меня проклятьями, между которыми время от времени слышались короткие всхлипы.

– Я была дурой, что пожалела тебя!

Приладив на место ремень, индианка отвесила мне хорошую оплеуху. Потом опустилась передо мной на колени, приблизив заплаканное хмурое личико.

– Семь дней назад твои Длинные Ножи, исанханска, убили моего брата в сражении с Серым Лисом! Вот какие вы нам друзья! Дура я была, что дала тебе воды и высвободила твой змеиный язык! С какой стати мне переживать за тебя!

После чего, черт побери, снова ударила меня и продолжила греметь горшками и утирать слезы.

Вот ведь незадача! Минуту назад ею владело женское сочувствие, в следующую она уже хлещет меня по щекам из-за того только, что ее растяпа-братец позволил солдатам Крука себя пристрелить. Борясь со своим ярмом, я заскреб ногой трогательным, как мне казалось, умоляющим таким образом, но девушка даже не взглянула, а вскоре вообще ушла.

Что ж, еще одна надежда рухнула. Пока. Стоит проявить терпение – и природная ее доброта возьмет верх, даже вопреки судьбе брата. Моя способность убеждать лиц женского пола исключительно велика, и даже с небритым подбородком, нечесаными кудрями и в жалких лохмотьях, в которые превратился мой шикарный вечерний костюм – смокинг в индейском типи, Господи помилуй! – я знал, что смогу очаровать эту маленькую красотку. Согласись она только слушать. Ну разве это не странно: второй раз за два дня мне затыкают рот, не дав поупражнять свои способности на недружелюбно настроенных дамочках. Пришла беда – отворяй ворота.

Я решил, что попытаю счастья еще раз, когда придет пора обеда, но второго шанса мне не представилось. Разок заглянул Куртка, пнул от души, но про прием пищи даже не заикнулся, и так, в страданиях, я провалялся до вечера, когда снаружи послышались бой барабанов и пение. Видимо, начиналась пляска скальпов в честь победы на Роузбаде, но я почти не обращал внимания на гомон, поскольку вопреки ноющим членам и неудобству, доставляемому шестом, погрузился в некую бредовую дрему, наполненную ужасными образами одноглазых женщин, размалеванных лиц и сжигаемых на костре пленников, очень похожих на меня и одетых в гусарские мундиры. Та еще была ночка.

Разбудили меня пение птиц и солнечный лучик, пробившийся сквозь приоткрытый полог типи. Несколько секунд я пролежал в приятном забытьи, пока грубый голос не вернул меня к суровой реальности. В типи собралось с полдюжины индейцев, глядевших на меня с ледяным безразличием. Говорил Куртка, а предметом обсуждения, судя по всему, служил я.

– …когда Тот, Кто Хватает увидит его, белый отправится в огонь. Таково желание жены моего брата, мое и моей семьи! – Говорил он так, будто преодолевал чьи-то возражения, хотя оных не слышалось. – Вопреки всем его словам, он достоин смерти от какешья. Кстати, кто сказал, что Пятнистый Хвост – его друг?

– А какая разница? – спрашивает другой, здоровенный детина с пузом, свисающим над коленями, и плечищами, как у быка.

Морда у него была отвратительная и здоровенная, но при этом он обладал определенным чувством юмора, которого я в тот миг не мог оценить. Его леггины и куртка были красного цвета, а в руке он держал короткий головной убор из перьев.

– Делай с ним все, что хочешь, – это же белый, – продолжает мерзавец. – Валяй! Татанка Йотанка вернулся с гор, получив «видение». – Он булькающее засмеялся. – Жаль, что ему не привиделось несколько бизонов!

Зная я, что оратором был Желчный Пузырь, вождь хункпапа, о котором упоминалось выше, я, наверное, был бы впечатлен. Хотя, возможно, и нет, поскольку из полудюжины присутствующих в типи только один сразу приковывал к себе внимание. На нем одном не было перьев, как и вообще ничего, кроме цветастой рубахи. Воин был молодым и гибким, с узким лицом, гладкими волосами и без раскраски. Но при таких глазах она ему была не нужна. Сначала мне показалось, что он слепой или находится в трансе, поскольку его невидящий взгляд был направлен прямо вперед; я усомнился даже, что индеец понимает, где находится в данный миг. Рубаха у него была с синими рукавами и золотого цвета воротником, с желтой лентой, на которой висел красный диск, а в виде бахромы по рукам и плечам развешано было столько скальпов, что и не сосчитаешь. Когда Куртка толкнул парня, тот вперил свой немигающий взор в меня, но выражение его лица ни на миг не изменилось.[1168] По коже у меня побежали мурашки, и я с облегчением вздохнул, когда все вышли. Куртка на прощание отвесил мне очередной пинок – ему явно нравилось лягаться, как пить дать.

Позавтракать тоже была не судьба. То ли по указу Куртки, то ли все еще злясь на меня, Ходящая В Одеяле не появлялась несколько часов. Все это время мне приходилось слушать шум и гам голосов, детский смех, завывания костяных флейт и лай собак, вдыхать аромат готовящейся на кострах еды и умирать с голоду. Даже возвратившись, девушка вела себя подчеркнуто холодно и не желала вынимать кляп. Только посредством умоляющего закатывания глаз и кивков головой я добился, чтобы мне влили в горящую глотку добрую порцию воды и дали немного передохнуть. Также не стала она возражать, когда я подтащился к пологу и осторожно выглянул на свет божий.

Сейчас должен был быть полдень воскресенья, 25 июня 1876 года. Я подумал, что Элспет в этот миг, наверное, в церкви, рассматривает шляпки и делает вид, что слушает проповедь. Представив себе эту картину и подумав, что исключительно необузданная моя похоть вовлекла меня в такую переделку, я готов был заплакать. Боже, каким я был идиотом! А эта потаскуха Кэнди сейчас, поди, развлекается с каким-нибудь кочегаром на «Дальнем Западе»! Подходящие размышления для воскресного дня, скажете вы! Пустое, это все ерунда. Важно то, что я делал и что видел вечером того знаменательного дня, и я постараюсь все рассказать вам подробно и правдиво, насколько возможно.

Часть деревни, расположенная между рекой и моим типи, была объята покоем. Я видел многочисленную толпу индейцев, занятых тем, чем обычно занимаются индейцы: мужчины сидели на корточках, лениво почесываясь, и болтали, собравшись в кружки; некоторые юноши наносили раскраску; женщины хлопотали у костров; детишки резвились. Выше по течению реки наблюдалось медленное шевеление – там, как я позже понял, находился лагерь хункпапов Сидящего Быка. Остальные племена располагались ниже, заканчивая палатками шайенов где-то левее, вне пределов моего зрения. Где именно стояло наше типи, я до конца так и не понял: на каких только картах ни изображали потом этот лагерь, и, по моим прикидкам, типи располагалось в кругу санс-арков, поблизости от реки. Но ведь Ходящая В Одеяле была из оглала, так что даже не знаю. Неоспоримо то, что брод находился чуть правее, ярдах в ста от нас. Поверх деревьев я мог различить Овраг Целебного Хвоста, врезающийся в обрыв на противоположном берегу.

Вдруг за спиной раздался голос Ходящей В Одеяле:

– Смотри хорошенько, бледнолицый, – мрачно говорит она. – Скоро наступит их очередь смотреть на тебя. Тот, Кто Хватает вернется сегодня, и тебя сожгут. Быть может, сожгут и еще несколько белых змей, если те отважатся подползти ближе.

После чего девушка вышла, гремя горшками и предоставив мне размышлять над смыслом ее слов. Возможно, индейцы заметили подход частей Терри? Если Гиббон предпринял форсированный марш, он может прийти уже сегодня. Кастер со своим треклятым Седьмым, должно быть, заплутал где-то, иначе давно был бы здесь. Даже спросить-то не у кого!

Сокол в небе парит, но в траве

Кролик не поднимает головы.

Он бежит, но не видит.

Охотник выжидает,

И добыча ни о чем не догадывается.

Они идут, они идут со стороны восходящего солнца!

Кто встретит их, охотник с луком и длинным копьем?

Это выводил высоким, подвывающим голосом старик. Лицо его было обращено вверх, глаза закрыты, седые волосы паклями спадали на закутанные в одеяло плечи. Перед ним стоял горшок, из которого он черпал желтую краску, втирая ее в щеки по мере исполнения песни. Потом дед взял из мешочка с лекарствами несколько щепоток порошка и посыпал землю вокруг себя. Все смолкли, наблюдая за ним. Даже дети прекратили игру.

Кто здесь воины с храбрыми сердцами?

Кто поет? Кто поет песню смерти?

Может, это молодой охотник, прикрывающий глаза,

когда глядит на восток?

Но солнце уже высоко, оно льет лучи

и на сокола и на добычу.

Высокий голос замер, и мертвенный покой воцарился в лагере. Я не склонен иронизировать – это походило на тишину, наступающую в церкви после последнего гимна. В палящем зное солнца застыли молчаливые группки: женщины, дети, воины в одеялах или набедренных повязках, иные с раскрашенными лишь наполовину лицами. Все смотрели куда-то поверх деревьев, но что именно привлекало их взоры, я не знал. Обрыв над рекой был пуст, если не считать ребятишек, игравших на склоне Жирных трав слева от нас, в лесу было тихо, даже птицы не пели. Издалека доносился вой собаки, стреноженные неподалеку мустанги фыркали и перебирали копытами, слышно было даже потрескивание дров в костре, горящем в полусотне шагов, и журчание струй Литтл-Бигхорна, извивающегося с бахроме тополиных рощ. Никогда не забуду это затишье, словно предвещавшее бурю, хотя по безмятежному голубому небу плыли только высокие перышки облаков.

Откуда-то справа, со стороны круга хункпапов, доносился приглушенный гомон голосов, потом раздался крик, криков стало больше, к ним присоединился низкий рокот барабана. Люди потянулись туда: сначала воины, затем женщины, которые шли медленно, подзывая к себе детей. В голосах появились вопросительные интонации, ноги задвигались быстрее, вздымая пыль. Далекий гомон нарастал, приближаясь к нам передаваемым из уст в уста словом, неразборчивым, но несущим угрозу. Скорчившись у самого входа в типи, я пытался сообразить, что, черт побери, стряслось. Ходящая В Одеяле прошмыгнула за мной, и в этот миг из-за деревьев справа от нас вынырнула россыпь людей, и до меня долетел вопль:

– Конные солдаты! Длинные Ножи идут! Бегите, быстрее! Конные солдаты!

Вмиг воцарился хаос. Индейцы копошились, как потревоженные муравьи. Воины кричали, женщины визжали, дети мешались у всех под ногами. Вопли, доносящиеся со стороны деревни хункпапов, становились все сильнее, потом послышался треск далекого выстрела, потом еще. Поднялась настоящая пальба и до моего отказывающегося верить уха долетел едва различимый звук кавалерийского горна, трубящего атаку! Паника удвоилась, индейцы метались кто куда. Некоторые из воинов пытались восстановить порядок, а толпа женщин и ребятишек ринулась вниз по течению реки. Мужчины подгоняли их, перекрикиваясь друг с другом, матери звали детей, те плакали, самые благоразумные из старших указывали направление. Короче, полный бедлам. Треск выстрелов сделался почти непрерывным, и с правой стороны до меня донеслись улюлюканье и боевые кличи индейцев, спешащих присоединиться к разгорающейся где-то битве.

Ясно было одно – это не Гиббон. Он подошел бы слева, с низовий реки, здесь же американцы появились справа, и называли их «конными солдатами». Господи, это может быть только Кастер! С семью сотнями против неисчислимой массы «непримиримых»! Нет, это скорее Крук, спешащий расквитаться за Роузбад. Это больше похоже на правду, и людей у него вдвое больше, чем у Кастера. А может, и тот и другой, с двумя тысячами сабель – в этом случае у сиу будет дел по самое горло.

На деле все эти догадки не оправдались. Это был Рино, который, повинуясь приказу, мчался на всех порах к лагерю хункпапов с жалкой сотней солдат. И я еще считал, что глупее Раглана никого нет!

Находящиеся передо мной воины спешили вверх по реке. Один парень на бегу закидывал на плечи два шестизарядных ружья, а следом за ним спешила девчонка, подавая ему пернатый убор. Едва она закрепила перья у него на голове, парень вскрикнул и припустил дальше, оставив ее стоять на цыпочках, с прижатыми к губам пальцами. Я наблюдал, как из одного типи вынырнули двое краснокожих. Один из них, с лицом наполовину красным, наполовину черным, держал в руке копье. За ними семенили старик со старухой. Дед держал старинный мушкет, протягивая его детям, но те не слышали призывов и он остался стоять, как потерянный. Видел, как пожилая женщина спешила в безопасное место, ведя за руку малыша. Тюк с вещами, который она несла, рассыпался, и оба начали копошиться в пыли, собирая пожитки. Потом мальчуган завопил, тяня бабушку в сторону, ибо слева от меня послышался стук копыт, и из рощи вылетел конный отряд. Зрелище было прямо на загляденье – говорю как кавалерист. Целая орда размалеванных, пернатых индейцев, размахивающих копьями и ружьями и вопящих как проклятые. Мне показалось, это были брюле и миннеконжу, но я не эксперт. Позади типи тоже раздался вой, и, высунувшись подальше, я увидел еще партию пернатых друзей, спешащих к реке. «Оглала», – предположил я. Помимо конных было множество пеших воинов – захватив луки, ружья, томагавки и палицы они бежали на звук перестрелки, делавшейся более оживленной, но, похоже, не приближавшейся.

Всадники брюле прогрохотали мимо меня, выкрикивая свое «Кье-кье-кье-йик!» и «Ху-хей!». Если когда-нибудь услышите это от сиу, убирайтесь тотчас куда подальше, поскольку это значит, что в его намерение вовсе не входит вежливо поинтересоваться, который час. Более скверным звуком может быть только крик «хун!» – это эквивалент зулусского «с-джи!», означающего, что воин вонзил во врага свое оружие. Неподалеку от моего типи стоял старый певец. Он размахивал руками и кричал:

– Вперед, вперед, лакота! Сегодня хороший день, чтобы умереть!

«Тебе легко орать, – думаю я. – Ты-то сам не идешь в бой». Но остальные шли – пешие и на конях, с ружьями, луками и прочими дьявольскими своими штуками. Это были те самые сиу, которые «ни за что не станут сражаться». Вскоре воины скрылись за деревьями, устремляясь вверх по реке, женщины и дети удалились в противоположном направлении, оставив солнце и меня единственными зрителями. Ну или почти единственными. В поле моего зрения почти никого не было: несколько отставших, пара стариков да древний певец, который, закончив подбадривать молодежь, заковылял к своему типи. Вверху по реке стрельба оставалась столь же громкой, но меня это мало радовало. Похоже, парни в синих мундирах совсем не продвигались вперед, а потом залпы даже стали отдалятся, что было совсем уж обескураживающе.

Теперь мне стоит прояснить две вещи. Во-первых, наблюдая за этой волнующей сценой, я одновременно лихорадочно соображал, как выжить, и решил не дергаться. Как помните, за плечами у меня находился четырехфутовый шест, к которому были привязаны мои руки, не забудьте еще про плотный кляп. И хотя ноги оставались свободны, я счел крайне неосторожным покидать укрытие. Да и куда бежать-то? Во-вторых, память моя, весьма восприимчивая ко всему, что мне приходится видеть, слышать и чувствовать в битве, часто подводит меня в оценке временных промежутков. Я не один такой – любой солдат скажет, что пять минут в сражении могут показаться ему часом или наоборот. С момента, когда прозвучал первый выстрел, прошло, по моей прикидке, минут двадцать. Теперь, когда перестрелка стала стихать, я заметил Ходящую В Одеяле. Как помните, она проскочила мимо меня и исчезла, теперь же бежала назад, возбужденно крича:

– Они убили твоих конных солдат! Ай-е! Они опрокинули их обратно в реку! Они убивают их повсюду! Э-ес! Скоро перебьют всех!

Эта кровожадная особа прошмыгнула в типи, и чтоб мне провалиться, если не вынырнула обратно, держа в руках жутко угрожающего вида топор и длинный тонкий нож. Попробовав заточку последнего большим пальцем, девушка удовлетворенно хмыкнула. Нетрудно было догадаться, что в ее планы входит присоединиться к забаве и отомстить за своего братца. Вдруг она остановилась, глядя на меня. Боевой пыл исчез с задорного личика, и я прочитал промелькнувшие в ее голове мысли столь же ясно, как если бы девушка произнесла их вслух.

«Проклятье! – думала она. – Мне же поручено приглядывать за этим здоровым олухом, а я ведь так хотела успеть добить кого-нибудь! Какой ужас! Ну ладно, там и без меня справятся. А впрочем… Если я „пригляжу за ним“ не откладывая, так сказать, то могу идти с чистой совестью… С другой стороны, Куртка будет зол, если пленник ускользнет от какешья – да и я сама не прочь поглядеть, как кого-нибудь коптят и кромсают на части – сто лет не видела такого зрелища. Но как же хочется поразвлечься там, с остальными…»

Личико у нее было весьма милое, но пока описанные эмоции сменяли одна другую, вид его нравился мне все меньше и меньше. Девушка поглядела на меня сначала с сомнением, потом задумчиво, потом сердито, потом решительно… И я хотел было уже, не взирая на свое ярмо, кинуться бежать во всю прыть, как вдруг, перекрывая далекий треск выстрелов, до нас донесся новый звук, такой слабый, что поначалу я принял его за игру воображения, но он был реален и приближался, разливаясь прямо за рекой.

Она тоже услышала, и оба мы замерли, навострив уши. Поначалу это был нежный шепот, превратившийся потом в голос далекой-далекой флейты. И хотя оркестру Седьмого кавалерийского неоткуда взяться на Литтл-Бигхорне, я узнал мелодию и пришел к выводу, что какой-то солдат наигрывает ее на дудке. Но сомнений не было – с высоких утесов над рекой, расположенных в полумиле от нас, доносился «Гэрриоуэн».

Ходящая В Одеяле в миг оказалась рядом со мной. Мы оба старались разглядеть что-нибудь между деревьев. Обрыв над рекой был пуст, но вот мгновение спустя на нем показалась крошечная фигурка, затем другая. Их силуэты обретали очертания на фоне синего неба. Это были всадники, и у одного из передних в руках был флаг. Затем появилась целая шеренга конных: десять, двадцать, тридцать кавалеристов, едущих шагом. По мере их приближения звук флейты становился все отчетливее, и я понял, что повторяю про себя слова, с которыми гусары Восьмого шли в бой на Альме:

Отвагою сердец мы славу заслужили,

Куда бы ни завел наш ратный путь,

Полки вперед идут, враги от нас бегут,

Заслышав старый добрый «Гэрриоуэн»!

Флейта смолкла, и из-за деревьев послышался отрывистый лай команд. Конники остановились, и, глядя на кружок людей под знаменем, я заметил блеск подзорных труб, обшаривающих долину. Кастер прибыл на Литтл-Бигхорн.

Может статься, я лучший солдат, чем сам отдаю себе отчет в этом, так как хорошо помню мысли, промелькнувшие у меня в тот миг. По идее, мне полагалось любой ценой изыскивать способ добраться до них. Но поскольку нас разделял протяженный и пересеченный отрезок местности, а также благодаря присутствию юной леди, обдумывающей намерение воткнуть мне в ухо свой ножик, я отбросил идею как излишне академичную. А единственный совет, который мне хотелось бы прокричать Кастеру через реку, был следующий: «Отступай! И не смей сюда соваться! Убирайся, чертов дурак, уноси ноги, пока еще есть время!»

Но он все равно не стал бы слушать. Я видел, как крошечная фигурка вскинула руку и секунду спустя до меня долетел далекий отзвук: «Впе-ред!» Кавалеристы пришли в движение, сворачивая в овраг. Тут с левой стороны от солдат раздалась пальба и на склоне утеса показалась улепетывающая во весь опор горстка сиу, по пятам за которыми гнались скауты-арикара. Над беглецами появлялись облачка дыма. Выше по течению реки, но ближе, нежели с поля первоначальной битвы, шум которой постепенно затихал, послышались крики тревоги.

На обрыве запел горн, и первое подразделение солдат вошло в овраг. Серые кони – мне показалось, что во главе роты я различаю Смита. «Совсем недавно я завтракал с его женой и Либби Кастер на борту „Дальнего Запада“», – пронеслась в голове неуместная мысль. За серыми шла рота гнедых. Ага, это, должно быть, Том Кастер, рыдавший над той жалкой пьеской в Нью-Йорке. А вот, ей-богу, во главе колонны и сам великий человек собственной персоной, с алым шарфом, пламенеющим на груди. Я едва не выплюнул кляп, пытаясь остановить его: вот-вот он, сам того не догадываясь, сваляет такого «кардигана», что никому и не снилось. Шум в лесу выше по течению усиливался. Мне казалось, что я различаю стук копыт, и тут на берег выскочил конный воин, размахивающий над головой ружьем. Следом объявились еще двое: с места мне не сойти, если это были не шайены во всем блеске своих орлиных перьев и с белыми полосами боевой раскраски.

Девушка охнула. Я повернулся посмотреть на нее, она – на меня. То, что случилось потом, – сущая правда. Я поглядел на нее с немой просьбой в глазах – глазах Флэши, не забывайте об этом, – стараясь вложить во взгляд всю благородную мольбу до последней унции. И этого хватило. Одному Богу известно, как только ни приходилось мне смотреть на женщин за годы своей жизни: с обожанием, любовью, желанием, поклонением, уважением, шутливо, насмешливо и галантно. И пока в распоряжении моем есть уши, способные слушать, и колени, которые могу преклонить, я куда чаще добиваюсь успеха, нежели терплю провал. Теперь я смотрел на нее, обращаясь к доброй стороне души этой милой крошки, и, как прочие, она дрогнула. Клянусь, это все истинная правда, хоть мне не дано объяснить, за счет чего это работает. Наверное, причина в моих баках или шести футах и двух дюймах роста, или вообще всем моем облике. Индианка посмотрела на меня, и губы ее дрогнули. Она – брата которой люди моей расы убили всего несколько дней назад – перевела взор на овраг, по которому скакали солдаты, потом снова на меня. Не могу определить выражение, застывшее на ее лице: неудовольствие, нежелание, нерешительность, почти отвращение. Но ей, милой крошке, не дано было совладать с собой. Ходящая В Одеяле вздохнула, вскинула нож и… перерезала ремни, притягивающие мои руки к шесту.

– Уходи, – говорит. – Бедолага ты этакий.

К сожалению, поблагодарить ее я не мог, так как рот был заткнут, а ко времени, когда я избавился от кляпа, девушка уже умчалась в правую сторону, сжимая томагавк и нож. Да благословит ее Господь.[1169] Мне хватило хладнокровия, чтобы выпить котелок воды и растереть затекшие запястья, а тем временем оглядеться на местности, ведь если я намерен в целости и сохранности добраться до Кастера – дело почти безнадежное – нужно было очень быстро составить план, а потом столь же стремительно воплотить его в жизнь.

Справа от меня девица уже приближалась к деревьям, возле которых виднелось несколько индейцев, но если судить по звукам, в лесу их было в тысячу раз больше. Все они, ясное дело, спешили с места первой схватки, чтобы устроить нашему юному генералу горячий прием. Слева я видел пока троих шайенов, но зная их, не сомневался, что этим не ограничится. Боже правый, Кастеру надо было постараться, чтобы выбрать такое неудачное время для визита. Трое шайенов подъехали к реке, шагах в пятидесяти от меня, и вступили в оживленную беседу с двумя пешими сиу, указывавшими на брод и явно утверждавшими, что конные солдаты скоро пересекут его и обрушатся на беззащитную деревню. Тут из-за типи появляется тот самый древний певец, ведя в поводу мустанга.

– Вперед! Вперед, лакота! Длинные Ножи идут! Солнце светит на сокола и добычу! Ху-хей! Сегодня хороший день, чтобы умереть!

Будь я на месте шайенов, плюнул бы старому рифмоплету в глаза – они же не лакота, с какой стати им умирать? Но это был мой шанс. Я глянул через реку: Седьмой кавалерийский мчался по оврагу, и насколько можно было судить, чем глубже они продвинутся, тем сильнее будут прикрыты деревьями на берегу. Горн пел, с нашего берега защелкали выстрелы. Трое шайенов свернули дебаты и порысили к броду. Мой старикан ковылял туда же, взывая к двум безлошадным: возьмите, мол, скакуна – и вперед, на сабли. Я набрал в грудь воздуха и побежал.

Старый дурень даже не подозревал о моем присутствии, пока я не оказался на спине лошади. Мне потребовалось секунд десять, может, даже меньше, но за это время я успел осознать, что из-за ноющих после пережитых мучений членов, а главное, по вине чрезмерного в последние годы увлечения обильной едой, выпивкой, сигарами и прочими излишествами совсем растерял былую форму. Устрой мы состязания, старый хрыч обошел бы меня как стоячего, ей-богу. Но он не замечал ничего, вопя во все горло:

– Эй, Теленок! Куцая Лошадь! Бешеный Волк! Вот мустанг! Пусть один из вас сядет на него и крушит бледнолицых! Благословляю вас!

Ну или что-то в этом роде.

Я ухватился за гриву и двинул пятками по бокам. Где-то справа от меня бежали люди, шайены целеустремленно скакали к броду, над рекой свистели пули. Впереди был скрытый среди тополей брод, ведущий к оврагу. За спиной раздался голос старого дурня:

– Вперед, лакота! Вот отважное сердце! Посмотрите, как скачет он навстречу Длинным Ножам!

Ему явно показалось, что я – один из его парней. Трое шайенов тоже спешили – все вчетвером, более или менее ровной линией, мы мчались к броду: трое в раскраске и перьях, с копьями и ружьями, четвертый – в белой манишке и мятом смокинге. Индейцы, видимо, тоже сочли меня за своего, поскольку, по мере того как траектории нашего движения сближались, удостаивали меня только равнодушных взглядов.

Это были храбрые парни, вынужден отдать должное, ибо в одиночку скакали против половины полка, и знали это. Если бы из индейцев ваяли статуи, я предложил бы кандидатуры тех трех шайенов, так как если кто и повернул ход боя на Жирных Травах, так это они. Поймите правильно: я не утверждаю, что форсируй Кастер брод, он непременно выиграл бы сражение. Это сомнительно. Ему в любом случае наступила бы крышка. Но первые гвозди в эту крышку заколотили Чалый Конь, Теленок и Куцая Лошадь, и – в какой-то мере, ваш покорный слуга, поскольку наше стремительное появление у брода вызвало среди кавалеристов заминку. Ручаться не берусь – все что помню, это как мой мустанг, опередив шайенов, зашлепал по воде, а я, подняв глаза, обнаружил с удивлением, что солдаты в овраге спешиваются и готовят к стрельбе свои карабины. Шли ли за мной шайены или остановились[1170], не знаю, потому как не оборачивался. Когда я выбрался на берег, вокруг пчелиным роем жужжали пули, а не далее как в двадцати шагах скаут-арикара и один из кавалеристов брали меня на мушку.

– Не стреляйте! – ору. – Это же я! Я белый! Отставить!

Один послушался, другой – нет, но промахнулся, слава богу, и я, с поднятыми руками, держась за счет одних только ноющих колен, умоляя не стрелять ради всего святого, сумел проскочить открытое пространство и достичь входа в овраг. Кучка сбитых с толку людей удивленно таращилась на меня. Над ними развевался флажок роты «И», и когда я почти свалился с мустанга, встретил меня не кто иной, как Кастер – с красным шарфом, в походной шляпе, с карабином в руке. Пару секунд он, будто проглотив язык, глядел на меня, потом губы его явственно произнесли: «Боже милостивый!»

– Убирайтесь отсюда! Уходите немедленно! – заорал я во весь голос. – Поднимайтесь на обрыв и уезжайте!

Кое-как Кастер обрел голос, и Господь – свидетель, что первыми словами его были: «Да на вас выходной костюм!» После чего генерал стал обшаривать глазами тот берег, явно в намерении высмотреть, не подходят ли остальные гости.

– Как…

Я схватил его за руку, уже раскрыв рот в крике, но здравый смысл подсказал, что спокойный тон здесь предпочтительнее.

– Джордж, – говорю, – вам, знаете ли, надо поскорее убираться отсюда. Срочно! Сажайте парней в седло и отходите как можно быстрее! Сворачивайте это дело и на обрыв…

– Это вы о чем? – удивляется он. – Отступать? И вообще, откуда вы взялись? Какого черта…

– Не важно! Говорю вам: уводите своих людей, иначе вы все – покойники! Слушайте, Джордж: там больше индейцев, чем вам приходилось видеть за всю жизнь! Они разнесли в клочья кого-то из ваших выше по течению и сделают то же самое с вами, если промедлите!

– Так это ведь был Рино! – кричит Кастер. – Вы его видели?

– Нет! Я не приближался к нему и на милю, но уверен, что его разбили! Джордж, прислушайтесь ко мне: вам надо немедленно уходить!

Появился Том Кастер.

– Сколько там «враждебных»? – спрашивает.

– Тысячи! Сиу, шайены, и бог знает сколько их там! Господи всевышний, ребята, неужели вы не видите размеров этой деревни?

В ярости я обернулся и… Так и есть, индейцы спешили к броду с обеих сторон. Шайены мелькали среди ветвей, как форели, пробивающиеся через водоросли. Их были сотни, а из рощи выше по течению доносился непрерывный треск выстрелов. Пули свистели над головой, прочесывая овраг. Откуда-то сверху кавалеристам скомандовали открыть огонь.

– По коням! – ревет Кастер. – Смит! Рота «И», приготовиться к атаке! Том, возвращайтесь к своей роте, сэр! – Он поворачивается, обращаясь к тем, кто остался выше в овраге. – Капитан Йетс, мы переходим реку! Горнист, атака!

Кастер взметнулся в седло. Слышалось звяканье сбруи и крики – это солдаты поднимали коней. Тут рядом с Кастером возник скаут-индеец.

– Он прав, полковник! – проговорил он, указывая через реку. – Я говорю: не надо! Если пойдем туда – не вернемся обратно![1171]

Это было совершенно очевидно для любого, кто не свихнулся на всю голову. Но Кастер побагровел и заорал, размахивая шляпой:

– Давай, Флэш! Вперед, Легкая бригада, а? Мне ли не знать, что тебе до смерти охота туда?

– До чьей, черт побери, смерти, треклятый идиот? – взревел я, хватая его за ногу. – Джордж, бога ради…

– О чем это вы, сэр? – сердито восклицает он. – Я…

В этот миг Кастер покачнулся и я заметил красное пятно, расползающееся у него по рукаву. Он не выпал из седла – слишком хороший наездник для этого, – но ухватился за поводья покрепче. Тут один из скаутов арикара завертелся и рухнул наземь. Из пробитой шеи хлестала кровь. Пули взметали вокруг нас столбики пыли, лошади ржали и пятились. Святой Георг, по нам вели залповый – чего трудно было ожидать от дикарей – огонь по меньшей мере из трех десятков винтовок. На другой стороне реки огромная толпа индейцев перегородила брод, готовя ружья и луки для нового залпа. Во главе можно было различить одетого в красное человека с поднятой рукой – он руководил огнем. Когда пули и стрелы засвистели снова, я шлепнулся на землю. Кастер привстал на стременах, его правый рукав весь пропитался кровью.

– Рота «Ф»! Организовать огневое прикрытие! Том! Смит! Отводите свои подразделения!

Слава богу, он очнулся. Кастер указывал вверх по склону.

– Выйти из-под огня! Горнист, поднимайтесь к капитану Киу. Я буду признателен, если он и мистер Кэлхаун займут оборону на гребне – вон там, наверху, видите? – со своими ротами! Вперед! Йетс, сметите их с того берега!

Рота Йетса уже поливала индейцев огнем, а Смит и Том Кастер подгоняли своих людей при переходе через овраг, на северную его сторону, в направлении склона Жирных Трав, лежащего между гребнем и рекой. Я был среди них, прокладывая путь по каменистому грунту и стараясь держаться в гуще солдат. Часть солдат была верхом, часть вела лошадей в поводу. Я забрался на одного из таких коней, ведя жестокую перепалку с владельцем последнего, пока мы поднимались вверх по склону. Пули все еще свистели вокруг, а нам встретилась поперечная лощина, через которую пришлось перебираться. Когда горн запел снова, я натянул поводья, постарался овладеть собой и оценить ситуацию.

В какой-нибудь сотне шагов, у подножья склона, рощица прямо кишела краснокожими, беспрестанно палящими по нам. На склоне вокруг меня находились три роты. Подняв глаза, я заметил закрепившиеся на гребне роты «Ай» и «Л». Кастер соскользнул с седла и старался с помощью здоровой руки и зубов перетянуть раненое запястье. Я подбежал к нему и помог управиться с повязкой.

– Спасибо, дружище! – выдохнул он и осмотрелся.

Не знаю, увидел ли он то же, что и я. В любом случае, было уже слишком поздно. Гляньте на мою карту[1172] – и убедитесь сами. Кастер избрал неверный путь.

Я не мню себя гением, но если бы этот придурок послушал меня, то сохранил бы большую часть своего отряда – требовалось просто провести его по Оврагу Целебного Хвоста и залечь на обрыве, где пять рот могли держаться против целой армии. При другом раскладе, отдай он приказ о всеобщем отступлении, подразделения Киу и Кэлхауна наверняка унесли бы ноги. Вместо этого Кастер повел отряд через открытый склон Жирных Трав, позволив краснокожим расстреливать солдат, прячась за складками местности, и единственной надеждой оставалось только достичь холма на дальнем конце гребня и окопаться там. Даже это могло получиться, если бы, по чудовищному совпадению, индейцами не командовал тот ублюдок в красной рубахе, Желчный Пузырь, который в умении читать местность не уступал Веллингтону. Этот хитрый мерзавец в момент сообразил, какую оплошность мы допустили, и сделал в точности то, что ему полагалось сделать.

Это элементарный тактический маневр, и если кто-то из вас не понимает, что означает «обход с фланга», я поясню. Взгляните на карту: мы направлялись к холму, помеченному буквой «Х», преследуемые по пятам доброй половиной всего народа сиу, перебравшейся через брод. Если бы индейцы просто преследовали нас, мы, скорее всего, добрались бы до холма, но Желчный Пузырь сразу смекнул, что гребень между холмом и обрывом представляет собой ключевую позицию, и как только мы выкатились на склон Жирных Трав, отправил своих воинов вверх по другому оврагу. Индейцам было велено держаться под прикрытием, пока не достигнут гребня, откуда смогут обрушиться на роты «Ай» и «Л», и не окажутся на господствующей высоте по отношению к спешащим на холм остальным трем ротам Кастера. Смышленый индеец бил белого человека его же методами, причем располагал для этого ошеломительным превосходством сил. Одновременно его застрельщики, поднимающиеся с реки, теснили нас так интенсивно, что не давали Кастеру возможности перегруппировать силы для контрудара. Наступать вниз по склону белый генерал не мог, поскольку, даже если опрокинул бы противостоящих индейцев, все равно уперся бы в реку, а людей Киу оставил на растерзание врагу. Ему оставалось только отступать к холму и рассчитывать, что Киу последует за ним.

Наши солдаты все шли спешенными, разделившись на три основные группы. Они вели коней в поводу и стреляли по индейцам, которые старались рассыпаться по лощинам и овражкам, ведя при этом непрестанный огонь. Как ни странно, но до этого мы несли сравнительно небольшие потери, зато теперь солдаты стали валиться под градом свинца и стрел. А еще я впервые наблюдал картину, повторявшуюся в следующие четверть часа с пугающей частотой: солдат, обернувший поводья вокруг предплечья, стоит на колене и пытается ножом выковырнуть заклинившую в затворе карабина гильзу. А дело было вот в чем: какой-то заводской умник не проверил должным образом оружие, а расплачиваться за перекосившийся патрон нам на этом холме предстояло своими жизнями, с бесполезными железками вместо ружей в руках.

– Передайте Смиту, пусть подтянется к роте «И»! – прокричал Кастер.

Я заметил, что в пятидесяти ярдах от нас Смит уже сцепился с индейцами в смертельной схватке, в ход пошли револьверы, копья, томагавки и приклады. Противостоящие нам краснокожие наседали, двигаясь перебежками и стреляя, мы отходили, огрызаясь огнем. Зацепившись ногой за куст чертополоха, я растянулся во весь рост. В футе от уха раздалось потрескивание, и прямо перед моим носом в траву скользнула гремучая змея. Но в тот миг не она меня заботила.

– Дайте какое-нибудь оружие, бога ради! – возопил я, и Кастер, откинув заклинивший карабин, бросил мне один из своих «бульдогов», второй оставив себе.

Господи, краснокожие были уже в десяти шагах: орущие размалеванные лица и пернатые головы приближались ко мне! Я выпалил, и один из сиу свалился прямо у моих ног. Вокруг гремели залпы; Кастер – хладнокровный тип, надо отдать должное – держал револьвер в здоровой руке, а раненой протягивал мне подсумок с патронами. Я видел, как брызнули осколками линзы его бинокля, в который угодила пуля. Нас было около дюжины, прокладывающих себе путь по одной стороне оврага и отчаянно палящих в красную толпу, льющуюся по другой. Мы развернулись и бросились бежать: мешанина вопящих мужчин и сопротивляющихся коней, а чуть ниже по склону отряд вставших на колено солдат, держа поводья своих гнедых – ребята Тома Кастера – поливали огнем револьверов наших преследователей. За спиной я слышал крики смертной агонии, перемежающиеся с боевыми кличами.

– Не робей! – ревет Кастер. Он был тут – набивал барабан «бульдога» патронами и хладнокровно стрелял, ободряя своих парней вопреки свистящим вокруг стрелам. – Отходим в порядке! Сомкнуться с ротой «Си»!

Стоявший рядом с ним знаменосец пошатнулся; из его груди торчала стрела. Кастер подхватил древко и пошел дальше. Я держался рядом с ним, ругаясь почем зря и запихивая в револьвер заряды. Тут стрельба на миг стихла, и рядом со мной оказался Йетс. Он что-то кричал, но я не мог ничего разобрать, едва держась на ногах от усталости.

Мы находились в длинной лощине, сбегающей с вершины холма к далеким деревьям на берегу реки. Склон под нами был усеян телами: синие мундиры солдат вперемешку с индейскими рубахами, а еще ниже продолжающие атаку индейцы группировались по обе стороны лощины. Остатки роты Смита – потерявшие хозяев лошади толкались среди людей – откатывались вверх по лощине, огрызаясь огнем, а краснокожие стремились сойтись с ними врукопашную. Я слышал зловещие крики «Хун! Хун!» – это палицы, томагавки и ножи обрушивались на жертвы, – и треск армейских револьверов, разряжаемых в упор. Меня окружало то, что сохранилось от роты Йетса – шатающиеся фигуры, покрытые кровью и пылью. Чуть ниже по склону парни Тома Кастера сцепились с ордой размалеванных визжащих дикарей. Там вовсю шла рукопашная. Я выбрался из лощины; передо мной лежал умирающий солдат. Он стонал, цепляясь за торчащее из бока копье. Рядом с ним валялись двое убитых краснокожих, третий еще дергался. Я обернулся на овраг и увидел, как неумолимая Смерть распростерла над нами свои крылья.

Они шли по верхней части Жирных Трав – сотни бегущих раскрашенных воинов, а на коне возвышалась облаченная в красную рубаху фигура вожака, поторапливающего их вершить убийство. Жалкие ошметки роты Тома Кастера пытались вырваться из мешанины синих мундиров и краснокожих тел, наносящих друг другу удары чем придется. Где-то на гребне парни Киу должны драться с правым флангом той индейской волны, что движется на нас по склону. Меньше чем через минуту сиу будут здесь. Судорожно вздохнув, я ринулся бежать к холму, до которого оставалась какая-то сотня шагов. В этот момент мне подумалось: как же быстро проделали мы такой длинный путь – я даже не подозревал, что до холма так близко. Казалось, еще секунду назад мы только начинали отступление, а ведь от брода нас уже отделяла добрая миля.

Кастер стоял, перезаряжая револьвер и вертя головой. Шляпу он потерял, рукав был покрыт запекшейся кровью. Вокруг него собралось десятка четыре солдат, простреливающих пространство за моей спиной. В миг, когда я достиг их, на нас обрушился град стрел. Послышались стоны, крики и проклятия. Йетс лежал на земле, стараясь остановить хлещущую из пробитой бедренной артерии кровь. «Парню конец», – пронеслась мысль. Кастер склонился над ним.

– Мне жаль, дружище, – разобрал я слова. – Очень жаль. Да благословит тебя Господь и примет тебя во царствие свое.

Время текло медленно – так часто бывает в ужасные моменты, как, например, на балаклавской батарее, когда все движется будто в замедленном ритме, а все мельчайшие детали кажутся выпуклыми и четкими. Даже выстрелы доносились будто издалека. Я наблюдал, как Йетс откидывается на спину и прикрывает рукой глаза, как человек, который смертельно устал и хочет спать. Кастер выпрямляется, шумно дыша, и взводит курок «бульдога». Я думаю: «Это лишнее движение – револьвер-то британский, и достаточно просто нажать на спусковой крючок». Какой-то кавалерист вопит: «О, нет, нет, нет, так нельзя!» На раненого сержанта падает флажок роты «И», он недоуменно подхватывает его, хмурится и пытается воткнуть древко в землю. На гребне, позади, солдат, начинается внезапное оживление, и я отмечаю про себя: «Ага, ну вот и конные сиу». Юпитер, их была целая туча, они мчались, как те русские на гайлендеров Кэмпбелла! Море пернатых голов, острия пик… Как жарит солнце, а у меня ведь нет шляпы… Элспет отправит меня домой, чтобы взял… Элспет…

– Ху-хей! Лакота! Сегодня хороший день, чтобы умереть! Кай-ий-кай!

– Врете вы все! – заорал я, и все снова завертелось и закружилось в прежнем ритме, со стуком копыт, криками, военными кличами, выстрелами, громкими, как залпы дюжины «гатлингов». Конная масса обрушилась на нас с одной стороны, а когда я повернулся, намереваясь дать деру, неисчислимая волна пеших дьяволов, размахивающих палицами и ножами, появилась с другой, и не успели мы опомниться, как оказались погребены ею. Я был сбит и оказался в аду из пыли, мелькающих ног и оружия; со всех сторон меня обступали смрадные тела. Я механически давил на спусковой крючок «бульдога», каждый миг ожидая агонии смертельного удара. Обутая в мокасин нога ударила меня под ребра; я перекатился и выпустил пулю в размалеванное лицо. Оно исчезло, но попал я или нет, один Бог знает, потому как прямо тут же передо мной оседал на четвереньки Кастер. Моя ли пуля свалила его или не моя, опять же, одному Богу ведомо. Он выпрямился, стоя на коленях, из рта стекала струйка крови. Потом опрокинулся навзничь.[1173] Я вскочил и побежал. Сбил какого-то краснокожего, потом швырнул пустой револьвер в набегающего воина и кинулся ему навстречу. Индеец сжимал не что иное, как саблю. Я вцепился зубами ему в кисть, услышал крик и выхватил из разжавшейся ладони эфес, после чего принялся слепо размахивать клинком вокруг себя. Повсюду кипела рукопашная. Мое лицо едва не задел наконечник копья, я заметил пятящуюся лошадь и ее краснокожего всадника, тянущегося к палице; рубанул его по бедру – и воин со стоном упал с седла. Я ухватился за гриву коня, который потащил меня через вопящую дерущуюся массу. Два шага по свободному пространству – и я уже сидел верхом. Оправившись от сотрясения, когда под копыта попал какой-то индеец, я погнал мустанга прочь от этого ужаса, скача по траве, усеянной неподвижными и шевелящимися еще телами. Впереди виднелась кучка солдат, размахивающих своими ружьями, словно дубинами, отбиваясь от превосходящих сиу. Но над ними вился флаг, а маленькая группа синих мундиров все еще поддерживала оживленный огонь. Я помчался к ним, умоляя помочь. Они расступились, пропуская меня, и я выпал из седла прямо в руки капитана Киу.

– Где генерал? – завопил тот, я же мог только трясти головой и указывать туда, где кипела бойня.

Но ничего не было видно: видимо, я перевалил через гребень, который теперь кишел индейцами, палящими по нам. Киу крикнул, перекрывая шум:

– Сержант Батлер! – рядом с ним возник человек в изодранном синем мундире с золотыми шевронами, перепачканными кровью и пылью. – Уезжайте! Постарайтесь разыскать майора Рино! Скажите ему, что нас зажали и что генерал убит!

И капитан с силой подтолкнул Батлера, который повернулся и похлопал по шее одного из коней, лежащего среди солдат. Тот, заржав, поднялся, Батлер схватил поводья и в этот миг оказался совсем рядом со мной. Должно быть, сержант видел меня в форте Линкольн, потому как сказал:

– Эге, полковник! Далековато отсюда до Конной гвардии, не так ли, а?

Потом он вскочил в седло и помчался, пригнув голову, стараясь проскочить под носом у подходящих сиу.[1174] «Была не была», – подумал я, вскарабкиваясь на своего мустанга при виде грозящего захлестнуть нас красного моря.

Это было как во время атаки Скарлетта: плотная масса людей, искаженные яростью лица, белые и красные; все завертелось вокруг, увлекая нас с лошадью за собой помимо нашей воли. Не было времени думать о чем-то или что-то предпринимать, я просто рубил саблей по попавшему на глаза пернатому убору и дико кричал. Потом вдруг людской вихрь поредел, я ударил скакуна по бокам и помчался, не разбирая дороги. Подняв голову, я увидел зрелище, перед которым меркли все мои воспоминания о прежних кровавых катастрофах.

До этой минуты, согласитесь, мне представлялось мало возможностей для трезвых размышлений или действий. С того мига как я перебрался через брод и пытался урезонить Кастера, все превратилось в сплошной кошмар: от схватки на склоне с ордами красных демонов, последующим отступлением и до смертоносных клещей, в которые нас взяли пехота Желчного Пузыря и конные (их, как мне потом сказали, вел лично Бешеный Конь), хлынувшие с того самого холма, который мы облюбовали для своего спасения. Теперь, оставив за спиной роту Киу, я снова пересек гребень и мог обозреть весь склон Жирных Трав вплоть до берега реки. Зрелище открылось буквально на секунду, но мне не забыть его вовек.

Расстилавшийся передо мной склон был покрыт убитыми, умирающими и несколькими мелкими очажками, в которых еще гремели выстрелы – это последние отчаянные души спешили захватить с собой столько сиу, сколько смогут. В разных направлениях скакали конные, бежали или просто шли люди, и все до одного были индейцами. Большинство спешило присоединиться к кипящей еще на вершине холма схватке, в которой умирали остатки отряда Кастера. Солдат оставалось десятка два. Сбившись в бесформенную кучу, кто стоя, кто лежа, они стреляли из револьверов и карабинов. А вокруг них бесновалась волна пернатых голов, пики и палицы взлетали и падали под аккомпанемент воплей «Хун! Хун!» – это пехотинцы Желчного Пузыря кололи, резали и скальпировали врагов. Не видно больше было развевающегося флага, плотного строя синих мундиров, одетой в замшевую куртку фигуры со светлыми локонами и саблей, являвшей собой образец хладнокровия в этом хаосе. Нет, все превратилось в зловещую мешанину тел, как большая свалка в регби – только вместо спортивных кличей раздавались крики ярости, блестели вспышки выстрелов и сталь. Так нашел свой конец Седьмой кавалерийский. Печально известный Седьмой кавалерийский.

Почти все было уже кончено. Далеко слева от меня толпа индейцев расстреливала и кромсала на части продолговатый синемундирный брусок – видимо, роту Кэлхауна. Ниже и правее от длинного оврага земля была усеяна перебитыми кавалеристами Йетса, Тома Кастера и Смита, но еще ниже виднелась группа всадников на гнедых конях, над которыми поднимались дымки пистолетных выстрелов.

Все это я наблюдал в течение одной ужасной секунды – продлись она дольше, вам бы не пришлось читать этих строк. Я даже не замедлил бега коня, поскольку заметил дюжину конных и два десятка пеших воинов, причем всех их очень интересовала персона Флэши. Левее и ниже склон был густо усыпан кровожадными ублюдками. Все, что мне оставалось, это высмотреть, где врагов пожиже, и попытать счастья там. На всем скаку я принял вправо, заметив в толпе, спешащей присоединиться к добивавшим остатки отряда Кастера индейцам, разрыв ярдов в десять. Вскинув саблю, я ринулся туда, горланя во всю мочь:

– Сдаюсь! Не стреляйте! Я не американец, я – англичанин! Господи, на мне даже нет мундира, смотрите же!

И если бы кто-то проявил хотя бы частичный интерес, воскликнув: «Постойте-ка, лакота! Давайте послушаем, что он нам скажет», я бы остановился и сдался. Но в ответ полетели стрелы и пули. Я помчался сквозь разрыв, сбил двоих воинов, пытавшихся преградить мне путь, рубанул – но промахнулся – по верховому с палицей, и опрометью понесся по правой стороне оврага к группе кавалеристов на гнедых конях. Но их не было! Были только чертовы индейцы, добивающие павших да ловящие оставшихся без наездников лошадей. Я попытался свернуть, уворачиваясь от всадника с копьем, раскрашенным лицом и в шлеме с бизоньими рогами, налетающего с фланга. Он погнался за мной; рисуя в воображении укус холодной стали, я заорал. Чьи-то руки ухватили меня за щиколотки, размалеванные морды запрыгали перед головой коня. Я потерял саблю, стрела пробила полу сюртука, кто-то ударил мустанга рядом с правой моей ногой. Секунда – и я опять на свободе[1175], и только несколько индейцев бегом пытаются перекрыть мне путь, но в этот миг в шею лошади с глухим стуком вонзилась стрела. Животное пало, я перелетел через его голову, закувыркавшись по траве, и остановился, наткнувшись на труп кавалериста с вспоротым животом.

Я лежал навзничь, а два пеших скота скачками неслись по берегу. Они столкнулись друг с другом и упали, а всадник с бизоньим шлемом соскользнул с седла, перепрыгнул через обоих, и вскинул томагавк. Левая его рука схватила меня за горло, ужасное размалеванное лицо склонилось совсем близко. «Хун!» – вскричал он. Его топор обрушился вниз. И вонзился в землю рядом с моим ухом. Обдав меня зловонным дыханием, индеец прорычал:

– Лежи смирно! Лежи! Не шевелись, что бы ни случилось!

Он снова вскинул томагавк и опять воткнул его в землю на волос от моей головы. Левой рукой воин, должно быть, залез во внутренности убитого солдата, поскольку уделал все мое лицо кровью, после чего извлек нож. Лезвие сверкнуло у меня перед глазами, макушка полыхнула обжигающей болью, но я был настолько подавлен пережитым ужасом, что не мог даже закричать. Индеец вскочил, дико вопя:

– Еще один! Кай-и-и! Эй, лакота, ищите себе других!

Валяясь, словно труп, ослепленный болью, я ничего не видел, только слышал. Краснокожие отчаянно препирались друг с другом. Кровь заливала мне глаза, скальп горел огнем. О, я прекрасно понимал, что со мной сотворили. Но почему он не прикончил меня?

– Просто лежи. Я граблю твое тело, – прорычал голос у моего уха.

Руки зашарили по карманам, разодрали смокинг, задрали сорочку прямо на перепачканное кровью лицо – да такое белье теперь ни одна прачечная не примет. Кто это, черт побери, такой? Крик страха и боли так и рвался наружу, но у меня хватило ума сдержаться.

– Не дергайся, – прошептал голос. – Скальпирование не смертельно, причем это только клочок. Есть другие раны? Если нет, и ты понимаешь, о чем я говорю, пошевели мизинцем правой руки… Отлично. А теперь замри – в десяти шагах шесть человек, и я вроде как ругаюсь вслух. Но если ты подашь признаки жизни, они заинтересуются. Лежи смирно… смирно…

Я лежал. Боже, как смирно я лежал, не взирая на горящую голову, он же тем временем обшарил мои карманы и закричал вдруг:

– Убирайся прочь, ворюга-миннеконжу! Этот – мой!

– Это не конный солдат! – заявляет другой голос. – Что это за блестящую штуку ты у него взял?

– Кое-что слишком хорошее для тебя, дурень! – рычит «мой». – Это «тик-так» белого человека. Посмотри на маленькую щепку, которая бегает по кругу. А, ты можешь забрать эту штуку, если хочешь. Только доллары – мои!

– Эта живая штуковина, тик-так! – вопит другой индеец. – Смотри, она движется! Хинтэ! Хийя, и что мне с ней делать? Отдавай-ка мне доллары – слышишь, брюле, давай!

Послышался звон монет, кто-то ушел. Сквозь волны боли и страха, заполняющие разум, я слышал несмолкаемый хор стонов, криков, воплей, из которого выбивался жуткий вой агонии – какой-то бедолага не желал мирно расстаться с жизнью. Иногда звучали выстрелы, голоса пели что-то, вокруг моей головы роились мухи. Я был весь перепачкан грязью и кровью, солнце пекло нещадно, но я лежал не шевелясь.

– Он ушел, – пробормотал мой невидимый спаситель. – Отказался от твоих часов. Да лежи ты тихо, болван!

Последняя ремарка была вызвана тем, что я механически вздрогнул, осознав: с миннеконжу он говорил на языке сиу, но ко мне-то обращался на английском! Причем на правильном, с легким американским акцентом. Вот опять:

– Продолжай лежать! Я усядусь на берегу рядом с тобой и буду петь победную песнь. В честь полного уничтожения конных солдат – ясно? Отлично… Поблизости никого нет, но до темноты еще часа четыре, похоже. Тогда мы сможем уйти. Сумеешь притворяться падалью столько времени? Шевельни пальцем, если да… Отлично, то, что нужно. Тогда лежи.

Удивляться я уже не мог, да и не хотел. Я был жив, рядом находился друг, кто бы он ни был. Что до остального, то я не вполне осознал ужас того, что произошло: половина кавалерийского полка регулярной армии США была уничтожена, перерезана за какие-нибудь четверть часа.[1176] Кастер убит. Убиты все. Кроме меня.

– Только не спи, – произнес голос. – И бредить тоже не надо, не то пну. Вот, слушай лучше.

И он затянул песню на лакота, о том, как убил сегодня шестерых конных солдат, в том числе вождя-вашечуску с часами с Бонд-стрит, которые еще идут и показывают десять минут шестого. Беда у них с воображением, честное слово. Потом индеец стал петь про то, какой он великий воин и сколько раз посчитал «ку», а я лежал, заживо пожираемый мухами. Неприятно, но бывало и хуже.

Вопреки запрету, я задремал или, скорее всего, лишился сознания, поскольку вдруг ощутил холод и руку, которая, обхватив меня за плечи, помогала привстать. На лицо мне плеснули водой и протерли тряпкой, счищая корку запекшейся крови. Край котелка поднесли к губам, и голос с американским акцентом прошептал:

– Потихоньку… по глоточку. Хорошо. Теперь полежите, покуда я приведу вас в порядок.

Я допил холодную как лед воду и кое-как приподнял налитые свинцом веки. Стояли сумерки, на небе начинали высыпать звезды, дул холодный ветер. Надо мной склонялся парень в бизоньем шлеме, и его наводящая жуть физиономия не сделалась приятнее, расплывшись, в ответ на мой хриплый вопрос о том, с кем имею честь, в широкой ухмылке.

– Я, скажем, так похититель мертвых. Можете идти? Прекрасно. Я помогу вам, но потом нужно будет усидеть на коне. Для начала давайте придадим вам вид члена команды победителей.

Он стянул с меня одежду и кое-как впихнул в замшевую рубаху и леггины. Голова моя горела, и когда индеец нахлобучил на нее бизоний головной убор, легче не стало. В тусклом свете я видел длинные волосы, ниспадающие на плечи моего спасителя, и лицо, густо покрытое краской. Американец или метис – под таким слоем штукатурки не разберешь.

– Теперь слушайте в оба, – говорит. – Повсюду еще бродят воины и скво, подбирают убитых.

И верно, покой вечера нарушали заунывные голоса, поющие песню смерти. На фоне сумеречного неба виднелись двигающиеся туда-сюда фигуры, огоньки факелов мерцали по всему склону.

– Порядок. Мы отправимся вниз по реке, к тамошнему броду – так мы сможем обогнуть деревню. Потом я отведу вас в одно место, где можно будет отлежаться в полной безопасности. Ху-хэй, поехали.

Я мог только ковылять, опираясь на него. Он помог мне вкарабкаться на мустанга и устроиться в седле. Хотя голова пульсировала от боли, я с трудом ухитрялся держать равновесие. Потом мы медленно поехали в ночи, спустившись под прикрытие тополей, росших на берегу – я отчетливо слышал журчание воды в реке. Но для меня все было как во сне: время потеряло смысл, я только иногда понимал, что еду верхом на мустанге, потом уловил шлепанье копыт по воде, затем был подъем в гору. Дважды я едва не упал, но индеец успевал подхватить меня. Не могу сказать, сколько заняла поездка. Помню висящую на небе луну и руку, лежащую на моем плече; потом мне помогли лечь, и глубокий голос заговорил на языке сиу, доносясь, будто издалека:

– …приложи к голове жир, и если рана станет хуже, пошли за мной. Никто не придет, но если кто-то появится и это будут люди из нашего народа, скажи им, что это он так распорядился. Скажи, что таково мое слово. Передай им, что Тот, Кто Хватает сказал…

7 / XXI

Когда разменяете полтинник, то не сможете уже зализывать раны так быстро, как прежде. Прежде всего, не очень-то вам и хочется: если некогда вы только и мечтали вскочить с больничной койки и пуститься во все тяжкие, то теперь не возражаете спокойно полежать, позволяя милым сиделкам выполнять свою работу. В бытность еще мальчишкой, в том афганском аду, на меня обрушился целый форт. Получив перелом бедра, я уже через несколько недель, с ногой в лубке, ухитрился под одобрительные возгласы Авитабиле оседлать афганскую шлюху, после чего мы со стариком здорово набрались. Но в пятьдесят три – увольте. Если бы месяц спустя после Литтл-Бигхорна мне предложили на выбор всю труппу «Фоли Бержер»[1177], я попросил бы лучше прислать хлебушка с молочком, да и то немного – а то пронесет еще.

Следующие две недели я по большей части провел в бреду – так мне сказали – и едва не протянул ноги от того, что по признакам выглядело как воспаление легких. Выкарабкавшись, я был слаб, как котенок. Сил хватало, только чтобы проглотить немного кровяного супа – первоклассная вещь для выздоравливающего, вот только труднодоступная, если поблизости нет свежего бизоньего мяса. Но оно имелось у моих хозяев – вернее, надо говорить «хозяина», ибо по большей части он ухаживал за мной в одиночку.

Хозяин был полукровкой и звали его Джо Блестящий Олень – так он представился. И это практически все, что я из него выжал, по крайней мере в отношении моего удивительного спасения. Кто был человек, который понарошку убил меня и снял взаправду скальп (вырезав только кусочек шевелюры, видимо, чтобы убедить зрителей-сиу в своей искренности), а потом привез меня сюда – в неизвестное место – Джо не говорил. Утверждал только, что это не он. Я пытал его насчет последнего, что запомнил: кто такой загадочный Тот, Кто Хватает, на что мой хозяин отвечал, что Хватающий приезжал навестить меня, и, вполне возможно, приедет еще. А больному, дескать, лучше заткнуться да поесть еще немного кровяной похлебки.

Размещались мы в пещере, весьма для такого места комфортабельной, оснащенной всеми причиндалами горных охотников: одежда из бизоньих шкур, мебель из дерева и сыромятной кожи, добрый очаг. Когда я смог подниматься, Джо Блестящий Олень стал прогуливать меня до горловины пещеры и обратно, и мне стало ясно, что находимся мы в возвышенной местности с обилием хвойных деревьев. Видимо, это было где-то в горах Бигхорн. За пределы пещеры он меня не выпускал, и, будучи еще слишком слаб, я не спорил. Что-то подсказывало мне: наберись терпения – и в свое время все узнаешь. Пока же Джо охотно общался на тему, которая была и для меня довольно любопытна. Я имею в виду бойню, которую пережил.

Да, Кастер был убит, как и все, кто оказался с ним на том склоне. Выходило, что Джордж перешел через Роузбад, но, вместо того чтобы обогнуть лагерь индейцев с юга, как приказывал Терри, решил напасть на него своими силами, не дожидаясь при этом всяких там гиббонов. Кастер разделил силы, отправив Рино со ста двадцатью солдатами атаковать лагерь с юга, а сам взял пять рот, намереваясь напасть на другой конец деревни. Мне, как никому другому, было известно, чем закончился этот маневр. Рино тем временем сумел отвести свой отряд и закрепиться на утесе, дождавшись Терри и Гиббона, прибывших на следующий день. Сиу к тому времени откочевали.

Все кому не лень высказали свое мнение об этом знаменитом разгроме, и если вас интересует мое, то извольте. Кастер рассчитывал одержать выдающуюся победу и обновить померкшую славу – ради бога. Но отослав Рино – что само по себе необъяснимо, разве только у него не было ни малейшего представления о силе индейцев, – он увенчал это безумие, начав собственную атаку, вполне уже представляя эту самую силу. Я видел ту самую деревню и решился бы атаковать ее не иначе как с двумя полками полного состава. Поселение было чудовищно крупным и явно служило прибежищем нескольким тысячам самых воинственных индейцев Америки. Находятся такие, кто говорит, что Рино следовало наступать решительнее, другие твердят, что Кастеру надо было идти на прорыв и объединиться с Рино. Все это вздор. Лишь одно сулило Кастеру успех: поджать хвост и убираться прочь в ту же минуту, как заметил деревню. Вместо этого он отправил Рино в пекло и сам бросился вперед. Знаете, Джордж был таким оптимистом и так бредил победой, что даже у того брода все еще верил в свою счастливую звезду. Так мне сдается. Но ко времени выхода на склон все было кончено, и он, должно быть, тоже понял это.

Скажу еще две вещи. Имей Седьмой исправные карабины, у него были бы шансы проредить сиу и прорваться на холм, как это удалось Рино. И в этом тоже вина Кастера. Ему следовало проверить те штуковины прежде, чем совать нос в район реки Паудер. Проверить так, чтобы стволы карабинов раскалились и выявилось заедание патрона. Второе: Рино вполне заслужил оправдательный приговор, который вынес ему военный трибунал. Я не слишком хорошо его знал, но там даже сам Наполеон не добился бы большего. Будь Кастер хоть наполовину так же хорош, мы до сих пор могли бы слушать байки какого-нибудь старого вояки про то, как он уцелел в схватке на Жирных Травах.

Впрочем, я уже выложил вам про Кастера все, что знал, и вы вправе делать выводы самостоятельно. Он вовсе не был плохим солдатом. Большинство командиров допускает ошибки, и ничего. Но Джордж совершил сразу три последовательно: отослал Рино, пошел в атаку сам, избрал неправильное направление отхода. И в итоге потерпел поражение в небольшой кровавой стычке – сражением это не назовешь, ей-богу – которая, тем не менее потрясла Америку, и Кастеру тут ничего не исправить. Что до его солдат – что ж, если они и бежали, то за мной все равно не угнались. А до сиу – это по праву их великий день, хоть они многими тысячами одолели горсть солдат. Желчный Пузырь добыл эту победу, а Бешеный Конь ее «затвердил», как сказала бы моя супруга[1178].

Но это все к слову. Битва эта могла быть исторической катастрофой, для меня же она стала предпоследней главой в моей американской одиссее, начавшейся за двадцать шесть лет до того, когда Джон Черити Спринг увлек бедолагу Флэши к берегам Нового Света. Вам она может показаться самой причудливой из моих историй, но признаюсь, я нахожу ее развязку вполне логичной, почти неизбежной даже. Я имел все шансы угадать разгадку.

Наслаждаться гостеприимством Джо мне довелось большую часть месяца, и под конец этого срока я вновь ощутил в себе силы и нарастающее беспокойство. Как-то вечером мы сидели у огня, покуривая трубки, как вдруг в пещере появился индеец. Я даже не слышал, как он вошел, но это факт – передо мной стояла стройная мускулистая фигура в черных леггинах с бахромой, с раскраской на груди, но не на лице, с орлиными перьями в волосах и револьвером за поясом. С минуту воин молча смотрел на меня, потом кивнул Джо. Мне он сразу показался знакомым, но лишь через несколько секунд я вспомнил, где мы встречались.

– Тот, Кто Хватает, – объявляет Джо.

– Да ну, не может быть! – отвечаю я. – Это же Юный Фрэнк Стоящий Медведь! Мы встречались в Чикаго, а потом ты и Боящийся Лошадей охраняли нас под Кемп-Робинсон! А что, Пятнистый Хвост здесь?

Фрэнк покачал головой.

– Вождь со своим народом, на Уайт-ривер.

– Но… он послал тебя? Ко мне?

Индеец не ответил, и я в растерянности смотрел на него и Джо.

– Но… что это за ерунда про Того, Кто Хватает? Если бы ты был им, я бы прослышал про тебя еще прежде того, как Куртка украл меня и привез в лагерь сиу! Чего тебе надо от меня? – Тут я вспомнил еще об одном. – И где тот человек, который привез меня сюда после битвы?

Фрэнк по-прежнему молчал, потом одним из тех медленных, величавых жестов попросил Джо выйти из пещеры. Предложив мне сесть, сам он устроился напротив, скрестив под собой ноги, и положил руки на колени. На гордом лице не отражалось ни малейшей эмоции, черные глаза смотрели изучающе. Казалось, он обследовал меня вплоть до мельчайшего волоска, и мне этот взгляд не слишком понравился.

– Я – Стоящий Медведь, – говорит он наконец, – это взрослое имя, данное мне хункпапа-сиу. Но ребенком я был известен среди брюле как Тот, Кто Хватает, или Цеплястый, или Загребущий, потому что был жадным и брал все, что хотел. – Все это было сказано без тени улыбки. – А Фрэнком меня назвали родители, Сломанная Луна, Ходящая Одиноко и его жена, темная белая женщина, Ходячая Ива.

Гортанные звуки слов лакота, плавные движения его рук, передававших имена языком жестов, помешали мне сразу уловить смысл сказанного. Потом он обрушился на меня, и моя лежащая на колене рука непроизвольно задрожала даже до того, как он, вперив в меня черные глаза, проговорил:

– Ты знал мою мать много лет назад как Кле-о-ни, девушку-рабыню. Теперь знаешь ее как мисс-сез Кэн-ди.

– Я не верю тебе! – вырвалось у меня. – Твой язык раздвоен! Ты же брюле – самый чистокровный индеец из всех, что я видел! И ты говоришь мне, что она – твоя мать? Ни за что не поверю!

– Ты продал ее навахо. Откуда мне знать про это, как не от нее? И с какой стати ей рассказывать об этом кому-либо еще кроме сына, который сможет однажды отомстить за нее человеку, продавшему любимую за две тысячи долларов?

Говорил он так же спокойно и холодно, как сама миссис Кэнди. Назвав сумму, Фрэнк щелкнул пальцами, как хлыстом.

– Когда я был ребенком, она рассказала мне, как в год Великой болезни шайенов путешествовала рабыней в караване фургонов во главе с человеком по имени Ком-ба, который предал ее и продал в Санта-Фе вождю навахо. В прошлом году в Чикаго, когда Синтэ-Глешка повел нас в дом, где играют и поют, он говорил с тобой о днях, когда вы были молодыми, и как ты вел караван с черными рабынями в год Великой болезни шайенов. Тогда я догадался, что ты, военный вождь вашечуска, являешься также Ком-ба.

«Эти черные девушки, которых мы видели сегодня! Да, они такие же хорошенькие, как те, что были в твоем фургоне, Пускающий Ветры! Помнишь их – в год, когда среди Отрезанных Рук распространилась болезнь? Хунхэ, что за красотки были!»

В воображении живо предстала ухмыляющаяся физиономия Пятнистого Хвоста во время нашего возвращения из театра. Я еще тогда радовался, что Элспет ни слова не понимает! Зато этот вот все понял, но хранил каменное выражение лица, как сейчас. А потом передал в бордель в Денвере весточку своей мамаше – «Ком-ба», мол, вернулся. Остальное она взяла на себя…

От этих мыслей голова моя пошла кругом. Существовал один шанс на миллион, что Стоящий Медведь окажется в Чикаго и сможет услышать смачные воспоминания Пятнистого Хвоста о событиях, случившихся за четверть века до того, но все остальное подходило так, как разношенный башмак к ноге. Я поймал себя на мысли, что разглядываю его – может ли Фрэнк быть сыном индейца и окторонки? Да, Клеонию и саму по-настоящему темной не назовешь – в образе миссис Кэнди я легко принял ее за итальянку. Если она вышла за этого малого, Сломанное Что-То Там, году в пятьдесят третьем, если верить ее собственным словам, а Стоящему Медведю сейчас как раз лет двадцать пять или около… О, Боже, неужели все эти годы он лелеял в сердце месть? И вот теперь я у него в руках.

– Ладно, Стоящий Медведь, – говорю. – Я верю тебе. Язык твой прям. Но мать твоя совершенно заблуждается – я все объяснил бы ей, дай она мне малейшую возможность. Боже всевышний, я не продавал ее – я любил искренно и нежно и всем сердцем желал забрать Клеонию в Мексику, но старая карга, владевшая ею, продала твою мать за моей спиной! Продала милое, любящее создание, которое я обожал и на котором мечтал жениться…

– Значит, у того священника из Санта-Фе был раздвоенный язык? – спокойно спрашивает он. – С какой стати?

– У всех священников раздвоенный язык, – горячо убеждаю его я. – У каждого треклятого святоши. Да у гремучих змей язык и то прямее…

– А у той старой карги? – черные глаза были холодны как лед. – Когда я был маленьким мальчиком, мать оставила селение сиу и поехала в Санта-Фе, повидать ту старую каргу. Мис-сез Су-зи. Карга была добра к ней и помогла… – Фрэнк немного наклонился, роняя слова, словно могильные камни. – Старая карга рассказала матери, что ты предал многих женщин и крал деньги, и убивал и что у тебя черное сердце. – Голова его медленно покачнулась – Язык твой раздвоен. Ты знаешь это. Ты продал мою мать навахо.

А неплохо они все разведали, однако.

Тем же ровным голосом он продолжил:

– Мать, узнав в прошлом году от меня, что ты вернулся из страны Великой Матери, заманила тебя в капкан, словно койота. Она привезла тебя на Йеллоустон и передала в руки Куртке, брату Сломанной Луны, который доставил пленника в селение сиу, ко мне, чтобы ты мог умереть от какешья, как того желала мать. Я был тогда на Роузбаде, дрался с Серым Лисом Круком, и вернулся на Литтл-Бигхорн как раз в тот момент, когда солдаты Желтоволосого пошли в атаку. Не знаю, как смог ты ввязаться в битву, но я увидел тебя и спас. Я засыпал глаза своих собратьев песком лжи. Даже снял с тебя скальп – небольшой кусочек, чтобы обмануть их. Чтобы в запале боевой ярости они не убили врага быстро. Вот так я заполучил тебя.

Видя этот непреклонный взгляд, слушая этот невыразительный голос, я лишился дара речи. Но не дара мысли, и мысли были одна ужаснее другой. Меня спасли от бойни только для того, чтобы замучить гораздо более изощренным способом, изобретенным этой подлой шлюхой Клеонией-Кэнди, и этот неумолимый дикарь будет наслаждаться моими страданиями. Лучше бы я умер вместе с Кастером или сам вышиб себе мозги… Впрочем, стоп, что-то здесь не сходится…

– Но… но это не ты спас меня! Тот воин говорил по-английски! С американским акцентом!

– А как еще должен я говорить, черт побери? Мы, знаете ли, в Рагби не учились. С нас и Гарварда достаточно.

Не берусь даже описать ощущения, которые я испытывал, слушая приятный, притворно-уничиженный голос, исходящий от красного, как медь, малого с перьями в косах. Это все равно как если какой-нибудь китайский мандарин грянул бы вдруг «Вареная говядина с морковью»[1179]. Я в буквальном смысле отказывался верить собственным ушам – с гортанного, напевного наречия сиу он, не дрогнув ни единым мускулом, перескочил на резкий, хорошо поставленный говор образованного американца. На меня глядел все тот же брюле-сиу с каменным лицом – и вдруг он залился смехом, запрокинув голову, потом вскочил, гибкий, как громадная кошка, и, уставив руки в боки, хищно скалясь, уставился на меня. Ни один индеец не смог бы так стоять. Впрочем, передо мной был уже не индеец. О, у него были лицо и тело сиу, но голос, интонации, жесты, вся манера поведения принадлежали… белому человеку.

– Ну и видок у тебя, любо-дорого посмотреть! – восклицает Фрэнк. – Ты бы поглядел на себя! Бог мой, было бы правильно сотворить с тобой все то, чего ей так хочется, все, до последней мелочи! Было бы справедливо, если бы я бросил тебя умирать вместе с Кастером! Я почти так и сделал, – он мрачно кивнул. Ухмылка сузилась до тоненькой щели. – Почти сделал. Но так не годится, правда ведь?

Не так часто я лишаюсь дара речи, но теперь сидел, не в силах выдавить из себя ни слова, ничего не понимая, с бьющимся, словно молот, сердцем. Меня обуяла слабость, я два или три раза открывал рот, но не смог произнести ни звука. Только смотрел на высокого размалеванного дикаря с косами, на этого воина Обожженных Бедер с хищным лицом и красной кожей.

Кое-как я совладал с собой и спросил:

– Почему ты не…

Он медленно подошел и встал передо мной.

– Ты знаешь почему, – говорит. – Обязан знать.

Внезапно он присел передо мной на корточки так, что лицо его оказалось на одном уровне с моим, не далее как в футе. Фрэнк снова улыбался, но вид у него был странный – в глазах читались насмешка, усталость и еще что-то, чего я не мог разобрать.

– Ты не узнал мою мать, когда она явилась перед тобой в образе миссис Кэнди. Да и с какой стати, после двадцати пяти лет? Но здесь дело другое. Вглядись в мое лицо, как я всмотрелся в твое. Как я смотрел на него в Чикаго, в Кемп-Робинсон или сегодня. Даже если мать ничего не сказала, мне было бы достаточно одного взгляда. Но она сказала… Сказала, что я родился в деревне навахо, в Нью-Мексико, весной 1850 года.

У меня было такое ощущение, будто я нахожусь под гипнозом. Все это сущий вздор, разумеется… Но, вглядевшись внимательнее, я снова задрожал. Я узнал это лицо. Я понял, почему оно так привлекло меня с самого начала: в Чикаго, затем в Кемп-Робинсон, почему мне было так странно, но приятно видеть его рядом в тот жуткий день совета с представителями сиу. О да, не узнать это лицо было невозможно – я видел его каждый божий день. Крупные черные глаза с немного тяжеловатыми веками, орлиный профиль – я знаком со своей внешностью более детально, нежели большинство прочих, ибо провел недели, разглядывая свое отражение в трельяже Шенхаузена и сравнивая его с изображением Карла-Густава на портрете. Даже полноватые губы и тяжелый подбородок… А ведь чертовски красивый парень этот Стоящий Медведь, а? Но мне трудно было принять это – пережитое потрясение оказалось слишком сильным… Миссис Кэнди обернулась Клеонией… Это ее сын… И теперь от меня ждут, что я поверю в…

– Ну, давай же, старый тупой ублюдок! – нетерпеливо воскликнул Фрэнк, и я понял, что все так и есть. Только мой родной сын в подобный момент смог бы так разговаривать со своим папашей. Но… но все равно этого не может быть, хоть я и знал, что может. Я пытался найти противоречия.

– Ты сказал, что… тот парень-сиу… как там его звали? Ты сказал, что он – твой отец.

– Это сказал Стоящий Медведь, – отвечает он на языке лакота. – Стоящий Медведь из племени брюле, Тот, Кто Хватает, которому Сломанная Луна, Ходящая Одиноко был как отец. – Юноша снова перескочил на английский. – Но одновременно я – Фрэнк Груар, или, правильнее сказать, Фрэнк Флэшмен, сын рабыни Клеонии и англичанина, продавшего ее в Санта-Фе.

– Гру… как? – сам не знаю для чего, спрашиваю я.

– Груар. Французское имя. Так звали ее отца, и так она назвала сына. – Он пристально смотрел на меня, в глазах его блестел веселый огонек и еще что-то, чего я никак не мог разгадать. – Неожиданность, правда? Впрочем, из всего, что я слышал о тебе – в том числе от Сьюзи Уиллинк, удивляться-то особенно нечему. У тебя незаконнорожденных детишек не меньше, видно, чем у самого Соломона.

Меня не просто смутить, но его слова обрушились на меня, как удар по лицу.

– И это неудивительно. Ты и мамаша, – меня слегка покоробило и то, как он называет ее в манере, присущей сынам цивилизации, – были любовниками летом и осенью сорок девятого, и хотя у меня нет возможности точно установить свой день рождения, она-то уж его знала. Навахо тоже не ведут приходских реестров, зато имеются показания почтенных жителей Санта-Фе, которые засвидетельствовали, что, когда мать прибыла в их город в пятьдесят пятом, с ней был сын лет пяти, Фрэнк торжествующе ухмыльнулся. – Ну что. Здравствуй… папочка!

Нелегкое, знаете ли, это дело. Он, разумеется, был прав. Я изрядно наследил по миру – особенно в Индии, да и в России живет некий граф Пенчерьевский, сходство которого с официальным отцом вряд ли выдержит серьезную проверку. И вот один из них таки объявился. Но когда незаконнорожденный отпрыск оказывается вдруг воином племени сиу, да еще с чистейшим бостонским акцентом, тут у любого нервы сдадут. Ибо теперь сомнений не оставалось. В какой-то степени потрясение оказалось не столь сильным, как после сюрприза, устроенного мне «миссис Кэнди», или когда выяснилось, что Фрэнк – ее сын. Можно даже сказать, что я предчувствовал нечто подобное. Вы можете возразить, что парень мог оказаться отпрыском любого из посетителей заведения Сьюзи в Санта-Фе, но я даже не допускал подобного. Нет смысла сомневаться в словах Клеонии и самого Фрэнка, да и внешнее сходство говорит само за себя. Мне гораздо легче удалось его обнаружить, нежели чем узнать Клеонию в миссис Кэнди. Сходство читалось в нем: в наружности, манере держаться, и вообще… в наличии стиля. А если парень был бы еще и белым…

Он по-прежнему сидел на корточках, глядя на меня со странной своей задумчивой улыбкой и ждал. Мне не дано было знать, чем все закончится, но я понимал, что надо сделать.

– Ну, – говорю я, осторожно протягивая правую руку. – Здравствуй… сынок!

Я не знал и того, как он отреагирует. Фрэнк взял мою руку, крепко сжал на миг, но блеск в его глазах мог означать все, что угодно: изумление, радость, гнев, даже ненависть. Впрочем, подозреваю, что он в тот миг просто развлекался. Юный ублюдок – употребляю слово как в прямом, так и в переносном смысле – держал меня за глотку. Разыгрывая из себя благородного дикаря, он издевался над стариком, с наслаждением наблюдая, как я корчусь на вертеле страха и недоумения, и приберег настоящий сюрприз на самый конец. О, парень оказался не промах. И хороший актер при этом, наделенный всеми необходимыми качествами: умел подготовить театральный эффект, обладал даром лицедейства, испытывал наслаждение, прищемив жертве хвост и доведя ее до белого каления. У вас глаза бы на лоб полезли, послушай вы, как он толкует про вещи, которых молодые люди вроде бы должны стесняться. О да, это был сын старика Флэши как пить дать. Даже не сбагри я его мамочку вниз по реке, встреча отца с сыном вряд ли была бы теплой. Наша порода не склонна к сильным чувствам.

Но это не отрицает факта, что нам было интересно, и, покончив, так сказать, с формальностями, мы перешли к обмену сведениями. По преимуществу, с его стороны. В нем кипело желание высказаться, и, понимая, что это заставит меня ерзать как на горячей сковородке, Фрэнк, будучи Флэшменом, не мог пропустить такой потехи. Отдавая себе отчет, что по-прежнему нахожусь в смертельной опасности, я весь превратился во внимание. Думаю, если бы весь Седьмой кавалерийский пошел в атаку на нашу пещеру, я бы даже ухом не повел.

История была любопытная, хотя не единственная в своем роде – целая куча народу на старом Диком Западе выросла вот так, как он: наполовину белыми, наполовину индейцами. Насколько ему помнилось, до пяти лет он считался плоть от плоти сиу, а потом, когда Клеония вернулась к занятию проституцией в Санта-Фе и Альбукерке, за ним стала присматривать Сьюзи Уиллинк – недурно для начала, осмелюсь заметить. Но мальчик скучал по прежней жизни и доканючил до того, что его отпустили назад, к Сломанной Луне. Приемный отец умер, когда Фрэнку исполнилось десять. Тогда Клеония отдала его в школу в Эль-Пасо, а в тринадцать отправила на Восток, поскольку в Денвере дела у нее шли в гору и она могла позволить себе дать сыну лучшее образование. Паренек оказался необычайно смышленым и поступил в Гарвард, где выказал большие способности к языкам – последнее меня совсем не удивило, – а потом – к ярости Клеонии – подхватился и сбежал обратно в племя, где и провел три долгих года.

Все это он излагал весьма сдержанно, сидя, облокотившись на стол, скрестив на раскрашенной груди руки, а одну ногу элегантно закинув на другую. Эта поза мне тоже была слишком хорошо знакома. Он с детства знал, кто его отец и чем зарабатывает на хлеб мать. Ему было наплевать. Похоже, в нем гнездилось на удивление мало любви к родительнице, хотя та лишь чудом сумела сохранить ему жизнь во младенчестве, в деревне навахо. Да и в последующие годы, как я отметил, проявляла такую заботу.

– И ты, образованный человек, прожил три последних года среди сиу? – с недоверием спрашиваю я. Мне все еще было трудно осознать: неужели воин лакота, скакавший в бой на Литтл-Бигхорне и юный студент, обедавший, надо полагать, в «Ойстер-хаузе» и попивавший чай на Луисбург-сквер, одно лицо?

– Не все время, – беззаботно отвечает он. – Мне, думаю, это уже надоело. Здесь я ощущаю себя дома, как нигде в другом месте, но… Во мне, знаешь ли, уживаются два человека. – (прямо в тон моим мыслям.) – Кстати, в агентство я приехал только в начале прошлого года – из любопытства, наверное. Это произошло всего за несколько месяцев до нашей встречи в Чикаго. Будучи из брюле, я примкнул к Пятнистому Хвосту – ему я представлялся настоящим сиу, и он не догадывался даже, что я говорю по-английски. Я счел за благо держать раздвоенность своей личности в секрете – только мать и ты видели оба моих обличья. Пятнистый Хвост приблизил меня, и было довольно весело скататься с ним в Вашингтон. – Фрэнк ухмыльнулся. – Разве не так? Однако мачеха моя – настоящая красавица, а? Впрочем, вряд ли стоит называть ее мачехой. Они с Пятнистым Хвостом здорово поладили, насколько могу судить.

Я не поддался на провокацию и поинтересовался, как получилось, что он, живя в агентстве, оказался среди «враждебных».

Фрэнк усмехнулся, как кот при виде клетки с птицами.

– Ах вот ты о чем! Жить в агентстве скучно, и после того, как ваша делегация поставила крест на переговорах в Кемп-Робинсон, я улизнул в обличье Фрэнка Груара в форт Феттерман и нанялся к Круку скаутом[1180]. Был с ним до последних дней – вел в прошлом месяце разведку на Роузбаде. Ну и заваруха там была, знаешь ли, – он хохотнул, и было как-то не по себе наблюдать, как это жестокое красивое лицо с индейскими косами изменяется в жесте, присущем исключительно белому человеку.

– Выгода состояла в том, – продолжает Фрэнк, – что я мог находиться на любой из сторон по своему выбору. Состоя при Круке, я не мог должным образом приветствовать тебя с приездом на Литтл-Бигхорн. Как только мне удалось улизнуть под предлогом продолжительной разведки, я снова превратился в Стоящего Медведя и поспел как раз к потехе на Жирных Травах. И к счастью для тебя, не так ли?

Нет, ни один человек в здравом уме не поверил бы в эту историю. Кроме того, кому доводилось изображать датского принца, пуштунского бадмаша, торговца рабами в Дагомее, апачского воина и генерал-сержанта армии Мадагаскара – и это еще не все превратности его богатой карьеры. Поэтому я поверил и вам советую, поскольку, если недостаточно моего слова, существуют ставшие уже достоянием общественности сведения о Фрэнке Флэшмене, он же Фрэнк Груар, он же Стоящий Медведь, он же Тот, Кто Хватает, он же Загребущий.

– Впрочем, у меня создалось впечатление, что парни Крука начали подозревать меня, – хладнокровно заявляет он. – С сиу все в порядке – они знают, что я служу скаутом в армии, и почитают это за славную проделку. Полагаю, это вполне объясняет, на чьей стороне я в самом деле стою.

Такой поворот снова подвел нас к теме, которую я считал первостепенной, хотя и не прерывал его примечательный рассказ. Пока Фрэнк наклонялся, чтобы подбросить в очаг новые поленья, я спрашиваю:

– Коли так поворачивается, то как ты намерен поступать дальше?

Он опустился на корточки, раздувая угли, потом поднял взгляд и невинно улыбнулся мне.

– Я не собираюсь покончить с тобой, папа. Если, конечно, ты это имеешь в виду.

– А, рад слышать. Но мне кажется, все что… ну, все это дело…

– Это была затея матери, не моя. Когда я рассказал, что видел тебя в Чикаго, она… – Фрэнк замялся. – Мне показалось даже, что она немного чокнулась. Я знал, что самая заветная ее мечта – в один прекрасный день дать мне возможность отплатить тебе за все, что ты с ней сотворил. Мне иногда кажется, что только для этого я ей и нужен. Короче, когда я встретился с ней, она вела себя как сумасшедшая. Мать – вообще женщина суровая, но такой ярости и ненависти я не видел еще ни разу – а мне ведь полжизни довелось прожить среди сиу. – Он с интересом посмотрел на меня. – А какая она была… когда ты впервые ее узнал?

– Красавица. Ангельская прямо-таки внешность. О, она была очаровательна, обворожительна, умна. И расчетлива. И невероятно тщеславна.

Фрэнк весело кивнул.

– А ты ведь был тот еще сукин сын, папочка, а? Ты хотя бы любил ее?

– Нет. Но она нравилась мне. Очень.

– Но две тысячи долларов понравились тебе больше. Ясно, – продолжает этот образчик сыновней покорности. – Не стану утверждать, что ценю ее много больше. Уж по крайней мере недостаточно, чтобы приучиться с младых ногтей ненавидеть тебя так, как ей хотелось. С какой стати? Мне ты ничего не сделал, да я даже не видел тебя ни разу. Да и Сьюзи Уиллинк ты нравился.

– Боже правый!

– О да. Сьюзи часто смеялась, вспоминая про тебя, и по ее рассказам ты выходил забавным малым. «Сущий юный проказник был твой родитель, – говаривала она. – И ты такой же, копия отца». – Фрэнк засмеялся, качая головой. – Мне Сьюзи по-настоящему нравилась.

– Мне тоже. А… Как она, не знаешь?

– Умерла четыре года назад. Перед этим вышла замуж, – он стоял у огня, лукаво ухмыляясь. – В очередной раз.

– Как жаль. Что она умерла, имею в виду.

И это было искренне. Мне вспомнилось милое радостное личико, распутные губки, откровенные наряды и… Ну да. Дорогая моя старушка Сьюзи.

– Так вот, во время нашей встречи в Денвере матери и в голову не пришло, что я могу не разделять ее чувств по отношению к тебе. Позже, составив план, она передала весточку – вместе с двумя тысячами долларов, если тебе интересно – Куртке и его ребятам, а также прислала сообщение мне. Я должен был стать орудием ее мести, так сказать, и раскрыть тайну своего рождения в последний, самый тяжкий, миг твоих мук.

Он тряхнул головой с циничной ухмылкой.

– Честное слово, именно так она и сказала. Мать ведь креолка, а они темпераментные и склонны к драматизму, да и мстительные, как больной гризли. – Фрэнк пожал плечами. – Я понял, что она спятила, и решил умыть руки. Это одна из причин, почему я подался к Круку. Не то чтобы я сильно переживал за тебя, – добродушно добавляет он, – и не стал бы убиваться, если приехал бы на Жирные Травы парой часов позднее. Но раз так вышло…

Мне начинал нравиться этот парень.

– А что скажет твоя мать?

– А она ничего не узнает. Будет думать, что ты погиб в битве. Не так весело, как ей мечталось, но думаю, ее устроит. Кстати, а как ты ухитрился замешаться в бой? Разве Куртка не держал тебя под присмотром?

Я рассказал ему про Ходящую В Одеяле. Его бровь вскинулась, и впервые за все время во взгляде промелькнуло нечто вроде уважения. А может, мне показалось. Да, в нем явно наличествовал стиль, и глядя в свете очага на этого великолепного воина-индейца с раскраской и перьями и со столь противоречащими внешности nil admirari[1181] манерами и кривой ухмылочкой, я еще раз ощутил сожаление, что этот парень стал… тем, кем стал.

– Но ты все-таки спас меня, – говорю. – Почему… Фрэнк?

Он поглядел на меня с выражением, которое я могу охарактеризовать как нахальную серьезность.

– Ну, в тот момент мне это показалось разумным. Как и полагается добропорядочному сиу, я присоединился к истреблению Длинных Ножей. И тут вдруг вижу тебя. Если угодно, это можно счесть чудом – как мне удалось разглядеть тебя в той кутерьме, когда мы уже приближались к гребню, и тот сержант пошел на прорыв, а ты поскакал с холма вниз. Я помчался следом. Должен сказать, наездник ты еще тот, однако. Думал уже, что тебе удастся уйти, но продолжал ехать следом, и в тот миг, когда ты свалился… – Фрэнк пожал плечами и, видя мой заинтересованный взгляд, насмешливо усмехнулся. – Вот так. А как бы поступил ты, иди речь о твоем собственном драгоценном папаше?

Не перевоспитывать же было этого малого. Оставалось подыгрывать ему в его игре – по большому счету, моей собственной. Мне потребовалась секунда, чтобы переключиться, стараясь не выказать замешательства или колебаний. Я не сплоховал.

– Ну, знаешь, – говорю я задумчиво. – Это совсем другая история. Ты ведь не был знаком с моим сатрапом – то бишь с твоим дедом. А не то подумал бы дважды, прежде чем его вытаскивать.

Потом я приветливо кивнул ему, как полагается гордому дитем отцу.

– Кстати… Спасибо тебе, мальчик мой.

– Сыновний долг, папочка, – говорит он. – Интересно, а найдется у Джо Блестящего Оленя что-нибудь на ужин?

* * *

Не каждый божий день обретаешь сына, и если вы спросите, что я чувствовал, то, честно говоря, не знаю, что и ответить. Это было на редкость странное ощущение, так, пожалуй. За несколько коротких мгновений я поочередно испытал недоумение, недоверие, потом уверенность, но, как бы то ни было, он стоял передо мной – живое воплощение противоречий, да, – но самый настоящий. Он до чертиков напугал меня пару раз, пару раз я чувствовал к нему расположение, даже восхищался им, но по большей части испытывал просто удивление. Было так странно повстречаться и пообщаться… с самим собой, если вы понимаете, к чему я клоню. Фрэнк поступал – как я, думал – как я, а если убрать эти косы и раскраску, и выглядел бы – как я. Даже бронзовая кожа являлась следствием загара – я на Востоке еще чернее ходил. Если и имелось различие, как я подозревал после Жирных Трав, так это что он, бедолага, был храбрецом. Наверное, все-таки был – унаследовал от Клеонии, надо полагать, больше не от кого. Что до глубины натуры, сказать не берусь: сомневаюсь, что Фрэнк мог потягаться со мной по части низости, но ему, в конечном счете, было вдвое меньше годков. Да, и будучи столь похож на меня, сын наверняка обладал даром скрывать свою истинную сущность.

Мы уехали из пещеры через пару дней, вдвоем. По словам Фрэнка, направляясь по своим делам, он мог по пути забросить меня в одно из поселений в Черных Холмах, откуда я смогу отправиться на Восток. От пещеры в подножье Бигхорна до них было около недели езды. Крук энергично преследовал «враждебных», и Фрэнк выразил уверенность, что с ними будет покончено еще до зимы, если только они не уйдут за канадскую границу, что было весьма вероятно. Разгром Кастера напугал индейцев сильнее, чем армию, потому что сиу понимали, какую цену им придется за него заплатить. Ходили слухи, что продолжать войну готов только Бешеный Конь. Тем временем нам приходилось быть всегда начеку. Фрэнк ехал в своей раскраске, я – в замшевой куртке, так что мы готовы были обернуться в любую сторону.

Странная получилась эта поездка по Великим Равнинам. Когда вспоминаю о ней, все представляется, как во сне. Учитывая наши истории, несколько необычное родство, обстоятельства встречи, первоначальные трудности сосуществования, мы, думаю, поладили весьма неплохо, на свой манер. Мы удивительно легко нашли взаимопонимание. С день или два – еще в пещере – мы держались настороженно. Я ловил на себе его косые взгляды. «Надо же, – видимо, означали они, – этот здоровенный детина с бакенбардами – мой папаша, вот дела!» Я же, в свою очередь, ловил себя на мысли: «Да это же юный Флэши!» Мне, должно быть, было труднее привыкнуть, нежели ему, потому как он хотя бы знал о моем существовании уже лет двадцать. Но иногда создавалось ощущение, что мы знакомы давным-давно. Когда мы тронулись в путь, я с возрастающим удивлением и удовольствием наблюдал за ним: высокий воин, грациозный, стройный, на коне сидит, как казак. Даже я в его годы не сумел бы лучше. Клянусь Георгом, не сумел бы.

Мы разговаривали непрестанно, от восхода солнца до заката, когда начинали выть койоты, и дни летели быстро. Не берусь сказать, о чем именно говорили, но помню, что первый его вопрос касался сводных братьев и сестер. Я рассказал ему о сыне Гарри, викарии (теперь он епископ, причем многообещающий, так что да помогут небеса святой церкви), и дочери Джо. Ей тогда исполнилось восемнадцать, и она служила для меня одновременно поводом для радости и беспокойства. Радости, потому что была прелестна, как может быть прелестно дитя Флэши и Элспет. Беспокойство проистекало отсюда же, ибо молодые парни всегда остаются тем, что они есть. Я же сразу спросил у него, чем является его альтер эго, Фрэнк Груар, и как он преподносит себя перед Круком и остальными белыми.

– На Востоке я франко-американец, – отвечает Фрэнк. – Но некоторым бостонским мамашам это не слишком по нраву. Так что теперь, когда постригусь и надену сюртук, превращусь в канака, сына белого отца и матери-полинезийки, рожденного в Южных морях и привезенного в Штаты мормонами. Звучит здорово, да и все равно никто понятия не имеет, кто такой канак.

– Они этого не воспримут, – говорю. – Да и бостонским мамашам полинезийцы тоже не слишком по вкусу.

– Все легче, чем говорить, что я сын английского офицера и вольноотпущенной рабыни с Гаити, – резонно замечает Фрэнк. – А что до Бостона, так главное в том, что по вкусу дочкам, а не мамашам.

Этот парень нравился мне все больше и больше.

Фрэнк, в свою очередь, выказывал ко мне весьма лестный интерес. Едва выяснив, что именно Флэши был тем мавром, который сделал свое дело, он прочитал обо мне все, что мог найти, и теперь просто сыпал вопросами. Несильно преувеличу, сказав, что Фрэнк за эту неделю узнал обо мне больше, чем другие за всю жизнь. Помню, как любопытно ему было выяснить, откуда взялось боевое прозвище Бичемп Миллуорд Комбер. Я выложил начистоту – большую часть. Но гораздо лучше в памяти моей отложились его рассказы о себе: о детстве среди сиу, о Сломанной Луне, бывшим, похоже, вполне приличным недалеким малым, о днях в Гарварде и о том, каково приходится индейцу среди белых людей и белому человеку среди индейцев – ну, о последнем я имел определенное представление, – о прочитанных книгах, о любимой музыке, театральных постановках и прочем. Но всякий раз Фрэнк возвращался к Западу и толковал про племена и охотников, про горы и прерии. И я отметил странную вещь. Мы все время говорили по-английски, ведя речь в полусерьезной-полушутливой манере, столь естественной для меня, и для него, видимо, тоже, пересыпая сказанное ехидными ремарками и подковырками. Но стоило ему заговорить про Запад, он переходил на правильнейший английский с вкраплением сиу, а иногда вообще соскальзывал на этот язык. Я чувствовал за этим нечто, чего не мог осознать, то, что идет от крови, от страны и места, где ты вырос. И пока он говорил, что-то зрело у меня в мозгу, но мне не хотелось, казалось страшным озвучивать свои мысли.

Так было до последнего вечера. Весь день мы скакали на юго-запад, к темнеющему впереди массиву Черных Холмов дакотов. Их поросшие хвойными деревьями склоны казались такими величественными и загадочными в те годы. Мы выехали на длинный отрезок прерии, ограниченный с обеих сторон небольшими лесочками. Горел закат, Фрэнк насвистывал «Гэрриоуэн» – это может показаться странным для воина-брюле, но только не для американского сына английского солдата. Я уже приглядывал уютное местечко для ночевки, как он вдруг натягивает поводья и говорит:

– Знаешь, мне лучше будет повернуть здесь.

– С чего вдруг? Мы же только что собирались разбивать лагерь. И как насчет завтрашнего визита в Дедвуд? Боже правый, раз уж мы забрались в такую даль, не можешь же ты просто взять и повернуть. А кроме того, мы даже не поужинали.

– Ну, в Дедвуд мне и без того соваться не следует, – отвечает Фрэнк. – Сомневаюсь, что там сегодня сильно обрадуются сиу.

– Вздор! Спрячь свои косы под шляпой, а лучше – срежь их долой, никто и не догадается. Куртка из замши…

– Нет, лучше мне уехать.

– Но, черт возьми, мы не успели даже… ну, попрощаться и все такое. И есть еще много вещей, о которых я хотел тебя расспросить. Очень важных вещей…

– Знаю. Но лучше не стоит об этом.

– Да ты даже не знаешь, что я имею в виду! Ну давай же: разведем костер, перекусим чего-нибудь, покурим, обсудим все…

Слова замерли у меня на языке, потому как сквозь сумерки я разглядел, что он отрицательно качает головой, украшенной двумя орлиными перьями. Подъехав ближе, я разглядел ту полуусмешку и тот взгляд, смысл которых так и не давался мне с того самого первого вечера в пещере.

– Лучше нам распрощаться здесь, папа.

Я ухватился за его поводья.

– Ну постой же, Фрэнк, – говорю, одновременно пытаясь привести в порядок мысли. – Дело вот в чем: я подумал, что нам, быть может, и вовсе не стоит прощаться? О чем я? Мне подумалось… ну, мне хотелось бы взять тебя с собой. – Я все-таки решился. – В восточные штаты, а потом даже в Англию. Я… Ну, в моих силах сделать для тебя кое-что, Фрэнк, то, чего здесь никто не сможет для тебя сделать. Надеюсь, ты меня понимаешь. Для примера, я могу, если хочешь, устроить тебя в армию. В английскую или американскую, как предпочитаешь. У меня есть, знаешь ли, определенные связи: я вхож и к президенту и к королеве. Ты бы мог сделать прекрасную карьеру военного…

– Воевать против сиу за Дядю Сэма? – фыркает он. – Или стать офицером-полукровкой в одном из ваших рафинированных кавалерийских полков?

– Да какой ты полукровка? Ты похож на метиса не больше, чем я. Да если и похож, без разницы. Но если не хочешь в армию, черт с ней. Можешь пойти в Оксфорд или вернуться в Гарвард. Изучать языки, стать дипломатом! Или кем тебе вздумается – такому парню, как ты, все по плечу! У меня есть определенное положение. И деньги. – Деньги, конечно, не мои, а Элспет, но это чепуха. – Я хочу помочь тебе… ну, пробиться, так скажем.

Фрэнк погладил мустанга по гриве.

– Почему? Ты считаешь себя обязанным мне?

– Да, но не в этом суть! Ты спас мне жизнь, и я признателен, но дело не в этом…

– Это потому что ты обошелся так с матерью?

– Боже правый, нет! Послушай, сынок, я расскажу тебе кое-что о себе, нечто, о чем ты, скорее всего, уже догадался. У меня нет совести. Ну, может, и есть, только я ею не пользуюсь и не собираюсь! Твоя мать… Я сыграл с ней скверную шутку, и оба мы это знаем. Она хотела отплатить мне тем же, даже похуже, и только благодаря Богу и тебе не преуспела в своем намерении. Но все это не важно. Ты – мой сын, – я понял, что улыбаюсь во весь рот, а в горле у меня застрял ком. – И какой сын! Да-да, ты.

Быстро темнело, но я разглядел, как губы его скривились в усмешке.

– Было бы здорово поехать с тобой. Но я не поеду.

– Бог мой, но почему? Если тебе не понравится, ты всегда можешь бросить все и вернуться. Знаешь, сынок, от тебя требуется только сказать, чего ты хочешь, и мы все устроим. Вернее, устроишь ты, а я помогу, чем в моих силах. Мне ли не знать, на какой струне надо сыграть, какой угол срезать, чью ладошку помаслить или чье плечо похлопать…

– Да что ты говоришь? Прям-таки чего захочу?

– Абсолютно! Все, что хочешь.

– Отлично, папа, – говорит он. – Больше всего я хочу скакать назад, к тем горам.

Я молча посидел некоторое время, переваривая его слова. Потом говорю:

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь, – отрезает Фрэнк. – Это не имеет отношения к матери. Или к тебе. Я уже говорил, что не питаю к ней особых чувств. Как не питаю и не питал ни к кому другому. За исключением разве старушки Сьюзи, да спасет Господь ее грешную душу. Если была у меня мать, так это скорее она. И еще, бог знает почему, у меня нет серьезных претензий к моему отцу, – он улыбнулся мне. – Знаешь, после Жирных Трав, когда я вернулся, сиу снимались с лагеря, и меня так и подмывало заявить о тебе при всех. Потому что помимо своих, ясное дело, подвигов, их восхитило мужество двоих врагов: того солдата с тремя нашивками и всадника с длинным ножом на гнедой лошади. Ну, что ты на это скажешь?

Проклятье, вот ведь ирония судьбы! Если признаться, что я орал от страха, ни он, ни сиу не станут меня даже слушать. Опять все то же заблуждение, обманчивый эффект наружности. Но я был рад, что он верит этому.

– Так что не обижайся, – говорит Фрэнк и поворачивает лицо в сторону заката, где алое зарево сменялось чернотой ночи. – Причина просто в том, что я живу здесь.

– Но Фрэнк, – с хрипловатой натугой продолжаю я. – Сынок, что тебя здесь ждет? Скауты Круку больше не нужны, а гнить в агентстве ты не захочешь. А как Фрэнк Груар нигде не сможешь ты достичь таких высот и богатства, как в большом мире! В самом деле, не такой уж ты и местный, как думаешь. Ты наш сын, а ни я, ни твоя мать не люди Запада…

– Но я – да. Я не англичанин и не француз. Я – американец. Я – сиу.

До сих пор перед глазами стоит его профиль: гордо вскинутая голова с перьями, силуэтом обрисовывающаяся на фоне заката. Помню, как сердце мое упало, а душа опустела, стоило мне выпустить последнюю свою стрелу.

– Да ничего подобного, сынок! В тебе нет ни капли индейской крови, что бы ты себе не воображал. Это все потому, что ты вырос среди них. Чувства твои естественны, но они преходящи. Да будь ты даже сиу до мозга костей, та жизнь, о которой ты мне столько рассказывал… Ну, через несколько лет ее уже не будет.

Я наклонился в седле, почти умоляя темную фигуру прислушаться.

– Поверь, сынок. Я видел эту страну в те дни, когда топор и колесо едва коснулись ее. Я проехал с Карсоном от Таоса до Ларами и за всю дорогу нам не встретилось ни единого дома, фургона, перекрестка или рельса! Это было в тот год, когда ты родился. Прям будто вчера! Сколько, думаешь, нужно времени, прежде чем все пройдет, сгинет? Литтл-Бигхорн был последним ударом умирающего бизона. Черные Холмы потеряны, река Паудер на очереди. Не будет больше свободной прерии, дичи, весенней охоты…

Голос изменил мне, и я поежился от холодного ночного ветра. Фрэнк подобрал поводья.

– Знаю, – он повернулся лицом ко мне, и в полутьме я разглядел кривую усмешку. – Я тоже был при Литтл-Бигхорне. И я рад этому обстоятельству – за тебя. Но не только поэтому. И не только потому, что там чертовски красиво.

Не успел я опомниться, как он повернул коня и поскакал по темному склону. Копыта глухо стучали по траве.

– Фрэнк! – заорал я.

Он приостановился на гребне и обернулся. Мне стало так одиноко, но я не мог поехать за ним или сказать того, что хотел сказать. Меня внезапно пронзила жгучая боль и сожаление обо всех этих потерянных годах и о том, что из них вышло.

– Я так сожалею, сынок, обо всем, что было! – крикнул я.

– Знаешь, а я – нет, – донеслось в ответ. Фрэнк засмеялся и вдруг раскинул в стороны руки. – Смотри, папа!

Он снова рассмеялся, потом пересек светлеющую полоску заката и был таков.

Несколько секунд я смотрел на пустой гребень холма, потом тронул коня, чувствуя себя на редкость тошно. Я знал его всего неделю, и он был индейцем сиу до кончиков ногтей, и стоило подумать о всех заморочках, гнездящихся в нем – смертный грех, в котором повинны, как я подозревал, приемные родители парня… Но если бы вы видели его! Орел, ей-богу, орел.

Но вскоре я почти утешился. Отцовские чувства – это хорошо, но какой бы хомут взвалил я себе на шею, стоило ему согласиться. Я не лгал, когда предлагал ему помощь, но теперь, взглянув на вещи трезво, решил, что оно и к лучшему. Парень, скорее всего, оказался бы тем еще пройдохой, с которым хлопот не оберешься, да и Элспет стала бы задавать очень неудобные вопросы. А стоило ему обрезать волосы и надеть цивильный костюм, наше разительное сходство сделалось бы очевидным… Ну почти. При этой мысли я даже вспотел. Да, что ни делается – все к лучшему. Но иногда в ушах у меня звенит его смех, и я вижу фигуру с распростертыми руками на гребне холма, и чувствую щемящую боль в сердце, вспоминая о своем сыне.

Но ведь жизнь наша не устлана розами – приходится выковыривать из задницы шипы и ковылять дальше.

* * *

Проделывая последние мили по петляющей между холмам дороге в Дедвуд, я пребывал в приподнятом настроении. Округа кишела, как муравейник: старатели ползали по поросшим деревьями склонам, слышался несмолкаемый стук кайла, лопат, скрип осей. Везде хижины, лачуги, промывочные желоба, вокруг которых бродят грязные заросшие парни в широкополых шляпах и с подтяжками, сыплющие ругательствами и копающиеся в земле. И еще вывески-указатели: «Милый сердцу прииск», «Клад под скрещенными костями», «Дамьерское золотое ущелье» и тому подобное.

Сам город напоминал бедлам – ему было тогда всего четыре месяца, и состоял он из единственной улицы бревенчатых и каркасных строений, вытянувшейся по всей длине узкой, в пару фарлонгов, впадины между двумя поросшими лесом крутыми склонами. Времени его обитатели не теряли: здесь уже имелись мэрия и муниципалитет, «Гранд Сентрал Отель», баня, склады, театры, салуны, игровые дома и мюзик-холлы; клерки, цирюльники, проститутки, торговцы, барышники и спиртные напитки в количестве, достаточном для маневров океанского судна. Все орали и горланили во всю мочь. У американцев это называется «бум», и сердце воспаряло в небеса при виде всей этой суеты и радостной шумихи: всякий здесь делал что хотел, и жил на широкую ногу, и считал себя без пяти минут миллионером.

Пробираясь сквозь укутанную пылью улицу, я слышал громыхающую в заведениях музыку, видел кишащие людом салуны и лавки, жуликов и шлюх, толкающихся у сдвоенных дверей, а также добропорядочных граждан, спешащих по своим делам с видом оптимистичным и преуспевающим. Вам скажут, что по воскресеньям там не найти было свободного местечка в приходской церкви, что гимн «Ледяные горы Гренландии» и задорная песенка «Ох, Сюзанна» в мире и благополучии звучали из соседних комнат, что время от времени на улице пристреливали кого-нибудь. Верно, но в общем и целом все были счастливы.[1182]

Впрочем, доллары тут не ходили – только золотой песок. Его носили с собой в мешочках. Даже за выпивку в барах платили, отмеряя щепотку, и во всем городе не найти было прилавка без весов. За все нужно было платить песком, а у меня его не было, как и долларов. Я заехал в отель и достал золотые часы, от которых своротил нос миннеконжу. Неотесанный тевтон за стойкой посмотрел на них, на меня, бородатого и в замше, и подозрительно хмыкнул.

– Отткута ты взятть этто?

Принял меня за джентльмена с большой дороги, выходит. Я указал на выгравированные инициалы и сообщил на чистейшем лондонском диалекте, что вещь моя. Немец поворчал, потом нехотя отсыпал мне золота на тридцать долларов. Я подписал квитанцию и через десять минут уже дремал в горячей ванне, избавляясь от грязи и усталости, а в голове вертелся хоровод отрывочных воспоминаний. «Дальний Запад», перевязанный глаз миссис Кэнди, Куртка со своими дружками, вонючая духота типи, Ходящая В Одеяле, перерезающая ремни ножом, кровавая резня на склоне… меднокожие тела… крики, выстрелы, блеск стали… гремучка в траве… Кастер, кидающий мне «бульдог»… «Эге, полковник! Далековато отсюда до Конной гвардии»… гнедой падает подо мной… размалеванная рожа под бизоньим шлемом… «Не шевелись, что бы ни случилось!»… мрачное красивое лицо, расплывающееся в лукавой ухмылке… «Здравствуй, папочка!»… его ладонь в моей… Фрэнк… Фрэнк…

Проснулся я в холодной воде, полуокоченевший. Кто-то громыхал в дверь, интересуясь, не намерен ли я всю ночь проторчать в этой треклятой ванне?

Добрая отбивная привела меня в чувство, и я сидел в шумном холле-столовой, уставший вусмерть, но довольный, и думал, стоит ли заказывать порцию бренди по здешним сумасшедшим ценам. Я погрузился в счастливые мечты про то, как еще до конца недели воссоединюсь в Филадельфии с Элспет, как вдруг увидел свои часы, которые кто-то раскачивал не цепочке прямо перед моим носом. Подняв глаза, я узрел человека, которого не встречал уже десять лет. Высокий малый в широкополой шляпе и пестром жилете, с длинными волосами и не менее длинными усами, тщательно расчесанными, улыбался, глядя на меня сверху вниз. Он громко рассмеялся, а я вскочил и от души пожал ему руку. Обменявшись любезностями в виде радостных воплей и похлопывания по плечу, мы заказали выпивку и уселись друг напротив друга.

– Гарри, приятель! – восклицает он. – Какой такой чертов ветер тебя сюда занес? Я думал, ты помер, или в Англии, или в тюрьме!

– Знаешь, Джеймс, – говорю. – По первым двум пунктам ты недалек от истины, но вот в тюрьму я не попадал уже давненько.

– Чтоб мне провалиться! – расцвел он и подтолкнул ко мне часы. – Только что говорил с нашим уважаемым хозяином, который трясется за прилавком: не всучили ли ему, дескать, медь в конечном счете. Гляжу на эту штуковину – и читаю: «Сэр Гарри Флэшмен». Во дела! – Он хлопнул ладонью по столу. – Старина, выглядишь ты просто замечательно!

– Как и ты. Но послушай, этот парень дал мне за часы тридцать долларов.

– Тридцать? Хе, да этот треклятый немецкий стервятник выжал из меня пятьдесят! Ну, сейчас я разукрашу его жирную морду за такие проделки…

– Брось, Джеймс, – говорю. – Я пошлю тебе сотню, как только вернусь на восток.

– Ты собираешься на восток? Как, ведь ты только что приехал! А как насчет рассказать, где, черт возьми, тебя носило и как ты поживаешь, и какие новости, и вообще, чтоб тебе лопнуть, старина, давай-ка выпьем!

Мы выпили, он снова выругался, рассмеялся, сказал, что видок у меня еще тот, и поинтересовался, какая недобрая занесла меня в Дедвуд?

– Это долгая, долгая история, – отвечаю я.

На это он заметил, что у нас, черт возьми, впереди целая ночь, и приказал слуге принести непочатую бутылку.

– Нет, разрази тебя гром, мы будем шампанское! – взревел Джеймс, когда слуга вернулся. – Когда я пью с баронетом, то пью самое лучшее!

– Я не баронет, просто рыцарь.

– А, точно, я забыл. Рыцарь ордена ватерклозета, или как его там… А, чертовой бани! – заржал он. – Длинный, темный, чертов рыцарь! Ну, давай выкладывай все как на духу!

И я заговорил. Потом мы выпили, я продолжил рассказ, мы опять выпили, и я снова рассказывал. Не знаю почему, но я готов был изложить ему все, с самого начала, когда спустил Брайанта с лестницы в Кливе до момента прибытия в Дедвуд. Не самое разумное решение, быть может, но от облегчения я сделался беспечен, передо мной сидел старый приятель, отличный малый притом, и мне хотелось излить душу. Время от времени он присвистывал, охал или выражал изумленное недоверие, но по большей части сидел неподвижно, не сводя с меня внимательных, странно-меланхоличных глаз. Официанты обслуживали нас до самого утра по первому зову, отсадив прочих клиентов подальше, и даже подняли в четыре часа утра повара, чтобы тот приготовил нам яичницу с ветчиной. Ничего не может быть слишком для Дикого Билла Хикока и его гостя, как видите.

Когда я закончил, он посидел молча, потом покачал головой.

– Флэши, – говорит, – мне разное доводилось слышать, но это кроет все. Я бы сказал, что ты чертов врун, но… Дай-ка посмотреть на твою башку. – Он обследовал едва поджившую рану на скальпе и опять выругался. – Адский ладан, да это ведь надрез арапахо, ей-ей! Твой собственный сынишка? Проклятье, ну и дела! Это… черт, не знаю даже, что сказать! И ты был с Кастером? Без дураков? В той бойне?

– Не стоит распространяться об этом, – взмолился я. – Мне нужно попасть домой без лишней канители и расспросов и хорошенько передохнуть. Так что забудь про все. Кстати, ты-то что здесь делаешь? По последним вестям, ты вроде как был в театре, с Коди[1183].

Джеймс поведал, где носило его: выступал в цирке тут и там, немного шерифствовал, немного играл, по большей части перегонял скот. Но теперь он женился и, оставив супругу на Востоке, приехал в Дедвуд, чтобы обустроиться, а потом перебраться сюда с семьей.

– Прииски или игра? – спрашиваю я.

Вместо ответа он спокойно улыбнулся, отвернул полу сюртука и продемонстрировал пару револьверов, торчащих из-за шелкового пояса.

– Если не начнет везти в картах или не найду в себе достаточно сил, чтобы взяться за кирку, снова нацеплю бляху.

Ну, для него это раз плюнуть. Это был самый меткий и быстрый стрелок, которого мне доводилось видеть (я отвалил бы немало монет за право полюбоваться с безопасного расстояния поединком Билла с Джеком Себастьяном Мораном). Для него не имелось нужды нарабатывать стаж маршала – одного имени было достаточно. Но перспектива, похоже, не слишком его радовала. Приглядываясь к нему, я пришел к выводу, что Джеймс изрядно прибавил в весе за последние годы, да и склонность к выпивке и безделью не проходят даром. Он признался, что глаз у него уже не тот, и предпочел бы не связываться со службой, если только обустроит участочек к востоку от Дедвуда.[1184]

– Еще пару недель, – говорит он, – и я закрываю лавочку. Эй, Том, какое сегодня число?

Официант сказал, что с вечера было первое августа, но поскольку сейчас уже утро, то значит, второе. Проклятье, еще пара месяцев – и Элспет заметит, что чего-то не хватает. Я спросил слугу, когда уходит дилижанс в Шайен.

– Но ты ведь не уезжаешь сегодня? – проворчал Хикок. – Адовы колокола, мы даже еще и не выпили! Зачем так спешить? – Он воздел палец. – Ты слишком суетишься, вот в чем беда – ты, как маятник, который все время качается и никак не может остановиться. Что тебе сейчас нужно, так это хорошенько выспаться, хорошенько позавтракать вечерком, принарядиться. В «Белла-Юнион» найдется пара отличных девчонок, и мы напрочь снесем крышу с этого городишки…

– Твоими бы устами, Джеймс. Прости, но я пас. Знаешь, а почему бы тебе не отправиться со мной в Шайен, и мы бы могли хорошенько повеселиться там, прежде чем я сяду на поезд?

Но этот лентяй отказался, и мы выползли на крыльцо отеля с целью поглазеть на звезды и проверить, в правильном ли порядке разложены по канавам пьяницы. Близился рассвет, и я буквально валился от усталости.

– Слишком поздно, чтобы ложиться, – говорит Билл.

Но я все-таки прикорнул на пару часов и поспел в контору как раз вовремя, чтобы попасть на южный дилижанс. Обычная толпа бездельников и мальчишек собралась поглазеть на экипаж с горой поклажи на крыше. Внутри кроме меня ехали трое: пожилая пара и лоснящийся торговец виски в клетчатых штанах и с расширяющимися книзу баками. Они уже заняли места, а возница орал: «Все на борт! Все на борт, кому до Кастер-Сити, Кемп-Робинсон, Ларами и Шай-е-ена!» Я побежал по обочине под ободряющий свист зевак и взгромоздился в дилижанс. Поехали мы на север, и коротышка-торговец пояснил, что мы обогнем квартал, после чего повернем на юг.

– Надо кое-что выгрузить у Финнегана и в «Номере десять», – говорит.

Мы оставили у Финнегана ящик с образцами его товара и выехали на главную улицу, кишевшую повозками и всадниками, направляясь к салуну «Номер десять». Хикок говорил, что там находится его логово. И точно: когда мы подкатили, старина дышал воздухом на дорожке. Сюртук он снял, и обе пушки торчали на всеобщее обозрение.

– Есть еще время составить мне компанию, Джеймс! – крикнул я из окошка. Он подошел пожать мне руку, но отрицательно покачал головой.

– У меня там Шкипер Мэсси, – говорит. – И я намерен размотать ему кишки от ада до Хьюстона… Ах, прошу прощения за мой язык, мэм. Я был несдержан.

Он приподнял шляпу, извиняясь перед пожилой леди. Очень чувствительный в этом отношении был наш Дж. Б. Хикок.

Даме это принесло мало пользы, поскольку возница обнаружил сломавшуюся чеку и озвучил это всему округу в подходящих случаю выражениях. Местный мальчишка был послан за деталью и кувалдой. Хикок подмигнул мне и сказал:

– Не ведись на деревянные монетки[1185], Флэши!

После чего скрылся за дверью салуна «Номер десять». В окошке показалась багровая физиономия кучера, который заверил, что «десять минут от силы, ребята, и поедем». Мы сидели в дедвудском дилижансе и терпеливо ждали.

– Прошу прощения, сэр, – говорит тут продавец виски, наклоняясь ко мне. – Я и впрямь слышал английский акцент?

Я сухо кивнул.

– Ну и ну, это так здорово, сэр! – он приподнял цилиндр и протянул лапу. – Счастлив познакомиться, в самом деле! Меня зовут Хоскинс, сэр. К вашим услугам… – Торговец порылся в бумажнике и сунул мне визитку. – Разъездная торговля винами, ликерами и высококачественными спиртными напитками.

Он расплылся в улыбке, а я подумал: «Боже, сделай так, чтобы он сошел в Кастер-Сити – стоит такая жара, а я устал, как пес, и хочу отдохнуть».

– Позвольте приветствовать вас на великом американском Западе, сэр? А, так вы бывали здесь прежде? Что ж, в таком случае надеюсь, что эта ваша поездка оказалась столь же приятной, как предыдущая.

(Седьмой пакет «Записок Флэшмена» обрывается здесь, без каких-либо комментариев или пояснений со стороны автора, описанием событий утра 2 августа 1876 года, дня, когда Дикий Билл Хикок был застрелен в салуне «Номер десять» городка Дедвуд.)

КАРТА

Составленная Флэшменом карта Литтл-Бигхорна грешит неточностями в деталях (русло реки и размещение различных кругов племен), но согласуется с другими источниками, показывая продвижение Кастера вдоль утесов, вниз по оврагу Целебного Хвоста к месту близ брода, а затем на север вверх по склону Жирных Трав в попытке достичь высоты, помеченной как «Х», где остатки его сил были зажаты между индейцами Желчного Пузыря, атаковавшими из оврага и охватывающим движением кавалерии Бешеного Коня. Подчеркнутые фамилии (напр. Кастер) означают место, где погибли те или иные подразделения вместе с их командирами. – Примеч. Дж. М. Ф.

Приложения

Приложение 1. Таинственные жизни Фрэнка Груара (1850–1905)

Самым удивительным в рассказе Флэшмена о том, что именно он был отцом Фрэнка Груара – Стоящего Медведя, знаменитого скаута и одной из самых загадочных персон Дикого Запада, является то, насколько это сходится с установленными фактами. То, что у него мог родиться от Клеонии сын и что мальчик вырос среди индейцев, вовсе неудивительно, учитывая историю отношений Флэшмена и Клеонии. Их ребенок был не единственным в своем роде: выращенные в племенах полукровки встречались часто – о самом Кастере говаривали, что его мать была шайенка, хотя в свете характера генерала это выглядит не слишком правдоподобно. Также нет ничего из ряда вон выходящего в том, что человек смог одинаково вести жизнь индейца и белого. Помимо указания Флэшмена, существует еще достаточно свидетельств, что Фрэнку Груару это удавалось, причем с успехом, ставящим в тупик сегодняшних историков, не говоря уж о его современниках. Можно еще вспомнить случай Джеймса Бекуорта, мулата, ставшего индейским вождем, вернувшегося затем на белую сторону фронтира, чтобы снова потом уйти в прерии.

Но вернемся к Груару. Факт, что он служил скаутом у Крука в кампании 1876 г. и зарекомендовал себя одним из лучших разведчиков американской армии. Но кем именно он был, откуда взялся, точно никто не знал, и это служило предметом ожесточенных дискуссий. Некоторые считали его белым, другие – индейцем. Существовала теория, что он наполовину индеец, наполовину негр (что любопытно), еще одна называла его сыном французской креолки (еще любопытнее). Сам Груар, много раз отказывавшийся сообщать подробности о своей жизни и потерявший все свои записи во время пожара, в 1891 г. согласился наконец поведать свою историю одному газетчику по имени де Барт. История получилась захватывающая.

Груар заявил, что родился на острове Паумоту, архипелаг Товарищества, в 1850 г. и был сыном американского мормона и полинезийки. В возрасте двух лет его привезли в США, где он жил в семье Пратт в штате Юта, откуда сбежал в пятнадцать лет. Работал погонщиком и почтовым курьером, пока в 1869 г. не попал в плен к сиу. Молодой человек был таким смуглым, что индейцы приняли его за своего и пощадили. Имя Стоящий Медведь ему дал сам Сидящий Бык, потому как Груар, когда его пленили, был одет в накидку из медвежьей шкуры. Среди сиу он прожил шесть лет, числился в любимчиках у Сидящего Быка, хорошо знал Бешеного Коня. Естественно, Фрэнк научился хорошо говорить на лакота.

Весной 1875-го Груар решил покинуть сиу. Он приехал в агентство Красного Облака и, по его собственным словам, «оставался там до тех пор, пока не приехала комиссия заключать договор по Черным Холмам». Он не упомянул про поездку в Вашингтон с Пятнистым Хвостом, но нет причин не допускать, что таковая могла иметь место. После провала переговоров его отправили передать послание белых Сидящему Быку и Бешеному Коню. Последние отклонили мирные предложения, и находятся те, кто утверждает, что сделали они это по настоянию Груара, симпатии которого лежали на стороне сиу. Как бы то ни было, Груар сообщил, что, вернувшись в агентство Красного Облака, решил стать белым и поступить на службу к Круку. Так он и сделал, и служил скаутом в мартовской кампании на реке Паудер, а позднее, при Роузбаде, вопреки тому, что один из его товарищей-скаутов относился к нему подозрительно и даже доложил Круку о возможных замыслах Груара заманить войска в ловушку.

Такова в общих чертах рассказанная Груаром история. Его действия как скаута Крука иногда имеют документальное подтверждение, иногда – нет. После битвы на Роузбаде (17 июня) он то появляется в лагере Крука, то исчезает из него. Его точно не было с Круком 25 июня (в день битвы на Литтл-Бигхорне) и еще дня два после этой даты. Вернувшись, он принес Круку вести о поражении Кастера. В течение следующих нескольких недель передвижения Груара известны, но к концу июля его следы вновь теряются.

Итак, все вышесказанное вполне сходится с рассказом Флэшмена. Но это еще не все. Согласно биографу Груара, де Барту, циркулировала история про то, как Груар присоединился к атаке на отряд Кастера при Литтл-Бигхорне, но вовсе не с враждебным намерением: он якобы рассчитывал заманить сиу под удар превосходящих, как ему казалось, американских сил, но план не реализовался и индейцы победили.

Все это могло быть плодом воображения, но любопытно, что слухи приписывали Фрэнку Груару, скауту Крука, участие в сражении на Литтл-Бигхорне на стороне индейцев.

Стоит заметить, что поведанная Флэшменом история о ранних годах Груара больше похожа на правду, чем лично рассказанная последним де Барту, да и туман вокруг участия Фрэнка в кампании семьдесят шестого года скорее говорит в пользу Флэшмена. После 1876 г. Груар продолжал службу скаутом, и Бурк и Файнерти, источники достоверные, сходятся с Круком в том, что как следопыт он был вне конкуренции. Но никто никогда не знал, чему можно в отношении него верить. «Американский биографический словарь» отмечает в статье про его жизнь, что «факты в ней самым причудливым образом перемешиваются с невероятным вымыслом».

Флэшменоведов, в свете сообщенных сэром Гарри сведений, может заинтересовать, как выглядел Груар. Шесть футов росту, смуглый, красивый, вес около шестнадцати стоунов, крупная голова, черные волосы, большие выразительные глаза, выдающиеся скулы, решительный подбородок, внушительных размеров нос и легкая ироничная улыбка на губах (см.: Дж. де Барт «Жизнь и приключения Фрэнка Груара», изд. Эдгара Стюарта, 1958; Файнерти; Бурк; Дж. П. Бекуорт «Моя жизнь и приключения», 1856; «Американский биографический словарь»).

Приложение 2. Битва на Литтл-Бигхорне

Возможной причиной, вызвавшей возникновение об этой пресловутой битве столь обширной литературы, является факт, что никто не в силах установить истинную картину происшедшего. Ничто так не подхлестывает спор, как недостаток аргументов. Поскольку до сего дня у нас не имелось рассказов переживших сражение белых очевидцев, спекуляции расцвели пышным цветом, превратившись в то, что один выдающийся писатель обозначил терминами «Великая американская фальсификация» и «Великая американская ложь». Это кажется еще более удивительным в свете того, что сам по себе Литтл-Бигхорн не являлся значительной битвой (если не брать в расчет участников и членов их семей). Он ничего не решал, ничего не менял, да и, как заметил Флэшмен, не являлся в полном смысле слова битвой, скорее крупной стычкой.

И все-таки Литтл-Бигхорн наделен особой аурой. Невозможно стоять на холме Монумента, глядя на бегущую среди деревьев речку, или бродить между гребней и оврагов на склоне Жирных Трав, усеянном белыми отметинами, показывающими места, где солдаты Седьмого кавалерийского встретили смертный час, или взирать с подножья холма на молчаливое скопление камней, указывающих на последний рубеж Кастера или одинокий памятник Батлеру, слушать шепот травы и воды и не почувствовать себя глубоко тронутым. Немногие поля сражений производят подобное впечатление. Быть может, причина в том, что оно осталось нетронутым и, стоя на нем, можно увидеть (огромная редкость для мест старых боев), что тут произошло, а быть может, даже и как. Не столь важно, кто откуда двигался и в каком направлении. Любой солдат или штатский способен проследить путь отступления от реки по оврагу к гребню и холму, поскольку здесь вы не найдете сложных маневров или больших расстояний, способных смутить наблюдателя. Легко представить себе две сотни парней в синих мундирах да еще горсть в замшевых куртках, которые прокладывали себе путь вверх по склону, преследуемые и атакуемые с флангов превосходящими силами врагов, желающими втянуть белых в привычную индейцам рукопашную битву: человек против человека. Пуристы и пропагандисты напрасно ломают копья о термины: в английском языке наиболее точно смысл происшедшего передает слово massacre (резня, бойня).

Рассказ Флэшмена о битве вряд ли обрадует противоборствующие стороны. Если не считать детали, увиденные глазами очевидца, он почти не проливает света на вопросы (многие из них весьма несущественны), служившие предметом для ожесточенных дискуссий в течение целого столетия. Великие дебаты Рино не найдут здесь ценной подпитки – Флэшмен приводит только свою точку зрения и она совпадает с таковой большинства исследователей.

Так что же произошло на Литтл-Бигхорне? Насколько можно судить, основываясь на изучении огромного количества источников, Кастер, подойдя (ориентировочно) к гребню, ограничивающему южную часть долины, в которой размещался лагерь индейцев, разделил полк на три части. Бентина он отослал налево, сам стал огибать долину справа, а Рино приказал ударить по самому лагерю. Идея состояла в том, что, пока Рино атакует (и возможно, прорвется через весь лагерь), Кастер произведет нападение из удобного пункта с фланга или с тыла. Неплохой план, если исходить из предыдущего опыта Кастера. Но только при условии, что ему невдомек была сила индейцев.

Рино не продвинулся далеко – его остановили, и после того как к нему присоединился Бентин, отряд занял позицию на утесах, где и смог продержаться до отхода индейцев. Кастер тем временем увидел сверху лагерь и решил атаковать его. Тут мы вторгаемся в область неведомого. Глядя в наши дни с обрыва и зная об огромных размерах лагеря, мы можем поразиться амбициозности Кастера. Так же, видимо, считал и скаут Бойер: «Если пойдем туда, не вернемся обратно». Последовала короткая перепалка, после чего Кастер доверился собственным побуждениям и двинулся вниз, к броду. Как далеко он прошел, неизвестно, – мы не располагаем точными данными о передвижении пяти его рот. Но это не суть важно – нам хорошо известно, где их путь закончился. Вывод таков, что Кастер, планируя последний свой бой, явно допустил ошибку. Насколько велика его вина – в недооценке сил индейцев, неправильной организации атаки на деревню, пренебрежении духом, если не буквой приказов Терри – судить затруднительно, поскольку мы не знаем, что творилось у Кастера в голове. Мы можем только строить догадки. Похоже, он был слишком опрометчив, кинувшись на штурм всего с пятью ротами. Нам, знающим результат, это представляется очевидным. Но как ему виделась ситуация с обрыва? Он был там, мы – нет.

Разбирая битву с индейской стороны, это было умело, даже блистательно выигранное сражение. Для людей, не знакомых в привычном для нас смысле с понятиями «война» или «битва», сиу и шайены дрались на Жирных Травах в стиле, способном заслужить похвалы любого здравого военного теоретика. Они отбили первоначальную атаку, обратили врага вспять, заметили опасность на левом фланге и в свою очередь произвели фланговый обход. Рассматривая их действия, мне сдается, что Флэшмен был прав, приписывая основную заслугу Желчному Пузырю, хотя и обходное движение Бешеного Коня является примером выдающегося кавалерийского маневра. Сравнение Желчного Пузыря с наковальней, а Бешеного Коня с молотом вполне уместно, хотя наковальня была на редкость подвижной.

Необходимо остановиться еще на одном моменте. Рино попал под ожесточенный огонь критики – первоначально со стороны биографа Кастера, Уиттекера, боготворившего своего героя, затем прочих. Официально майор был полностью оправдан. И меньше чем через неделю после битвы четыре пятых из уцелевших солдат Седьмого полка обратились в конгресс с петицией назначить Рино на место погибшего Кастера. Стоит ли после этого ломать копья?

Количество книг и статей о Литтл-Бигхорне буквально не поддается исчислению. Список изданий, по которым я проверял рассказ Флэшмена – не только о битве, но и обо всем, имеющем к ней отношение, – включает около сотни названий. Здесь я привожу те, которые могут особо заинтересовать читателя. Первой в этом перечне стоит выдающаяся, хотя и на удивление труднодоступная, работа Фреда Дастина «Трагедия Кастера» (1939). Эта книга и два великолепных труда полковника У. Э. Грэхема «Миф о Кастере» (1943) и «История Литтл-Бигхорна» (1926) составляют триаду, которую любой интересующийся историей битвы не вправе пропустить. Проделанные обоими авторами исследования впечатляют: собрание писем, мемуаров и интервью полковника Грэхема и подробнейшая библиография Дастина чрезвычайно ценны. Здесь, к примеру, можно найти рассказ Желчного Пузыря о битве, поведанный генералу Годфри при удивительных обстоятельствах, когда два старых врага прогуливались по месту сражения десять лет спустя. Есть там истории миссис Пятнисторогий Бык и Двух Лун, воспоминания Бентина, рассказы Деревянной Ноги и скаутов кроу, а также аргументы выживших и критиков.

См. также: Уиттекер «Жизнь Кастера»; Э.С. Годфри «Генерал Дж. А. Кастер и битва на Литтл-Бигхорн» (1921); Бурк «На границе с Круком»; Миллер «Гибель Кастера»; Вестел «Сидящий Бык» (1972); Э. Стюарт «Удача Кастера» (1955); Майлз «Личные мемуары»; Данн «Бойни»; Файнерти «На тропе войны и на привале»; Хэнсон «Миссури»; Де Ланд «Войны с сиу»; Кастер «Моя жизнь»; миссис Кастер «Сапоги и седла» и «Следом за знаменем»; П.Р. Тробрайнд «Армейская жизнь в Дакоте» (1941); О.Дж. Либби «Рассказы арикара о кампании в июне 1876 г.» (1920); П. Лау «Пять лет в драгунах» (1926); Э.Ф. Малфорд «Сражаясь с индейцами в составе Седьмого кавалерийского» (1879); миссис О.Б. Бойд «Кавалерийская жизнь в поле и палатках». Существует еще множество других источников, среди которых стоит отметить покойного ныне Уильяма Джонса из Реджины, Саскачеван, бывшего скаута Северо-западной (позднее Королевской Канадской) конной полиции, принимавшего участие в войнах с индейцами. Я беседовал с ним более тридцати лет тому назад. Те же, кто хочет узнать о Литтл-Бигхорне то, чего не почерпнешь в книгах, могут подняться по течению Йеллоустона, миновав устья Паудера и Танга до впадения в него ручья Роузбад, свернуть затем на дорогу Хромого Оленя, оставить позади циклопические сооружения современных шахт, не снившихся ни Кастеру, ни Бешеному Коню, и проследовать по Роузбаду до стоянки Кастера, а оттуда до обрыва и реки и пройтись пешком по склону Жирных Трав.

Примечания

1

Первый том «Записок» был опубликован Дж. М. Фрейзером в 1969 г.

2

Спидикат (англ. Speedicut) — т. е. «Быстрый, стремительный». — Здесь и далее примеч. Переводчика.

3

Фаги (жарг. «прислужники, лакеи») — младшие ученики в английской привилегированной частной средней школе, выполнявшие поручения старшеклассников. Должны были будить старших по утрам, чистить им обувь и т. п.

4

Скороход Ист — персонаж романа Т. Хьюза, один из младших школьников, которому не раз доставалось от Флэшмена. В конце концов Ист вместе с Томом Брауном задал Флэшмену хорошую трепку.

5

Сэр Фульк Гревилль, первый барон Брук (1554–1628) — поэт и государственный деятель Елизаветинской эпохи.

6

Том Крибб (1781–1848) — знаменитый английский боксер, неоднократный чемпион Англии.

7

Имеется в виду демократическая парламентская реформа 1832 г., ликвидировавшая многие избирательные округа, контролируемые местными землевладельцами, и таким образом затруднившая им прохождение в Парламент.

8

Речь лорда Бругама, произнесенная в мае 1839 г. «…бичевала Королеву… с беспощадной жестокостью» (Гревилль) и вызвала оживленные дискуссии.

9

Комментарий Фрейзера к тексту, отмеченному римскими цифрами, см. в конце книги (перенесено в примечания).

10

Леди Флора Гастингс, фрейлина герцогини Кентской, была заподозрена в беременности, пока медицинское обследование не опровергло домыслы. Девушка снискала большие симпатии в обществе, зато юная королева, проявившая к ней резкую враждебность, сильно упала в мнении света.

11

Георг IV стал королем в 1820 г., но фактически управлял страной с 1811 г., года был назначен принцем-регентом при душевнобольном отце, Георге III; король Билли — Вильгельм IV (1765–1837), король Великобритании и Ганновера с 1830 по 1837 г., дядя будущей королевы Виктории.

12

Речь идет о Крымской войне 1853–1856 гг.

13

Имеется в виду Англо-бурская война 1899–1902 гг.

14

Джеймс Браднелл, седьмой граф Кардиган (1797–1868) — знаменитый английский военачальник, участник Крымской войны.

15

Речь идет об атаке Легкой бригады Кардигана в битве при Балаклаве.

16

Капитан Джон Рейнольдс, излюбленная мишень для нападок Кардигана, оказался в центре облетевшего все газеты «Дела черной бутылки» (май 1840 г.). Кардиган арестовал Рейнольдса и требовал подать рапорт об отставке из-за подозрения, что во время приема гостей в офицерской столовой именно Рейнольдс заказал мозельское вино в темной бутылке, похожей на пивную, хотя пиво в офицерской столовой запрещено, а вино, согласно этикету, должно было подаваться в графине.

17

На деле Кардиган служил в Индии, где и принял командование 11-м полком в Канпуре в 1837 г, но он провел там с полком всего несколько недель.

18

Джеймс Хикок (1837–1876) — больше известен как Дикий Билл Хикок. Одна из легендарных фигур Дикого Запада.

19

Кардиган являлся излюбленной мишенью для газет, особенно для «Морнинг Кроникл» (а не «Морнинг Пост», как пишет Флэшмен). Здесь, видимо, речь идет о скандале, спровоцированном тем, что Кардиган, в ответ на нападки прессы, вызвал издателя на дуэль. О деталях этого и других эпизодов военной карьеры лорда Кардигана см.: Сесил Вудхэм-Смит «Вот почему».

20

Выбор оружия. На деле это не обязательно являлось прерогативой оскорбленной стороны, и урегулировалось, как правило, по взаимному соглашению.

21

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — знаменитый английский поэт, историк и государственный деятель.

22

Чартисты — участники движения в поддержку Хартии (англ. Charter), документа, провозглашавшего требование политических прав и свободы для трудящихся.

23

Мистер Эттвуд представил в палату общин первое прошение чартистов о политических реформах в июле 1839 г. В этом году наблюдались чартистские беспорядки: в ноябре в Ньюпорте погибло 24 человека.

24

Речь идет о боевых действиях английской армии в Португалии и Испании в период Наполеоновских войн.

25

Добропорядочность (лат.).

26

Употребленное мистером Эберкромби выражение «мой бывший командир» не вполне уместно, поскольку сэр Колин Кэмпбелл стал полковником 93-го гораздо позже. Впрочем, Эберкромби мог служить вместе с ним в Испании.

27

Военная служба в полках Ост-Индской компании считалась менее почетной, чем в регулярной армии, и Флэшмен, видимо, знал это, любой ценой стараясь уклониться от нее. В распоряжении компании в то время имелись собственные артиллерийские, инженерные и пехотные офицеры, проходившие подготовку в училище Эддискомби, но кавалерийские офицеры назначались непосредственно директорами компании. Кардиган, проявивший, по всей видимости, участие к Флэшмену (умение лорда судить о людях — когда он снисходил до того, чтобы оценивать их, — можно охарактеризовать не иначе, как плачевное), вероятно, имел определенное влияние в Департаменте.

28

Ост-Индская компания не занималась обеспечением жильем прибывающих, предполагалось, что они могут воспользоваться гостеприимством соотечественников или оплатить свои апартаменты самостоятельно.

29

Мунши — учитель, как правило, языка. — Перевод некоторых повторяющихся иностранных слов и выражений см. в конце книги.

30

Риссалдар — туземный офицер кавалерийских частей.

31

Майдан — поле, место для упражнений.

32

Хузур — господин, повелитель в значении «сэр» (пуштунский эквивалент «сагиб»).

33

Шабаш! — Браво!

34

Совар — солдат-индиец в колониальной кавалерии (сипай — в пехоте).

35

Капитан Александер Бернс (1805–1841) — английский офицер, путешественник и дипломат. Среди афганцев был известен под прозвищем Секундар (искаж. от Александер).

36

Авитабиле. Описание Флэшменом этого «выдающегося солдата удачи» является достаточно точным: итальянца характеризовали как жесткого администратора и бесстрашного вояку.

37

Гильзаи — одно из крупнейших племенных объединений пуштунов (афганцев).

38

Кызылбаши (тюрк. «красноголовые») — объединившиеся тюркские кочевые племена Малой Азии и Азербайджана; носили шапки с 12 красными повязками (в честь 12 шиитских имамов), из-за чего и получили свое прозвище.

39

В переводе с английского — хлопок, вата.

40

Коттон являлся вожаком великого мятежа в Рагби 1797 г. когда дверь кабинета директора, доктора Инглза, была взорвана пороховой миной.

41

Уильям Нотт (1782–1845), английский генерал, участник Первой англо-афганской войны.

42

Кафиры — неверные, т. е. не мусульмане.

43

Сэр Роуленд Хилл (1795–1879) — английский чиновник, заложивший основы современной почтовой системы.

44

Сабли, стоящие на вооружении британской кавалерии того времени, пользовались дурной славой из-за скользкой медной рукояти, которую трудно было держать в руке.

45

Скимитар (ятаган) — рубяще-колющее оружие, среднее между мечом и саблей.

46

Так англичане называли низкорослых туземных лошадей.

47

Сэр Ричард Фрэнсис Бертон (1821–1890) — британский путешественник, писатель и дипломат, автор классического английского перевода сказок «Тысячи и одной ночи».

48

Феринджи — европеец (возможно, от искаженного «франкиш» или «инглиш»).

49

У. Шекспир «Макбет». Акт II. Сцена 2 (Пер. Ю. Корнеева).

50

Хавилдар — сержант.

51

Рассказ Флэшмена о смерти Бернса проливает свет на загадку, так мучившую историков. Прежние версии строились на том, что переодетые братья Бернс покинули Резиденцию в сопровождении загадочной третьей персоны, которую описывают как некоего мусульманина из Кашмира. Высказывалось предположение, что именно он и выдал их гази. Однако Флэшмен вряд ли мог предать их без риска для собственной жизни, так что его рассказ, видимо, является правдивым.

52

Подлинные имена двух этих афганцев остаются загадкой. Одни источники называют их Мухаммед Садек и Сурвар Хан, но леди Сэйл склонна считать, что одного из них звали Султан Джан.

53

Генерал-лейтенант Колин Макензи оставил один из самых ярких отчетов о Первой Афганской войне в своей книге «Бури и радости солдатской жизни» (1884 г.).

54

Как и большинство европейских авторов, Флэшмен использует слово «гази» как название одного из племен, хотя он, думается, лучше понимал его значение. На арабском «гази» буквально означает «завоеватель», но более точным будет смысловой перевод «защитник» или «герой». Европейцы обычно использовали это слова как синоним термина «фанатик», в этой связи интересно было бы простроить параллель между мусульманскими гази и средневековым идеалом христианского рыцаря. Секта гази ставила своей целью распространение ислама вооруженным путем.

55

Рэндольф Мюррей принес в Эдинбург весть о разгроме шотландской армии в битве с англичанами при Флоддене (9 сентября 1513 г.). В этой битве полег весь цвет шотландского рыцарства, в том числе король Яков.

56

Янки-Дудль — народная английская песня. В 1755 г., во время Англо-французской войны, британские солдаты завезли ее в Америку. Она полюбилась в тамошних колониях, а затем сделалась неофициальным гимном США.

57

Рассказ Флэшмена об этом отступлении в основном совпадает со свидетельствами иных современников, таких как Макензи, леди Сэйл или лейтенант Эйр. Также в целом верно и изображенное им положение дел в Афганистане. Его отчет о смерти Макнотена, к примеру, является самым полным и достоверным из сохранившихся. Разумеется, в нем встречаются пропуски и разночтения — скажем, тут нет ни слова об участии «Джентльмена Джима» Скиннера в переговорах с Акбар-Ханом, — но в общем Флэшмен предстает как достаточно надежный источник в вопросах, которые выходят за пределы его собственной персоны. Читателям, которые пожелают ознакомиться с более обширными и фундаментальными трудами, можно посоветовать хорошо известные монографии как «История войны в Афганистане» Кея (т. 2), «История британской армии» Фортескью (т. 12) и великолепный очерк Патрика Мэкрори «Знаменательная катастрофа».

58

Построение «единого фронта» офицеров имело место при Джагдулуке 11 января 1842 г.

59

На самом деле афганцы взяли при Гандамаке нескольких пленных, включая капитана 44-го полка Саутера — одного из двоих, кто обмотал вокруг себя батальонное знамя (другой человек был убит). Картина, о которой говорит Флэшмен, принадлежит кисти художника В. Уоллена (члена Королевской академии). Она была выставлена в Академии в 1898 г.

60

Флэшмена стоит извинить за допущенное здесь преувеличение. Возможно, сержант Хадсон являлся прекрасным фехтовальщиком, но среди британских кавалеристов это умение не было распространено. В своем рассказе об атаке Тяжелой бригады при Балаклаве Фортескью упоминает о том, что большинство солдат были способны только размахивать своими саблями как дубинами. Они скорее использовали эфес в качестве кастета, чем резали и кололи клинком.

61

Сангар — небольшое временное укрепление, делавшееся из камня или мешков с песком.

62

Юнион Джек — государственный флаг Великобритании.

63

Лорд Джордж Пэджет (1818–1880), при Балаклаве командовал 4-м (собственным Ее Королевского Величества) Легким драгунским полком.

64

Бредовые галлюцинации (лат.).

65

Пунка-валла — слуга-туземец, машущий опахалом.

66

Библия, 2-я книга Маккавеев, гл. 15.

67

Майор Генри Хэйвлок. Прославился как герой осады Лакноу (1857 г.), «стойкий солдат, достойный эпохи Кромвеля», один из столпов Индийской империи Англии.

68

Кристиан — герой христианской поэмы Джона Беньяна «Путь паломника», сразившийся с чудовищем Апполионом.

69

Сэйл действительно стал знаменитостью, но вернулся в Индию, где и погиб в 1845 г. в схватке с сикхами при Мудки. Богатая на приключения карьера Шелтона завершилась трагическим падением с лошади на параде в Дублине. Лоуренс и Макензи дослужились до звания генерала.

70

Флэшмен наблюдал Элленборо не с лучшей его стороны. Высокопарный, с тягой к театральности и многословию, генерал-губернатор был склонен к непомерно пышным чествованиям «героев Афганистана», за что стал объектом всеобщих насмешек. Но в принципе он являлся энергичным и способным администратором.

71

Журнал «Панч» начал выходить в 1841 году. «Карандашные наброски» стала первой серией полноформатных комиксов.

72

В дословном переводе «Блистающий клинок». Здесь обыгрывается фамилия Флэшмена.

73

«Опиумная война» в Китае закончилась подписанием мирного договора, по которому Британия получала Гонконг.

74

Прозвище герцога Веллингтона.

75

Замечание герцога о планируемом визите королевы в принадлежащий ему Уолмерский замок позволяет довольно точно датировать посещение Флэшменом Букингемского дворца. Сохранилось письмо Веллингтона сэру Роберту Пилю от 16 октября 1842 г., в котором он уверяет, что Уолмер полностью к услугам Ее Величества. В следующем месяце королева побывала там.

76

«Песни Древнего Рима» Маколея вышли в свет 28 октября 1842 г.

77

Медаль Королевы. О недовольстве Ее Величества решением лорда Элленборо выпустить собственную медаль свидетельствует письмо королевы Пилю от 29 ноября 1842 г.

78

Доктор Томас Арнольд, отец знаменитого поэта Мэттью Арнольда и директор школы в Рагби, скончался 12 июня 1842 года в возрасте сорока семи лет.

79

Первая Афганская война 1839–1842 гг. — Здесь и далее примеч. переводчика.

80

Рубака, фехтовальщик (фр.).

81

Выражение «оказаться на Квир-стрит» означает «остаться без гроша». Такой улицы в Лондоне на самом деле не существовало, это было нарицательное наименование для кварталов бедноты и должников.

82

«Майнор-клаб» в Сент-Джеймсе мог быть в новинку для Флэшмена в 1842 году, но был хорошо известен лондонскому бомонду. В том году против его владельца, мистера Бонда, одним из неудачливых игроков был возбужден иск, по которому потерпевшему в качестве возмещения было уплачено 3500 фунтов. (См. Л. Дж. Людовичи «Игорная лихорадка»).

83

[I*] — Комментарии Фрейзера к тексту, отмеченному римскими цифрами, см. в конце книги (перенесено в примечания).

84

Выступления мистера Уилсона пользовались большим успехом по всей Англии, особенно у шотландских выходцев, к которым принадлежала и миссис Флэшмен. В его репертуар входили поэма «Вечер с Бернсом» («А Nicht wi' Burns»), лекция о восстании 1745 года, а также популярные песни. Уилсон умер во время турне по Соединенным Штатам.

85

Омнибусы на конной тяге ездили по Лондону, когда Флэшмен был еще ребенком. Возможно, он имеет в виду новую службу перевозок. Ее кондукторы пользовались дурной славой грубиянов и сквернословов, которая сохраняется за ними и по сей день.

86

Рейды по игорным притонам стали обычным делом после принятия Полицейского акта 1839 года, который разрешил вламываться в дома силой. Замечания Флэшмена о предосторожностях, принимаемых владельцами, и правах полиции, точны (см. Людовичи).

87

Упоминая о Спидикате, Хьюз однозначно ставит его на одну доску с Флэшменом, стало быть, дает крайне нелицеприятную характеристику. Флэшмен представляет его в новом свете, благодаря чему возникает предположение, что Спидикат мог быть одним (если не обоими) анонимными персонажами из «Тома Брауна»: в первом случае тем, кто пощадил фагов в эпизоде с одеялами, во втором случае тем, кто высказался в пользу лишь частичного поджаривания Тома на огне.

88

Речь идет о сражении при Ватерлоо в 1815 году. Ферма Угумон стала местом решающей схватки между англичанами и французами.

89

Сравнение с колючей проволокой явно пришло Флэшмену на ум в позднейшее время: колючая проволока была неизвестна до 1870-х гг.

90

Мадам Дюбарри — фаворитка французского короля Людовика XV; актриса Нелл Гвинн — возлюбленная английского короля Карла II.

91

Ник Уорд провозглашался чемпионом Англии после того, как побил Джеймса Берка по прозвищу «Глухой» в сентябре 1840 г. и Бена Гоунта в феврале 1841 г. Три месяца спустя он проиграл Гоунту матч-реванш.

92

Второй маркиз Конингем был среди жертв Майнор-клаба мистера Бонда: за два вечера в 1842 году он спустил как минимум 500 фунтов.

93

Данное Флэшменом описание Бисмарка существенно отличается от привычного портрета Железного Канцлера, но вполне согласуется с деталями его ранней биографии, редко извлекаемыми на свет исследователями. Склонность Бисмарка к жестоким шуткам, грубые манеры на публике, распутство, кутежи, вызывающее поведение (скажем, привычка палить из пистолета в потолок с целью известить приятелей о своем приходе), 25 дуэлей за время обучения на первом курсе Геттингенского университета — все это не слишком вписывается в образ непогрешимого государственного деятеля. Судя по всему, на деле Отто был весьма неприятным молодым человеком, развитым не по годам, зато циничным и надменным. Как и пишет Флэшмен, он был высок, строен и красив, с соломенного цвета волосами и аристократическими манерами.

Что до его пребывания в Лондоне в 1842 году, то он действительно предпринял тогда длительную поездку по Британии, и даже получил замечание за то, что свистел в воскресный день в Лейте. По его словам, англичане ему понравились, уж по крайне мере одна прекрасная английская девушка, Лора Рассел, в которую он был безумно влюблен несколько лет, но которая разорвала помолвку и вышла за человека гораздо старше его. Не исключено, что это послужило причиной предубеждения в более поздние годы.

94

Введение Пилем в 1842 году налоговой ставки в размере семи шиллингов с фунта на доход свыше 150 фунтов было расценено как из ряда вон выходящее событие. Лорд Бругам возмущался (всем нам теперь известно, с каким успехом), что… «такая ставка не может считаться обычным налогом… но положит конец любым колебаниям человека, склонного уклоняться от налогообложения».

95

Бисмарка считали человеком мудрым, и, как большинство мудрецов, он имел склонность цитировать себя самого. Его замечание про то, что способность к языкам — очень полезный талант для метрдотелей, попала также в мемуары принца фон Бюлова, где тот поясняет, что Бисмарк любил использовать это выражение, когда речь заходила об одаренных молодых дипломатах.

96

Джон Галли (1783–1863) был одним из самых известных и уважаемых чемпионов в истории кулачных боев. Будучи сыном мясника из Бата, он настолько неудачно повел отцовский бизнес, что попал в долговую тюрьму. Во время пребывания в Кингс-Бенч его посетил знакомый, Генри «Бойцовый Петушок» Пирс, тогдашний чемпион Англии. В товарищеском поединке в камере Галли держался так хорошо, что спортивные воротилы оплатили его долги и выставили против Пирса в матче за титул чемпиона в Хэйлшеме, графство Сассекс. Это было за две недели до Трафальгарской битвы. Перед огромным собранием зрителей, в числе которых были Бо Бруммель и герцог Кларенс (будущий король Уильям IV), Пирс с трудом одолел Галли в шестидесяти четырех раундах. Ходили слухи, что Галли был сильнее чемпиона, но не захотел унижать своего благодетеля. Это маловероятно. Тем не менее Галли завоевал титул два года спустя, одержав решительную победу над Бобом Грегсоном, «Ланкаширским Великаном», и ушел из бокса в возрасте всего лишь двадцати четырех лет. Он сделал состояние на скачках, владея несколькими знаменитыми скакунами, а также на вложениях в уголь и земли. С 1832 по 1837 год он являлся членом Парламента от Понтефракта, был дважды женат и имел 24 детей.

Нарисованный Флэшменом портрет Галли согласуется с современными ему описаниями благородного, спокойного гиганта ростом в шесть футов, являвшегося одним из самых искусных и неудержимых бойцов «золотого века». «В душе у него, — пишет Нэт Флейшер, — жило стремление прибиться к благородному сословию. Он не сыграл большой роли в истории профессионального бокса и его скромных приверженцев». Флейшер, возможно, прав, заявляя так, но, кстати сказать, Галли никогда и не был профессиональным боксером.

97

Шлагер — рапира с большой гардой, использовавшаяся в Германии для студенческих дуэлей.

98

Минхер (mynheer) — искаж. от немецкого «mein Herr» — «мой господин».

99

Упоминание Флэшмена про лошадь по кличке Раннинг Рейне весьма любопытно. В мае 1844 г., полтора года спустя после описанных событий, победу на Дерби одержал скакун, записанный под именем Раннинг Рейн, на поверку оказавшейся четырехлеткой по кличке Маккавей. Лошадь была дисквалифицирована, но только после скандала с участием высших кругов (Вуд против Пиля), и стала темой оживленных разговоров по всему спортивному миру. Главный подозреваемый, Абрахам Леви Гудмен, покинул страну, Маккавей исчез бесследно. Но был ведь и настоящий Раннинг Рейн, представление которого в 1843 году дало почву для подозрений. Упоминание Флэшмена о Раннинг Рейне (то, что он называет его Рейне — очевидная неточность), дает понять, что конь уже тогда прибрел известность, правда, не вполне здоровую. Анналы скачек тех лет не содержат, впрочем, упоминаний про Раннинг Риббонс, так что Споттсвуд, надо полагать, делал Галли не слишком большое одолжение, предлагая продать коня.

100

Джон Л. Салливан стал первым общепризнанным чемпионом в тяжелом весе, побив Пэдди Райана в девяти раундах 7 февраля 1882 г. в Миссисипи-Сити. Сообщалось, что в числе зрителей находились Генри Уорд Бичер, достопочтенный Т. де Витт Толмейдж и Джесси Джеймс.

101

Генты и мунеры. В 40-е годы девятнадцатого века термин «генты» применялся по преимуществу в отношении праздной молодежи среднего класса, подражавшей своим старшим собратьям и носившей экстравагантную одежду. Мунерами называли людей постарше, проводивших досуг, глазея на витрины магазинов и шатаясь по городу. Флэшмен подразумевает, что оба этих типажа были гораздо ниже его по достоинству.

102

Вопреки восторженной реляции Флэшмена, Лола Монтес вряд являлась выдающейся артисткой, хотя историк Вейт Валентайн пишет, что «ее грация тигрицы придавала андалузскому танцу вдохновение».

103

Отчет Флэшмена о провальной премьере Лолы в театре Ее Величества (3 июня 1843 г.) удивительно точен, не только в части описания демарша лорда Ранелага, но даже в таких деталях, как состав присутствующих и содержание программки (см. «Великолепная Лола» Уиндхема). Перед нами великолепный образчик способности Флэшмена служить источником правдивых сведений, и побуждает нас верить тем страницам его истории, которые в силу отсутствия данных из иных источников невозможно подвергнуть тщательной проверке.

104

Страстная любовь Лолы и Листа разгорелась через год после ее отъезда из Лондона. После первой вспышки страсти великий пианист, судя по всему, стал испытывать к ней такие же эмоции, что и Флэшмен. Он попросту бросил ее одну в отеле, где она провела несколько часов, круша мебель. Впрочем, она не затаила зла, и в дни своего величия приглашала его в Мюнхен, обещая почетную встречу.

105

Измаильтянин — т. е. «сын Измаила», еврей.

106

Герб графини Ландсфельд описан в точности; «толстый кит» на самом деле был серебряным дельфином.

107

Londres — Лондон (фр.).

108

Официальная любовница, фаворитка (фр.).

109

Людвиг I — король Баварии с 1825 до своего отречения 20 марта 1848.

110

Картафил — одно из имен «Вечного жида», Агасфера.

111

Ультрамонтаны — католическая партия сторонников папской власти.

112

Генри Джон Темпл, лорд Пальмерстон (1784–1865) — английский государственный деятель, долгие годы руководил обороной, а затем и внешней политикой государства.

113

Иезавель — жена библейского царя Ахава, прославилась жестокостью и нечестивостью; Семпрония — древнеримская матрона, сестра знаменитых реформаторов Тиберия и Гая Гракхов. На нее пало подозрение в убийстве собственного мужа, полководца Сципиона Эмилиана.

114

Портрет Лолы кисти Штилера в галерее короля Людвига являет образец викторианской чопорности. Более выразительно Монтес изображена на литографии Дартигенава: она передает не только ее ослепительную красоту, но и ее властный характер.

115

Ах, нет, Боже милостивый! (нем.).

116

Если верить рассказу о ее первой встрече с Людвигом, то так оно и было. Король выразил сомнение в естественности ее форм, вместо ответа она в ярости разорвала на груди платье.

117

Важная особа (фр).

118

Сикофанты (греч.) — доносчик, ябедник, здесь: прихлебатель, подпевала.

119

Чудесно, очаровательно (нем.).

120

Спасибо (нем.).

121

Тот факт, что Вагнер посещал Лолу в Мюнхене в это время, мягко говоря, сомнителен. Якобы в первый раз они встретились в 1844 году, и Вагнер отозвался о ней как о «раскрашенной и увешенной бриллиантами женщине с холодными, злыми глазами». Еще он охарактеризовал ее как «демоническую и бессердечную». Любопытно, что в свое время великий композитор вызвал своим поведением в Мюнхене подобный же скандал во время правления короля Людвига II; мюнхенцы потребовали у короля выслать Вагнера из города — острословы даже приклеили ему прозвище «Лолотта».

122

Этим американцем мог быть С. Дж. Лиланд, студент Мюнхенского университета и приятель Лолы. Он хвастал тем, что был единственным из ее приближенных, в кого она ни разу не запустила «ни тарелкой, ни книгой, не набрасывалась с кинжалом, кочергой, щеткой или иным смертоносным оружием».

123

Да уходи же! (нем.).

124

Ого, каков лакомый кусочек! Потрясающе! (нем.).

125

Со спущенными штанами (лат.).

126

Сильный человек (нем.).

127

Перефразированная строка из «Короля Лир» Шекспира, вдохновившая Роберта Браунинга на написание знаменитой рыцарской поэмы (1855).

128

Скарамуш (Скарамучча) — вояка из итальянской комедии масок.

129

Не правда ли? (нем.).

130

Полагаю, что так (нем.).

131

Шенхаузен. Впечатление Флэшмена о замке как о «средневековом ужасе» перекликается с мнением самого Бисмарка: он описывает его своему другу как «древний замок с привидениями, стрельчатыми арками, стенами в четыре фута толщиной, (и) тридцатью комнатами, из которых меблированы только две». Он также сетует на крыс и вой ветра в трубах.

132

Отчет Флэшмена о Шлезвиг-Гольштейнском вопросе можно считать исчерпывающим. Энтузиастам истории дипломатии советуем обратиться в поисках подробностей к труду доктора Дэвида Томпсона «Европа со времен Наполеона» (стр. 242–243 и 309–311). Немецкий и датский взгляд на проблему не стоит изучать по-отдельности.

133

Боже праведный! (нем.).

134

Не так ли? (нем.).

135

Поединки на шлагерах, распространенные среди немецких студентов, и служащие им для получения поверхностных ран на голове и лице, образующих затем вызывающие восхищение публики шрамы, являются уникальным видом дуэли. Снаряжение для них в точности такое, как описывает Флэшмен: шлагер имеет три с половиной фута в длину и снабжен необычно широкой гардой (называемой «почетной тарелкой для супа»). Практика нанесения ран, оставляющих максимально заметные шрамы, любопытным образом перекликается с обычаями самых отсталых африканских племен. Уколы во время дуэли строжайше запрещены, за исключением Иенского университета, где учится много студентов-теологов. Эти молодые люди считают, что шрамы на лице плохо согласуются с их дальнейшей карьерой, поэтому студенты из Иены, вместо того, чтобы целить в голову, обмениваются выпадами, направленными в корпус. Это позволяет удовлетворить честь, не оставляя видимых следов.

136

Стой! (нем.).

137

Продолжайте! (нем.).

138

Юный принц разыгрывал события бомбардировки Копенгагена английским флотом в 1801 году.

139

Двойники (нем.).

140

Это же он сам! (нем.).

141

Бисмарк любил изображать себя сельским помещиком; его замечание про штеттинский шерстяной рынок также находит отражение в задокументированных беседах: где он говорит про свое стремление «возвысить семью и разрушить моральные устои селян посредством бренди».

142

В русском переводе эта шутливая песенка, сочиненная французскими солдатами, известна под названием «Мальбрук в поход собрался».

143

Черт возьми! (нем.).

144

В переводе с хинди бандобаст (bandobast) означает «организация, общество».

145

Где вы? (нем.).

146

Королевская Комиссия назначается монархом из числа наиболее авторитетных лиц рекомендованных правительством.

147

В 1847 году в Германии случился второй подряд неурожай картофеля. В северных землях мука поднялась в цене вдвое за несколько лет.

148

На деле эмблема Гольштейна имела форму листа крапивы.

149

Шлем с плюмажем, а-ля «Оловяннобрюхие» (от англ. Tinbellies) — прозвище гвардейцев Тяжелого драгунского полка. Здесь Флэшмен почти наверняка имеет в виду каску нового регламента, введенную для британских тяжелых драгун осенью того года. Ее курьезный и экстравагантный плюмаж — большинство мнений сходилось в том, что это результат влияния принца Альберта — сделался предметом обсуждения в обществе как раз за несколько недель до отъезда Флэшмена в Мюнхен.

150

Название тюрьмы Либби-Призон в Ричмонде, штат Вирджиния, сделалось нарицательным в годы Гражданской войны в США. Конфедераты содержали там офицеров-юнионистов, иногда в условиях чрезвычайной скученности. В 1864 г. там произошел массовый побег через подкоп, также федеральная кавалерия предприняла подряд два рейда в целях освобождения заключенных. Замечание Флэшмена позволяет предположить, что он и сам был пленником этой тюрьмы; исследование неизученных пока частей его записок, без сомнения, подтвердит этот факт.

151

Имеется в виду король Англии Эдуард VII (1841–1910, на троне с 1901 г.).

152

Лили Лангтри (1853–1929) — английская актриса, прославившаяся не только театральными ролями, но и своими высокопоставленными любовниками, включая короля Эдуарда VII (тогда еще принца Уэльского).

153

Киброт-Гаттаава — «ибо там они похоронили прихотливый народ» («Книга Чисел», il, 34, 35) — текст, служивший, по-видимому, излюбленной темой для школьных проповедей. Именно на эту тему произносит проповедь доктор Роулендс в романе «Эрик, или Мало-помалу», написанном капелланом королевы Виктории — деканом Фарраром.

154

Существует предположение, что этим оратором был Карл Маркс. Коронация в Штракенце состоялась до его возвращения в Германию из Брюсселя, где он работал над «Коммунистическим манифестом», но нельзя исключать возможность, что перед возвращением он мог посетить Штракенц. Коронация безусловно служила привлекательной мишенью в эпоху, когда европейская политика балансировала на грани. Отсутствие свидетельств, что Маркс когда-либо бывал в герцогстве, может быть поставлено под сомнение описанием, которое Флэшмен дал пылкому оратору, один в один указывающее именно на Маркса.

155

Квадратноголовые — прозвище немцев; даго (искаж. от имени Диего) — уничижительная кличка испанцев.

156

Эйдерские датчане — фракция, стремившаяся расширить Данию за счет Шлезвига до реки Эйдер. Беспокойство Штарнберга по поводу продатских военизированных организаций в Штракенце вполне объяснимо, как и его волнение из-за неожиданного появления Хансена на свадьбе. Автора комментариев на самом деле больше поражает тот факт, что заговорщиков, похоже, совсем не волнует возможное присутствие на церемонии членов датской королевской семьи, что наверняка привело бы к разоблачению Флэшмена. Но, судя по всему, никто из них не приехал, и это можно объяснить только тем, что 10 января 1848 года — то есть незадолго до свадьбы — скончался датский король Христиан. По этой причине датский королевский двор оставался дома, пребывая в трауре. Редкая удача для заговорщиков: как-то не хочется думать, что это не просто везение.

157

Вёльсунги — герои древнескандинавской мифологии, которые вели свое происхождение от бога Одина. Наиболее знаменит Сигурд.

158

«Панч» придерживался нейтралитета в противоборстве «клетчатых» брюк с «полосатыми». В одной из карикатур высказывалась мысль, что «клетка» просто превосходна, зато «полоска» гораздо моднее. Но дебаты эти развивались скорее среди представителей среднего, чем высшего класса.

159

В немецкой армии младший офицерский чин, эквивалентный русскому прапорщику.

160

Флэшмен утверждает, что пел эту детскую песенку на английском, но любопытно отметить (см. «Оксфордский словарь детских стихов» Опайи), что она появилась в Германии — явно в первый раз на немецком языке («So reiten die herren auf ihren stoizen Pferden, tripp trapp, tripp trapp, tripp trapp») — в 1848 году, именно в год свадьбы Флэшмена и герцогини Ирмы. Так что, возможно, она все-таки заметила.

161

Фаги (жарг. «прислужники, лакеи») — младшие ученики в английской привилегированной частной средней школе, выполнявшие поручения старшеклассников. Должны были будить старших по утрам, чистить им обувь, и т. п.

162

Господи боже! (нем.).

163

Гений (нем.).

164

Счастливого пути, де Готе (нем.).

165

Нет, не понимаешь (дат.).

166

«Юлий Цезарь», акт II, сц. 2.

167

Ньюгейт — уголовная тюрьма в Лондоне. «Плясать ньюгетский хорнпайп» означает болтаться в петле, быть повешенным.

168

Доменико Анджело Тремамондо (1717–1804), известный как Анджело, основал династию учителей фехтования, которые преподавали в академии оружия в Лондоне в восемнадцатом и девятнадцатом веках.

169

Детский сад (нем.).

170

Давайте отправляться (нем.).

171

Фарлонг — английская единица измерения длины, равная 220 ярдам (201 м.).

172

Держитесь как можно ближе за мной (нем.).

173

Осторожнее, болван! (нем.).

174

Добрый вечер (нем.).

175

В первые месяцы 1848 года революция стремительно распространялась по Европе. В течение нескольких недель революционные выступления произошли на Сицилии, во Франции, Австрии, Италии, Германии и Польше. В Неаполе, Тоскане, Пьемонте, Риме, Будапеште и Берлине были провозглашены конституции и начаты реформы, вышел «Коммунистический манифест». В Британии потерпело неудачу движение чартистов, а Джон Стюарт Милл выпустил книгу «Принципы политической экономии».

176

Что вы делаете? (нем.).

177

Господи, как я устал; как вы думаете, сколько сейчас времени? (нем.).

178

Уже поздно. Идите спать (нем.).

179

До свидания (франц.).

180

Да, да (нем.).

181

Сэр Генри Ирвинг (1838–1905) — английский актер Викторианской эпохи, талантливый исполнитель драматических ролей в пьесах Шекспира.

182

«Старый дядюшка Том Кобли и все остальные» — идиоматическое выражение, обозначающие множество народа, длинный перечень имен. Выражение берет начало от старинной английской песни «Уайткомбская ярмарка».

183

Открывайте! (нем.).

184

Пошевеливайтесь (нем.).

185

Кто стучит? (нем.).

186

Фенрих (fahnrich) — прапорщик (нем.).

187

Скорее всего Флэшмен, говорит о высокоромантичном полотне Давида, изображающем Наполеона в Альпах, но, видимо, отчасти путает его с другой картиной того же мастера, где император предстает в крайне помпезном окружении своей свиты.

188

Речь идет о покойном директоре в Рагби, выгнавшем Флэшмена из школы.

189

Телеграф был изобретен за несколько лет до описываемых событий, но использовался не так широко, чтобы составлять проблему для Флэшмена.

190

Тигр в придачу — в Англии и Америке во время публичных мероприятий троекратное «ура» завершалось своеобразным гулом толпы, напоминавшим рычание тигра. Отсюда образовалось расхожее выражение.

191

Господи Боже! (нем.).

192

Долой Лолу! Долой Лолу! (нем.).

193

Действия Лолы Монтес в последние недели пребывания в Мюнхене носили неоднозначный характер. Не раз она меняла намерение уехать и предпринимала усилия с целью восстановить свое влияние на Людвига. Что касается ее прогулки сквозь враждебную толпу, то этот эпизод подтверждается как минимум одним достоверным источником, также нет сомнений в достоверности эпизода с ее появлением на балконе в шикарном наряде и с бокалом шампанского. Ее равнодушие к физической опасности было невероятным.

194

«Гэрриоуэн» — старинная ирландская песня, ставшая в годы Наполеоновских войн боевым кавалерийским маршем британской армии.

195

Игра слов, основанная на фамилии виконта: по-английски «to peel» означает очищать, снимать кожуру.

196

То есть в 1897 году.

197

Речь идет о Франко-прусской войне 1870–1871 гг.

198

Герой романа Энтони Хоупа «Пленник Зенды» (см. Приложение 1 в конце книги).

199

В конце концов Бисмарк добился своего: в результате войны с Данией в 1864 он получил для Пруссии Шлезвиг, передав Гольштейн Австрии, тем самым спровоцировав Австро-прусскую войну 1866 года. Уничтожив Австрию как соперника, Бисмарк после Франко-прусской войны 1870 года объединил всю Германию, за исключением Австрии, и Шлезвиг с Гольштейном стали частью Империи.

200

Солтмаркет — торговый центр Глазго.

201

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) — британский государственный деятель. Несколько раз занимал кресло премьер-министра. Прославился своими достаточно ядовитыми афоризмами. — Здесь и далее примеч. переводчика.

202

Чартизм — политическое и социальное движение в Англии с конца 1830-х до конца 1840-х годов, получившее название от поданной парламенту петиции, именуемой «Народной хартией» (англ. Charter).

203

«Манифест Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса был опубликован впервые 21 февраля 1848 года.

204

Так тогда назывались добровольные помощники полиции.

205

Во время великой демонстрации чартистов в понедельник, 10 апреля 1848 года, было, как и отмечает Флэшмен, довольно зябко. После многочисленных революций на континенте существовали опасения, что и английское общество постигнут потрясения, поэтому в дополнение к усиленным частям войск, стянутым к столице, власти с 6 по 10 апреля призвали на службу 170 000 добровольцев — так называемых специальных констеблей, которые должны были противодействовать беспорядкам. Среди них были Пиль, Гладстон, принц Луи Наполеон (в будущем — Наполеон III), почти половина Палаты Лордов и многочисленные добровольцы из числа среднего класса. В самом же шествии приняло участие всего лишь около двадцати-тридцати тысяч чартистов, вместо ожидаемого полумиллиона, и было зафиксировано лишь несколько актов насилия, кроме драки между помощником мясника и французским агитатором, которая произошла именно так, как это описано у Флэшмена. (Агитаторы-иностранцы и хулиганствующие элементы были постоянной головной болью чартистов, так как их выходки дискредитировали движение.)

Из двух (а не пяти) миллионов подписей, собранных под петицией, около одной пятой, по слухам, были фальшивыми. Как едко заметил журнал «Панч», если бы все подписи были подлинными, то процессию чартистов должны были возглавлять сама королева и по меньшей мере семнадцать герцогов Веллингтонов. (См.: «Историю английского народа в девятнадцатом веке» Галеви, том 4, с. 242–246).

206

Комментарии Фрейзера к тексту, отмеченному римскими цифрами, см. в конце книги (перемещены в примечания).

207

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — знаменитый английский поэт, историк и государственный деятель.

208

Томас Хьюз (1822–1896) — английский писатель, автор полуавтобиографической книги «Школьные годы Тома Брауна» (1857), где упомянуто о некоторых нелицеприятных проделках юного Флэшмена.

209

Исходя из этого и последующих замечаний, можно предположить, что Флэшмен провел по крайней мере часть времени с 1843–1847 гг. (т. н. пропавшие годы, описания которых в его мемуарах еще не найдены) на Мадагаскаре и Борнео. Известно, что он был военным советником королевы Ранавалуны, а также начальником штаба при радже Саравака Бруке; теперь представляется вероятным, что он занимал эти должности между 1843 и 1847 гг. Другие же свидетельства говорят о том, что он также мог принимать участие в Первой англо-сикхской войне в 1845–1846 гг.

210

Лорд Джон Рассел был в то время премьер-министром; Лэнсдаун был лордом-президентом Совета.

211

Лорд Генри Питер Бругам (Брум) (1778–1868) — английский юрист и видный политический деятель (лорд-канцлер в 1830–1834 гг.), один из лидеров партии вигов; активно участвовал в проведении избирательной реформы 1832 года.

212

Дерби — соревнования на главный приз года для четырехлетних рысистых и трехлетних скаковых лошадей.

213

«Берлинки» — предметы одежды, обычно перчатки, связанные из берлинской шерсти.

214

Деньги за присутствие. Дополнительная плата, установленная на железных дорогах того времени, нечто вроде оплаты за обслуживание. Ее могли платить за небольшие услуги, например за то, что железнодорожный служащий ответил, который час. Но память, похоже, подводит Флэшмена, когда он говорит о железнодорожном книжном киоске — скорее это была железнодорожная библиотека.

215

Джон Миттон по прозвищу Чокнутый Джек (1796–1834) — помещик из Шропшира, офицер 7-го гусарского полка, заработавший репутацию оригинала, распутника и гуляки; любил шокировать своих друзей, приезжая на торжественные приемы в полной охотничьей экипировке и верхом на медведе.

216

Френсис Изабелла Локк (1829–1903) позднее стала известной как миссис Фанни Дюберли, героиня Викторианской эпохи, участница военных кампаний и «армейская жена». Она оставила любопытные дневники о своей службе в Крыму и во время Индийского мятежа. (См.: Э.Э.П. Тисделл. Кампании миссис Дюберли.).

217

Лорд Джордж Бентинк (1802–1848), один из выдающихся спортсменов своего времени и лидер протекционистской оппозиции тори в Палате общин. Красивый, самоуверенный и злобно агрессивный в политических дебатах, Бентинк имел репутацию поборника чистоты нравов в правящих кругах. Тем не менее вскоре после смерти этого политика, один из его друзей, Гревилль, обвинил Бентинка в «фальсификациях, вероломстве и эгоизме», а также в «массе жульничества» и вызывающем поведении. Бентинк отказался от поста лидера оппозиции в начале 1848 года, однако к моменту встречи с Флэшменом в Кливе все еще пользовался значительным влиянием в своей партии. Он неожиданно умер всего несколькими месяцами спустя, 21 сентября 1848 года.

Дизраэли, который после него возглавил тори в Палате общин, не суждено было стать премьер-министром еще долгие двадцать лет. Его описание Флэшменом в 1848 году точно отражает чувства многих тори — «Они ненавидят Д’Израэли, как единственного талантливого человека среди них», — писал в том же году Гревилль. Его экстравагантная манера одеваться и говорить, его литературный талант и еврейское происхождение — все это вместе сделало его непопулярным. В своих записках Флэшмен, подобно Гревиллю, называет его Д’Израэли, хотя сам Дизраэли отказался от апострофа в своей фамилии десятью годами ранее. Псевдоним Кодлингсби является каламбуром названия «Конингсби» — наверное, лучшего его романа, опубликованного в 1844 году. (См.: «Мемуары Чарльза Гревилля», 7 января — 28 сентября 1848 года.).

218

Жеребец Стихарь победил Шейлока на скачках в Дерби, а на следующий день Билль о восстановлении евреев в правах был провален Палатой Лордов.

219

«Круглоголовые» — прозвище сторонников Парламента времен английской революции (1642–1649), которые коротко стригли волосы, в отличие от «кавалеров», — сторонников короля Карла I, позже казненного победителями.

220

Жених (фр. fiancé).

221

Младшие офицеры.

222

Поскольку в 1848 году повсюду в Европе бушевали революции, предполагалось, что в Ирландии также могут возникнуть волнения, небольшой всплеск которых действительно наблюдался там летом этого года. Главный агитатор, Джон Митчел, был в мае приговорен к четырнадцати годам ссылки.

223

Прозвище ирландцев.

224

Роман «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте вышел из печати осенью 1847 года. «Варни — вампир, или Кровавый пир» Малькольма Раймера был известной книгой ужасов на протяжении целого десятилетия, что необычайно много для романа, изобилующего упырями, вампирами и прочей готической нечистью, от которой мороз продирает по коже.

225

Извинением мисс Фанни, которая была не в восторге от своего жениха, может послужить тот факт, что в Восьмом гусарском он занимал лишь скромную должность полкового казначея.

226

Здесь и далее имеются в виду правила игры в «блэк-джек», несколько отличающиеся от правил распространенной у нас игры в «двадцать одно». Так, короли, дамы, валеты и десятки оцениваются в 10 очков. Тузы по желанию игрока считаются за 11 очков или за очко. Остальные карты — в соответствии с их рангом (двойка — 2 очка, восьмёрка — 8 очков и т. д.).

227

Пул (Poole) — город в графства Дорсет (Юго-Западная Англия). С XVIII века был одним из самых загруженных портов Британии, имевших важные торговые связи с Северной Америкой; активно использовался в качестве пункта перевозки пассажиров через Ла-Манш.

228

Имя можно перевести как «Джон — Милосердная Весна».

229

Помощник капитана, непосредственно отвечающий за погрузку и крепление груза на судне.

230

Большие желания часто приводят к разочарованию (лат.).

231

Если читаешь мораль — будь краток (лат.).

232

Боюсь любопытных, ибо они болтуны (лат.).

233

«Бойся» вместо «боюсь» (лат.).

234

Шпигат — отверстие в фальшборте или на палубе судна для удаления за борт воды.

235

Фредерик Марриет (1792–1848), известный автор морских романов «Питер Симпл» (1834), «Мичман Изи» (1836) и др.

236

Частным образом и серьезно (лат.).

237

Противник рабства.

238

Зло таится от света (лат.).

239

Лихорадка.

240

Судьба шхуны «Черная Шутка» полностью соответствовала ее романтическому названию, поскольку она успела побывать и работорговцем, и тендером Королевского флота, и судном опиумных контрабандистов в морях, омывающих Китай.

241

То есть остров Сан-Томе, находящийся на 2 км севернее экватора, в Гвинейском заливе.

242

В соответствии с англо-голландским договором 1822 года, судно, оснащенное для ведения работорговли (с кандалами, полками для размещения рабов, другими необычными приспособлениями и т. п.), могло быть осуждено за торговлю рабами, даже если у него на борту не было невольников. (См.: «Королевский флот и работорговля» У.Э.Ф. Уорда.).

243

Лишь немногие ценят верность превыше денег (лат.).

244

Желание исцелиться — само по себе важный шаг к выздоровлению (лат.).

245

Гнев королей всегда суров (лат.).

246

Уильям Уилберфорс (1759–1833) — английский общественный деятель, ратовавший за запрещение рабства. Джон Браун (1800–1859) — американский аболиционист, поднявший восстание, ставшее прологом Гражданской войны в США.

247

Пренебрежительное прозвище испанцев.

248

Герой повести Роберта Баллантайна «Коралловый остров» (1857) о приключениях подростков в Южных морях.

249

Персонаж популярного в викторианскую эпоху романа безымянного автора «Бесстрашный Дик или Юный пират» (ок. 1885), в котором рассказывается о поисках сокровищ капитана Кидда.

250

Флэшмен достаточно подробно пишет о состоянии работорговли в 1840-х годах, однако в его заметках содержится всего лишь намек на всю ту сложную систему договоров и антирабовладельческих законов, при помощи которых цивилизованные нации пытались бороться с этим бизнесом (См.: Уорда). На словах многие государства того времени выступали против рабства, но только Британия последовательно вела продолжительную кампанию против флота работорговцев — как в открытом море, так и побережья Африки. Следует, однако, отметить, что к моменту путешествия Флэшмена флот Соединенных Штатов также начал оказывать свою помощь в этой борьбе. Впрочем, законодательным системам различных стран не доставало последовательности в борьбе с рабством, так что торговцы живым товаром очень быстро сориентировались и воспользовались многочисленными юридическими лазейками. Наиболее удобной из них стало то, что Фемида многих государств разделяла два понятия: рабство само по себе и отдельно торговлю рабами. К примеру, Британия запретила торговлю рабами еще в 1807 году, но не отменила самого рабства вплоть до своего провозглашения империей в 1833 году. Соединенные Штаты запретили торговлю невольниками в 1808 году, однако в южных штатах рабство практиковалось до окончания Гражданской войны. В подобной неразберихе из-за того, что в бизнес были вовлечены серьезные частные интересы, торговля рабами все еще процветала и во второй половине девятнадцатого века.

251

Прозвище военных моряков — по цвету офицерских мундиров.

252

Педро Бланко был известным перекупщиком, который специализировался на сборе рабов и перепродаже их на невольничьи суда. Его обычная зона действий простиралась дальше к северу вдоль побережья. Заметки Флэшмена об Уида и неграх племени кру практически совпадают с другими свидетельствами современников.

253

Искаженное «сэр».

254

В связи с эпидемиями и неизбежными опасностями плавания в Срединном проливе капитаны невольничьих судов принимали всяческие предосторожности против попадания на борт слабых или больных рабов. При этом они, отнюдь не терзаясь угрызениями совести, выставляли на торги негров, заболевших уже во время самого рейса, и тщательно скрывали их недостатки. Здесь Спринг ссылается на обычные меры, предпринимаемые для того, чтобы скрыть симптомы дизентерии.

255

Спринг предоставлял своим рабам гораздо меньше места, чем это было позволено Уилберфорсским Комитетом в 1788 году, когда знаменитый план невольничьего судна «Брукс» представил следующие цифры: мужчины — шесть футов на шестнадцать дюймов; женщины — пять футов на шестнадцать дюймов; мальчики — пять футов на четырнадцать дюймов; девочки — четыре фута на двенадцать дюймов. Это означало, как указывал Ф. Джордж Кэй в своей книге «Позорная торговля», что пятеро взрослых мужчин укладываются на пространстве, эквивалентном двум современным односпальным кроватям и лежат таким образом почти по двадцать часов в сутки на протяжении нескольких недель. При этом парламент готов был одобрить смертность на уровне двух процентов.

256

«Гений всеобщей эмансипации» — газета, издававшаяся с 1821 по 1839 год Бенджаменом Ланди, ранним американским аболиционистом. Уильям Ллойд Гаррисон — наверное, один из величайших журналистов, выступавших против рабства, работал вместе с Ланди до тех пор, пока в 1831 году не начал издавать собственную газету — «Освободитель», которую возглавлял вплоть до самого конца Гражданской войны. Артур и Льюс Теппен — известные вашингтонские аболиционисты.

257

Кто научился умирать, тот знает, как не стать рабом (лат.).

258

Эти револьверы, согласно описанию Флэшмена, были, очевидно, ранним изобретением — «Кольт-Паттерсон» образца 1836 года (пятизарядные, сорокового калибра), однако вполне возможно, что это могли быть и револьверы «Кольт-Уокер» из тех, что производились во время Мексиканской войны (шестизарядные, сорок четвертого калибра). Игольчатые ружья — должно быть прусские однозарядные винтовки Дрейзе, образца 1840 года, которые стали первым боевым оружием, оснащенным затвором.

259

Разговорное название Ост-Индской компании.

260

Дагомейцы верили, что, принося человеческие жертвы, отправляют посланцев к богам, и убивали до 500 человек ежегодно. Порядка одной десятой доли этого числа они приносили в жертву во время «Годового обычая» — как они называли праздник большого убийства. «Великий обычай» проводился только в честь смерти короля и сопровождался еще большим кровопролитием.

261

Король Гезо, правитель вполне либеральный по дагомейским меркам, согласно оценкам разведки Королевского военно-морского флота, ежегодно зарабатывал на торговле рабами до 60 тысяч фунтов стерлингов. Он также реорганизовал отряды амазонок, которые вначале состояли из женщин-преступниц, неверных жен и т. п. Гезо, рекрутировав всех незамужних девушек своего королевства, довел их силу почти до 4000 боевых единиц. Имеются исчерпывающие свидетельства об их свирепости и дисциплине. Описание Флэшменом этих женщин вполне соответствует действительности. Гезо правил Дагомеей на протяжении 40 лет и умер от сифилиса в 1858 году.

262

Стоун — мера веса, равная 6,35 кг.

263

Что может быть опаснее, чем верить тирану? — Ювенал (лат.).

264

Помимо негодяя, известного по книге Гарриет Бичер-Стоу, во времена, Спринга на американском Юге действительно существовал работорговец по имени Легри.

265

Уничижительное прозвище американского негра, прежде всего молодого мужчины. Особенно было распространено в ХIХ — начале XX в.

266

Милашка (ирл.).

267

Гандшпуг — деревянный или железный рычаг для наведения пушек.

268

Методы погрузки рабов для разных судов были различны, но заметки Флэшмена дают весьма достоверную картину этого отвратительного дела. Его описания самого процесса клеймения, укладки рабов и последующих танцев вполне точны. Более того, из них вытекает, что Спринг, несмотря на свои жесткие требования, все же был более гуманным шкипером, чем многие в Срединном проливе. Условия на «Бэллиол Колледже» вполне согласуются с теми невольничьими судами, о которых сохранились воспоминания современников. В них встречаются душераздирающие описания выбрасывания полного человеческого груза за борт, эпидемиях, мятежах и невыразимой жестокости. Матросские рассказы, приводимые Флэшменом, дают лишь бледное представление о реальности. Персонажи, выведенные Уорреном С. Говардом в его книге «Американские работорговцы и Федеральный закон», показывают, что в среднем порядка одной шестой части всех перевозимых рабов умирали при транспортировке в Срединном проливе. Тем не менее низкий уровень смертности на «Бэллиол Колледже» не является чем-либо необычным. Так, например, в 1847 году из 530 рабов, загруженных на барк «Слава», во время плавания в Бразилию умерло только трое.

269

Лайми — прозвище английских моряков. Причиной его появления стал сок лайма, который морякам давали как профилактическое средство от цинги. Позже «лайми» стали называть в Америке всех англичан.

270

Милость Королевы (Queen's Evidence) — термин, означающий давать показания против соучастников по преступлению.

271

Куда, куда, спешите вы, безумцы? (лат.).

272

Капитан Роберт Уотермен с «Морской Ведьмы» — одного из известнейших североамериканских чайных клиперов. Его рейсы из Китая в Нью-Йорк побили все рекорды в середине 1840-х.

273

Не нарушая правил приличия (лат.).

274

Леди Каролина Лэмб (1785–1828) — британская аристократка и писательница, известна своим бурным романом с лордом Байроном, который чуть не поставил под угрозу политическую карьеру ее супруга Уильяма Лэмба, 2-го виконта Мельбурна (ставшего впоследствии премьер-министром).

275

Я римская гражданка и терпеть не могу вульгарных неучей (лат.).

276

Разговорное название британского флага Соединенного Королевства, представляющего собой комбинацию крестов: красного прямого — Св. Георга (символ Англии), красного косого — Св. Патрика (символ Ирландии) и белого косого на синем фоне — Св. Андрея (символ Шотландии).

277

Джон Баньян (1628–1688), английский писатель и проповедник. Его книга «Священная война» (1682) — красочная аллегория, повествующая о том, как дьявол захватил город Мэнсоул («душа человека») и в конце концов был изгнан оттуда Эммануилом («с нами Бог»).

278

Ирландская баллада в двух вариантах (мужском и женском), написанная на мотив кельтской народной песни.

279

Все имена перемешаны в урне печали у смерти (лат.).

280

Выражение «блэкуоллский манер» характеризует вполне профессиональные, но комфортабельные морские рейсы, которые противопоставлялись нелегким трудовым будням на пакетботах.

281

Один из обычных трюков работорговцев заключался в том, чтобы плавать под флагом, который казался наиболее безопасным в данном районе моря. Как правило, в Срединном проливе они предпочитали американский флаг.

282

Несмотря на то что Испания запретила работорговлю, на Кубе продолжал работать огромный неофициальный невольничий рынок, так что, если позволяли условия, живой груз на остров продолжали поставлять контрабандой. Возможно, что Спрингу показалось удобнее все же следовать в Роатан, также весьма популярный пункт разгрузки.

283

24 января 1848 года Джеймс У. Маршалл нашел золото в Коломе, штат Калифорния. Новости о его открытии привели к вспышкам золотой лихорадки в 1848 и 1849 гг.

284

Цены значительно колебались от года к году, но цифры, приводимые Флэшменом, несколько выше средних. Возможно, 1848-й был удачным годом, с точки зрения продавцов.

285

При приближении патрульных кораблей рабов обычно сбрасывали за борт (см. дело судна «Регул», с которого сбросили 200 человек в бухте Биафра, а также случай с капитаном клипера, который утопил 500 рабов, приковав их к якорной цепи, приводимые у Кэя).

286

Прозвище американских морских пехотинцев.

287

Призовая команда (партия) — выделенная из экипажа военного корабля группа моряков, размещенная на захваченном.

288

Роркс-Дрифт — английская миссия в Южной Африке, при которой 22–23 января 1879 г. произошло одно из самых ожесточенных сражений англо-зулусской войны. Английским отрядом, оборонявшим миссию, командовал лейтенант Джон Чард.

289

Флэшмен действительно слабо разбирается в морском деле. «Сплеснить» употребляется в смысле «соединить», «сплести» (например, трос, фал и другие снасти). Нактоуз — приспособление, в котором на судне устанавливается магнитный компас.

290

Прозвище американцев.

291

В то время Аврааму Линкольну было 39 лет, и описание, приводимое в мемуарах, достаточно близко совпадает с его первым известным фотоснимком, выполненным в 1846. В момент встречи с Флэшменом он находился в середине своего единственного срока в качестве конгрессмена Соединенных Штатов, несмотря на то, что к этому времени он уже сделал успешную карьеру как в местных органах власти, так и в качестве адвоката. Он не стал особо выдающимся конгрессменом, и его билль об отмене рабства в округе Колумбия так и не был принят.

292

Кассиус Клей (1810–1903), задира из Кентукки и горячий сторонник аболиционизма, во времена президентства А. Линкольна был назначен послом в России.

293

«Подземка» («Подземная Железная дорога») — подпольная организация, действовавшая в США в 1830–1860 гг., которая занималась нелегальной переправкой негров-рабов в свободные северные штаты и Канаду.

294

Джеймс Нокс Полк (1795–1849), президент США в 1845–1849 гг.; один из самых деятельных президентов XIX века.

295

Верповать — перемещать корабль, подтягивая при помощи специального якоря-верпа, доставляемого на шлюпке. Как правило, этот маневр использовался парусными судами во время штиля.

296

Длинный сплесень — прием, применяемый в парусном флоте для соединения тросов (концов), суть которого заключалась в переплетении (сплеснении) их волокон на большом участке.

297

Намек на привычку моряков выгонять таким образом червей из корабельных сухарей.

298

В отличие от армии в английском флоте тост за королеву пили не вставая.

299

«Песнь последнего менестреля» (1805) — поэма Вальтера Скотта.

300

То есть ни с кем не прощаясь, незаметно. Соответствует более известному в континентальной Европе выражению «исчезнуть по-английски».

301

Кто вы? Что вам нужно? (нем.).

302

«Подземка» действительно была героической организацией, которая помогла обрести свободу более чем 70 тысячам рабов. Она была основана в начале 1840-х одним из священнослужителей, а среди ее агентов были воспетый в песнях Джон Браун, а также маленькая негритянка, Гарриет Табмен, которая сама была беглой рабыней. Эта девочка вывела из рабовладельческих штатов не меньше девятнадцати конвоев с беглыми неграми, включая маленьких детей, которых приходилось нести на руках, и прославилась тем, что не потеряла ни одного из нескольких сотен своих «пассажиров».

303

О подлинной личности «мистера Крикса» остается только гадать. Очевидно, он назвался именем раба-галла, который был главным помощником Спартака, вождя гладиаторов, восставших против римлян в 73 г. до н. э.

304

Образ действия (лат.).

305

Плантатор, герой книги Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

306

Рекорд, установленный «Султаном» для подобного рейса в 1844 году, в точных цифрах составил пять дней и двенадцать часов. Вообще, скорость судоходства по Миссисипи, без сомнения, преувеличиваемая в записках современников, все же росла и достигла своего пика в 1870 году, когда капитан Кэннон на добром корабле «Роберт Э. Ли» прошел 1218 миль от Нового Орлеана до Сент-Луиса за трое суток восемнадцать часов и четырнадцать минут. Обычно крупный пароход с гребными колесами по бортам мог легко развивать более 12 миль в час вверх по течению.

307

Роберт Эдвард Ли (1807–1870), генерал, главнокомандующий армией южан во время Гражданской войны в США.

308

Мистер Биксби позже был главным лоцманом вооруженных сил северян во время Гражданской войны. Он также прославился тем, что давал уроки лоцманского искусства Марку Твену.

309

«Марк твен» (Mark twaine) — лоцманский термин, означающий, что глубина достигла «отметки два» на лоте, то есть двух морских саженей, или 12 футов (3,7 м), и пароход может беспрепятственно продолжать путь.

310

Флэшмен намекает на то, что даже у отдаленных потомков негров луночки у основания ногтей всегда имеют темный цвет.

311

Масти, сокращенная форма от мастифино или мастерфино — в широком смысле означает полукровку, но обычно слово употреблялось для обозначения очень светлокожих потомков смешанных браков. Строго говоря, ребенок, один из родителей которого белый, а второй — негр, называется мулатом; ребенок мулата и белого — квартерон (одна четвертая «черной» крови), а дитя квартерона (квартеронки) и белой (белого) называется масти (одна восьмая «черной» крови). Примечательно, что в соответствии с расовыми предрассудками любой, даже ничтожно малой доли примеси «черной» крови было достаточно, чтобы человек считался негром.

312

Сокр. от мастифино.

313

Обозначение простонародья, приблизительно соответствует перечислению «Иванов, Петров, Сидоров» в русском языке.

314

Классический американский складной нож с двумя лезвиями.

315

Благодаря тому, что Флэшмен, как правило, пренебрегает датами, не представляется возможным сказать, когда именно он и Касси предприняли указанное путешествие вверх по реке Огайо. Однако с уверенностью можно утверждать, что это было ранней весной 1849 года; в таком случае Флэшмен должен был провести на плантации Мандевилей больше времени, чем об этом можно судить из его рассказа. Он уже был там в разгар сезона сбора хлопка, который обычно длится с сентября по октябрь, но мог задержаться и до начала декабря.

316

Можно не сомневаться, что Гарриет Бичер-Стоу, которая в то время жила в Цинциннати, должна была слышать о Касси и Флэшмене, перешедших реку Огайо по льду, для того чтобы спастись от преследующих их охотников за рабами, и решила вставить этот эпизод в свой бестселлер «Хижина дяди Тома», который вышел в свет двумя годами позже. Правда, в своем романе она описала подвиг чернокожей рабыни Элизы. Возможно, всего лишь интересным совпадением является то, что все трудности этого побега Элизе помогает перенести «симпатичный парень» по имени Гарри. Однако представляется весьма вероятным, что миссис Стоу все же встречалась с Касси и позднее использовала ее имя в той части книги, где описывается жизнь на плантации Симона Легри.

Кстати, у миссис Стоу вымышленная переправа Элизы через реку происходит в конце февраля (период, который она называет «ранней весной»); это еще одна подсказка по времени совершения подвига Флэшменом, который перебирался через Огайо по льду в сходных погодных условиях.

317

Фарлонг (ферлонг) — английская единица измерения длины, равная 220 ярдам (201 м).

318

«Кто-то-тамер» [who's-yar] диалектное прозвище задиристых жителей штата Индиана, очевидно произошедший от английского «кто там?» [who's there], хотя эта версия является спорной. Что же касается действительности, то хоть Линкольн и провел большую часть своей юности в Индиане, он был уроженцем штата Кентукки.

319

19 ноября 1863 года в Геттисберге по поводу открытия большого солдатского кладбища Линкольн произнес свою самую знаменитую речь, текст которой был позднее высечен на пьедестале его памятника.

320

Но не на более длительный срок. Срок пребывания Линкольна в Конгрессе закончился 4 марта 1849 года, то есть всего лишь через несколько дней после его встречи с Флэшменом в Портсмуте; примечательно, что во время их разговоров он ни разу не намекнул про свою предстоящую отставку.

321

Маршал — судебный чиновник в США, выполняющий роль помощника шерифа.

322

Мерзкое чудовище (лат.).

323

Во время битвы при Копенгагене в 1800 году Горацио Нельсон, командуя авангардом британской эскадры, демонстративно приложив подзорную трубу к слепому глазу, «не заметил» сигнала об отступлении, переданного ему командующим английской эскадрой адмиралом Паркером, и продолжил атаку. Датчане были вынуждены капитулировать.

324

Снотти — на флотском сленге так называют мичманов.

325

«Бабочка», только что построенное невольничье судно, было захвачено прежде, чем ему удалось достичь Африки и принять на борт рабов. После ожесточенной битвы в судах оно все же было конфисковано.

326

Из описания процесса, приводимого Флэшменом, становится очевидным, что он слишком уж упрощает судебную процедуру; без сомнения, спустя полвека в его памяти остались лишь наиболее яркие моменты заседания. Процедура рассмотрения дел о работорговле весьма различалась в разных странах, была подвержена многочисленным изменениям, а информация о многих подобных процессах так никогда и не попадала в печать. Принимая во внимание, что описываемое Флэшменом — всего лишь предварительные слушания, а не полное описание суда над работорговцами, по его словам все же можно судить о том, что случилось на процессе «Бэллиол Колледжа».

Что же касается обвинений в коррупции и давлении на свидетелей во время подобных процессов, которые выдвигает Флэшмен, то лучшим подтверждением этому могут стать слова его современника — шкипера К. Э. Дрисколла (см. работу У. Говарда), который прямо заявлял: «Я могу купить любого человека в Нью-Йорке за тысячу долларов».

327

Что содеешь другому, содеешь и себе (лат).

328

Написанное пером не вырубишь топором (лат.).

329

Твердым перед лицом суда, (лат.).

330

Аффидевит (юр.) — письменное показание.

331

Собственники судна, арестованного по подозрению в работорговле, но позднее оправданного, впоследствии могли требовать возмещения убытков и повреждений, нанесенных во время ареста абордажными партиями. В связи с этим в конце 1840-х многие из офицеров, в особенности американского военно-морского флота, весьма неохотно относились к идее ареста подозрительного судна, чтобы позже не стать жертвой встречного иска.

332

Род психического заболевания, сопровождаемый подергиванием конечностей.

333

Темная тень сидит за спиной всадника (лат.) — т. е. виновный не может сбежать от себя самого.

334

Измени имя и поймешь, что история рассказана о тебе самом.

335

Гурия – нимфа из райского сада мусульман. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. переводчика.

336

Хаймаркет – улица в центральной части Лондона, на которой размещалось множество развлекательных заведений.

337

Плунжер (поршень от насоса) – так армейские называли беспечных офицеров-кутил, в противовес суровым служакам, тянувшим лямку.

338

Возможно, благодаря военной горячке, как намекает Флэшмен, в первые месяцы 1854 года распространилась мода на усы, бороды и бакенбарды. Другим криком моды среди молодежи были яркие рубашки необычных фасонов, с черепами, змеями, цветами и т. п. Можно провести любопытные параллели между этими веяниями и движением современных хиппи, в том числе и по реакции на них. Так, например, Английский Банк строжайше запретил своим клеркам участвовать в каком-либо «усатом помешательстве». (Комментарии редактора рукописи).

339

Прозвище Кардигана.

340

«под императрицу» (фр.).

341

Роттен Роу – излюбленное место верховых прогулок лондонского высшего общества. Название, как считают, произошло от искаженного французского словосочетания «рут-дю-руа» («королевская дорога»), поскольку именно этим путем пользовался Вильгельм III для своих поездок из Вестминстера в Кенсингтон.

342

«Евнухи». Полноростовая стрелковая мишень того времени представляла собой обычные концентрические круги, но с помещенной в центр обнаженной человеческой фигурой. «Яблочком» являлся черный диск, предусмотрительно прикрывающий тазовую область фигуры. (Комментарии редактора рукописи).

343

Пороховыми мартышками на флоте называли шустрых мальчишек, входивших в оружейную команду, подносивших заряды во время боя, и исполнявших разные мелкие поручения.

344

Хотя формально Англия вступила в войну только 28 марта 1854 года, приготовления к ней шли задолго до этой даты, на фоне нагнетаемых в обществе антироссийских настроений. Шотландский гвардейский (иначе Третий) полк был отправлен месяцем ранее, а министр внутренних дел Палмерстон и сэр Джеймс Грэм, Первый лорд Адмиралтейства, отметились своими полными джингоизма речами в Реформ-клубе 7 марта. Они были блестяще спародированы журналом «Панч»: «Кое-кто говорит: мы за войну. За войну! Чепуха! Нет! За войну?! Не то чтобы за войну, хотя…». И хотя военная истерия в Британии была сильна, она не была столь всеобщей, как сообщает Флэшмен. Существовало деятельное движение за сохранение мира, антивоенные настроения высказывались весьма резко. С этой точки зрения очень любопытна брошюра Дж. Маккуина «Война: кто виноват?» (1854). (Комментарии редактора рукописи).

345

Почти наверняка имеется в виду пьеса Бальзака «Женатый холостяк», вызвавшая ожесточенные споры. (Комментарии редактора рукописи).

346

Правила этих различных вариантов пула (и предшественников снукера) можно найти в типичной викторианской книге Капитана Краули «Бильярд», каковая является неистощимым кладезем информации и знаний о бильярде, а также об асах и мошенниках. Джо Беннет был чемпионом тех лет. «Дженни» – сложный удар, нацеленный в боковую лузу, когда «чужой» шар находится близко к борту; «штаны» – одновременный загон в две дальние лузы. (Комментарии редактора рукописи).

347

Парламентский комитет сэра Уильяма Моулсворда заседал в марте 1854 года, обсуждая вопросы производства стрелкового оружия. В числе членов комитета находился лорд Пэджет. Подполковник Сэм Кольт, американец, изобретатель револьвера, был в числе экспертов, приглашенных высказать свое мнение. (Комментарии редактора рукописи).

348

См. «Флэшмен».

349

Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, фельдмаршал лорд Раглан (1788–1855) – британский военачальник, главнокомандующий силами союзников во время Крымской войны.

350

Веллингтон.

351

Помимо широкой критики, звучавшей в адрес принца Альберта за его вмешательство в государственные дела, рвение последнего в части внедрения новых элементов военного обмундирования вызвало немало шуточек весной 1854 года. На деле, если судить по рисункам того времени, так называемый «Альбертовский берет» представлял собой практичный, хотя и несколько неказистый, головной убор типа фуражки. Но в то время вокруг британского мундира разгорались ожесточенные споры – традиционные стоячие воротники и ошейники служили основной мишенью, и любые предложения его королевского высочества принимали обычно в штыки. (Комментарии редактора рукописи).

352

См. «Флэш по-королевски».

353

Брюки в полосочку. – Примеч. автора.

354

Джордж Гамильтон-Гордон, граф Абердин (1784–1860) – премьер-министр Англии в 1852–1855 гг.

355

Большая бомбардировка Одессы британскими кораблями состоялась 22 апреля, но не нанесла серьезного ущерба. (Комментарии редактора рукописи).

356

Баранье рагу со спаржей. – Примеч. автора.

357

Смесь из рома, пива и черной патоки.

358

«Вилликинс и его Дина» была самой модной песней 1854 года. (Комментарии редактора рукописи).

359

Из этого и последующих пассажей становится очевидным, что Флэшмен отчасти находился под впечатлением карикатуры из «Панча», опубликованной вскоре после Балаклавы. На ней был изображен солидный отец английского семейства, потрясавший в патриотическом запале кочергой в своей гостиной, прочитав новости об атаке Легкой бригады. (Комментарии редактора рукописи).

360

Пензанс – маленький город на полуострове Корнуолл, одна из самых крайних точек Британии.

361

Правительство собралось в Пемброк-лодж, Ричмонд, вечером 28 июня 1854 года и проголосовало за решение послать лорда Раглана на завоевание Крыма. «Проголосовало» – слишком сильно сказано, поскольку большинство членов Кабинета спали во время заседания и не вполне понимали, за какое решение голосуют: они резко проснулись, когда кто-то застучал по креслу, потом задремали опять. Об этом свидетельствует такой авторитет, как А.В. Кинглейк, великий историк Крымской войны. Кинглейка явно тяготил факт, что министры приняли столь важное решение, находясь в ступоре, и он стал строить догадки о возможности «некоего наркотического вещества, по ошибке попавшего» в их еду. Историк был слишком тактичен или милосерден, чтобы прийти к очевидному заключению, что они просто выпили лишнего. (Комментарии редактора рукописи).

362

Генри Джон Темпл, лорд Палмерстон (1784–1865) – видный государственный деятель викторианской эпохи. В 1854 году занимал пост Государственного секретаря.

363

Джордж Браун (1790–1865) – генерал-лейтенант Легкой пехотной дивизии. Принимал участие в сражениях при Альме и Инкермане, возглавлял экспедицию союзников по захвату Керчи в мае 1855 г.

364

Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно (1801–1854) – сын мелкого адвоката, циничный авантюрист, сделавший лихую карьеру при Наполеоне III, пройдя путь от дезертира до маршала Франции. Командовал французскими силами в ходе Крымской экспедиции.

365

Рассказ Флэшмена об этом важнейшем совещании между Рагланом и сэром Джорджем Брауном по большей части совпадает с версией самого Брауна, изложенной в книге Кинглейка. Как официальное письмо, так и личная записка Ньюкасла содержали настоятельные требования осады Севастополя, в то же время оставляя окончательное решения за Рагланом и его французским коллегой. (Комментарии редактора рукописи).

366

Будучи серьезно больным, 25 сентября 1854 года Сент-Арно передал свой пост генералу Канроберу и спустя четыре дня умер во время осады Севастополя.

367

Франсуа Сертэн Канробер (1809–1895) – французский генерал, командир дивизии. В сентябре 1854 г. сменил Сент-Арно на посту командующего французскими войсками. В мае 1855 г. сдал командование генералу Пелиссье, но остался в Крыму до конца войны. Пелиссье, говорил о нем: «Хотя зовут его Сертэн (то есть верный), но на него буквально ни в чем нельзя положиться!»

368

Джордж Фредерик Чарльз, герцог Кембридж (1819–1904) – двоюродный брат королевы Виктории, генерал-лейтенант, командир Первой пехотной дивизии.

369

Сэр Джордж де Ласи Эванс (1787–1870) – генерал-майор, командир Второй пехотной дивизии.

370

Сэр Ричард Ингленд (1793–1883) – генерал-майор, командир Третьей пехотной дивизии.

371

Миссис Дюберли, жена офицера Восьмого гусарского и старая знакомая Флэшмена (см. «Флэш без козырей»), оставила очень живые воспоминания о пребывании в Крыму, включая упомянутый здесь эпизод, когда она проникла на транспорт, «одетая в старую шляпу и шаль», дабы не быть узнанной лордом Луканом (см. книгу Э.Э.П. Тисделл «Кампании миссис Дюберли»). (Комментарии редактора рукописи).

372

Кью-Гарденс – знаменитый ботанический сад в Лондоне.

373

Пьер Франсуа Жозеф Боске (1810–1861) – генерал, командир французской дивизии.

374

Гайлендеры (хайлендеры) – шотландские горцы, здесь имеются в виду сформированные из них воинские части английской армии.

375

«Гэрриоуэн» – старинная ирландская песня, ставшая в годы Наполеоновских войн боевым кавалерийским маршем британской армии.

376

Тартария – архаическое название так называемой Великой степи – обширных территорий в северной части Азии, включенных позднее в состав России. Флэшмен обобщает под именем «дикарей Тартарии» все степные народы Российской империи.

377

Полицейский с Херн-бей – вымышленный образ, бывший в те дни любимым персонажем юмористического фольклора. (Комментарии редактора рукописи).

378

Здесь обыгрывается созвучие фамилии Лукан с английским выражением «look-on», обозначающим «выглядывать», «высматривать», то есть выжидать.

379

Любопытно отметить, что в своем первоначальном материале для «Таймс» Уильям Говард Рассел совершил ошибку, сообщив об участии гайлендеров в атаке на редут, но исправил ее в более поздних сообщениях. Его рассказы о Крымской войне являются великолепным образчиком работы газетчика, и даже те, кто осуждают его за критиканство в адрес Раглана и остальных английских военачальников (см. «Крымская война» полковника Адье), признают достоинства этих репортажей. Всякий, кто желает удостовериться в правдивости повествования Флэшмена, не найдет ничего лучшего, как обратиться к Расселу или Кинглейку, также бывшему очевидцем событий. Кстати говоря, отчет Флэшмена о битве на Альме удивительно точен, особенно в части перемещений лорда Раглана, зато память явно подводит его при изложении более раннего эпизода, когда он говорит об обстреле русской артиллерией войск союзников в момент начала их похода по крымскому побережью – это событие имело место быть несколькими часами позже. (Комментарии редактора рукописи).

380

Подробнее об этом инциденте см.: Рассел «Война от высадки в Галлиполи до смерти лорда Раглана» (1855). (Комментарии редактора рукописи).

381

Колин Кэмпбелл (1792–1863), генерал-майор, командир бригады гайлендеров, затем гайлендерской дивизии.

382

Так сокращенно именовали иннискиллингов, солдат Шестого ирландского драгунского полка.

383

Фарлонг (ферлонг, фурлонг) – мера длины, 1/8 британской мили (около 200 м).

384

Сонни – прозвище шотландцев. Ведет свое начало от уменьшительного варианта имени Александер, очень распространенного в Шотландии в те времена.

385

Прозвище, данное английскими солдатами мортирам, стреляющим разрывными снарядами.

386

Архаичное «ура!»; английское выражение радости или одобрения, известное со времен Шекспира.

387

Для того, чтобы прикрыть слишком широкий фронт атаки русской кавалерии, Кэмпбелл приказал своим солдатам построиться в шеренгу по два, вместо предусмотренной уставами в таких случаях шеренги по четыре. Корреспондент «Таймс» описал потом шотландский полк в этот момент как «тонкую красную линию, ощетинившуюся сталью». Со временем это выражение перешло в устойчивый оборот «тонкая красная линия», обозначающий оборону из последних сил.

388

Как правило, расхождения Флэшмена с другими очевидцами не бывают серьезнее, чем расхождения между ними самими, и в незначительных деталях. Например, некоторые авторитетные источники утверждают, что гайлендеры произвели по русской кавалерии три залпа, а не два, и с большой дистанции (Нолан даже говорит, что «не было кавалерийской атаки на гайлендеров» в узком понимании этого слова, но его никто не поддерживает). Далее, что касается убитых во время атаки Тяжелой бригады, Флэшмен сообщает об их сравнительно небольшом количестве, но рядовой Фаркхарсон из Четвертого Легкого драгунского, проезжавший по месту сражения вскоре после его завершения, пишет «о дюжинах… с ужасными ранами на головах и лицах» (см.: Р.С. Фаркхарсон «Воспоминания о Крымской кампании»). (Комментарии редактора рукописи).

389

Индаба – у зулусов так назывался совет, собираемый для решения самых важных дел.

390

Оригинальный, записанный Эйри карандашом приказ, сохранился. В нем значится: «Лорд Раглан желает, чтобы кавалерия немедленно выдвинулась вперед, с целью воспрепятствовать противнику в отвозе пушек. Батарея конной артил. придается. Французская кавалерия на вашем левом фланге. Немедленно». По части того, какие словесные рекомендации были к нему добавлены, единодушия нет. Один из слухов, ходивших позднее (см.: Г. Мойз-Бартлетт «Льюис Эдвард Нолан»), гласил, что Нолану было поручено передать Лукану пожелание действовать «оборонительно», но он изменил это ключевое слово на «наступательно». (Комментарии редактора рукописи).

391

Альфред Теннисон (1809–1892) – английский поэт, автор знаменитого стихотворения «Атака Легкой бригады».

392

В битве у реки Литтл-Бигхорн 25 июня 1876 г. объединенные племена сиу и шайенов разгромили отряд американских солдат под командованием генерала Кастера. Чилианвала – место крупного сражения в Индии между англичанами и сикхами (14 января 1849 г.).

393

Одной из пикантных подробностей атаки Легкой бригады состоит в том, что лорд Джордж Пэджет шел в бой, куря чируту – явно именно ту, что дал ему Флэшмен – и не выхватывал сабли до того самого момента, как оказался на батарее, когда его ординарец Паркер посоветовал ему сделать это. Хладнокровие Пэджета, которому остатки Легкой бригады обязаны своим спасением, было просто удивительным. Рядовой Фаркхарсон, скакавший вместе с ним в атаку, вспоминает, что в предыдущем бою, когда Пэджета задел осколок гранаты, тот и бровью не повел, только приказал ординарцу сохранить осколок в качестве сувенира. (Комментарии редактора рукописи).

394

Сандхерст – английское высшее военное училище.

395

Гораций Герберт Китченер (1850–1916) – выдающийся английский военачальник поздневикторианской эпохи. Командовал британскими войсками в Суданской экспедиции (руководил подавлением восстания махдистов) и на завершающем этапе Англо-бурской войны (ввел систему концентрационных лагерей для мирного населения). В годы Первой мировой войны был военным министром Англии (в январе 1916 года подготовил введение всеобщей воинской повинности).

396

Павел Петрович Липранди (1796–1864) – русский генерал, участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. и Крымской войны.

397

Безумная атака английской кавалерии настолько удивила русских, что Липранди пришел к первоначальному выводу, что Легкая бригада была пьяна (cм.: «Вот почему» Сесила Вудхэм-Смита, а также труд Кинглейка). (Комментарии редактора рукописи).

398

Легкая бригада (искаж. англ.).

399

Пионерными в русской армии XIX в. назывались инженерные (саперные) части.

400

Имеется в виду знаменитая битва с индейцами при реке Литтл-Бигхорн (Монтана).

401

Мадианитяне – полукочевой народ, совершавший грабительские набеги на поселения евреев (Библ.).

402

Что бы ни думали мы об оценках Флэшмена, его информация о плачевном положении русских крепостных в 1850-е гг. совершенно точна и подтверждается рядом современных ему источников. Лучшими среди них являются, возможно, «Российская империя» барона фон Гакстгаузена, опубликованная в 1856 году и «Русские Юга» (1854 г.) Ширли Брукса. Эти книги подтверждают, в общем и целом описание Флэшменом русской жизни, так же как «Записки англичанки в России, написанные леди, проведшей в стране десять лет», выпущенные в свет в 1855 году. «Россия: дикая и цивилизованная» (1877), книга, принадлежащая перу некоего «В. Р.» – весьма содержательный труд; два обширных политических трактата С. Степняка: «Россия под властью царей» (1885 г.) и «Русское крестьянство» (1888 г.) содержат массу полезной информации и интересных выводов. Мемуары прославленного русского радикала, Александра Герцена (1812–1870), позволяют совершить блестящий экскурс в менталитет крепостных. Как и Флэшмен, он подмечает, что крепостные из их родового поместья «не соглашались считать себя совершенными рабами», противопоставляя свое положение дворовым. Хотя последние получали плату, само их существование отравлялось «ужасным сознанием своего рабства». (Комментарии редактора рукописи).

403

Щи или борщ.

404

Мужики, то есть крестьяне. – Примеч. автора.

405

Капитан Николай Павлович Игнатьев позднее станет одним из самых выдающихся русских агентов на Дальнем Востоке. Он служил в Китае, предпринимал отважные экспедиции в Центральную Азию, некоторое время являлся военным атташе в Лондоне. Имеются свидетельства, что в годы Крымской войны он служил на Балтике, видимо, его встреча с Флэшменом произошла вскоре после этого. Ему в ту пору было двадцать два. (Комментарии редактора рукописи).

406

«Пожалуйте сюда, ваше превосходительство» (искаж. рус. – фр.).

407

«хади-тье». – (Все слова и выражения, написанные в тексте латинскими буквами, даны в точном соответствии с английским изданием книги.)

408

Подтверждение этих, а также прочие детали военной карьеры Гарри Иста можно найти в книге Томаса Хьюза «Том Браун в Оксфорде» (1861 г.). (Комментарии редактора рукописи).

409

Капитан Свинг (от англ. разг. Swing, вздернуть на виселице) – вымышленный народный герой, именем которого крестьяне подписывали угрожающие письма к землевладельцам во время аграрных волнений 1830 года.

410

Имеется в виду стишок из английской народной сказки «Джек и бобовый стебель»:

Фи-фай-фо-фам,

Дух британца чую там!

Мертвый он или живой,

Попадет на завтрак мой!

(Пер. Н.Шерешевской)

411

В 1837 году гусарским полком князя Витгенштейна (Мариупольским) действительно командовал полковник Пенчерьевский. (Комментарии редактора рукописи).

412

«Голюбашка» (голубушка).

413

Гетман, то есть командир. – Примеч. автора.

414

Батюшка (отец). – Примеч. автора.

415

«Квас».

416

Нагайка (казачий кнут). – Примеч. автора.

417

Описанные Флэшменом наказания, применяемые владельцами к русским крепостным, можно причислить к разряду умеренных. Книги, упоминаемые в комментариях ранее, содержат примеры ужасной жестокости и бездушия, проявлявшиеся в назначаемых подчас невообразимых наказаниях. Александр Герцен сообщает о случаях проявления зверств, а также жестоком моральном унижении, когда по приказу его отца-помещика, деревенскому старосте сбрили бороду. Писатель Тургенев, другой очевидец крепостничества, описывает, как его мать сослала в Сибирь двух молодых крепостных за то, что те не поклонились ей, проходя мимо, и как те пришли попрощаться с ней перед отъездом в ссылку (см.: «Тургенев» А. Ярмолинского). (Комментарии редактора рукописи).

418

«Извенете, батюшка, вено ват» (Прости, отец, я виноват). – Примеч. автора.

419

«Хоррошо» (Очень хорошо). – Примеч. автора.

420

«Сударыня Валя», то есть леди Валя. – Примеч. автора.

421

Батоги (пресс для раздробления ног). – Примеч. автора.

422

Громада (сельская община). – Примеч. автора.

423

Дрожки (легкий колесный экипаж). – Примеч. автора.

424

Бытует – и до сего дня, возможно, – народное поверье, что настоящего русского можно узнать по тому, что он в самый лютый мороз ходит без шапки. (Комментарии редактора рукописи).

425

Дворник. – Примеч. автора.

426

См. «Флэш по-королевски».

427

Любопытно, что Пенчерьевский в указанное время оказался наслышан о Марксе, поскольку, хотя этот великий революционер уже завоевал широкую международную известность, его влияние практически не ощущалось в России в течение еще многих лет. Зато в стране активно действовали агитаторы некоммунистического толка, хотя для графа все они, вне сомнения, были на одно лицо. (Комментарии редактора рукописи).

428

Кабала (рабство). – Примеч. автора.

429

Тулуп (пальто из овечьей шкуры). – Примеч. автора.

430

Сотня (эскадрон, отряд). – Примеч. автора.

431

Флэшмен дает понять, что это случилось в феврале 1855 года. Если так, то жизнь царя Николая I отсчитывала последние недели, если не дни: он скончался 2 марта в Санкт-Петербурге от простуды, продлившейся две недели. Не имеется свидетельств того, что в последние свои недели он посещал юг страны; с другой стороны, отчет Флэшмена является весьма обстоятельным. Возможно, полковник путает даты, и Николай заезжал в Староторск ранее февраля. Так или иначе, все любители исторических загадок обратят внимание на факт, что хотя царь умер 2 марта, последний раз на публике он появлялся во время пехотного смотра 22 февраля (см.: «История войны с Россией» Э. Нолана). (Комментарии редактора рукописи).

432

Степан Александрович Хрулев (1807–1870) – русский военачальник, участник кампаний в Польше, Венгрии, Средней Азии. Отличился при обороне Севастополя во время Крымской войны.

433

Планы Хрулева и Дюамеля представляют собой лишь два пункта в длинном списке проектов русского вторжения в Британскую Индию. Еще в 1801 году царь Павел I, рассчитывая заменить английское влияние собственным, дал согласие на совместное франко-русское вторжение через Афганистан (Наполеон в то время был в Египте и рекомендовал французскому правительству мостить завоевателям путь «дорогими подарками» и «вести себя тактично» по отношению к местным вождям). С русской стороны экспедиция уже готовилась полным ходом, но после смерти царя и победы англичан у Копенгагена план был оставлен. План генерала Дюамеля по вторжению через Персию был представлен царю в 1854 году, а в начале 1855 года последовало предложение генерала Хрулева по организации афгано-хайберской экспедиции. Детали обоих планов, изложенные Флэшменом, почти в точности совпадают с версиями, изложенными в публикациях, отображающих работу британской разведки (см. книгу «Российский бросок в Индию», опубликованную анонимно офицером индийской армии в 1894 году). Действительно, по ряду пунктов отчета Флэшмена Игнатьев почти дословно воспроизводит выдержки из планов Дюамеля и Хрулева. (Комментарии редактора рукописи).

434

Фаги – прозвище младших учеников в английской привилегированной частной средней школе, которые должны были подчиняться старшеклассникам.

435

Кулак (разбогатевший крестьянин, ростовщик). – Примеч. автора.

436

Подушная подать являлась прямым налогом, собираемым со всех лиц мужского пола в размере 86 копеек серебром ежегодно (см.: Дж. Блум. «Господин и крестьянин в России»). Если крепостной умирал, его семья продолжала платить подать до тех пор, пока его не объявят официально умершим по итогам очередной ревизии. Замуровывание печи являлось распространенным средством понуждения к оплате. (Комментарии редактора рукописи).

437

Возможно, это простое совпадение, но один из прямых предков В.И.Ленина носил фамилию Бланк. (Комментарии редактора рукописи).

438

«…с ремнем на крайней дырке». Имеется в виду, что казак был полный. Согласно уставу казаки носили ремни одинаковой длины, и им не дозволялось толстеть более, чем хватало ремня. (Комментарии редактора рукописи).

439

Должно быть – «Господи, помилуй!»

440

Шутливый намек на ведущий консервативный клуб.

441

Пропускающие угар русские печи были крайне опасны. По меньшей мере три британских офицера погибли в первую неделю января 1855 года под Балаклавой вследствие отравления угарным газом («задохнулись углем»). См. письма генерала Гордона из Крыма, 3–8 янв. 1855 г. (Комментарии редактора рукописи).

442

Восстание крепостных в Староторске могло поразить Флэшмена, но подобные бунты были обычным явлением, о чем он сам упоминает в своих мемуарах. Более семисот таких восстаний произошли в России за тридцать лет правления Николая I. (Комментарии редактора рукописи).

443

Кристофер (Кит) Карсон (1809–1868) – легендарный охотник и первопроходец Дикого Запада.

444

Английское женское религиозно-общественное движение, провозглашавшее главным девизом борьбу за трезвость.

445

«Паслуша-тье! Ах, там! Скора!» (Слышите! Это там! Скорее!) – Примеч. автора.

446

«Памагитье, пажалста!» (Помогите, пожалуйста!) – Примеч. автора.

447

«Он сьер-язну ранин». (Он серьезно ранен). – Примеч. автора.

448

«Нье зашта». (Не стоит благодарности). – Примеч. автора.

449

Александер (Секундар) Бернс (1805–1841) – капитан британской армии, путешественник и дипломат. Участник «Большой Игры» (британско-российского соперничества за господство в Центральной Азии в 1813–1907 гг.). Трагически погиб в Афганистане.

450

Лейтенант Элдред Поттинджер (1811–1843) – ловкий британский разведчик времен перевой Англо-афганской войны, принимавший непосредственное участие в организации обороны Герата.

451

См. «Флэшмен».

452

Двенадцатое июля – праздник ирландских протестантов, устроенный в память победы, которую 12 июля 1690 года одержал над католиками король-протестант Вильгельм Второй (бывший герцог Вильгельм Оранский). «Двенадцатое» традиционно сопровождается хулиганскими выходками против англичан и католиков.

453

Полковник Чарльз Стоддарт (1806–1842) – британский офицер и дипломат. Попал в плен к эмиру Бухары по обвинению в шпионаже. Казнен вместе с пытавшимся его спасти разведчиком Артуром Конолли (1807–1842), изобретателем термина «Большая Игра».

454

Сангар – небольшое временное укрепление, делавшееся из камня или мешков с песком.

455

Флэшмену вспомнилась книга древнегреческого историка Ксенофонта «Анабасис», рассказывающая о походе десяти тысяч греков через Персидскую империю. С боями прорвавшись к водной глади, воины приветствовали ее криком: «Таласса! Таласса!» («Море! Море!»).

456

Аральское море. – Примеч. автора.

457

Форт Раим был построен на реке Сырдарья (Яксарт) в 1847 году, на следующий год после занятия русскими побережья Аральского моря, и немедленно подвергся нападению сил Якуб-бека. Политика русской экспансии опиралась на строительство цепи фортов, отталкиваясь от которой русские в 1852–1853 гг. начали предпринимать военные экспедиции на Восток. (Комментарии редактора рукописи).

458

Василий Алексеевич Перовский (1794–1857) – российский военный и государственный деятель. В 1853 году взял штурмом кокандскую крепость Ак-Мечеть, в 1854 году заключил с хивинским ханом выгодный для России договор и вскоре был возведен в графское достоинство.

459

«Тут!» (сюда!)

460

Христианин. – Примеч. автора.

461

Якуб-бек (1820–1877) – военный предводитель таджиков, визирь хана Коканда, командующий войсками округа Сырдарья и т. д. (см.: Приложение 2). (Комментарии редактора рукописи).

462

Иззат Кутебар – бандит, партизанский вожак, заслуживший прозвище «Степной Роб Рой» (см. Приложение 2). (Комментарии редактора рукописи).

463

Европеец.

464

«Глупый болтун». – Примеч. автора.

465

Багадур (багатур) – удалой наездник, храбрец.

466

Кувшин. – Примеч. автора.

467

Здесь: воин-победитель. – Примеч. автора.

468

Хан-Али – это капитан Артур Конолли, британский агент, казненный в 1842 году в Бухаре вместе с другим англичанином, полковником Чарльзом Стоддартом. Их содержали в ужасных условиях в шахской темнице, но Конолли сказали, что ему будет сохранена жизнь, если он примет ислам, как это сделал Стоддарт. Капитан отказался. Очевидец приводит его последние слова: «Делайте свое дело». (Комментарии редактора рукописи).

469

Язык этот не чисто персидский, как предполагает Флэшмен, а его таджикский диалект. Таджики, происходя от персов, считают себя выше прочих народов Средней Азии, и упорно придерживаются своих традиций и языка. (Комментарии редактора рукописи).

470

«Отлично!» – Примеч. автора.

471

Порох. – Примеч. автора.

472

Женщина, наделенная красотой и умом. – Примеч. автора.

473

«Обезьяны!» – Примеч. автора.

474

Оскар и Бози – намек на любовную связь между Оскаром Уайльдом и его другом Альфредом Дугласом, известным под прозвищем «Бози».

475

«Аллал!» – ритуальное перерезание глотки. – Примеч. автора.

476

Скорее всего имеются в виду книги «Англия и Россия в Средней Азии» (1879) и «Среднеазиатские портреты» (1880) Д. Булгера, а также «Караванные походы и странствия» Дж. П. Ферьера. Из этих и прочих томов можно, помимо биографических сведений, почерпнуть информацию об оккупации Россией восточных земель, произросшей из соглашения 1760 года, когда киргиз-казаки, возглавляемые своим ханом, султаном Абдул-Фаизом, сделались номинальными подданными царя, получив его защиту в обмен на обещание не грабить русские караваны. Ни одна из сторон не исполнила условий данного договора. (Комментарии редактора рукописи).

477

Бандиты. – Примеч. автора.

478

Аральское море. – Примеч. автора.

479

Бисмилла (араб. – «Во имя Аллаха!»), сокращение канонической исламской молитвы.

480

Поток, Устремленный к Морю – одно из названий Сырдарьи (древнее название Яксарт), длиннейшей и второй по водности после Амударьи реки Средней Азии.

481

Черные и Красные пески – то есть пустыни Кара-Кум и Кызыл-Кум.

482

Кизяки – высушенный навоз, использовался в качестве зажигательного снаряда. – Примеч. автора.

483

Русская экспансия в Средней Азии в середине XIX века, поглотившая независимые государства к востоку от Каспия вплоть до Китая и к югу до Афганистана, проводилась весьма жестоко. Бойня в Ак-Мечети, устроенная генералом Перовским 8 августа 1853 года, происходила именно так, как описывает ее Якуб-бек, но даже ее затмила резня в Денгиль-Тепе (в Кара-Куме), состоявшаяся в 1879 году, когда женщины и дети, пытавшиеся покинуть позиции, удерживаемые их мужчинами, подверглись хладнокровному расстрелу со стороны войск генерала Ломакина. И в том, и в другом случае русские командиры недвусмысленно давали понять, что не заинтересованы во взятии пленных.

В последнее время русские используют для обозначения этой экспансии термин «царистский империализм», однако стоит заметить, что в то время как западные колониальные державы ныне по большей части избавились от своих империй, современные русские коммунисты демонстрируют в Средней Азии столь же железную хватку, что была свойственна старой Российской империи. (Комментарии редактора рукописи).

484

Короткое украшенное древко с привязанным конским хвостом и кистями – символ власти.

485

Убийца Индусов, то есть хребет Гиндукуш. – Примеч. автора.

486

Монголы утверждают, что происходят от Небесного волка. Кокандские друзья Флэшмена, похоже, весьма вольно пользуются этим термином, видимо, потому, что многие из них сами частично происходили от монголов. Стоит заметить, что речь Кутебара практически дословно передает военные призывы, звучавшие в области Сырдарьи в период русского вторжения. (Комментарии редактора рукописи).

487

Священная война. – Примеч. автора.

488

Мелкие деньги. – Примеч. автора.

489

Грузовое парусное судно.

490

«С боевыми рукавицами, засунутыми за пояс», то есть безоружное. – Примеч. автора.

491

Сарай, одноэтажный амбар. – Примеч. автора.

492

Гай Фокс – участник знаменитого порохового заговора 1603 года, когда планировалось взорвать английский парламент. С тех пор 5 ноября англичане отмечают день Гая Фокса, взрывая петарды и устраивая фейерверки.

493

См. «Флэш без козырей».

494

Незаконная любовь. – Примеч. автора.

495

Просторечный термин, обозначающий мужскую силу, потенцию. – Примеч. автора.

496

Фирдоуси (935—1020 или 1026 гг.) – персидский поэт, создатель эпической поэмы «Шах-намэ».

497

Хаддерсфилд – город на севере Англии, в графстве Йоркшир.

498

Боевые ракеты, изобретенные сэром Уильямом Конгривом, применялись во время войны 1812 года, и экземпляры, описанные Флэшменом, явно относились к тому первоначальному типу, остававшемуся на вооружении много лет. «Конрив» представляет собой гигантскую шутиху, состоящую из металлического цилиндра диаметром в четыре дюйма и длиной в ярд, начиненного порохом и прикрепленного к пятнадцатифунтовому шесту, выполняющему роль стабилизатора. Ракета выпускалась по наклонному желобу или трубе и летела с жутким шумом, оставляя хвост из дыма и искр, взрываясь при ударе. Хотя ракеты способны были пролететь две мили, точность оставляла желать много лучшего, и в течение первой половины XIX века появилось множество модификаций, включая вращающиеся ракеты Уильяма Хейла, ракеты с пазами и стабилизаторами, не нуждающиеся в направляющих. (Комментарии редактора рукописи).

499

Бруммагемом (по местной манере произношения) называли крупнейший промышленный центр Великобритании – город Бирмингем. В обиходе «бруммагемскими» называли также дешевые некачественные изделия, подделки.

500

Имеется в виду Билль о парламентской реформе 1832 года, породивший в Англии восторженные настроения.

501

Кушетка, низкий помост для сна. – Примеч. автора.

502

Тайное общество асассинов (гашишины), основанное в XI веке в Персии Гассаном эль-Саббахом, «Старцем Горы», примечательно своей политикой коварных убийств и пристрастием к наркотику, давшему им свое имя. В эпоху расцвета этой секты ее члены действовали, опираясь на неприступные убежища, расположенные по большей части в Персии и Сирии, откуда направляли свои удары против крестоносцев, пока не были рассеяны в результате вторжения монголов под руководством хана Хулагу в XIII веке. Остатки секты существуют на Ближнем Востоке и в наши дни. (Комментарии редактора рукописи).

503

Генерал Чарлз Джордж Гордон (1833–1885) – английский военный и государственный деятель, прославился кампаниями в Северной Африке и Китае, за что и получил прозвище «Китаец Гордон».

504

Прозвище фельдмаршала Фредерика Слея Робертса (1832–1914) – прославленного английского полководца, участника подавления Сипайского мятежа, войн в Азии, Англо-бурской войны.

505

Генерал Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) – американский военачальник, прославившийся своей безрассудной отвагой. Именно его неосторожные действия привели к поражению американцев в битве с индейцами при Литтл-Бигхорне.

506

Библия, книга Иова, 3:17.

507

Младенец. – Примеч. автора.

508

Уильям Гилберт Грейс (1848–1915) – английский врач, больше прославившийся как выдающийся игрок в крикет. Носил длинную черную окладистую бороду.

509

Уильям Уоллес – национальный герой Шотландии, бесстрашно сражавшийся против английских захватчиков.

510

Хирвард (Хирвард Изгнанник) – легендарный вождь англо-саксов, боровшийся с нормандским завоеванием Англии в XI веке.

511

Бешеный Конь (Ташунка Витка) – вождь индейцев дакота, один из лидеров сопротивления американской колонизации.

512

Замок на берегу реки Ди в Шотландии, летняя резиденция английской королевской семьи. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. переводчика.

513

Эдуард VII — король Англии с 1902 года, сменивший на престоле свою мать, королеву Викторию.

514

Персонаж комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы» — веселый пьяница, бабник и прожигатель жизни.

515

Конестога — грузовая повозка переселенцев Дикого Запада.

516

Великий мятеж — устоявшееся в Англии название Восстания сипаев (1857–1859).

517

Высшая военная награда Великобритании, учрежденная королевой Викторией в период Крымской войны, вручается за героизм, проявленный в бою.

518

Так, по цвету мундиров, во время Крымской войны был назван полк шотландских пехотинцев, сдерживавший атаку русской кавалерии в битве при Балаклаве. Позднее это выражение стало обозначать оборону из последних сил.

519

См. «Флэшмен на острие удара».

520

Имеется в виду англо-персидская война 1856–1857 гг., которую вызвали претензии Персии на афганский город Герат.

521

Лорд Кардиган, возглавивший атаку Легкой бригады, стал героем после сражения при Балаклаве, но в 1856 году против него начали выдвигаться обвинения в пренебрежении своими обязанностями и даже в том, что он вообще не доскакал до русских пушек. Судебные процессы по этому вопросу не имели места вплоть до 1863 года, когда Кардиган подал иск против полковника Калторпа по обвинению в клевете. Было доказано, что лорд Кардиган был возле пушек, но также и то, что он бросил свою бригаду во время сражения. Все вместе это сняло обвинения в недостатке личного мужества, но поставило большой знак вопроса на его способностях как командира.

522

[I*] — комментарии Фрейзера к тексту, отмеченному римскими цифрами, см. в конце книги (перемещены в примечания).

523

Журнал «Панч» также отметил, что шампанское на этом обеде подавалось из расчета только по одной бутылке на троих гостей.

524

Начальные слова гимна Соединенного Королевства Великобритании.

525

То есть Александра II.

526

Бареж — тонкая легкая полушерстяная ткань из туго скрученной пряжи, для дамских платьев.

527

Говорящая фамилия, буквально — «пышные ляжки» (англ.).

528

«Старый порядок и Революция» (1856) — весьма глубокое исследование Французской революции, ее причин, механизмов и последствий, написанное французским политическим деятелем и философом Алексисом де Токвилем (1805–1859).

529

Джордж Грэнвилл (1815–1891) — английский политик, лидер партии либералов. В правительстве Палмерстона ведал иностранными делами.

530

Аллюзия на жен героев шотландских поэм Вальтера Скотта «Дева озера» и «Мармион».

531

Фанатичный борец за веру (тюркск.).

532

Аксант эгю (accent aigu) — диакритический знак французского языка, обозначающий закрытый звук «е».

533

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

534

На сей раз Флэшмен точен в указании даты — именно 21-го числа Флоренс Найтингейл имела двухчасовую встречу с королевой в Балморале. Фактически, его воспоминания о Балморале настолько точны, вплоть до тем разговоров и состояния погоды в определенные дни, что можно предположить, что он пользовался подробным дневником, который его жена Элспет вела на протяжении всей их совместной супружеской жизни, составляющем в настоящее время часть архивов Флэшмена. [Для сравнения см.: «Письма королевы Виктории, 1827–1861», изд. Бенсона и Эшера; «Королева в Балморале» Ф. П. Хамфри (1893); «Жизнь принца-консорта» в 5 томах, сэра Т. Мартина (1875–1880); «Двадцать лет при дворе» Элеоноры Стенли (1916) и «Дневник королевских путешествий… во времена королевы Виктории» (1883).].

535

Презрительное прозвище испанцев.

536

Известный боксер, чемпион Англии с 1857 по 1860 год.

537

Маратхи (махаратта) — древняя народность в Индии. Конфедерация маратхи представляла собой могущественное государство, ликвидированное англичанами в первой половине XIX века.

538

Сипаи (от перс, «сипахи» — воин, солдат) — наемные солдаты в Индии, вербовавшиеся в английскую колониальную армию из местных жителей.

539

Джеймс Эндрю Дальхаузи (1812–1860) — английский государственный деятель, генерал-губернатор Индии в 1848–1856 гг. Его централизаторская политика вызвала большое недовольство в Индии и стала одной из причин Сипайского восстания.

540

Индийское название гашиша.

541

Херевард Уэйк (Будитель) (ок. 1035 — ок. 1072) — лидер народного англосаксонского сопротивления в период нормандского нашествия, вырвавшийся из плена Вильгельма Завоевателя. Легенды о Хереварде-Будителе вошли в английский народный фольклор, некоторые из них позднее трансформировались в истории о Робин Гуде.

542

Битва при Плесси (Палаши) — сражение в Западной Бенгалии, в котором 23 июня 1757 года британский полковник Роберт Клайв, представлявший интересы Британской Ост-Индской компании, нанес сокрушительное поражение войскам бенгальского наваба, на стороне которого выступала Французская Ост-Индская компания.

543

Туги — средневековые индийские разбойники-сектанты, посвятившие себя служению Кали, богини смерти и разрушения.

544

Рани (сокращенное от «махарани») — жена махараджи.

545

Персонаж популярного в викторианскую эпоху романа безымянного автора «Бесстрашный Дик, или Юный пират» (ок. 1885), в котором рассказывается о поисках сокровищ капитана Кидда.

546

Фаги (жарг. «прислужники, лакеи») — младшие ученики в английской привилегированной частной средней школе, выполнявшие поручения старшеклассников.

547

Росс Доннелли Манглс (1801–1877) — английский политик, член Совета по контролю за делами в Индии.

548

Не удалось найти ни одного подтверждения визита лорда Палмерстона в Балморал в конце сентября 1856 года; очевидно, это событие держалось в секрете, как и тревожное известие о том, что в индийских полках появились чапатти: в большинстве историй про Великий мятеж чапатти не упоминаются вплоть до начала 1857 года. Что касается остального, то Флэшмен дает правдивое описание «Пама», каким тот был в глазах современников — популярный, добросердечный, импульсивный и (по мнению некоторых) трагическая фигура, которого Д'Израэли называл не иначе как «старые крашеные панталоны». Лорд Элленборо был в прошлом генерал-губернатором Индии, а сэр Чарльз Вуд, несмотря на свою службу в Адмиралтействе, ко времени встречи с Флэшменом успел побывать еще и президентом совета по контролю за Индией (в 1853–1855), а позже вернулся к этой должности в 1859–66 гг.

549

Герои поэмы В. Скотта «Дева озера».

550

Томас Хьюз (1822–1896) — английский писатель, автор полуавтобиографической книги «Школьные годы Тома Брауна» (1857), где упомянуто о некоторых нелицеприятных проделках юного Флэшмена.

551

Джон Беньян (Баньян) (1628–1688) — английский писатель, автор религиозных книг.

552

Улица в деловом квартале Лондона.

553

Тюрбан. — Примеч. Дж. М. Ф.

554

Гхи — ароматизированное специями топленое масло.

555

Сутти — обряд добровольного самосожжения вдов в Индии.

556

Сиркар (Sirkar) — индийский термин, обозначающий британскую администрацию в Индии.

557

Миссионеры были весьма разочарованы правительственным решением 1856–1857 гг., в соответствии с которым образование в индийских школах должно быть светским. Страх перед насильственной христианизацией в то время действительно имел место среди индийцев и предполагалось, что именно он был главной причиной мятежа. Проповеди армейских офицеров считались особенно опасными: генерал-губернатор Каннинг, которого необоснованно считали горячим приверженцем новообращения, как-то сказал одному слишком религиозному полковнику, что вряд ли его туземный полк доверяет ему, а лорд Элленборо 9 июня 1857 года сделал в палате лордов серьезное предупреждение «полковникам, которые участвуют в миссионерских делах… Вы увидите самую кровавую из революций, которые когда-либо потрясали Индию. Англии придется покинуть эту страну». Это контрастирует с заявлением мистера Манглса, главы Ост-Индской компании: «Само Провидение доверило Англии империю Индостана для того, чтобы знамя Христово триумфально развевалось от края и до края Индии».

558

Джон Николсон (1821–1857) был одной из легендарных фигур британской Индии и выдающимся экземпляром того типа солдата-администратора, который получил прозвище «англичанин-пустынник», несмотря на то что большинство из них были шотландцами или ирландцами. Они обладали редким даром — завоевывать абсолютное доверие людей, для которых они работали на Востоке. У Николсона он был развит в необыкновенной степени, так что когда ему было всего двадцать семь лет, сформировалась религиозная секта «Никколсейнитов», которая возносила Николсону молитвы с пылом, весьма его раздражающим. Он был блестящим солдатом и администратором, что было примечательно, даже по викторианским меркам. Поскольку он участвовал в Первой афганской войне, то вполне мог знать Флэшмена, однако интересно, что они встретились так, как это описано в мемуарах последнего, несмотря на то что в конце 1856 года Николсон должен был пребывать далеко от границы. Однако, поскольку вскоре он готовился принять новый пост в Пешаваре, не исключено, что сначала он двинулся на юг, где и встретился с Флэшменом на Большом тракте в Агру.

559

Грум. — Примеч. Дж. М. Ф.

560

Сеттльмент — обособленный квартал в колониальном городе, где проживали европейцы.

561

Меч. — Примеч. Дж. М. Ф.

562

Дословно, «шерстяная голова», то есть негр. — Примеч. Дж. М. Ф.

563

Полк Проводников был, наверное, самым известным боевым соединением за всю историю британской Индии. Созданный Генри Лоуренсом в 1846 году, под командованием Гарри Ламсдена, полк стал легендарным по обе стороны границы в качестве разведывательной и боевой силы, которую с равным успехом нес и в кавалерийском, и в пешем строю. (Киплинг, как вы помните, упоминает загадочных Проводников в своей «Балладе о Востоке и Западе».) Интересно, что Флэшмен узнал в Шер-Хане бывшего проводника по мундирной куртке, хотя бойцы полка обычно носили простое хаки, а не конкретный вид униформы.

564

Христианин, белый человек. — Примеч. Дж. М. Ф.

565

См. «Флэшмен».

566

Большой салют. — Примеч. Дж. М. Ф.

567

Сержант. — Примеч. Дж. М. Ф.

568

Сэр, лорд. — Примеч. Дж. М. Ф.

569

Привратник. — Примеч. Дж. М. Ф.

570

Герой. — Примеч. Дж. М. Ф.

571

Предположения Флэшмена о том, что рани должна быть гораздо старше, не являются неестественными. Он слышал, как Палмерстон описывал ее как «слишком старую, к моменту выхода замуж», что, по индийским меркам, означало, возраст около двадцати лет.

572

Почетный титул, герой. — Примеч. Дж. М. Ф.

573

Буквально — «та, что сидит за занавеской». — Примеч. Дж. М. Ф.

574

«Сладок и прекрасен разврат за отчизну» (лат.) — искаженная строка из оды Горация, на самом деле звучащая так: «Сладка и прекрасна смерть за отчизну».

575

Солдаты. — Примеч. Дж. М. Ф.

576

Генеральный акт зачисления на службу (1856) требовал от рекрутов при необходимости служить на заморских территориях. Это раздражало сипаев, которые считали, что путешествие по морю разрушит их касту.

577

Туземный офицер, командующий кавалерийским отрядом. — Примеч. Дж. М. Ф.

578

Иррегулярные кавалерийские части британской индийской армии, как правило, не носили единой формы, так что афганский риссалдар, вполне мог носить старый мундир кавалерийского полка Скиннера («Желтые парни»). Однако сомнительно, чтобы он сам когда-либо служил в этом соединении — ему больше подходил полк Проводников.

579

Джеханнум — название ада у мусульман.

580

Воины. — Примеч. Дж. М. Ф.

581

Во имя Аллаха!

582

Большой господин, важный человек. — Примеч. Дж. М. Ф.

583

См. «Флэшмен».

584

«Кутч» в данном случае означает «подчиненный», как противоположное «пукка», то есть «главная», «первоклассная». Например: «пукка дорога» — дорога с твердым покрытием, «кутч дорога» — грунтовая, колея. Таким образом, «кутч-рани» значит — номинальная владычица, лишенная власти. — Примем. Дж. М. Ф.

585

Утки и мулы — прозвища англо-индийцев из Бомбея и Мадраса, соответственно. Эти сленговые выражения, весьма популярные среди британцев в Индии, скорее всего весьма редко употреблялись самими индийцами. — Примеч. Дж. М. Ф.

586

Воры и жители джунглей. — Примеч. Дж. М. Ф.

587

«Аппер роджер» (англ. upper roger, «с копьем наизготовку») означает «молодой вождь» («юва раджа» на санскр.). Этот и другие курьезы англо-индийского сленга можно найти в словаре «Хобсон-Джобсон» Г. Иела (1886). — Примеч. Дж. М. Ф.

588

Официальный представитель (возможно, в данном случае это слово используется с иронией). — Примеч. Дж. М. Ф.

589

Радж — британское господство в Индии, власть англичан.

590

Деван (диван) — титул, применявшийся в Индии в отношении правителей ряда провинций.

591

Добрая королева Бесс — прозвище английской королевы Елизаветы 1 (1533–1603), при которой была разгромлена испанская «Непобедимая армада».

592

Вид карри. — Примеч. Дж. М. Ф.

593

Клерки. — Примеч. Дж. М. Ф.

594

Суд. — Примеч. Дж. М. Ф.

595

Негодяй. — Примеч. Дж. М. Ф.

596

Хакни Уик — район на восточной окраине Лондона.

597

Рыцари Круглого стола короля Артура. Прославившийся своей галантностью и чистотой Галахад — незаконнорожденный сын Ланселота.

598

То есть ближе к гарде, где, в отличие от «слабой» части (ближе к острию), клинок сложнее заставить изменить направление.

599

Слуга, официант. — Примеч. Дж. М. Ф.

600

Леди. — Примеч. Дж. М. Ф.

601

Милая. — Примеч. Дж. М. Ф.

602

На все воля Аллаха! (арабск.)

603

Танцовщица. — Примеч. Дж. М. Ф.

604

То есть убит ритуальным метательным топориком. — Примеч. Дж. М. Ф.

605

Сообщество тугов (буквально «обманщики») почитало богиню Кали и практиковало убийства в качестве религиозной церемонии, демонстрирующей их преданность и гарантирующее им место в раю. Они особенно охотились на путешественников, которых встречали на дороге и обращались с ними со всем дружелюбием, прежде чем неожиданно напасть на них по заранее обусловленному сигналу; в качестве метода убийства, наибольшим успехом у них пользовалось удушение посредством шарфа. Число приверженцев этого культа составляло несколько тысяч, пока сэр Уильям Слиман не вытеснил их с занимаемых территорий в 1830 году, однако и позже сохранились многочисленные последователи этого культа. Регион Джханси традиционно был колыбелью их деятельности и, вполне возможно, экс-туги были в нем достаточно активны, как и пишет Флэшмен. В некоторых случаях тугов можно было опознать по татуировке на веках или особому знаку на спине.

606

Черная вода, то есть океан. — Примеч. Дж. М. Ф.

607

Люди-владыки, то есть британцы. — Примеч. Дж. М. Ф.

608

Нападение на неверных. — Примеч. Дж. М. Ф.

609

Ритуальное перерезание глотки. — Примеч. Дж. М. Ф.

610

«Дать ему его же табачку» — мрачная шутка приятеля Ильдерима. «Передай табак» — было традиционным устным сигналом тугов к началу убийства.

611

Куртка из овечьей кожи. — Примеч. Дж. М. Ф.

612

Полевая надбавка. — Примеч. Дж. М. Ф.

613

Десятник в кавалерии. — Примеч. Дж. М. Ф.

614

Правитель. — Примеч. Дж. М. Ф.

615

Туземный адъютант в иррегулярной индийской кавалерии. (Поскольку Третий полк не был иррегулярной частью, Флэшмен, похоже, неправильно употребил здесь этот термин.) — Примеч. Дж. М. Ф.

616

Здесь — денежный залог, вносимый рекрутом при записи на военную службу. — Примеч. Дж. М. Ф.

617

Ура, браво! — Примеч. Дж. М. Ф.

618

Маккарам-Хан действительно существовал. Поначалу он служил в пешаварской полиции, а позднее стал известным предводителем банды наездников из числа воинов горных племен, которая сражалась против кавалерии Проводников. (См. «История полка Проводников: 1846–1922».).

619

Нуллах — овраг (хинди).

620

Салют клинком и касание эфеса меча в качестве выражения крайней степени уважения, были очень распространены в индийской кавалерии. (См. «От сипая до субедара», мемуары Ситы Рамы Панди, который служил в бенгальской армии почти пятьдесят лет. Они были впервые опубликованы более ста лет тому назад и недавно были отредактированы генерал-майором Джеймсом Лантом.).

621

Сын совы. — Примеч. Дж. М. Ф.

622

Кебаб — жареное мясо на вертеле (тюркск.).

623

Койка. — Примеч. Дж. М. Ф.

624

Капрал. — Примеч. Дж, М. Ф.

625

Место для приготовления пищи, глиняный очаг. — Примеч. Дж. М. Ф.

626

Забавно, что Флэшмен ничего не сообщает о том, как заставил потемнеть свою кожу (как ему советовал Ильдерим), и действительно хочет убедить нас в том, что не считал это необходимым. Однако несмотря на природную смуглость своего лица и то, что более светлая кожа была обычной для многих жителей приграничья, он наверняка вынужден был предпринять какие-то меры, чтобы сделать более смуглым свое тело, без чего ему вряд ли удалось бы не вызывать подозрений в казарме сипаев.

627

Зеленая сладковатая масса, содержащая гашиш. — Примеч. Дж. М. Ф.

628

Унтер-офицер. — Примеч. Дж. М. Ф.

629

Местное масло, жир для приготовления пищи. — Примеч. Дж. М. Ф.

630

Госпожа, почтительное обращение к белой женщине в Индии.

631

Имеется в виду Вторая англо-сикхская война 1848–1849 г., в результате которой англичане разгромили государство сикхов и аннексировали принадлежащую ему провинцию Пенджаб на северо-западе Индии.

632

Крайне оскорбительное выражение. — Примеч. Дж. М. Ф.

633

Мука. — Примеч. Дж. М. Ф.

634

Учитель. — Примеч. Дж. М. Ф.

635

Молодые солдаты (хинди).

636

Из сипаев, перечисленных Флэшменом по имени, лишь про двоих можно с точностью сказать, что они в то время служили в Третьем полку туземной кавалерии — Пир-Али и Кудрат-Али, которые оба были капралами, несмотря на то что Флэшмен пишет про Пир-Али как про обычного сипая.

637

«Лоуренс» — один из знаменитых братьев Лоуренсов, которые служили на границе и потом отличились во время Мятежа. — Примеч. Дж. М. Ф.

638

«Мусором Эддискомба» называли офицеров — не джемадаров и унтеров. Эддискомб был военной школой, где с 1809 по 1861 гг. проходили подготовку кадеты Ост-Индской Компании. Предубеждение Флэшмена можно объяснить тем, что из ее стен наряду с другими знаменитыми военными вышел лорд Робертс.

639

Фермер. — Примеч. Дж. М. Ф.

640

Крепкий напиток. — Примеч. Дж. М. Ф.

641

Страхи и обиды, перечисляемые Флэшменом, дают правдивое отражение настроения сипаев в начале 1857 года. Слухи о «нечистой» муке и смазанных жиром патронах, а также истории подобные рассказу про уборщика в арсенале Дум-Дум, усиливали подозрения, что британцы хотят уничтожить религию индусов, их касты, увеличить сроки военной службы и коренным образом изменить устоявшийся порядок вещей. К этому добавилась неуверенность сипаев из Ауды, вызванная аннексией их провинции, которая привела к потере ими привилегий, а также недовольство в связи с изменением отношения к ним (по большей части, воображаемое, если верить современным авторам) со стороны нового поколения английских офицеров и солдат, которые считали сипаев более невежественными, чем их предшественники; все это крайне неудачно совпало с поступлением в Бенгальскую армию сипаев из наиболее обеспеченных классов, которые, возможно, более остро реагировали на оскорбления — или же, по мнению некоторых авторов, были более испорчены.

Все вместе это подрывало доверие и порождало беспокойство, к тому же не было недостатка в провокаторах, готовых играть на опасениях сипаев. Подозрения, что британцы хотят колонизировать Индию (см. коммент. V*) были широко распространены и усиливались по мере проведения таких реформ, как борьба с тугами и обрядом сутти (сожжение вдов). Негодование, которое реформы вызвали среди индийских принцев, касалось также изменений в системе образования, которые вызывали беспокойство (см. свидетельство Лоуренса перед Специальным комитетом по Индии, от 12 июля 1859 года Парламентский архив, том 18); а также развитием железнодорожного сообщения и телеграфа. Учитывая все эти базовые факторы, можно утверждать, что, вопрос смазки для патронов явился лишь искрой, поднесенной к труту, (см. также: Сита Рам «Сорок один год лорда Робертса в Индии», Кэй и Мэллсон «История синайской войны» и «История Индийского мятежа» (1864–1880), Г. У. Форрест «История Индийского мятежа» (1904–1912), и того же автора «Избранные письма, депеши… Правительства Индии, 1857–1858».).

642

Владение пикой на скаку. — Примеч. Дж. М. Ф.

643

Книги. — Примеч. Дж. М. Ф.

644

Полк. — Примеч. Дж. М. Ф.

645

Туземный офицер. — Примеч. Дж. М. Ф.

646

Разрешение. — Примеч. Дж. М. Ф.

647

Дворецкий. — Примеч. Дж. М. Ф.

648

Поэма Байрона.

649

Советы миссис Макдауэлл по ведению домашнего хозяйства в Индии могут служить образчиком жизни тех времен. (См. «Полный справочник индийской домохозяйки», составленный Г.Г. и Ф.А.С., изданный в 1833 году.).

650

Джеймс Аутрам (1803–1863) — английский военачальник, участник подавления Сипайского восстания. Хью Уилер (1789–1857) — английский военачальник, участник подавления Сипайского восстания. Тантия Топи (1814–1859) — маратх по национальности, один из руководителей Сипайского восстания в Индии.

651

Официанты. — Примеч. Дж. М. Ф.

652

Буквально «маленький завтрак» — ранний утренний чай. — Примеч. Дж. М. Ф.

653

Буквально «нет дома» — очевидно, поднос, используемый для визиток. — Примеч. Дж. М. Ф.

654

Священная война. — Примеч. Дж. М. Ф.

655

Проповедники. — Примеч. Дж. М. Ф.

656

Девятнадцатый полк сипайской пехоты, восставший в феврале, был расформирован в конце марта из-за того, что отказался получать новые патроны. Бумага, которую Мангал показывал Флэшмену, несомненно, была листовкой с пророчеством Ашруфа-аль-Акбара из Лакноу, сделанным 28 марта, в котором он предсказывает Великую священную войну по всей Индии и Среднему Востоку; примечательно, что в ней содержится предостережение против помощи русских, которые названы «врагами веры».

657

Артиллерийского командира. — Примеч. Дж. М. Ф.

658

Сипай Мангал Панди (? — 1857), из Тридцать четвертого синайского пехотного полка 29 марта совершил убийство на плацу в Барракпуре, очевидно, накурившись перед этим гашиша, и пытался поднять религиозный бунт, утверждая, что против сипаев двинут британские войска. Он напал на одного из офицеров, потом пытался покончить с собой. Панди был впоследствии повешен.

659

То есть для наказания старшим начальником.

660

Нет (хинди).

661

Насчет учений по заряжанию см. «Избранное» Фореста и «Начало мятежа в Мируте в 1857 г.» Дж. А. Б. Палмера, в части, касающейся пособия по взводному учению. Несмотря на то что историки достигли согласия по поводу того, что же произошло во время этих учений, некоторые различия в деталях все же сохранились; записки Флэшмена в целом совпадают с общепринятой версией. Он утверждает, что бумажная упаковка патронов была провощенной, а не смазанной жиром, и поскольку он не упоминает про патроны с пулями, очевидно, что речь идет о холостых зарядах. Однако подобные утверждения не успокоили опасений сипаев, которые продолжали подозрительно относиться к любым патронам. На них также не произвели особого впечатления повторяемые заверения в том, что нет необходимости надкусывать патроны (что могло бы нанести оскорбление религиозным чувствам солдат, если бы они действительно были смазаны жиром). В январе 1857 года, когда было объявлено, что сипаи смогут сами смазывать свои патроны чистыми с точки зрения веры, веществами, также подчеркивалось, что перед выстрелом патрон можно разрывать пальцами (см. Хансард, т. 3, серия 145, 22 мая 1857 года). Сипаи на это отвечали, что могут забыться и все же надкусить патрон.

662

Британцы действительно более терпимо и гуманно обращались с туземными войсками, чем с теми, где служили белые. Порка практиковалась в английских частях еще долгое время после того, как была отменена в индийских, дисциплина в которых, возможно, именно вследствие этого, была гораздо менее строгой — это особенно подчеркивает субедар Сита Рам, когда обсуждает в своих мемуарах причины Мятежа.

663

Марш во время приведения в исполнение наказаний в военных частях.

664

Наказание за трусость в войсках Древнего Рима — казнь каждого десятого из числа бежавших воинов.

665

Лейтенант (позднее генерал-лейтенант, сэр Хью) Гауг 9 мая получил предупреждение от одного из туземных офицеров своего отряда, что сипаи восстанут, для того чтобы спасти своих товарищей из тюрьмы. Кармайкл-Смит и Арчдейл Уилсон пренебрегли этим предупреждением.

666

Ребенок. — Примеч. Дж. М. Ф.

667

Одной из первых жертв мятежа в Мируте действительно стал британский солдат, убитый на базаре, возле палатки, где продавали лимонад и другие прохладительные напитки.

668

«Убей!» — Примеч. Дж. М. Ф.

669

Короткие накидки. — Примеч. Дж. М. Ф.

670

Британцы. — Примеч. Дж. М. Ф.

671

Хьюитт и Арчдейл Уилсон проявили необычайную медлительность в продвижении британских полков во время начала восстания; они достигли позиций сипаев только после того, как мятежники покинули их и двинулись на Дели.

672

Привет. — Примеч. Дж. М. Ф.

673

Нет-нет-нет!

674

Как известно, всего во время резни в Мируте был убит тридцать один европеец, среди которых были семьи Доусон, а также миссис Кортни и трое ее детей (все они упомянуты Флэшменом). Полный перечень приведен в «Записях Департамента разведки Северо-западных провинций, 1857», приложение ко второму тому. Обстоятельства их гибели были ужасны — хирург Доусон был застрелен на своей веранде, а миссис Доусон была сожжена на факелах. Также была убита по крайней мере одна беременная женщина — жена капитана Чэмберса. Однако ходили слухи и о других, во многом завышенных данных о зверствах в Мируте, включая рассказы и о сексуальном насилии. Стоит отметить сообщение сэра Уильяма Мьюира, впоследствии — главы Северо-западного департамента разведки, в письме лорду Каннингу (Агра, 30 декабря 1857 года) о том, что несколько британских свидетелей в Мируте были уверены, что случаев изнасилования не было, а многие ужасы преувеличены. Например, утверждалось, что дочь инструктора по верховой езде Лэнгдейла (а не Лэнгли, как у Флэшмена) была замучена до смерти, хотя в действительности она была убита ударом тулвара, когда спала в своей кроватке (см. письмо преподобного Т. К. Смита, датированное 16 декабря 1857 г. в Мируте). Эту тенденцию многих британских наблюдателей к стремлению быть сдержанными и честными в оценке убийств даже в весьма эмоциональной обстановке мятежа и сразу после него, не следует считать направленной на преуменьшение зверств — они просто стремились скорректировать наиболее дикие истории и представить точное число жертв.

675

Брат. — Примеч. Дж. М. Ф.

676

Люблю, любишь, любит (лат.).

677

«К серьезной беде пустяки эти после приводят» (Гораций. Послание к Пизонам об искусстве поэзии). — Примеч. Дж. М. Ф.

678

Горшочек, чашка для питья. — Примеч. Дж. М. Ф.

679

Рейтерс — одно из крупнейших международных агентств новостей и финансовой информации, основано Полом Джулиусом Рейтером в Лондоне в 1851 г.

680

Наваб (хинди) — наместник провинции.

681

То есть стал ее солдатом, наемным воином.

682

Воры. — Примеч. Дж. М. Ф.

683

Огнестрельное оружие. — Примеч. Дж. М. Ф.

684

Мятеж и резня в Джханси имели место в точности так, как это описывает Ильдерим-Хан. Массовое убийство 66 британцев (30 мужчин, 16 женщин и 20 детей) произошло в Джокан-баге 8 июня 1857 года; единственными деталями, которыми рассказ Ильдерима дополняет исторические исследования, являются описания заявлений жертв и их палачей. Это вторая по величине массовая резня, случившаяся во время Мятежа, и некоторым образом, самая жестокая, хотя и несколько менее известна, чем ужасы Канпура. Что ни в коем случае нельзя считать определенным, так это степень ответственности за происшедшее рани Лакшмибай — если ее вообще можно обвинять в случившемся. Позднее она отстаивала свою невиновность и существуют значительные сомнения насчет ее поведения по отношению к трем послам Скина перед тем, как форт сдался (не сохранилось письменных свидетельств о смерти «Мюррей-сагиба», как об этом рассказывал Ильдерим-Хан, а также цитируемого им выражения принцессы, что «Ей нет дела до английских свиней», которые должны были бы быть найдены по крайней мере в одном из современных событиям источников, однако пока все сомнения базируются лишь на показаниях одного подозрительного свидетеля-индуса). Возможно, что Лакшмибай была бессильна воспрепятствовать как мятежу, так и резне; с другой стороны, не сохранилось свидетельств, что она пыталась сделать это, и не подлежит сомнению, что вскоре после этих событий она твердо держала Джханси под контролем и была способна справиться с любой угрозой суверенитету своего княжества.

685

Сикхи — народ, проживающий в Индии (большая часть в штате Пенджаб); последователи сикхизма — дхармической религии, возникшей как протест против кастовой системы индуизма и политического господства мусульманской династии Великих Моголов.

686

Бунтовщик. — Примеч. Дж. М. Ф.

687

Раджпуты (санскр. «сыновья раджи») — этно-сословная группа в составе варны кшатриев в Пакистане и северной Индии.

688

Фальшфейер — сигнальная ракета.

689

Фарлонг (фурлонг) — мера длины, 1/8 британской мили (около 200 м).

690

Кокни — пренебрежительно-насмешливое прозвище уроженца Лондона из средних и низших слоев населения.

691

Туземная медсестра. — Примеч. Дж. М. Ф.

692

Туземные разносчики воды. — Примеч. Дж. М. Ф.

693

Старик (тюркск.).

694

Джон Поль Джонс (1747–1792) — английский морской офицер, перешедший во время Войны за независимость США на сторону американцев и ставший одним из основателей американского флота. Позже служил в русском флоте. Для англичан его имя было нарицательным как мятежника и пирата.

695

Цитата, приводимая Флэшменом, составляет краткий пересказ последнего письма, которое Уилер отправил из Канпура после одной из самых героических оборон в истории войны. Последующие события несколько затмили ее, но оборона британцев при Канпуре вошла в анналы Великого мятежа — по условиям существования осажденных в укреплении, по количеству жертв и даже скудным подробностям о ходе осады: например, Белла Блэр действительно умерла, Джон [Джок в тексте Флэшмена] Маккиллоп из Гражданской службы действительно целую неделю доставлял воду под постоянным обстрелом, пока не был убит. Сохранились также свидетельства о том, что осажденные предпочитали стрелять в лошадей нападавших, чем во всадников, поскольку таким образом могли разжиться хоть какой-нибудь пищей.

696

Из смешанной касты. — Примеч. Дж. М. Ф.

697

Буквально «тяжелый человек». — Примеч. Дж. М. Ф.

698

Уильям Рассел, (1820–1907) — английский журналист, репортер газеты «Таймс». Освещал события Крымской войны, Сипайского мятежа. Считается первым военным репортером.

699

Азимула-Хан был в 1854 году послан в Лондон Нана-сагибом, приемным сыном махараджи Пешавара, с петицией против отмены денежного содержания Наны и отказа ему в титуле после смерти отца. Попытка провалилась, зато сам Азимула имел большой успех среди женщин лондонского света — что не добавило ему симпатии в глазах У. Х. Рассела из «Таймс», во время их последующих встреч в отеле «Миссири» в Константинополе в 1856-м, а позже — в Крыму. Считалось, что несмотря на благородное происхождение, Азимуле довелось поработать учителем и официантом. Нана-сагибу, который присоединился к бунтовщикам во время восстания в Канпуре, предстояло стать одним из лидеров мятежа, но Тантия Топи, о котором Флэшмен лишь едва упоминает, составлял гораздо большую угрозу.

700

Перемирие, прекращение военных действий.

701

Хотя Флэшмен дает неизвестное ранее описание этого военного совета, оно подтверждает известные факты: Уилер хотел продолжать борьбу, и молодые офицеры поддержали его; более пожилые люди предпочитали сдаться, сохранив таким образом жизнь женщинам и детям, так что в конце концов Уилер согласился, хотя продолжал глубоко сомневаться в том, что мятежники исполнят свои обещания. Предложение Нана-сагиба о проведении переговоров, которое приводит Флэшмен, действительно было передано в укрепление через миссис Джекобс, которую один из современников описывает как «пожилую леди».

702

Торжественный наряд, используемый преимущественно для церемониальных выходов. — Примеч. Дж. М. Ф.

703

Осторожнее! — Примеч. Дж. М. Ф.

704

Вырежут. — Примеч. Дж. М. Ф.

705

Обрядовый спуск к священной реке.

706

«Грейт Истерн» (до спуска на воду носил имя «Левиафан») — британский пароход, спроектированный Изамбаром Брюнелем, до конца XIX века являлся самым большим судном в мире.

707

Детали резни у Сутти-Гат неизбежно противоречивы, но в целом факты соответствуют данному здесь описанию, и в очередной раз многие из разрозненных воспоминаний Флэшмена подтверждаются другими источниками. Например, Эварт действительно был убит по дороге к реке в своем паланкине; вещи Вайберта несли и его жену охраняли мятежники из числа солдат его собственного полка; пятеро сипаев, оставшихся верными присяге, были убиты бунтовщиками; Мур («настоящий защитник Канпура») был убит в воде. Некоторые источники сообщают, что солома на барках была зажжена еще до того, как начался обстрел с берега и одна из служанок Уилера, нянька, рассказала, что генерал был убит на берегу — ему отсекли голову, когда он приподнялся на носилках. Тем не менее вполне вероятно, что он умер в одной из лодок. Что представляется практически несомненным, так это заранее продуманное вероломство атаки — спастись удалось лишь одной лодке (с Вайбертом).

708

Рептилии, которые атаковали пловцов, вряд ли были гавиалами (аллигаторами), которые питаются исключительно рыбой. У настоящих крокодилов имеются выступающие четвертые зубы.

709

Железная дева — средневековое орудие пыток, представлявшее собой железный шкаф, по форме напоминавший женщину, с острыми гвоздями внутри.

710

Число спасшихся вниз по реке представляется правдоподобным. Это подтверждает независимый источник — сообщение лейтенанта Томпсона, который упоминает и зажженные стрелы, посадку барки на мель, осаду храма, бегство на берег, исчезновение лодки, крокодилов и прочее. Кроме Флэшмена остались в живых еще четверо — Томпсон, Делафосс, Салливан и Мэрфи — которые, очевидно, были позже спасены Дирибиджа Сингхом.

711

Резня женщин и детей в Канпуре стала одним из самых страшных зверств в истории Мятежа и вызвала наиболее жестокие ответные репрессии со стороны генерала Нейла. Предполагалось, что Нана-сагиб лично не был виноват в этом и что резня была лишь расплатой за наказания, которым войска Нейла ранее без разбора подвергли жителей Аллахабада и деревень, лежащих по пути в Канпур. Не пытаясь оправдать поведение Нейла, которое уже осуждено историками, стоит все же отметить, что все предыдущие массовые убийства, произведенные индусами в Мируте, Джханси и Дели, не носили характера мести. Что абсолютно не вызывает сомнений, так это то, как были приняты события в Канпуре общественным мнением Британии и какую ярость они вызвали в армии — странное эхо тех давних событий тянулось вплоть до Второй мировой войны, когда татуировщики на Хогмаркете в Калькутте все еще предлагали британским рекрутам наколоть изображение легендарного «Канпурского колодца».

712

Организация, администрирование. — Примеч. Дж. М. Ф.

713

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик викторианской эпохи.

714

Базарный нищий.

715

Государственная лотерея времен королевы Виктории.

716

То есть узнают в них англичан. Гарри (точнее, Гай) Фокс — один из руководителей так называемого «Порохового Заговора» в XVII веке. День раскрытия заговора (5 ноября) отмечается в Англии как национальный праздник.

717

Острое словцо (франц.).

718

«Да, брат, очень холодно!» — Примеч. Дж. М. Ф.

719

Намек на легендарного ирландца Патрика Хулигана («Ночного Хулигана»), чья буйная семейка прославилась ночными дебошами и разбоем в лондонском районе Саутварк.

720

Увеселительный парк в Лондоне.

721

Далила — филистимлянка, которую полюбил израильский богатырь Самсон. Филистимляне, воевавшие с израильтянами, уговорили Далилу выведать у Самсона тайну его силы. Когда он рассказал о том, что сила его в волосах, она усыпила его и остригла.

722

Презрительное прозвище ирландцев.

723

Флэшмен уделяет Т. Генри Каваноу значительно меньше внимания, чем тот того заслуживает. Этот огромный ирландец был, бесспорно, весьма эксцентричен — один из историков мятежа, Райс Холмс, назвал его даже тщеславным и самоуверенным на грани безумия — но его ночное путешествие в лагерь Кэмпбелла, в до смешного примитивной маскировке, было скорее образчиком вполне расчетливого мужества. Возможно, Флэшмена раздражает тот факт, что другие источники, описывающие подвиг ирландца, указывают, что его сопровождал индус. Флэшмен также мог быть уязвлен несколько нескромным заглавием книги, в которой Каваноу описал это свое приключение: «Как я заработал Крест Виктории». Факты, изложенные в ней, в целом совпадают с рассказом Флэшмена — хотя весьма разнятся с ним в том, что касается их духа и интерпретации. Прекрасная схема самого путешествия имеется у Фореста, том 2.

724

Многие военные теоретики упрекали Кэмпбелла за его осторожность и за его (а также Мэнсфилда) бережное отношение к жизни — как британцев, так и мятежников; Фортескью полагает даже, что эта политика способствовала продлению мятежа. Это была не та точка зрения, которую Флэшмен склонен был бы разделять. (См. Фортескью, том XIII.)

725

Картина, на которую ссылается Флэшмен, «Хэйвлок и Аутрам встречают Кэмпбелла в Лакноу», была написана знаменитым мастером батальных сцен викторианского периода, Т. Дж. Баркером. Конная фигура, с рукой, поднятой в бурном приветствии, действительно может принадлежать Флэшмену; она несколько напоминает другое его изображение, как сравнительно молодого еще человека — в группе офицеров Объединенного штаба с президентом Линкольном во время Гражданской войны в Соединенных Штатах.

726

Полк рэйнджеров Коннаута (88-й пехотный). — Примеч. Дж. М. Ф.

727

Старый друг Флэшмена — Уильям Говард Рассел, корреспондент газеты «Таймс», сделал интересные заметки об этом случае в книге «Мой индийский дневник» (стр. 188, том I).

728

Бегума — знатная дама в Индии, жена или дочь бега (хинди «господин»).

729

Гуркхи (гурки) — британские колониальные войска, набиравшиеся из непальских добровольцев.

730

Картина грабежа, описанная Флэшменом, подтверждается также и самим Расселом, который рассказал о попытках купить драгоценную цепь у солдата-ирландца в своем дневнике; расчеты приведены почти слово в слово — Рассел даже подтверждает, что, как и упоминает Флэшмен, впоследствии за цепь удалось выручить 7500 фунтов.

731

Гриф, или гриффин — прозвище новичков, молодых офицеров. Вряд ли это достойное определение для Робертса, который, несмотря на молодость, заслужил Крест Виктории всего через несколько недель. Флэшмен, похоже, недолюбливал этого легендарного «Бобса», который позднее стал фельдмаршалом лордом Робертсом Кандагарским. Вне всякого сомнения, Флэшмен ему попросту завидовал.

732

Если не считать Робертса, то, похоже, той ночью вокруг костра действительно собралась компания выдающихся людей. Уильям Стивен Рэйкс Ходсон (1821–1858) к тому времени уже был известен как отважный командир иррегулярной кавалерии и создатель конного полка Ходсона. Он был годом старше Флэшмена и, поскольку они вместе были в Рагби, представляется весьма правдоподобным, что Флэшмен был у него на побегушках. Репутация Ходсона была противоречивой: отличный солдат, он был способен на хладнокровную жестокость, так, например, он убил в Дели принцев, которые сдались ему в плен. Его застрелили в Лакноу 11 марта 1858 года и ходили слухи (повторяемые здесь Флэшменом). что это случилось во время грабежа. Робертс начисто отрицает это, приводя убедительные доказательства (см. Примечание к стр. 404 его книги «Сорок один год в Индии», том I). Сэм Браун, изобретатель пояса, который носит его имя, был еще одним известным кавалерийским командиром; впоследствии он стал генералом и был награжден Крестом Виктории. Он потерял левую руку в одной из перестрелок через несколько месяцев после событий в Лакноу. «Обдирала-Макдоналд», возможно, тот самый Макдоналд, который ранее был провост-маршалом[Провост-маршал (provost marshal) — глава военной полиции] в Крыму.

733

Как писал позднее один из участников осады Джханси: «Рани, молодая, незамужняя, жаждущая власти, сидела, глядя на тщедушные фигуры, толпившиеся у ее ног… мы наблюдали за этим, теряясь в догадках, как она могла проявлять свое благоволение к наиболее достойным из подчиненных ей вождей и наше пылкое воображение рисовало весьма необычные и жаркие картины». (См.: Дж. Х. Силвестр «Кавалерийский хирург», изд. Маккензи Эннанд, 1971.).

734

До момента нахождения архива Флэшмена Листер (позже генерал сэр Гарри Хеймон Листер, кавалер Креста Виктории) считался единственным автором плана по захвату рани живьем. Ни один из авторов — современников Великого мятежа не упоминал об этом плане и о нем ничего не было известно до 1913 года, когда преподобный Х. Х. Листер Денни не опубликовал малоизвестную работу «Мемуары из старого дома», содержащую некоторые воспоминания генерала Листера, из которой эта история и стала известна. По словам Листера, Роуз посвятил его в этот план под большим секретом, который сам Листер не разглашал даже через много лет после смерти Роуза. В общих чертах план совпадал с тем, что описан у Флэшмена и включал захват рани во время попытки спастись из города через одни из ворот Джханси, от которых предварительно был специально отозван британский пикет.

735

Пайса — мелкая медная монета в Индии.

736

Имеется в виду герой душещипательного стихотворения Эдварда Фармера (1809–1876). Правда Флэшмен путает, и умирающего мальчика звали не Вилли, а Джим.

737

Битва при Бетве (1 апреля 1858 года) является незаслуженно забытым и при том — ярким примером блестящего тактического мастерства и хладнокровия Роуза. Захваченный врасплох на неудобной позиции, он развернулся от стен Джханси и атаковал свежие силы мятежников, подходящие к городу, которые десятикратно превосходили его. Роуз лично возглавил атаку своей кавалерии, в результате чего армия Тантии была отброшена, потеряв 1500 человек убитыми и 28 пушек. (См.: Фортескью «История Британской армии», том XIII).

738

Это случилось примерно в двадцати милях от Джханси, сразу после бегства рани, когда с беглецами столкнулся отряд британской кавалерии под командованием лейтенанта Доукера. В соответствии с бытующим мнением (которое теперь подтверждено еще и Флэшменом) всадником из числа мятежников, ранившим Доукера, была сама рани. В то же время Флэшмен, очевидно, ошибается, когда пишет, что рани покинула Джханси через ворота Орча; другие эксперты указывают на ворота Бандхари, отмечая при этом, что рани взяла с собой в седло и ребенка, маленького Дамодара.

739

Существуют различные версии смерти Лакшмибай, но вариант Флэшмена в общем соответствует основной из них, которая состоит в том, что принцесса была убита в стычке при Кота-ки-серай, неподалеку от Гвалиора, в которой Восьмой гусарский полк атаковал лагерь мятежников у Пхул-бага. Ее видели в гуще схватки, где она рубилась, зажав поводья в зубах и была ранена, вероятно, пулей из карабина. Рани пошатнулась в седле, скрестила клинки с каким-то солдатом и была зарублена. В соответствии с традицией, на ней было надето бесценное ожерелье Сциндии, которое она, умирая, отдала слуге. Позднее на поле битвы был найден ее шатер, в котором были зеркало в полный рост, книги, картины и ее качели.

740

Уничижительное прозвище негра, прежде всего молодого мужчины. Особенно было распространено в XIX — начале XX в.

741

Капитан Клемент Хинейдж (Clement Heneage)[Клем Хеннидж (Clem Hennidge) в тексте у Флэшмена] принимал участие в знаменитой атаке Легкой бригады под Балаклавой, а позже командовал Восьмым гусарским полком в битве 17 июня 1858 года, в которой была убита рани Джханси. Ошибка Флэшмена вполне объяснима тем, что он никогда не видел этого имени в письменном виде.

742

Фраза, завершающая церемонию посвящения в рыцари.

743

Несмотря на прискорбное в целом отношение Флэшмена к женщинам, к некоторым из них он явно чувствовал искреннюю привязанность, даже уважение, в том числе к Лоле Монтес и рани Джханси. Лакшмибай, судя по всему, просто очаровала его, однако то, насколько далеко она зашла, отвечая на его чувства, остается вопросом спорным. Сам Флэшмен перевернулся бы в гробу, услышав подобное предположение, однако представляется в высшей степени сомнительным, что она провела ночь с ним в павильоне неподалеку от Джханси. Примечательно, что за все время этой встречи Флэшмен так и не видел четко ее лица, а его описание свидания дает все основания предположить, что леди, которая провела с ним ночь, была скорее профессиональной танцовщицей или куртизанкой, нежели самой рани. Печальной правдой является то, что в обстановке, созданной мятежом, Лакшмибай приписывали все возможные пороки (применяя целый ряд прилагательных — от «пылкая» до «распущенная»), однако не сохранилось свидетельств, что ее личная жизнь и поведение не были абсолютно безупречными.

Это отнюдь не значит, что она не использовала силу своей женственности (так же, как и любое другое оружие) для достижения политических целей; именно в этом и может быть найдено логическое объяснение случаю в павильоне. Основываясь на рассказе Флэшмена, можно предположить, что уже в то время рани была тесно связана с мятежниками, а также с провокаторами вроде Игнатьева. Возможно даже, что по их совету или по собственной инициативе она решила уничтожить Флэшмена как потенциально опасного британского агента. Установить с ним связь, заманить в павильон и натравить на него профессиональных убийц было просто; то что нечто подобное действительно имело место, подтверждается признаниями, которые Ильдерим вырвал у захваченного туга. Что касается страсти к Флэшмену, которую рани продемонстрировала при его последнем визите в Джханси, то она могла быть полностью (а не частично, как он самодовольно предполагал) разыграна ею, чтобы вытащить из него всю информацию, до последней крупинки. Хотя возможно, что она все же не была абсолютно безразлична к нему; по крайней мере, Флэшмен так думал, а уж он-то имел опыт в этом деле.

744

Опахало. — Примеч. Дж. М. Ф.

745

Джеймс Хоуп Грант (1808–1875) — английский военачальник, участник войн в Индии и Пекинской экспедиции 1860 года.

746

Одна из высших наград Великобритании. Учреждена в 1725 году.

747

Джок в тексте Флэшмена.

748

Провост-маршал (provost marshal) — глава военной полиции.

749

Клем Хеннидж (Clem Hennidge) в тексте у Флэшмена.

750

Не везде. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. переводчика.

751

С правилами и терминологией этой игры можно ознакомиться в Приложении 1.

752

Наваб (набоб) – наместник провинции в Индии, в нарицательном смысле – богач.

753

Бэттер – отбивающий.

754

Поскольку большая часть «Записок Флэшмена» создана между 1900 и 1905 гг., весьма вероятно, что Флэшмен здесь имеет в виду квалификационную серию 1901–1902 гг., которую Австралия выиграла со счетом 4:1, и, возможно, матчи лета 1902 года, в которых австралийцы сохранили за собой «Урну с прахом» (2:1). Именно в этом году была предпринята неудачная попытка пересмотреть вечно вызывающее споры правило «ноги перед калиткой». (Комментарии редактора рукописи).

755

Фаги (жарг. «прислужники, лакеи») – младшие ученики в английской привилегированной частной средней школе, выполнявшие поручения старшеклассников. Должны были будить старших по утрам, чистить им обувь и т. п.

756

Поведение Флэшмена на футбольном поле ярко описано в «Школьных годах Тома Брауна», где Томас Хьюз рассказывает, как наш герой с опозданием подбегает к свалке, «орет и изображает бурную деятельность». (Комментарии редактора рукописи).

757

«Лордс» – старейшее крикетное поле в Англии, основанное родоначальником крикета – Томасом Лордом на севере Лондона.

758

В крикете применяются разные виды подачи: быстрая – на силу, и медленная – на технику. Соответственно и подающих различают как «быстрых» и «медленных».

759

МКК – аббревиатура «Мэрилебонский крикетный клуб» – старейшая ассоциация крикета в Англии, ведущая историю с 1787 г.

760

Cм. книгу «Флэшмен».

761

Ежегодный справочник по крикету, издается с 1864 г.

762

В данном случае память подводит Флэшмена, но совсем чуть-чуть. Так называемые бунты Ребекки начнутся несколькими месяцами позже, в 1843 году, когда тайное общество, известное как «Ребекка и ее дочери», развернет в Южном Уэльсе кампанию террора в знак протеста против высоких дорожных пошлин. Вооруженные люди, переодетые в женщин, в масках, нападали по ночам на пункты сбора и ворота, разрушая их. Название явно берет начало от библейской аллюзии: «И благословили Ревекку, и сказали ей… да владеет потомство твое жилищами* врагов твоих!» (Книга Бытия, 24:60). (См.: Алеви «Истории английского народа», т. 4, а также «Панч», предисловие к вып. 5 от 1843 г.)

*В английском переводе Библии вместо «жилищ» значится «врата». (Комментарии редактора рукописи).

763

Джентри – английское мелкопоместное дворянство.

764

Слип – полевой игрок, располагающийся сразу за калиткой с целью перехватить мяч.

765

Твистер – крученая подача.

766

Джеймс Дарк много лет являлся смотрителем поля «Лордс».

767

Стив Слаттер – более сорока лет работал в обслуживающем персонале «Лордс».

768

Феликс – намек на сходство имени с латинским felis (кошка).

769

Вооруженные отряды зулусов.

770

Серия подач в крикете.

771

То есть при игре, когда используется одна калитка вместо двух. В такой игре команда может состоять из меньшего количества участников – от одного до шести.

772

Это самое первое упоминание в спортивных и вообще литературных источниках термина «хет-трик» («трюк со шляпой»), означающего умение подающего сбить последовательными подачами три калитки, за что ему по традиции полагалась новая шляпа. В наши дни это словосочетание получило, разумеется, широкое распространение за пределами крикета, подразумевая три последовательных успеха любого рода – хет-трик из голов в футболе или побед на выборах, к примеру. Любопытно отметить не только то, что фраза произошла от импульсивного жеста Минна в адрес Флэшмена, но и что поначалу она носила ироничный характер. (Комментарии редактора рукописи).

773

Соверены (сленг).

774

Даго – презрительное американское прозвище для лиц испанского и латиноамериканского происхождения.

775

Деклассированный (фр.).

776

Наивность (фр.).

777

Безупречный (фр.).

778

Лорд Хаддингтон и Стэнли занимали, соответственно, посты Первого лорда Адмиралтейства и Секретаря по делам колоний; лорд Абердин был министром иностранных дел. Флэшмен ехидничает, объединяя Глухого Берка и лорда Бругама, обзывая их прохвостами: первый был знаменитым боксером, а второй – видным политиком из партии вигов. (Комментарии редактора рукописи).

779

Элис Лоу, любовница лорда Фрэнкфорта, фигурировала в громком дворцовом скандале, связанном с полученными ею подарками, в то время как лорд обвинил ее в краже этих вещей. Почти законченная к тому времени Колонна Нельсона на Трафальгарской площади стала своего рода притчей во языцех: «Панч» глумился над тем, что статуя великого мореплавателя имеет большое сходство с Наполеоном. Скачки на «Королевский охотничий кубок» впервые состоялись в Эскоте в 1843 году, а опера «Богемская девушка» была поставлена в театре на Друри-Лейн в ноябре того же года. (Комментарии редактора рукописи).

780

Густые бакенбарды (от knockers – дверные кольца). – Примеч. Дж. М. Ф.

781

Знающий, осведомленный. – Примеч. Дж. М. Ф.

782

В начале 1840-х гг. появился целый ряд правительственных докладов, касающихся положения на заводах и шахтах – оно было ужасающим. Жестокостям, упомянутым в разговоре Моррисона с Соломоном, можно найти подтверждение в этих докладах и других документах предшествующего десятилетия. В итоге лорд Эшли (позже ставший графом Шафтсбери) внес в 1842 году в палату общин законопроект о запрещении использования в шахтах труда женщин и детей моложе тринадцати лет. Палата лордов впоследствии понизила эту планку до десяти лет. Публикация отчета Комиссии по занятости детей («Доклад Хорна») повлекла за собой дальнейшие законодательные меры, включая сокращение рабочего дня для детей и подростков, работающих на фабриках и заводах.

См.: «Доклад Комиссии по занятости детей» (доклад о шахтах), 1842 г.; второй отчет Комиссии, 1843 г., а также прочие документы, цитируемые в книге Э. Ройстон Пайка «Человеческие свидетельства Промышленной революции». (Комментарии редактора рукописи).

783

Лола Монтес была любовницей Флэшмена в течение краткого периода осенью 1842 года, пока они не поссорились. Он отомстил ей, организовав враждебный прием во время ее дебюта на лондонской сцене в качестве танцовщицы в июне 1843 года. После этого инцидента Лола покинула Англию и начала свою головокружительную карьеру куртизанки, вознесшую ее до ранга фактической правительницы Баварии – это тот эпизод, в котором оказались задействованы Флэшмен и Отто фон Бисмарк. (См. биографии Лолы Монтес и воспоминания Флэшмена, опубликованные под названием «Флэш по-королевски».) (Комментарии редактора рукописи).

784

На свежем воздухе (итал.).

785

Речь идет о деле Франсуа Бенжамена Курвуазье, французского лакея лорда Уильяма Рассела. Обвиненный хозяином в хищении серебряной утвари, слуга зарезал своего хозяина во сне, инсценировав кражу со взломом. В ходе нашумевшего судебного процесса преступника разоблачили. Курвуазье был повешен 6 июля 1840 года при большом стечении народа, причем в числе наблюдателей был Уильям Мейкпис Теккерей, описавший это событие в своем эссе «Как из казни устраивают зрелище».

786

Имеется в виду цикл фельетонов Теккерея «Лекции мисс Тиклтоби по английской истории», публиковавшийся в журнале «Панч».

787

Из флэшменовского описания «ханжеского вида малого в одежке священника» и со скрюченной рукой явствует, что речь идет о Ричарде Харрисе Бархэме (1788–1845), авторе книги «Легенды Инголдсби», в одной из самых популярных новелл которой лорд Томнодди в компании с мистером Фьюзом и лейтенантом Тригузом, а также сэром Карнеби Дженксом из «Синих» отправляется наблюдать за казнью в Ньюгейте и проводит ночь накануне в «Сороке и пне», видит улицу, где сооружается эшафот. Как бы то ни было, Бархэм вдохновлялся не той казнью, которую описывает Флэшмен. Один из лучших образчиков «висельного» юмора был создан несколькими годами ранее. Более поздние экзекуции автор мог посещать просто из любопытства. Присутствие Теккерея вызывает интерес, давая понять, что тому удалось преодолеть отвращение, обуявшее его тремя годами ранее, во время повешения Курвуазье, когда писатель не смог досмотреть зрелище до конца.

См. Бархэм: статьи в «Таймс» от 7 июля 1840 г. и 27 мая 1868 г., описывающие повешение Курвуазье и Баррета; Теккерей: «Как из казни устраивают зрелище» («Фрейзерс Мэгезин», июль 1840); Диккенс «Барнеби Радж» и «Посещение Ньюгейта» из «Очерков Боза»; а также Артур Гриффитс: «Хроники Ньюгейта» (1884) и «Уголовные тюрьмы Лондона» (1862). (Комментарии редактора рукописи).

788

Мистер Тигг поставил на то, что Флэшмен «удержит биту» – то есть не позволит разбить свою калитку и не будет выбит до конца иннинга. Пари довольно причудливое, но вовсе не диковинное по тем временам, когда спортсмены бились об заклад по самым ничтожным поводам. (Комментарии редактора рукописи).

789

Бамп – мяч, который ударяется о землю сразу после удара битой и взмывает в воздух, после чего его легко поймать.

790

Шестипенсовая монета. – Примеч. Дж. М. Ф.

791

Соответственно: пять, двадцать пять и пятьсот фунтов.

792

Распространенная среди знати в годы Регенства практика протежировать боксеров-профессионалов и пользоваться их услугами (как правило, после их ухода с ринга) в качестве телохранителей и громил не до конца еще исчезла в годы юности Флэшмена, так что его опасения мести со стороны герцога были, возможно, не беспочвенны, особенно принимая во внимания имена, названные Джуди. Бен Каунт, известный в народе как Биг Бен (говорят, что колокол часовой башни Вестминстера прозвали так именно в его честь), был знаменитым чемпионом в тяжелом весе в сороковые годы, а другой боец, которого можно опознать только как Тома Кэннона – «Большую Пушку Виндзора», обладал чемпионским титулом в двадцатые годы. (Комментарии редактора рукописи).

793

Треднидл-стрит – один из основных коммерческих центров Лондона. На этой улице располагались здания Английского банка и Биржи.

794

Первая поставка австралийских лошадей, вывозимых через Сингапур фирмой «Бойд и К°», на самом деле имела место не ранее 20 августа 1844 года. Это были первые из знаменитых «валлийцев» (названных так в честь Нового Южного Уэльса) Индийской армии. (Комментарии редактора рукописи).

795

То есть путешествовать на корабле Ост-Индской компании. – Примеч. Дж. М. Ф.

796

То есть навык ходить по палубе во время качки.

797

Мыс Доброй Надежды.

798

Брайтон – фешенебельный курорт на берегу Ла-Манша в графстве Сассекс, Англия.

799

В наши дни они, быть может, уже не такие усохшие и древние. Флэшмен, описывая Pax Britannica* эдвардианской эры, даже представить себе не мог времени, когда племена Северного Борнео вернутся к практике отрезания голов, с которой так боролось английское правительство. Редактору рукописи доводилось наблюдать кучу относительно свежих голов в «головном доме» в верховьях реки Раджанг. Местные подтверждали, что большинство из них принадлежат «оранг джапон» – японским завоевателям времен Второй мировой, но многие выглядят достаточно свежими и, скорее всего, принадлежали их же соплеменникам, которые в тот момент (1966) сражались с британско-малайскими войсками на стороне коммунистических повстанцев.

*Британский мир (лат.) – период силового превосходства Англии в 1815–1918 гг. (Комментарии редактора рукописи).

800

Фрэнк Марриет, сын писателя Марриета, несший в этих водах службу флотского офицера в 1840-е гг., подтверждает мнение Флэшмена о тупости и ханжестве сингапурского света: «Никакого гостеприимства, никакой веселости… все только и думают, что о своем положении в обществе». Данное им описание города, его населения, институтов и порядков весьма совпадают с заметками Флэшмена.

См.: Ф.С. Марриет «Борнео и Индийский архипелаг» (1848), а также богатую деталями «Анекдотическую историю Старых времен в Сингапуре» Ч.Б. Бакли. (Комментарии редактора рукописи).

801

Армянин Качик Мозес и китаец Вампоа – два самых известных персонажа ранней сингапурской истории. Качик прославился не только как купец, но и как игрок в бильярд, а также благодаря эксцентричной привычке бриться левой рукой и без зеркала, расхаживая при этом по веранде. Ко времени встречи с Флэшменом ему было тридцать два, когда в семьдесят три года, за семь лет до смерти, он составил завещание, то совершил весьма неординарный шаг, предъявив его на обсуждение своим детям, чтобы любые споры могли быть улажены еще при его жизни.

Вампоа был самым богатым представителем китайской диаспоры, он прославился своими щедрыми приемами и роскошным загородным домом с овальными позолоченными дверями. Его внешность была именно такой, какой описывает ее Флэшмен, включая черный шелковый халат, косицу и бокал шерри. (См. Бакли и Марриета.) (Комментарии редактора рукописи).

802

Стишок, с помощью которого учеников учили запоминать латинские предлоги, употребляемые с творительным падежом.

803

Самбо – темнокожий потомок от смешанных браков индейцев и негров.

804

Ибаны («морские даяки») – народ, проживающий в Малайзии и Индонезии, большая часть обитает в Сараваке. Считались самыми воинственными среди даякских племен, заработав славу отчаянных пиратов и охотников за головами.

805

Как позже признает Флэшмен, имя Джеймса Брука, Белого Раджи Саравака и выдающегося авантюриста, ни о чем ему тогда не говорило. Это неудивительно, поскольку слава этого удивительного викторианца еще не достигла своей вершины. Но, даже вопреки собственной воле, Флэшмен был поражен обликом и характером своего спасителя, и его описание вполне сходится со знаменитым портретом из Национальной портретной галереи, передающим как решимость и неиссякаемую энергию, так и романтизм, сделавшие из него идеального героя ранней Викторианской эпохи. Этот портрет достоин того, чтобы украшать фронтиспис любой приключенческой книги для подростков девятнадцатого столетия – а иногда так и было. Что на нем отсутствует, так это шрам на лице, о котором упоминает Флэшмен. Брук получил его в схватке с суматрийскими пиратами при Мурду 12 февраля 1844 года, так что к моменту их встречи шрам еще не успел зажить. (Комментарии редактора рукописи).

806

Абак – счетная доска (прообраз деревянных счетов).

807

Кажется невероятным, чтобы даже такой эмоциональный викторианец говорил столь цветистой прозой, но мы знаем, что Брук, по крайней мере, писал так. В своем дневнике примерно за этот период времени он описывает свои чувства, испытанные при вести о похищении пиратами Борнео европейской леди, за которую последние потребовали выкуп: «Плененная дама! Разве не вызывает это в воображении картины голубых глаз и каштановых кудрей, подобных гиацинту! На самом же деле это может оказаться старая толстая голландская фрау! Бедняга: даже если она стара, толста, ворчлива и непривлекательна, ужасно думать, какая судьба ждет ее среди дикарей!» Само собой, этот случай не имел отношения к миссис Флэшмен. (Комментарии редактора рукописи).

808

Лануна, баланьини, малуку и джилалао – представители малайских народностей.

809

Генри Кеппел (1809–1904) был одним из самых выдающихся военных моряков викторианского периода. Признанный эксперт в боевых действиях на реках, он был известен среди даяков под прозвищем «Рыжий Дьявол» и совместно с Бруком совершил бесчисленное количество рейдов против пиратов Южно-Китайского моря. (См. книги Кеппела «Экспедиция на Борнео на „Дидоне“, 1846» и «Посещение Индонезийского архипелага на корабле „Меандр“, 1853».) Впоследствии Кеппел дослужился до адмирала флота. (Комментарии редактора рукописи).

810

Стэмфорд Раффлз (1781–1826) – английский государственный деятель и чиновник, проводник британских интересов на Востоке. Основатель Сингапура.

811

Великий господин. – Примеч. Дж. М. Ф.

812

Восторженное описание Стюартом Брука и его приключений является совершенно точным, насколько можно судить. (См.: «Раджа Саравака» Гертруды Л. Джейкоб, 1876, «Жизнь сэра Джеймса Брука» Спенсера Сент-Джона, 1879, личные письма и дневник Брука, а также другие источники по истории Борнео, приводимые в данных комментариях и приложении 2. Единственная незначительная ошибка находится на совести Флэшмена: фамилия Джорджа Стюарта на самом деле была Стьюард – Флэшмен в очередной раз в своих мемуарах совершает неточность, доверившись своим ушам и не удосужившись проверить, как правильно пишется фамилия. (Комментарии редактора рукописи).

813

Кампонг – деревня или поселок в Индонезии и Малайзии.

814

Ассизы – выездные сессии королевского суда в Англии.

815

Энджела Джорджина Бердетт-Коуттс (1814–1906) – «богатейшая во всей Англии наследница, пользовалась известностью… уступающей только королеве Виктории». Свою жизнь и состояние, унаследованное от деда, банкира Томаса Коуттса, она потратила на бесконечные благотворительные акции, строя школы, дома и больницы для бедных, создавая фонды в поддержку таких мероприятий, как борьба с голодом в Ирландии, всеобщее образование, распространение трезвости и освоение колоний. Среди пионеров, получавших от нее субсидии, числятся Ливингстон, Стэнли и Брук. Она была первой женщиной, удостоенной пэрства за общественное служение, и дружила с Веллингтоном, Фарадеем, Дизраэли, Гладстоном, Дэниэлом Уэбстером и Диккенсом, посвятившим ей своего «Мартина Чеззлвита».

Сочетание красоты, обаяния и богатства привлекало к ней бесчисленное число ухажеров, но она, похоже, не выражала матримониальных наклонностей, пока не встретилась с Бруком и не «влюбилась в него без памяти». Существует предание, что она сделала ему предложение, но натолкнулась на вежливый отказ (см. следующий комментарий), но они остались хорошими друзьями, и именно она, по слухам, способствовала официальному признанию Саравака. Впоследствии, на седьмом десятке, она вышла замуж за американца Уильяма Эшмид-Бартлетта. Похоронена в Вестминстерском аббатстве. (См. «Переписку Раджи Брука и баронессы Бердетт-Коуттс», изданную Оуэном Раттером, а также «Национальный биографический словарь».) Память вновь изменяет Флэшмену в одном незначительном пункте: он вполне мог посещать мисс Коуттс, но не на «Страттон-стрит», на которой она обосновалась лишь в конце сороковых годов. (Комментарии редактора рукописи).

816

Истинная подоплека истории с бирманской раной Брука еще далека от ясности – известно только, что он получил ее во время Ассамской войны 1823–1825 гг., когда служил в Бенгальской армии. Командуя туземным кавалерийским подразделением, Брук был подстрелен при штурме частокола. Оба его главных биографа – Гертруда Джейкоб и Спенсер Сент-Джон, сообщают, что пуля попала в легкое. Согласно мисс Джейкоб, пулю извлекли не ранее, чем через год, и с тех пор она хранилась в стеклянной шкатулке у матери Брука. С другой стороны, Оуэн Раттер приводит свидетельство Джона Дилла Росса (отец которого хорошо знал Брука) в подтверждение того, что пуля попала в гениталии. Если это так, то становится понятен приписываемый Бруку отказ от предложения мисс Бердетт-Коуттс, а также факт, что он так и не женился.

Нельзя, конечно, исключать, что Джейкоб и Сент-Джон не располагали достоверной информацией о характере раны Брука (хотя в случае с Сент-Джоном, близким другом Брука и его секретарем в Сараваке, такая ситуация маловероятна) или что они просто старались проявить такт. В их биографиях встречаются места, допускающие различные толкования. К примеру, Сент-Джон пишет, что, лечась от раны, Брук «был погружен в меланхолические рассуждения и склонен подолгу отдыхать», но это вовсе ни о чем не говорит – любой юноша, получивший рану, ставящую под сомнение его дальнейшую карьеру, тоже был бы подвержен печали. Опять же, как Джейкоб, так и Сент-Джон упоминают, что Брук был влюблен и – даже обручен с дочерью одного священника из Бата, – уже после своего ранения. Сент-Джон добавляет, что «с того самого времени он, похоже, решился держаться подальше от женского общества». Весьма опасно строить заключения, исходя из столь противоречивых свидетельств или из того, что нам известно о характере и поведении Брука. Флэшмен, само собой, склонен был верить худшему. (Комментарии редактора рукописи).

817

Духовая трубка. – Примеч. Дж. М. Ф.

818

Данди – город в Шотландии.

819

«Книга общей молитвы» – название свода священных текстов протестантской англиканской церкви.

820

«Оксфордские статьи» представляют собой результат деятельности так называемой «Оксфордской группы» ученых-богословов, ратовавших за сближение англиканской и католической церквей.

821

Какого бы мнения не придерживался Флэшмен о Бруке, он беспристрастно описывает порядки и обычаи Белого Раджи. Описание «Рощи», ее меблировка, чопорные обеды, прием просителей, интерес Брука к садоводству, любовь к удобным креслам и газетам, даже эксцентричная привычка играть в чехарду – все это подтверждается прочими источниками. Что еще важнее, практически все мнения и мысли, выраженные им в присутствии Флэшмена, можно найти в трудах самого Брука. Его взгляды на туземцев, пиратство, будущее Борнео, миссии, развитие колоний, религиозные и этические воззрения, почести и награды, личные амбиции и вкусы – вся философия этого удивительного человека нашла отражение в его дневниках и письмах, и в передаче Флэшменом разговоров с ним она воспроизводится почти дословно. Похоже, что его манера говорить была сходна со стилем письма: короткие, отрывистые фразы и в высшей степени самоуверенные суждения. (См. личные документы Брука, цитируемые Сент-Джоном, Джейкоб и прочими.) (Комментарии редактора рукописи).

822

Ната-хутаны – «древесные дьяволы», то есть стрелки из сумпитанов. – Примеч. Дж. М. Ф.

823

Брук слово в слово написал так в своем дневнике несколькими днями ранее. (Комментарии редактора рукописи).

824

Речь идет о герое знаменитой поэмы Байрона «Шильонский узник».

825

Дезабилье, утреннее домашнее платье (фр.).

826

В этом месте в рукописи вымараны две строчки – без сомнения, чтобы уничтожить неблаговидную оценку третьей сестры леди Флэшмен, Гризель де Ротшильд, редактировавшей дневник. – Примеч. Дж. М. Ф.

827

Джозеф Мантон (1766–1835) – знаменитый английский оружейник.

828

Мейн чаттер (малайские шахматы) – любопытная разновидность шахмат, в которой король, находясь под шахом, получает право ходить как ферзь. – Примеч. Дж. М. Ф.

829

Чарльз Джонсон (1829–1917) был племянником Брука и сделался вторым Белым Раджой после смерти дяди в 1868 году. Взяв себе фамилию Брук, он правил почти полстолетия, расширив пределы Саравака и заслужив репутацию отважного полководца и справедливого правителя. Вопреки занимаемому положению, он отличался редкой трезвостью взглядов и еще в начале столетия предрек падение английской колониальной империи и возвышение новых восточных держав в лице Китая и России. (Комментарии редактора рукописи).

830

Уильям Гладстон оказался в числе тех либеральных политиков, которые выступали против Брука, обвиняя последнего в том, что его борьба с пиратами Борнео носит жестокий, незаконный и чрезмерный характер. Сент-Джон ядовито замечает: «Симпатии Джеймса Брука были на стороне жертв, Гладстона – на стороне пиратов». (См. статью Гладстона в сборнике «Пиратство на Борнео и военные операции 1849 г.».) (Комментарии редактора рукописи).

831

Превосходное описание мореходного пиратского прао. Эти суда, достигавшие семидесяти футов в длину, вооруженные пушками и несущие сотни бойцов, были грозой восточных морей вплоть до конца девятнадцатого века. Собираясь во флотилии, нередко достигающие нескольких сотен кораблей, и базируясь на пиратские логова на Филиппинах или в Северном Борнео, они грабили суда и прибрежные селения в поисках рабов и добычи, не обращая внимания на жалкие военно-морские силы Британии и Голландии.

В эпоху, когда пиратство было на островах повсеместным, главными сообществами являлись: баланьини, субсидируемые правителями Борнео в обмен на рабов и сокровища; странствующие малуку из Альмаэры, что на Молуккских островах; морские даяки с рек Серибас и Скранг, специализировавшиеся на охоте за головами; и самые жуткие из всех, лануны, или иначе иллануны – «пираты лагуны», с Минданао, чьи прао могли рыскать по морю по три года и деятельность которых была связана с большим невольничьим рынком на острове Сулу. Хотя большинство пиратских вождей было родом с Островов, некоторые из них, подобно знакомцу Флэшмена, сагибу Сулейману Усману, являлись арабами-полукровками. Усмана особо ненавидели за то, что тот не брезговал продавать в рабство сородичей-арабов, но он имел огромный вес как глава мощной конфедерации пиратов Северного Борнео, а также как зять султана Сулу. (См.: Брук, Марриет, Кеппел, Манди и Ф. Дж. Морхед «История Малайи», т. 2.) (Комментарии редактора рукописи).

832

Утреннее чаепитие. – Примеч. Дж. М. Ф.

833

Говоря о «джерсийском револьвере», Флэшмен, безусловно, имеет в виду Нью-Джерси, где в период с 1836 по 1842 год производились дульнозарядные револьверы 40-го калибра с барабаном на 5 патронов, известные под маркой «Кольт-Патерсон». Некоторые модели имели ствол длиной в фут. (Комментарии редактора рукописи).

834

Флэшмен явно ошибается. Если каких-то пиратов и казнили в форте Линга, об этом нет никаких других свидетельств, хотя метод умерщвления, описанный Флэшменом, был распространен среди даяков. Макота не мог быть среди пленных, поскольку находился в числе пиратов Патусана на следующий день. (Комментарии редактора рукописи).

835

По английскому обычаю, хозяин наливает портвейн гостю, сидящему справа, потом передает графин соседу слева, и далее графин движется от гостя к гостю по часовой стрелке.

836

Бесстрашный Дик (Dick Dauntless) – персонаж популярного в Викторианскую эпоху морского приключенческого романа.

837

Орудие, установленное на носу судна.

838

Цитата из стихотворения шотландского поэта Томаса Кэмпбелла (1777–1844) «Битва на Балтике», посвященного победе английского флота при Копенгагене в 1801 г.

839

Роберт Блейк (1599–1657) – английский адмирал, сподвижник Оливера Кромвеля.

840

Уильям Гилберт (1836–1911) – английский драматург и поэт, совместно с композитором Артуром Салливаном (1842–1900) создавший 14 комических опер, чья значимость и популярность в Англии не меньше, чем у Штрауса и Кальмана в Австрии или Оффенбаха во Франции.

841

Сэр Ричард Фрэнсис Бертон (1821–1890) – британский путешественник, писатель и дипломат, автор классического английского перевода сказок «Тысячи и одной ночи».

842

Король Хэл (Простоватый король Хэл) – прозвище Генриха VIII (1491–1547), английского монарха, у которого было шесть жен.

843

Штурм Патусана, во время которого было сожжено пять пиратских фортов, состоялся 7 августа. То, что рассказ Флэшмена не дает представления о выдающейся роли, сыгранной Уйэдом и Кеппелом, а также об отчаянной храбрости верных даяков и малайцев, вполне объяснимо: сражения на реке носят еще более хаотический характер, нежели прочие, да и наш герой был явно слишком озабочен собственной участью. В некоторых деталях он совершенно точен: матрос Эллис был убит прямым попаданием ядра, когда заряжал погонное орудие «Веселого Холостяка», например. Также в других источниках мы находим сходное описание грабежа штаб-квартиры Шарифа-сагиба (где был обнаружен его «любопытный и весьма обширный гардероб») и упоминание про то, что его гарем не пострадал в ходе битвы. Видимо, относительно последнего пункта никто из очевидцев не консультировался с Флэшменом, а если и так, тот, надо полагать, благоразумно промолчал. (Комментарии редактора рукописи).

844

«Удар милосердия» (фр.) – удар, добивающий уже поверженного противника.

845

Форт Шарифа Муллера (или Муллы) был взят 14 августа, также было уничтожено множество пиратских прао. Смерть лейтенанта Уэйда и бегство Муллера произошли в точности так, как описывает Флэшмен. (Комментарии редактора рукописи).

846

Английская матросская песня, сочиненная в память о сражении английского фрегата «Аретуза» с французским фрегатом «Бель Пуль» («Красивая курочка») в 1778 году.

847

Фарлонг (ферлонг) – английская мера длины, равная 220 ярдам (201 м).

848

Битва при Пирамидах, состоявшаяся 21 июля 1798 года, была одной из самых полных побед Наполеона. Он разбил двадцатитысячную египетско-турецкую армию под командованием черкеса Мурад-бея. Сент-Джон упоминает, что один из людей Брука принимал участие в этой битве на стороне турок, но говорит о нем просто как о некоем «пожилом малайце». Записки Флэшмена служат единственным источником, сообщающим, что этим ветераном был Пейтинги Али. Это возможно, особенно если принять во внимание, что к моменту знакомства с Флэшменом Пейтинги было уже за шестьдесят. (Комментарии редактора рукописи).

849

Карронада – морское гладкоствольное орудие.

850

Табанить – грести назад, чтобы остановить шлюпку или придать ей задний ход.

851

Подобно Флэшмену, прочие участники битвы на реке Скранг считают ее самым кровопролитным и ожесточенным из всех сражений, данных Бруком во время похода на Батанг-Лупар. Шестьсот пиратов на шести прао атаковали разведывательную лодку Пейтинги, превосходя ее экипаж один к семнадцати. Отчет Кеппела, цитируемый Флэшменом, описывает ярость схватки на фарватере, перегороженном массой тонущих судов и тел; под действием течения затор рассосался, и Брук с Кеппелом смогли ворваться в проход на своей гичке и следующим за ней ракетном прао. Помимо команды Пейтинги, экспедиция потеряла еще 29 человек убитыми и 56 ранеными.

Флэшмен не мог этого знать, но это сражение ознаменовало конец Батанг-Лупарской операции. Не в силах преодолеть быстрое течение, флот Брука вернулся в Патусан, истребив или рассеяв в ходе двухнедельной кампании значительное число пиратов. Значительная доля заслуг принадлежит тут Кеппелу, чью роль в руководстве Флэшмен явно недооценивает; в остальном же его рассказ об экспедиции совершенно точен и правдив, хотя, как обычно, подан с подчеркнуто личностной точки зрения. Как всегда, на Флешмена можно положиться по части дат, имен, мест, судов и общего хода операция, но нет способа проверить его оценочные суждения. Он, похоже, преувеличивает масштаб дела у форта Линга (в котором, согласно собственному отчету, не принимал участия), зато нет никаких оснований полагать, что нарисованная им жестокая картина речных сражений на Борнео или жизни на пиратском берегу как-то искажает действительность. (См. труды Кеппела, Джейкоб, Сент-Джона, Марриета, а также «Рассказ о событиях на Борнео и Целебесе» сэра Джорджа Манди, 1848.) (Комментарии редактора рукописи).

852

Маршрут торговых судов, проходивший по Южному полушарию.

853

В XIX веке так называли флаг США.

854

Мадагаскар был столь враждебен к чужестранцам, что для первой половины прошлого века имеет сравнительно мало письменных источников, и Флэшмен перечисляет главные из тех, что доступны на английском. Они подтверждают почти дословно все, что он сообщает об этом изумительном острове и его жуткой правительнице, Ранавалуне I. Джеймс Хасти (1786–1826) был солдатом, а не миссионером; во времена, когда иностранцев еще терпели на острове, он являлся наставником двух малагасийских принцев и британским представителем. Его дневник хранится в Государственном архиве Великобритании. Книги У. Эллиса «Три визита на Мадагаскар» (1858), «Снова на Мадагаскаре» (1867) и «Мученическая церковь Мадагаскара» (1870) служат бесценным историческим источником о правлении королевы Ранавалуны, а также о жизни на острове и его населении, так же как и «Мадагаскар» (1886) С.П. Оливера. См. также Г.У. Литтл «Мадагаскар» (1884), Дж. Сибри «Великий африканский остров» (1880) и Л. Маклеод «Мадагаскар и его жители» (1865). Но ни один из этих авторов не может сравниться с неукротимой и предприимчивой Идой Пфайфер, этой удивительной туристкой, «Последние путешествия» которой содержат массу подробнейших деталей, собранных ею лично. (Комментарии редактора рукописи).

855

Пам – имеется в виду Генри Джон Темпл, лорд Палмерстон (1784–1865) – английский государственный деятель, в описываемое время – министр иностранных дел Великобритании.

856

Довольно любопытно, что этот варварский обычай был запрещен королевой Ранавалуной. Как рассказывали, это был ее единственный гуманный законодательный акт. (Комментарии редактора рукописи).

857

Герберт Асквит (1852–1928) – английский государственный и политический деятель, лидер Либеральной партии.

858

Популярная английская песня на стихи поэта Томаса Мура (1779–1852).

859

Не исключено, что Флэшмен – единственный живой свидетель ужасных жесткостей и разнообразных способов казни, использовавшихся в те времена на Мадагаскаре, но его сведения детально подтверждаются цитатами из других источников, и нет ни малейших сомнений, что описываемые им зверства имели место и являлись частью политики королевы. Ида Пфайфер, подтверждая названую Флэшменом цифру в десятки тысяч ежегодных жертв от репрессий, казней и принудительных работ, подытоживает: «Если бы правление этой женщины продлилось бы еще немного, Мадагаскар обезлюдел бы… Кровь, кровь, всюду кровь – вот кредо королевы Ранавалуны, и ей казался прожитым зря всякий день, когда она не подписала хотя бы с полдюжины смертных приговоров». (Комментарии редактора рукописи).

860

Старейший клуб Лондона, основанный в 1693 г.

861

Француз? (фр.).

862

Хорошо (фр.).

863

Негодяй! Каналья! (фр.).

864

Оценка Лаборда Флэшменом точна: француз являлся решительным и предприимчивым солдатом удачи, был в свое время кавалеристом, инженером-механиком в Бомбее и (согласно некоторым источникам) работорговцем. На Мадагаскаре он оказался в 1831 году, был обращен в рабство, куплен королевой и сделан фаворитом. Впоследствии он получил свободу и женился на малагасийке, но вынужден был оставаться на Мадагаскаре, служа королеве в качестве инженера и пушечных дел мастера. Лаборд сделался влиятельной фигурой при дворе и активно защищал интересы Франции. (Комментарии редактора рукописи).

865

«Отлично. Да хранит вас Бог» (фр.).

866

До скорого! (фр.).

867

Это копье называлось «Обличитель лжи». – Примеч. Дж. М. Ф.

868

Те немногие европейцы, которые встречались с королевой Ранавалуной лицом к лицу и остались живы, чтобы рассказать об этом, подтверждают описание ее наружности, данное Флэшменом, хотя большинство из них видели королеву в более поздние годы, нежели он. Эллис, дав описание, очень сходное с Флэшменом, добавляет, что «…голова у нее небольшая и очень пропорциональная, выражение лица дружелюбное, но по временам выказывает непреклонную твердость». Ида Пфайфер, явно не встречавшая ее близко, пишет, что Ранавалуна «крепкого и плотного сложения, очень смугла». Как Пфайфер, так и Эллису показалось, что королева старше, чем могло быть на самом деле; достоверная дата ее рождения неизвестна, и хотя в «Нувель Биографик Женераль» значится «около 1800 г.», что дает сорок четыре года на момент встречи с Флэшменом, на деле ей, скорее всего, было немного за пятьдесят. (Комментарии редактора рукописи).

869

Оскорбление величества (фр.).

870

Волшебно, божественно, чудесно (значение олитературено). – Примеч. Дж. М. Ф.

871

Скорее всего, манера игры Флэшмена или была очень уж эксцентричной или менее памятной, чем ему казалось. Когда много лет спустя Ида Пфайфер была приглашена во дворец сыграть на пианино, ей передали слова Ранавалуны, что «ей никогда не приходилось видеть, чтобы так орудовали руками». Мадам Пфайфер нашла пианино сильно расстроенным. (Комментарии редактора рукописи).

872

Вопреки подозрительному отношению к европейцам и их цивилизации, Ранавалуна на самом деле взяла к себе на службу секретаря, выучившегося в Англии. (Комментарии редактора рукописи).

873

Гектор – великий воин Трои, герой «Илиады» Гомера. Лисандр – выдающийся спартанский полководец, один из стратегов Пелопоннесской войны.

874

По дороге (фр.).

875

Миссис Флэшмен имеет в виду созвучие названия с английским «Eye-Eye», то есть «Глаз-Глаз».

876

Элспет ссылается на стихотворение Роберта Бернса «Честная бедность».

877

В Сандхерсте (графство Беркшир) размещается старейшая Королевская военная академия.

878

Па-азвольте, милочка (искаж. фр.).

879

«Безумен, как шляпник» – английская поговорка, известная с XVIII века. При изготовлении фетра использовали ртуть (она придавала мягкость шерсти), надышавшись ее испарений, шляпники порой начинали заговариваться и вели себя, словно умалишенные. Пользование ртутью в шляпном деле впоследствии было запрещено.

880

Государственный переворот (фр.).

881

Эти своеобразные доски для гадания были известны под названием «сикиди». Согласно Сибри их имелось три: одна размером четыре на шестнадцать клеток, вторая – четыре на четыре, а третья – четыре на восемь. (Комментарии редактора рукописи).

882

Правдивое описание принца Ракуты, хотя и несходное с сохранившимся его портретом. По словам Оливера, принц был сложен как греческий бог, с черными кудрями и золотистой кожей, но в оценке характера принца Оливер соглашается с Флэшменом и подтверждает, что юноша оказывал некоторое умиротворяющее влияние на мать. (Комментарии редактора рукописи).

883

Хаддерсфилд – провинциальный город на севере Англии.

884

Эксцентричные (фр.).

885

Кофе с молоком (фр.).

886

Вяленое мясо вроде пеммикана. – Примеч. Дж. М. Ф.

887

«С моей милашкой рядом» (фр.) – французский военный марш.

888

Поппея Сабина, жена римского императора Нерона, прославилась своей развращенностью и жестокостью.

889

Флэшмен является единственным выжившим после испытания тангином, или тангеном, оставившим письменное свидетельство о пережитом. От прочих описаний его рассказ отличается незначительными деталями: как правило – когда позволяло время, – испытуемого, прежде чем дать ему измельченную косточку плода тангин, морили голодом сутки, также некоторые историки утверждают, что для успешного прохождения теста надо было отрыгнуть кусочки куриной кожи в определенном направлении. Заклад в двадцать восемь (Флэшмен сообщает о двадцати четырех) долларов обычно вносился обвинителем: если обвиняемый не выдерживал испытания, обвинитель получал деньги назад, в противном случае к нему возвращалась лишь третья часть заклада, остальные же монеты доставались королеве и обвиненному. (Комментарии редактора рукописи).

890

Боу-стрит – улица в Лондоне, на которой размещается здание главного уголовного суда британской столицы.

891

Блюкоут-скул – бесплатные английские школы, ученики которых ходят в обязательной синей форме (bluecoat).

892

Jigger-dubber – привратник. – Примеч. Дж. М. Ф.

893

Порядки (жарг.). – Примеч. Дж. М. Ф.

894

Напиток из красного вина с сахаром, лимоном и померанцевым соком.

895

В результате развития в условиях изоляции растительный и животный мир Мадагаскара является уникальным: по оценкам, девяносто процентов обитающих здесь существ больше нигде не встречаются. Среди наиболее известных диковин числится сказочная птица Рух, унесшая Синдбада. «Обезьяны», о которых говорит Флэшмен, это, скорее всего, сифака – вид лемура, способный совершать длинные прыжки. (Комментарии редактора рукописи).

896

Первое сражение (22 января 1879 г.) англо-зулусской войны, в котором англичане потерпели сокрушительное поражение.

897

Флэшмену очень повезло, что он достиг Тамитаве именно тем утром (15 июня 1845 года), когда три европейских корабля: французские «Берсо» и «Зеле» и английский фрегат «Конвей» проводили совместную атаку на форт и город. Карательная экспедиция была вызвана плохим обращением Ранавалуны с иностранцами – она незадолго до этого приняла решение распространить на всех торговцев малагасийские законы (обращение в рабство за долги, принудительные работы, испытание тангином и т. д.), также имели место столкновения английских кораблей с малагасийскими войсками, а британский шкипер американского происхождения Джейкоб Хеппик стал рабом после того, как его барк «Мария-Лаура» потерпел кораблекрушение. Капитан «Конвея» Келли был направлен к Тамитаве в начале июня с целью потребовать возмещения вреда, и когда этого не случилось, англо-французская эскадра предприняла бомбардировку. (См.: Оливер; «Меморандум морехода Джейкоба Хеппика губернатору Маврикия» и «Ежегодный реестр».) (Комментарии редактора рукописи).

898

Слава (фр.).

899

Эй, мы друзья! Бога ради, мы англичане! Да здравствует Франция! (фр).

900

А, ворюги! (фр.).

901

Жаба (фр.).

902

«Сердечное согласие», или Антанта, – союз, заключенный между Англией и Францией в 1904 г.

903

Убийца! (фр.).

904

Неудачная атака форта Тамитаве десантными партиями с англо-французской эскадры проходила в точности, как описывает ее Флэшмен. Под ураганным картечным и ружейным огнем штурмующие прорвались сквозь внешний палисад, овладели батарей и заклепали ее пушки, но не сумели взять основной форт и после ожесточенной схватки отступили. Потери англичан – четверо убитых и двенадцать раненых, у французов – семнадцать и сорок три человека, соответственно. Во время артиллерийской дуэли с фортом «Зеле» и «Берсо» лишились стеньг.

Инцидент с флагом тоже имел место, но не все его детали ясны. Видимо, флаг был сбит выстрелом с внешней стены, но малагасийский воин успел подхватить его за древко. Знамя снова упало и было подобрано английским мичманом и двумя матросами; прямо под вражеским огнем между французами и британцами вспыхнула распря, тянувшаяся, пока кто-то – «Ежегодный реестр» называет имя лейтенанта Кеннеди, но Флэшмену наверняка лучше было знать, – не нашел кардинального решения проблемы, разрезав флаг пополам. Французскую часть украшала надпись «Ранавалуна», английскую – «Мандзака». В результате бомбардировки выгорела большая часть города Тамитаве. (Комментарии редактора рукописи).

905

После продолжительного периода волнений и стычек в Пенджабе, в декабре 1845 года сикхи вторглись на территорию, контролируемую англичанами, и началась Первая сикхская война. (Комментарии редактора рукописи).

906

Речь идет о балладе шотландского поэта Томаса Кэмпбелла. Дочь лорда Аллина сбежала со своим юным возлюбленным. Спасаясь от преследования рассерженного отца, влюбленные отправились на лодке по бурному озеру и погибли прямо на глазах у безутешного родителя.

907

Крикет – вид спорта, в котором используются бита и мяч. Игра проходит между двумя командами по 11 игроков в каждой. Цель игры – заработать больше очков-пробежек («runs»), чем команда противника. Матч состоит из одной или нескольких частей, каждая из которых называется иннингом («innings»), или хэндом («hand»). В каждом иннинге одна команда отбивает, а другая подает по одному разу. В крикет обычно играют на траве. Поле для игры в крикет представляет собой овальную площадку («cricket field»), в центре которого находится полоса земли («cricket pitch») длиной 22 ярда (20,12 метра). На каждом конце полоски земли в поле воткнуты три столбика, сверху на которые положены две небольшие деревянные перекладины. Эта конструкция называется калиткой («wicket»). У каждой калитки с битами в руках находятся игроки отбивающей команды. Игрок подающей команды, называемый подающим («bowler»), кидает мяч, находясь рядом с одной из калиток, в сторону другой, стараясь при этом в нее попасть. Игрок отбивающей команды («batsman», также «batter»), стоящий рядом с калиткой, старается ее защитить, используя биту. Если бьющий игрок отражает мяч, он может бежать к противоположной калитке. Его товарищь, стоящий у другой калитки, бежит ему навстречу, стараясь занять место отбивающего. Каждая такая пробежка приносит очко отбивающей команде. В поле располагаются остальные члены подающей команды, называемые полевыми («fielders»): ближе всех к калитке находится кипер («wicket-keeper»), остальные рассредотачиваются на разном от нее расстоянии. Они стараются поймать мяч и вернуть его к одной из калиток. Если мяч попал в калитку в тот момент, когда хотя бы один из бегущих игроков находился между калитками, то этот бегущий игрок выходит из игры и его место занимает другой игрок отбивающей команды. Отбивающий выходит из игры также, если он не смог защитить свою калитку от мяча во время подачи или мяч был пойман игроком подающей команды после того, как отбивающий отбил мяч или коснулся мяча битой, до того как мяч ударился о землю. Когда 10 игроков отбивающей команды выведено из игры, иннинг заканчивается и команды меняются местами. Многодневный матч обычно состоит из одного или двух иннингов (обычно на два иннинга отводится 5 дней). Команда, набравшая больше пробежек по завершении матча, объявляется победителем.

908

И среди прочих Сулейман Усман. Брук преследовал его до Малуду, что в Северном Борнео, в августе 1845 года, спустя каких-то несколько недель после спасения Флэшмена с Мадагаскара, из чего следует, что, потеряв Элспет, Усман вернулся в родные воды. Он явно пребывал в Малуду, когда английская эскадра адмирала Кокрейна атаковала и уничтожила город. Один из рапортов сообщает, что Усман был ранен, возможно, даже убит в бою. По крайней мере, больше о нем уже ничего не было слышно. – Примеч. Дж. М. Ф.

909

«Жуткая Ранавало» (фр). Из речи в палате депутатов, Париж, 1884 г. – Примеч. Дж. М. Ф.

910

Он был опубликован в 1971 г. под названием «Флэш без козырей». – Примеч. Дж. М. Ф.

911

«Подземная Железная дорога» («Подземка») – подпольная организация, действовавшая в США в 1830–1860 гг., которая занималась нелегальной переправкой негров-рабов в свободные северные штаты и Канаду. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. переводчика.

912

То есть хорошо говорить на местных наречиях (британский армейский сленг). – Примеч. Дж. М. Ф.

913

Буквально: «белый глаз», то есть белый человек. – Примеч. Дж. М. Ф.

914

Белгрейвия (Белгравия) – фешенебельный район в Лондоне.

915

«Тревеллерз» (путешественники, англ.) – престижный лондонский клуб; его членами являются многие английские дипломаты и бизнесмены; обязательное условие членства – поездка не менее чем за 500 миль от Лондона.

916

Драгоман – переводчик с восточных языков.

917

Хелен Хант Джексон, автор книги «Столетие бесчестия», борец за права индейцев и суровый критик американской индейской политики. (Комментарии редактора рукописи).

918

В оригинальном тексте Флэшмен везде использует архаичную форму – «каманчи» (Cumanches).

919

Отсюда, как и еще из одного собственного свидетельства автора, следует, что этот раздел мемуаров был написан в 1909 или 1910 году. (Комментарии редактора рукописи).

920

Cтарое название американского флага.

921

Побланас (исп.) – селянки.

922

«Иногда и добрый наш Гомер дремлет» (лат.). В смысле: «На всякого мудреца довольно простоты». – Примеч. Дж. М. Ф.

923

«Все свое ношу с собой» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

924

Американский мятный коктейль.

925

«Тот, кто злоумышляет против другого, сам часто готовит свою гибель» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

926

«Никто не изображает печаль так хорошо, как тот, кто внутри испытывает радость» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

927

Ветхозаветный царь амалекитян; был побежден и взят в плен царем Саулом и умерщвлен затем пророком Самуилом.

928

«Я – впереди, ты – вослед: в этом – спасенье твое», Овидий. – Примеч. Дж. М. Ф.

929

«Желаю безмерно оплаканным быть» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

930

По английскому обычаю, хозяин наливает портвейн гостю, сидящему справа, потом передает графин соседу слева, и далее графин движется от гостя к гостю по часовой стрелке.

931

«Получи!»(лат.)

932

Английское общество трезвости, основанное в 1847 г.

933

«Люди чаще действуют, исходя из привычек, нежели из рассудка» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

934

«Любовь взыскует оружья», (Вергилий). – Примеч. Дж. М. Ф.

935

Уз (Грейт-Уз, «Старая Западная Река») – главная водная артерия Восточной Англии.

936

Популярная в Викторианскую эпоху песенка про охотника.

937

«Нет, не завидую я, – скорее удивляюсь» (Вергилий). – Примеч. Дж. М. Ф.

938

«Весна не бывает вечной» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

939

Последний удар, так называемый «удар милосердия» (фр.).

940

В курсе (фр.).

941

«Тридцать девять статей» – изданный в 1563 г. документ, заложивший основы религиозной доктрины англиканской церкви.

942

«Свиней», то есть полицейских. Очень любопытный пример того, как сленг способен повторяться спустя века. Считалось, что этот термин является порождением 1960—1970-х гг. и был в ходу по преимуществу у протестных групп. На деле же он существовал еще в дофлэшменовские времена, но затем исчез из жаргонного употребления более чем на столетие. (Комментарии редактора рукописи).

943

«Свинья из стада диавола» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

944

«Доброе вижу и приемлю, но следую дурному, которое призираю» (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

945

На троих (фр.).

946

То есть имеющих одну восьмую часть негритянской крови.

947

Новый Орлеан (местн. диалект).

948

Верхняя палуба речного парохода.

949

Небольшой аккордеон.

950

Напиток из хереса с сахаром, лимоном и льдом.

951

Чернокожий мастер Хайрем Янг являлся выдающимся каретником и экспертом по транспорту в Индепенденсе. Полковник Оуэнс был одним из уважаемых жителей этого города. Рейсы дилижансов до Санта-Фе открылись примерно в это время, и вполне возможно, что один из новейших дилижансов был в частном порядке продан каравану Сьюзи, и по самой высокой цене, без сомнения, поскольку Оуэнс не преувеличивал, описывая их достоинства. Но скоростное путешествие на них сулило все, кроме комфорта. Полковник Генри Инман в своей книге «Старая дорога на Санта-Фе» (1896) описал свои ощущения от этой безостановочной поездки, когда лошадей меняли через каждые десять миль, чтобы поддерживать высокую скорость. К тому же оно происходило намного позже, когда территория стала не столь опасной и покрылась сетью почтовых станций, и доехать из Вестпорта до Санта-Фе стало возможно за две недели – при условии, что погода и индейцы не помешают. Упоминаемая Флэшменом экипировка из четырех револьверов и многозарядной винтовки была обычной для охраны дилижансов. (Комментарии редактора рукописи).

952

Имеется в виду американо-мексиканская война 1846–1848 гг.

953

Рекламная афиша в лавке полковника Оуэнса являлась, видимо, одной из версий объявления, появившегося в газете «Нью-Йорк Геральд» в декабре 1848 года, где эмигрантам давали советы по приобретению оборудования для золотодобычи, а заодно и надгробных памятников. (Комментарии редактора рукописи).

954

Гринхорн – новичок (жаргон Дикого Запада).

955

Диалект охотников Скалистых гор, получивший свое название от сочетания двух бывших в большом ходу у трапперов слов: «plug», означающего плитку жевательного табака, и «plew» – цельная шкурка бобра.

956

«Оловяннобрюхие» (Tin-Вellies) – прозвище английских гвардейцев Тяжелого драгунского полка.

957

На протяжении всех своих мемуаров Флэшмен никогда не упускает возможности «козырнуть именем». В этой связи удивительно, что он так и не удосужился разузнать, как звали фронтирщика в мундире лейб-гвардии, устроившего ему из-за Вуттона такую экзаменовку. Почти не подлежит сомнению, что это был знаменитый скаут Джим Бриджер. Известно, по крайней мере, что он получил в дар от своего друга, шотландского спортсмена и путешественника сэра Уильяма Драммонда Стюарта, кирасу и каску лейб-гвардейца, и существует рисунок, на котором Бриджер облачен в них. Вполне естественно предположить, что мундир также достался ему в подарок и сохранился до 1849 г. Находился ли Бриджер в Вестпорте в конце мая – начале июня 1849 г., доподлинно неизвестно; ходили слухи, что он купил там в 1848 г. участок земли и провел следующую зиму в западном форте, носившем его имя. О передвижениях Джима в последующие месяцы достоверных сведений не сохранилось. В середине июня 1849 г. он точно был в форте Бриджер – эмигрант по имени Уильям Келли оставил в своем дневнике запись о встрече там с великим скаутом. Вполне возможно, что до этого Бриджер мог побывать в Вестпорте.

Нарисованный Флэшменом портрет высокого, добродушного и терпеливого человека очень подходит под описание Бриджера, так что мы вправе сделать вывод, что Флэшмен, сам того не зная, повстречал именно этого легендарного героя Дикого Запада. См.: Г.М. Додж «Джеймс Бриджер» (1905); Дж. Сесил Олтер «Джеймс Бриджер» (1925); а также М.Р. Портер и О. Дэвенпорт «Шотландцы в оленьих рубахах» (1963). (Комментарии редактора рукописи).

958

Суждение Флэшмена было совершенно верным. Уступая в славе Карсону или Бриджеру, Риченс Лэйси Вуттон, известный также под прозвищем «Дядя Дик», не имел себе равных среди трапперов, скаутов и бойцов с индейцами тех дней. Всю свою жизнь провел он среди прерий и гор, и вполне вероятно, что никто лучше него не знал тропу Санта-Фе. Доброжелательный и немного эксцентричный, он носился с идеей организации на этой тропе, в проходе Ратон на границе между Колорадо и Нью-Мексико, пункта по сбору дорожной пошлины. Вуттон вел разведку дороги через возвышенность, и хотя ему пришлось приложить немало усилий, убеждая путешественников в необходимости этого пункта («я не опасаюсь сопротивления со стороны индейцев… по мере их продвижения пункт будет переноситься им вслед, и все прочие мелочи, к которым можно прибегнуть, чтобы поторопить их, я осуществлю быстро и весело»), затея эта окончилась провалом. Он дожил до глубокой старости, и память о нем увековечена на табличке, прибитой к скале в том месте, где современное шоссе пересекает возвышенность Ратон. См. книгу Инмана; а также «Дядя Дик Вуттон» Г. Л. Конарда (1890). (Комментарии редактора рукописи).

959

«Ранние годы». Употребление этого термина Флэшменом в предыдущих пакетах вызвало такое количество вопросов читателей, что есть, похоже, смысл посвятить ему отдельный комментарий. Другая литературная аллюзия известна из книги Этельреды Льюис «Торговец Горн», где термин соотносится с 1870-ми годами на Берегу Слоновой Кости. Мой отец употреблял его, говоря об истории поселений в Восточной Африке. Надо полагать, он использовался для обозначения «периода первопроходцев» и являлся частью имперского жаргона, давно вышедшего из моды. Применение этого термина Флэшменом неизменно соотносится с первой половиной XIX века, чаще всего с сороковыми годами. (Комментарии редактора рукописи).

960

Джон Чарлз Фримонт (Фремонт) (1813–1890) – американский путешественник, военный и государственный деятель. В конце 30-х и 40-е годы XIX в. провел ряд исследовательских экспедиций на малоисследованные земли к западу от Миссисипи. Добытые им сведения сыграли большую роль в освоении Запада. В 1849 году издал «Путеводитель для эмигрирующих в Калифорнию».

961

Несколько высокомерная характеристика одного из столпов освоения Нового Света, сэра Александра Маккензи (1755–1820), первым пересекшего материковые земли Северной Америки в 1793 г. Но заявление Флэшмена о размытости представлений об американском Западе, даже в середине прошлого века, вполне соответствует действительности. Капитан (впоследствии генерал) армии США Р.Б. Мерси, сопровождавший эмигрантов от форта Смит в нижнем течении Арканзаса до Санта-Фе в 1849 г. писал в своем рапорте, что ему были сообщены «совершенно неверные» сведения о предстоящем маршруте. «На лучших из карт, какие мне удалось разыскать», были обозначены горы и пустыня, о которых говорит и Флэшмен. На деле они находились совсем не там, и Мерси пишет, что никогда не видел местности, более подходящей для путешествия на фургонах (cм. рапорт Мерси о поездке Южным маршрутом в т. XIV «Документов сената»: 1-я сессия 31-го Конгресса, 1849–1850.

Также не стоит сильно винить Флэшмена за утверждения, что территория за Миссисипи в целом была плохо изучена. Маршруты Санта-Фе и Орегонский были исхожены вдоль и поперек, трапперы и торговцы со времен Маккензи и Льюиса с Кларком проникали в самые отдаленные уголки континента, американская армия совершала марши к Мексике и Тихому океану по южным дорогам, но для эмигрантов этот край оставался терра инкогнита. У редактора есть две карты, выполненные очень уважаемыми географами в период между 1845 и 1853 гг. – западные территории нанесены на них совершенно неверно. И даже Американский атлас Джонсона и Уорда 1866 г. издания, на взгляд современных картографов, показался бы крайне причудливым документом. При рассмотрении Запада на всех трех этих картах создается ощущение вопиющей необжитости страны, ее огромные пространства размечены только реками, горами и эпизодически встречающимися фортами и поселениями. Но тут нельзя упускать из виду, насколько внезапно возник американский Запад. Мы не погрешим против истины, утверждая, что за пятьдесят лет совершенно дикая территория превратилась в обжитую местность. Вполне вероятно, что кое-кто из пересекавших прерии ребенком во время золотой лихорадки успел дожить до того, чтобы смотреть программу об освоении Запада по телевизору. Но даже это не сравнится с теми печальными чувствами, которые испытывал старина Бронко Чарли Миллер, проезжая мимо заправочных станций и кинотеатров там, где когда-то скакал почтальоном службы «Пони-экспресс». (Комментарии редактора рукописи).

962

Краткое резюме Флэшмена в отношении американо-мексиканской войны и пересмотра границ нуждается в небольшом дополнении. До 1845 года западная граница США проходила по рекам Сабин и Ред-ривер, окаймляющим Техас, затем поворачивала строго на север к Арканзасу и, следуя ему, к Скалистым горам. Далее граница шла по Континентальному водоразделу вплоть до рубежа Канады, проходящего по 49-й параллели.

В 1845-м Техас был аннексирован, а в следующем году, в результате соглашения с Англией, Орегон сделался полностью американским. В результате Мексиканской войны (1846–1848 гг.) Мексика вынуждена была уступить США территории к северу от рек Рио-Гранде и Хила. Таким образом, практически установились границы США, существующие и по сей день. Единственное изменение произошло в связи с так называемым Приобретением Гэдсдена в 1853 г., когда Штаты купили участок между Хила и современной границей Мексики. Так что во времена Флэшмена именно Рио-Гранде и Хила обрамляли владения США, если можно назвать их владениями – американские власти только-только начали появляться на уступленных территориях, да и сами границы были окончательно установлены лишь с завершением работы Комиссии по границам в начале 1850-хх гг. Не менее справедливым является замечание Флэшмена, что Нью-Мексико по характеру оставался совершенно мексиканским. (Комментарии редактора рукописи).

963

В Дублинском замке располагалась английская администрация, управляющая островом.

964

Отличительной чертой Десятого гусарского были цепочки на портупее.

965

«Зеленые рукава» – фольклорная песня, известная с XVI века. Ее авторство приписывают английскому королю Генриху VIII.

966

Все, дружно (лат.).

967

Существует множество источников, рассказывающих о путешествии на фургонах и вообще о жизни первопроходцев в прериях. Они сообщают нам намного больше деталей, нежели Флэшмен, но данные им описания вполне согласуются с ними. Его рассказ о Вестпорт-Индепенденсе в высшей степени точен, включая указания на стоимость фургонов, припасов, размер платы охране и погонщикам, так же достоверно описание того пестрого люда, что собрался там весной – летом 1849 г. Единственный пункт, в котором он слегка «плавает», – это внутренняя планировка той местности, которая впоследствии образовала Канзас-Сити. Да и за кларет в Сент-Луисе он переплатил. Что касается подробностей путешествия, то Флэшмен вполне точно описывает устройство каравана, порядок, снаряжение, организацию охраны и т. д. Самым авторитетным источником является книга Фрэнсиса Паркмена «Орегонская тропа» (1847), но есть и другие, включая «Путешественника по прерии» Мерси (1863), «Торговля в прериях» Джозайи Грегга (1848), «Приключения на тропе Санта-Фе» Дж. Уэбба (1844–1847, изд. Ральфа Бибера), «Уа-то-Йа и тропа Таос» Льюиса Гаррарда (1850). Особо хотелось бы подчеркнуть «Приключения в Нью-Мексико и в Скалистых горах» Дж. Ф. Ракстона (1847). Полковник Инман бесподобен по части описания снаряжения и обустройства караванов на тропе Санта-Фе. (Комментарии редактора рукописи).

968

Милиция – нерегулярные вооруженные формирования, используемые как для военных целей, так и для поддержания общественного порядка.

969

Эта загадочная ремарка явно соотносится с событиями в Нью-Йорке в мае 1849 г., когда потребовалась милиция, чтобы усмирить толпу, взбунтовавшуюся в связи с выходом актера Макриди в роли Макбета на сцену театра Астора. Вряд ли Сьюзи могла думать о повторении подобных общественных беспорядков применительно к охране фургонов, но ее консервативный ум вполне способен был провести параллель. Бунт оказался кровавым: открыв огонь по толпе, милиция убила двадцать человек (см.: М. Майниджроуд «Легендарные сороковые», 1924). (Комментарии редактора рукописи).

970

Среди народа сиу, важной группой которого является племя брюле, или сичангу («Обожженные Бедра»), наличие и расположение перьев на голове наделено очень большим смыслом. Орлиное перо обозначает снятый скальп, перо с красными точками – убитого врага (если на пере зарубка, то врагу перерезали горло). Поскольку наивысшей доблестью является «посчитать „ку“» – коснуться врага, но не обязательно убить его, – перья рассказывают также о порядке, в котором храбрец возложил руку на противника: зарубка на одной стороне пера свидетельствует, что он коснулся тела третьим, зарубки на обоих сторонах – четвертым, голое перо с одним хохолком – пятым. Расщепленное перо говорит о ране, так же как красный отпечаток ладони на рубахе воина, черный – об убийстве врага. О Пятнистом Хвосте* из брюле, с которым повстречался Флэшмен, рассказывали, что он 26 раз посчитал «ку»; ходили слухи также, что на его счету около ста снятых скальпов, но это, думается, преувеличение даже для одного из величайших воинов народа сиу. Есть сведения, что его раньше звали Прыгающий Бизон, но он сменил имя, когда еще мальчиком получил от белого траппера в дар хвост енота и стал носить его на голове. Этот хвост он носил еще и в 1850-е гг.

См.: Джордж Хайд «Народ Пятнистого Хвоста. История брюле-сиу» (1961); Ф.У. Ходж. «Справочник по американским индейцам» в 2-х тт. (1907–1910); и величайшую энциклопедию по индейским народам, «Историческая и статистическая информация, касающаяся… индейских племен США» Г. Р. Скулкрафта в 6 тт. (1851–1860). Также рекомендуем «Письма и записки о нравах, обычаях и состоянии североамериканских индейцев» (1841) Джорджа Кэтлина – самого знаменитого художника индейской жизни. Его труд пережил множество переизданий и является непременным для того, кто хочет знать, как выглядели индейцы той поры. Далее: Р. Додж «Наши „Дикие индейцы“ (1883); Ч. Браунелл „Индейские народы Северной и Южной Америки“» (1857).

Меньше всего затруднений представляет вопрос, что делал Пятнистый Хвост так далеко на востоке в это время: тем летом сиу выслеживали пауни и вполне могли углубиться до Неошо.

*Пятнистый Хвост – выдающийся человек, вождь брюле, славился как один из лучших воинов сиу в 1840—1850-е гг. Уже в молодости он насчитал на врагах 26 «ку», а к концу жизни к его боевой рубахе было прикреплено более ста вражеских скальпов. Когда индейцев преследовали за уничтожение отряда лейтенанта Грэттена, который был вырезан отрядом брюле под началом вождя Атакующий Медведь в 1854 г., Пятнистый Хвост и еще четыре воина согласились «отдать свои жизни ради блага племени» и сдались, распевая песню смерти. Хвоста поместили в форт Ливенворт, где, по его словам, он выучился английскому и пришел к мысли о бесполезности попыток сопротивления белому человеку. Позднее, став вождем брюле, Пятнистый Хвост сделался убежденным сторонником мира и согласия, и, по утверждению его биографа Хайда, путем убеждения добился для сиу большего, нежели военные лидеры путем войны: «Вероятно, он был величайшим вождем сиу своего времени… (и) справился со своей ролью лучше, нежели прочие их предводители».

Пятнистый Хвост был очень умным, приятным в общении и удивительно привлекательным человеком. На картине Г. Юлка, написанной в 1877 г. изображено волевое, добродушное лицо, которое вполне могло внушить Флэшмену ревность. Епископ Уиппл назвал его «образцом мужественной красоты с проницательными глазами». Вождь был наделен также своего рода остроумием. Во время обеда в Белом доме он обронил, что у белых прекрасные типи, и президент Грант заверил его, что, если вождь займется сельским хозяйством, правительство США построит для него самый лучший типи. Пятнистый Хвост ответил, что, когда у него будет такое же типи, как Белый дом, он подумает о занятии фермерством. В 1877 г. отчасти именно благодаря его усилиям Бешеный Конь согласился сдаться, и, возможно, именно за это, как и в целом за «невраждебную» политику, вождь был убит спустя четыре года соплеменником по имени Вороний Пес. См.: Хайд «Пятнистый Хвост», также книги Данна и Пула. (Комментарии редактора рукописи).

971

Язык жестов, играющий столь значимую роль среди кочевых племен, не имеющих общего языка общения, получил у индейцев Северной Америки развитие, не знающее аналогов у других народов. Это был вовсе не набор элементарных символов, а высокоразвитая речевая система, с помощью которой «говорящий» мог довольно свободно оперировать фактами и идеями. Некоторые жесты – благодаря кинематографу – очень хорошо известны. Например, открытая ладонь, проведенная от груди вперед, означает «хорошо». Но вот пример того, как много информации может быть сообщено при помощи простых жестов: правая ладонь ребром вниз означает «лошадь»; в совокупности с поднятым большим пальцем – «лошадь со всадником»; гнедая лошадь обозначается прикосновением к щеке, черная лошадь – указанием на любой черный предмет поблизости; чтобы сказать «лошадь пасется», надо опустить пальцы и подвигать ими из стороны в сторону. Соедините это все вместе – а все авторитетные источники говорят о скорости и грации, с которой происходил обмен жестами – и вы в один миг скажете, что гнедая лошадь, со всадником или без, пасется на траве. Не исключено, что для этого вам потребуется даже меньше времени, чем когда мы пользуемся словами.

См.: Маллери «Язык жестов у североамериканских индейцев» (1-й американский отчет Бюро этнологии США, 1879–1880), а также упомянутые выше работы Скулкрафта и Ходжа.

Флэшмен упоминает про жест «шайены»; также в тот день он мог видеть жест, обозначающий сиу – режущее движение поперек горла; пауни – прикосновение щепотью к голове (то есть «люди волка»); арапахо – зажатый нос (их прозвали «вонючими»); команчи («змеи») – извивающаяся рука. См.: Мерси. «Тридцать лет армейской жизни на Границе» (1886). (Комментарии редактора рукописи).

972

Ракстон в своих «Приключениях» дает красочное описание подобного состязания в поедании пищи. (Комментарии редактора рукописи).

973

Ярко-красная краска.

974

Образ и репутация американского индейца за последние несколько десятилетий претерпели серьезные изменения: из жестокого и коварного злодея времен освоения Запада он превратился в героя-патриота. Маятник моды имеет тенденцию колебаться очень сильно, и, огульно отвергая мнение Вуттона и его современников, мы можем впасть в такое же заблуждение, как и безоговорочно соглашаясь с ним. Без сомнения, фронтирщики индейцам не доверяли и, как правило, недолюбливали их. Есть свидетельства, что Кит Карсон, более образованный, чем большинство прочих, говаривал: «Я не верю ни одному из них»; Джим Бриджер называл сиу «лживыми и подлыми». Джим Бейкер, трезвомыслящий и уважаемый горный охотник, выразил в беседе с Р.Б. Мерси таковое мнение: «Они испокон веку страшные негодяи, и по мне, только наполовину люди. Видали вы людей, которых ты кормишь, поишь и привечаешь в своем доме, но стоит тебе отвернуться, как они уведут твоих лошадей или стащат все, что попадет под руку. Нет-нет, это не всегда. Они могут чувствовать благодарность и добром встретят тебя в своем вигваме. Но инджин никогда не постесняется обжулить тебя. С ними бесполезно говорить о совести. Они не знают такого слова. Это лживые подонки, и ты не добьешься от них порядочности, пока не задашь им трепку по первое число. Они не понимают манер белых людей и не собираются учиться. Если ты с ними мягок, они думают, что ты их боишься».

Мнение знатока. Но то, что индейцы думали о Бейкере и его белых приятелях-фронтирщиках, столь же показательно. Нам известно, какую оценку поздние индейские вожди давали американской армии и правительству, и у них были на то основания. Вполне вероятно, Бейкер был прав, утверждая, что понятия индейцев о морали и совести сильно отличались от понятий белых людей. Для сиу так же трудно было усвоить идею европейцев о неприкосновенности частной собственности, как для белого нелегко было принять обычай не убивать врага в битве, а считать на нем «ку». Правильнее всего признать, вслед Флэшмену, что у обоих сторон были слишком разные понятия о морали, и покончить с этим. Но в одном Вуттон совершенно прав: путешественнику не стоило терять бдительности, даже с явно мирными индейцами, – существует масса свидетельств, что они вели себя, по меньшей мере, непредсказуемо, напоминая в этом, кстати сказать, шотландских горцев. См.: Мерси «Тридцать лет…». (Комментарии редактора рукописи).

975

Выражение «этот малый скис» в данном контексте означает «стал совсем плох» и является образчиком того, что Флэшмен называет говором «плаг-а-плю» – от распространенной среди горных охотников фразы, в которой они выражали осуждение низких цен на меха (плитка табака за шкуру). Читатели таких сочинителей-фронтирщиков, как Ракстон, Мерси, Гаррард и Паркмен, а также тогдашних авторов вроде Майн Рида и Баллантайна, должны быть знакомы с этим диалектом. Помимо специфических выражений, для него были характерны некоторые особенности произношения: прежде всего редукция долгих «э» и «е» в короткое «э». Скорее всего, это видоизмененный диалект, имевший хождение в приграничных штатах, откуда и вышли многие из горных охотников. Как и в случае с большинством американских наречий, истоки «плаг-а-плю» произрастают от восточноанглийских, пуританских и западных корней, и в него внесли свой вклад североанглийский, шотландский и ольстерский говоры. Для чужака он звучал дико, и кое-кто высказывал подозрения, что «горцы» специально прибегают к нему, ради развлечения, в то время как большинство из них могло при желании разговаривать на правильном английском, без всякого акцента. Во многих смыслах они могли быть неотесанными, но многочисленные записи их речей позволяют сделать вывод, что по части уважения к грамматике и правильности построения выражений эти «дикари» могли посрамить большинство современных англичан и американцев. Стоит добавить, что среди них встречалось немало опытных лингвистов, знакомых, по меньшей мере, с испанским или французским, помимо различных индейских языков. (Комментарии редактора рукописи).

976

Оздоровительные путешествия в прерии не являлись столь редкими, как представлял себе Флэшмен: даже в более ранние времена воздух Колорадо и Нью-Мексико заставлял страдающих легочными заболеваниями отравляться на запад. А.Б. Гатри-младший в своих примечаниях к недавнему изданию «Уа-то-Йа» пишет, что Гаррард мог предпринять свою поездку по причине слабого здоровья. (Комментарии редактора рукописи).

977

Есть предположение, что выражение ведет начало именно от караванов, где капитана (или, как позднее его часто называли, майора) избирали голосованием все присутствующие. Кандидаты становились на расстоянии друг от друга, а их сторонники пристраивались в хвост своему избраннику. Вся соль в том, что по мере роста «хвоста» кандидат вынужден был бежать вперед, чтобы дать хвосту место. Как бы то ни было, эти компании эмигрантов часто получали названия по именам своих капитанов, иногда же присваивали себе более живописные прозвища: 26 мая 1849 г. в Санта-Фе прибыли «Компания Черной Реки», «Западные бродяги» и «Нью-йоркские никербокеры».

См. «Мерси и „Золотоискатели“» Гранта Формена (1931) – великолепный труд, содержащий отрывки из рапорта и заметок Мерси, а также из писем «первопроходцев сорок девятого». (Комментарии редактора рукописи).

978

Гауда – беседка на спине у слона, где размещаются охотники.

979

Распутниц (фр.).

980

Для других (фр.).

981

Память сыграла с Флэшменом злую шутку. Каков бы ни был репертуар Клеонии, он не явно не мог включать песню «Суони-ривер», больше известную как «Старики дома», поскольку Стивен Фостер сочинит ее только два года спустя. Быть может, это была похожая тихая, меланхоличная песня, например, что-нибудь духовное. Упоминание несколько выше песни «Эх, Сюзанна!» тоже принадлежащей Фостеру, справедливо – он издал ее в 1848 г., и песня мигом стала чуть ли не гимном «пионеров сорок девятого», сочинивших на ее мелодию множество своих куплетов, включая и процитированные Флэшменом. (Комментарии редактора рукописи).

982

«Но разве не естественно» (фр.).

983

«Ars Amatoria» («Наука любить») – эротическая поэма Овидия.

984

Для обозначения людей, обслуживающих мулов, Флэшмен без разбора употребляет термины «аррьеро» (погонщик мулов) и «саванеро» (ночной пастух). (Комментарии редактора рукописи).

985

Сэр Ричард Фрэнсис Бертон (1821–1890) – британский путешественник, писатель и дипломат, автор классического английского перевода сказок «Тысячи и одной ночи».

986

Травуа – волокуша индейцев Северной Америки. Основой травуа служили две перекрещенные верхними концами жерди, закреплявшиеся на спине лошади.

987

Эпидемия холеры 1849 года очень свирепо прошлась по южным шайенам, будучи занесена к ним, видимо, эмигрантскими караванами с Орегонской тропы. Умерла почти половина племени. См. «Форт Бент» Дэвида Лавендера (1954), а также «Историю Невады, Колорадо и Вайоминга» Г.Г. Бэнкрофта (1889) из XX тома замечательной серии о Западных штатах. Подобно книгам Скулкрафта, Ходжа, Паркмена и Кэтлина, труд Бэнкрофта просто бесценен для тех, кто изучает историю Дикого Запада. (Комментарии редактора рукописи).

988

Цитата из стихотворения английского поэта Джона Донна (1572–1631) «Человек – не остров».

989

Выражение «тощий бык» означает «голодные времена», поскольку мясо бизона-самца уступало мясу самки, особенно когда бык сам недоедал. Термин «жирная корова» на прерийном жаргоне означал изобилие пищи. (Комментарии редактора рукописи).

990

Современный посетитель верховий Арканзаса будет втуне искать на карте название «Пикетуайр». Испанцы сначала назвали эту реку Лас-Анимас, но после гибели неприкаянных первопроходцев этих мест ее нарекли более подобающим именем – Эль-Пургаторио («Чистилище»). Путешественники называли ее на французский манер – «Пургатуар», что в грубом наречии англосаксонских поселенцев стало звучать (и звучит до сих пор) как «Пикетуайр». На карте же она обозначена под своим французским именем. (Комментарии редактора рукописи).

991

Стивенс-Грин – главный городской парк в Дублине.

992

Индейские дымовые сигналы содержали код: одиночный клуб означал, что замечена группа чужаков; два клуба сообщали, что они хорошо вооружены и способны оказать сопротивление. Ньюджент-Хэр сделал верное умозаключение, что одиночный клуб дыма, сообщая находящимся поблизости воинам о беззащитном караване, предвещает скорую атаку. Его неотложной заботой было помешать индейским разведчикам приблизиться и напугать тягловый скот – так они могли задержать караван до подхода главных сил. (Комментарии редактора рукописи).

993

Круглые башни, широко использовавшиеся в Англии для обороны берегов. Название пошло после взятия английскими моряками такой башни на мысе Мартелла на Корсике в 1794 г.

994

Эндрю Джексон (1767–1845) – седьмой президент США (1829–1837).

995

В ночь на 5 ноября 1605 г. группа католиков-заговорщиков, в числе коих был некий Гай Фокс, попыталась взорвать Лондонский парламент. В Великобритании в эту ночь отныне празднуют годовщину провала Порохового заговора (Ночь Гая Фокса) – пускают фейерверки, сжигают чучело Гая Фокса. Иногда, в шутку, за Гая Фокса поднимают бокал со словами: «За последнего человека, вошедшего в парламент с честными намерениями».

996

Дедвуд Дик – герой серии «десятицентовых» романов американского писателя Эдварда Уиллера.

997

Грейс Дарлинг (1815–1842) – английская девушка, которая вместе со своим отцом спасла от смерти тринадцать человек с потерпевшего крушение судна «Форфаршир».

998

Скорее всего, имеется в виду Том Фицпатрик, знаменитый пионер, являвшийся индейским агентом на территории между реками Арканзас и Платт. (Комментарии редактора рукописи).

999

«Псы», или «собаки», – военное общество в индейских племенах.

1000

Форт Бент, или Большой Приют, является, быть может, самым знаменитым форпостом Американского Запада. Он был основан тремя компаньонами фирмы «Бент, Сент-Врен и Компания»: Уильямом и Чарлзом Бентами и Сереном Сент-Вреном в 1833–1834 гг. с целью извлечь прибыль из торговли между США и Мексикой, осуществлявшейся по тропе Санта-Фе. Это был опорный узел для всей тропы, а также для южных прерий и Скалистых гор, любимое прибежище «горных людей», охотников и индейцев округи – Уильям Бент, Маленький Белый Человек, был надежным другом племен и женился на шайенке. Более десяти лет форт процветал, и на пике развития был именно таким, как описывает Флэшмен – могучая цитадель в прериях, с прекрасными комнатами, складами, лавками, кузницей, каретным двором, бильярдной и прочим. Всякий уважающий себя вестмен побывал там. В связи с упадком тропы Санта-Фе, нарастающим потоком эмигрантов и Мексиканской войной форт начал клониться к упадку, а после гибели брата Чарльза, убитого в пуэбло-мексиканском восстании в Таосе в 1847 г., Уильям в августе 1849 г. покинул форт. Последующее окружено загадкой, хотя рассказ Флэшмена наконец-то пролил свет на события.

Высказывалось предположение, что Уильям Бент, отчаявшись продать форт армии за сходную цену, 21 августа 1849 г. разрушил его, предав огню, предварительно вывезя все припасы (что опровергает Флэшмен). Иная теория, сейчас уже всеми отброшенная, заключается в том, что форт разрушили индейцы. Бэнкрофт в книге «Колорадо» (1889 г.), описывая уничтожение форта Рубидо на Грин-ривер, добавляет: «Впоследствии был также захвачен форт Бент, а его жители перебиты. Хозяева отсутствовали, и только благодаря этому не разделили судьбу своих рабочих». Флэшмен ухитряется не противоречить обеим теориям. Его история однозначно подтверждает предположение, что форт был заминирован и покинут, хотя каким образом караван Флэшмена разминулся с беглецами из форта на пути по Арканзасу к Биг-Тимберс, остается тайной; не отрицает он и версию с нападением индейцев, но без захвата и резни.

Важнейшее значение имеет учебное пособие Лавендера*, которое отвергает историю о разрушении, которой придерживались Бэнкрофт и прочие. См. также: Гаррард; Ракстон; Джордж Хайд «Жизнь Джорджа Бента» (сына Уильяма) (1967), а также буклет Американского Национального Парка «Старый форт Бента», снабженный превосходным планом и описанием строений.

По стечению обстоятельств у трагической истории Бента есть счастливый конец. Не так давно он был воссоздан в своем первоначальном виде, вернувшись к жизни хотя бы по наружности. Мельчайшие детали, вплоть до товаров в лавках и инструментов в мастерских, даже бильярдный стол ранневикторианской эпохи были тщательно восстановлены – эту реконструкцию не должен пропустить ни один энтузиаст истории Дикого Запада.

*См. «Форт Бент» Дэвида Лавендера (1954), а также «Историю Невады, Колорадо и Вайоминга» Г.Г. Бэнкрофта (1889) из XX тома замечательной серии о Западных штатах. Подобно книгам Скулкрафта, Ходжа, Паркмена и Кэтлина, труд Бэнкрофта просто бесценен для тех, кто изучает историю Дикого Запада. (Комментарии редактора рукописи).

1001

Даго – презрительное американское прозвище для испанцев и латиноамериканцев.

1002

Не путать с хорошо известным в наши дни Лас-Вегасом в штате Невада. – Примеч. Дж. М. Ф.

1003

Гостиница (исп.).

1004

Шеф (исп.).

1005

Благодаря этому мимолетному замечанию мы получаем возможность точно определить дату. Карательная экспедиция полковника Вашингтона, включавшая в свой состав полицию из состава мексиканцев и пуэбло, вышла из Санта-Фе 16 августа и вернулась 26 сентября. Получается что Флэшмен и Сьюзи прибыли в город 27 сентября 1849 г. Лейтенант Харрисон упомянут среди прочих офицеров в рапорте майора Стина о военной операции против апачей. (Комментарии редактора рукописи).

1006

Сборщика налогов.

1007

Положение дел в Нью-Мексико было именно таким, как описывает Харрисон. Как раз в неделю прибытия Флэшмена индейский агент в Санта-Фе, Дж. С. Кэлхаун, писал, что апачи, навахо и команчи совершают почти ежедневные налеты и что небезопасно отъезжать от города даже на десять миль. Четырьмя днями позже он сообщает, что проблемы с индейцами усугубляются и «вся округа нуждается в тщательной очистке». Он побуждает правительство «принести просвещение и мир… на острие штыка».

См.: Кэлхаун «Официальная переписка» (1915), под редакцией Э. Г. Эйбела. Для ознакомления с ситуацией в Санта-Фе и окрестностях см. книги Формена, Уэбба, Инмана, Мерси, а также: Бэнкрофт «Аризона и Нью-Мексико» (1889); У.У.Г. Дэвис «Эль-Гринго, или Нью-Мексико и его жители» (1857), работы Локвуда и Дж. К. Кремони «Жизнь среди апачей» (1868); Джеймс Хоббс «Вольная жизнь на Диком Западе» (1873); Ф.К. Локвуд «Индейцы апачи» (1938); Дж. П. Данн. «Бойни в горах» (1886). В качестве вымышленного, но живого отчета об экспедициях охотников за скальпами рекомендую также почитать писателя того времени, собственными глазами видевшего то, о чем он пишет. Имеется в виду капитан Томас Майн Рид и его книга «Охотники за скальпами» (1851). Рид (1818–1883) – ирландский искатель приключений, сделался писателем, журналистом и солдатом; он служил в американской армии во время Мексиканской войны и хорошо проявил себя под Чапультепеком, где получил серьезную рану. Он прославился как автор приключенческих романов и считается основателем великой викторианской школы литературы для подростков, включающей Баллантайна и Генти. (Комментарии редактора рукописи).

1008

Традиция выплат премий за скальпы уходит корнями в колониальные времена, и некоторые апологеты индейцев ухватились за этот факт как за доказательство того, что само по себе скальпирование было занесено в Северную Америку европейскими поселенцами. Приведенное здесь свидетельство (оно неизменно сопровождается отсылками к вестготам, аббату Доменеку и знаменитому отрывку про скифов из четвертой книги Геродота) настоятельно заставляет считать скальпирование самобытным обычаем американских индейцев, не нуждающимся в поощрении со стороны белых пришельцев, хотя последние потворствовали ему, когда их это устраивало, как в случае с «проейкто де герра». Заинтересованность достигалась выплатой сумм по приведенному лейтенантом Харрисоном тарифу, и в дополнение к тому добычей, которою брали у индейцев. В 1840-е гг. цены подчас поднимались до 300 долларов за скальп апача (по 250 платили в Аризоне еще в 1866 г., в Мексике премии выдавались и в 1870 г.).

Бесспорно, что охота за скальпами могла приносить существенный доход. По слухам, во время бесславной операции, упоминаемой Харрисоном, некий Джонсон (согласно разным источникам не то англичанин, не то американец) добыл несколько сотен скальпов, пригласив апачей Медных рудников Санта-Риты на пир и открыв по ним огонь из замаскированной гаубицы. Еще одним пресловутым охотником за скальпами был Джеймс Керкер, шотландец, попавший в плен к апачам и сумевший сделаться одним из их вождей. В этой роли он стал представлять собой такую угрозу, что губернатор Чиуауа назначил за его голову награду в 9000 долларов. Будучи человеком предприимчивым, Керкер договорился с мексиканскими властями насчет сбыта апачских скальпов, покинул племя и выступил против него во главе смешанной банды из двухсот американцев, мексиканцев и индейцев шауни. Живое описание рейдов Керкера оставил капитан Джеймс Хоббс, охарактеризовавший банду как «лихую шайку, от которой чертям тошно», и заметивший, что, пока обычная премия за скальп составляет 50 долларов, «они будут продолжать нападать на те индейские племена чисто развлечения ради». Упоминаемый Флэшменом Чико Веласкес тоже, по слухам, занимался этим промыслом.

См.: Дж. П. Данн. «Бойни в горах» (1886); Дж. К. Кремони «Жизнь среди апачей» (1868); Джеймс Хоббс «Вольная жизнь на Диком Западе» (1873); Ф.К. Локвуд «Индейцы апачи» (1938). В качестве вымышленного, но живого отчета об экспедициях охотников за скальпами рекомендую также почитать писателя того времени, собственными глазами видевшего то, о чем он пишет. Имеется в виду капитан Томас Майн Рид и его книга «Охотники за скальпами» (1851). Рид (1818–1883) – ирландский искатель приключений, сделался писателем, журналистом и солдатом; он служил в американской армии во время Мексиканской войны и хорошо проявил себя под Чапультепеком, где получил серьезную рану. Он прославился как автор приключенческих романов и считается основателем великой викторианской школы литературы для подростков, включающей Баллантайна и Генти. (Комментарии редактора рукописи).

1009

Мексиканских плащах. – Примеч. Дж. М. Ф.

1010

Сигара. – Примеч. Дж. М. Ф.

1011

Девушка из простонародья. – Примеч. Дж. М. Ф.

1012

Шарф, накидывавшийся на голову. – Примеч. Дж. М. Ф.

1013

Усмиренные индейцы. – Примеч. Дж. М. Ф.

1014

Виват! Давай! Эй! (исп.)

1015

Прекрасная Манола! Хорошо! (исп.)

1016

Браво! (исп.)

1017

Человек, живущий на аморальные доходы. – Примеч. Дж. М. Ф.

1018

Черное мороженое (исп.).

1019

Индейцы (исп.).

1020

Бога ради (исп.).

1021

Законодательное поле рабовладения в Нью-Мексико было в ту пору не урегулировано. Состоявшееся в сентябре 1849 года в Санта-Фе под председательством исполняющего обязанности губернатора подполковника Билла собрание из девятнадцати делегатов направило полномочного представителя в конгресс с просьбой признать эти земли в качестве штата. Миссия не увенчалась успехом, но в мае собрание одобрило конституцию Нью-Мексико, по которой рабство находилось под запретом. Но еще прежде этого южные штаты отстояли право владельцев сохранять права на своих рабов на этой территории, хотя северяне и выступали резко против. Ситуация серьезно осложнялась тем, что Нью-Мексико только что перешло под контроль военных властей США из под юрисдикции Мексики, где рабство дозволялось. См. Бэнкрофта. (Комментарии редактора рукописи).

1022

«Жила-была пастушка» (фр.).

1023

Милый (фр.).

1024

Не так ли? (фр.)

1025

«Большая река» (исп.). Полное название реки – Рио-Гранде-дель-Норте.

1026

Хорнада дель Муэрто снискал славу одного из самых опасных североамериканских маршрутов во времена Флэшмена, но и сегодня это тоже не загородная прогулка. Имея щебневое покрытие, эта дорога, обозначенная только на некоторых картах, соединяет Сан-Марсиаль и Хэтч. Редактору этих записок довелось опробовать ее только в южной оконечности, и он советует обзавестись машиной более проходимой, чем средний легковой автомобиль; также он не вполне уверен, существует ли вообще северная оконечность оной дороги. Майн Рид и Ракстон изведали на себе опасности Хорнады в 1840-е гг., как и неустрашимый Кремони, который несколько раз проходил по ней. Как-то раз последние семьдесят миль ему пришлось «промчаться во весь опор», уходя от апачей. Современный путешественник может поразмышлять над тем, что название «Переход Мертвеца», столь уместное в те годы, оказалось воистину пророческим: если бы Ракстон, Рид или Кремони могли пройти по Хорнада дель Муэрто ровно сто лет спустя, они увидели бы в восточной части горизонта грибовидное облако первого ядерного взрыва. (Комментарии редактора рукописи).

1027

Эй! Чего вам надо? Кто вы? (исп.)

1028

Друг! Не стреляйте! Я переселенец!(исп.)

1029

Подойдите! (исп.)

1030

Мексиканское блюдо из овощей.

1031

Знаменитый труд Дж. П. Данна «Бойни в Горах» (1886). – Примеч. Дж. М. Ф.

1032

Поздравляю, приятель! (исп.)

1033

Лайми – прозвище англичан.

1034

«Тинтернское аббатство» – стихотворение Уильяма Вордсворта.

1035

Колышка – морской узел для укорачивания снасти.

1036

Спасибо (исп.).

1037

Понимаешь по-испански? (исп.)

1038

Да (исп.).

1039

Большое спасибо! (исп.)

1040

C вашего разрешения? (исп.)

1041

Таунбридж-Уэллс – город-курорт в графстве Кент, Англия. Паго-Паго – город на острове Самоа в Тихом океане.

1042

Как вам угодно (исп.).

1043

Но ненадолго. Галлантин (известный также как Глантон) развил бурную деятельность по продаже скальпов властям Чиуауа, которые недоумевали, почему вопреки всем их усилиям набеги апачей даже усиливаются, а среди мексикацев и дружественных индейцев участились случаи скальпирования. Только позднее до них дошло, что ответственность лежит на самом Галлантине, который сбывал эти «невинные» скальпы под видом апачских. В 1851 г. Галлантин бежал, прихватив с собой две тысячи украденных овец. С ними он объявился в районе реки Хила, где столкнулся с индейцами юма. Вождь последних, Голый Конь, отказался заключить мирный договор и при первой возможности перебил весь отряд Галлантина, включая его самого. См.: Данн, Кремони, Бэнкрофт. (Комментарии редактора рукописи).

1044

Бронко – одна из групп чирикахуа-апачей.

1045

Почему нет? (исп.)

1046

Шайен. – Примеч. Дж. М. Ф.

1047

«О-о-о! Хоть я и в сабо!» (фр.) – припев из популярной средневековой лирической песенки «En passant par la Lorraine, avec mes sabots…» («В Лотарингии гуляла я в своих сабо…»).

1048

Хорошо! (исп.)

1049

В наши дни Флэшмен не узнал бы Медные рудники Санта-Риты, некогда служившие крепостью Мангас Колорадо и его мимбреньо-апачам и бывшие сценой печально известной «бойни Джонсона». Треугольный пресидио и остатки мексиканских строений исчезли, на их месте простирается вырытый человеком котлован диаметром почти в милю. Его стенки представляют собой примечательное чередование разноцветных слоев грунта, так как добыча меди, начатая испанцами много веков назад, продолжается и сейчас, только уже современными методами. (Комментарии редактора рукописи).

1050

Имеется в виду знаменитый английский актер Генри Ирвинг (1838–1905), обладатель весьма неприглядной внешности.

1051

Межрасовые браки.

1052

Покахонтас (ок. 1595–1617) – дочь индейского вождя, сыгравшая большую роль в налаживании мирных отношений между первыми белыми поселенцами в Америке и местными жителями.

1053

Искаженная цитата из комедии У. Шекспира «Как вам это нравится».

1054

У апачей молодые воины обычно должны были принять участие в четырех военных походах на положении подручных – разведчиков и пр. – прежде чем допускались в число полноправных воинов. И см. ниже.

Пыльца, которую использовали шаманы, представляла собой ходдентин, перемолотую пыльцу камыша. Она должна была призвать благословение Солнца на намеченное предприятие. Средство высоко ценилось апачскими воинами, неизменно бравшими его с собой на тропу войны наряду со шнурами и мешочками-талисманами, содержавшими также такие экспонаты, как веточки с расщепленного молнией дерева. Последним приписывали огромную силу, и не только среди апачей: Вальтер Скотт упоминает он них в своей «Деве Озера» (песнь 3, строфа 4). «Целебные шнуры», украшенные зачастую перьями, имели на конце маленький кружок, который прикладывали к ране или болячке, и носились на бедре. «Чесальные соломинки» представляют собой самую курьезную часть снаряжения военного отряда. Их брали с собой начинающие воины, еще не совершившие четыре похода. Обычай запрещал им чесаться пальцами, а также пить во время войны воду, касаясь ее губами. Поэтому чесались они палочками или трубочками, которые использовались также как соломинки для питья. Есть одна вещь, про которую Флэшмен не упомянул: это обычай выщипывать ресницы и брови. Кому-то может показаться странным, как сумел он сохранить растительность на лице, живя среди людей, практикующих депиляцию. Возможно, апачи удовольствовались тем, что Флэшмен брил волосы. См.: Бурк «Знахари…»; сэр Джеймс Фрейзер «Золотая ветвь» (1922). (Комментарии редактора рукописи).

1055

Явная аллюзия на «Копи царя Соломона». Монокль капитана Гуда и предсказание солнечного затмения буквально вошли в пословицу. Но задолго до Райдера Хаггарда капитан Кремони* описал, как подобное предсказание было использовано, с целью произвести впечатление на апачей. Хотя такой трюк вполне мог самостоятельно зародиться в изобретательном мозгу писателя, существует доля вероятности, что Хаггард читал Кремони и позаимствовал реальный эпизод для художественной литературы

*Джон Кэри Кремони (1815–1879) заслуживает отдельного комментария не только как первый и самый часто цитируемый специалист по апачам, но и как один из тех удивительных викторианских экстравагантных персонажей, которые так оживляли прошлое столетие. Во многих смыслах он был схож с Флэшменом, обладая своеобразным чувством юмора и выступая участником приключений столь удивительных, что в них непросто поверить. Он сражался против Кучильо-Негро с пистолетом в руках, ошарашивал апачей предсказанием солнечного затмения, мчался по Хорнаде под градом индейских стрел, стучащих по его серапе. Но вершиной всего было описание рукопашной схватки с воином-апачем: «Вся моя причудливая и бесполезная жизнь пронеслась у меня перед глазами… Быть зарезанным, подобно свинье, апачем, который выглядит таким неописуемо ужасным и дерзким». Как бывший журналист «Бостон Глоуб» Кремони превосходно умел преподнести свои истории, но как ученый, наблюдавший за жизнью апачей в течение двух лет, пока был переводчиком Комиссии Бартлетта (1849–1851), он в высшей степени заслуживает нашего уважения. Никто лучше его не знал апачей и во вражде и в мире, и кто бы ни обращался к изучению этого племени или написанию труда о нем, тот непременно начинает и заканчивает капитаном Кремони. (Комментарии редактора рукописи).

1056

«Та-а-чи», или «палатка потения», апачей представляла собой, как правило, большой навес из одеял, внутрь которого помещались раскаленные камни. Парящиеся набивались в большом количестве внутрь, а когда достигали степени, близкой к удушью, вылезали и плюхались в холодную воду. См.: Дж. Г. Бурк «Кампания против апачей в Сьерра-Мадре» (1886). (Комментарии редактора рукописи).

1057

Бас-профундо (ит.) – очень низкий, грудной мужской голос.

1058

Пеш-клитсо – золото, (букв. озн. «желтое железо»). – Примеч. Дж. М. Ф.

1059

Кла-клитсо – скорее всего медь, раз речь идет о рудниках Санта-Риты. Кла-клитсо буквально означает «ночное железо». – Примеч. Дж. М. Ф.

1060

Одно из племен апачей.

1061

Не вызывает сомнения, что Мангас Колорадо слышал про бронзовые медали, которые англичане раздавали вождям дружественных племен. Эта практика была распространена в колониальные времена во всех частях империи. Есть сведения, что такая медаль с изображением короля Георга III имелась у Сидящего Быка (вероятно, досталась ему по наследству). И когда его сиу после Литтл-Бигхорна просили убежища в Канаде, вождь предъявил медаль инспектору Северо-западной конной полиции со словами: «Мы – английские индейцы! Зачем вы отдали ту землю американцам?» (Комментарии редактора рукописи).

1062

Имеются в виду Война за независимость США (1775–1783 гг.) и англо-американская война 1812–1814 гг.

1063

В 1836 г. Техас откололся от Мексики, став независимым государством, пока в 1845–1846 гг. не вошел в состав США.

1064

Мангас (или Мангус) Колорадо (ок. 1803–1863) – предводитель мимбреньо-апачей Медных рудников Санта-Риты, являлся одним из выдающихся индейских вождей и, безусловно, самым одаренным представителем своего народа, хотя не приобрел такой известности, как его преемники. Его настоящее имя – Дасодаха (Только Он Сидит Здесь), а прозвище Красные Рукава он заработал, как считается, украв у американских путешественников кумачовую рубаху. Только Флэшмен сообщает о связи прозвища с поединком вождя со своими шуринами, о котором упоминает Кремони. Хотя Мангас был исключительно крупным и сильным, существуют различные сведения относительно его роста. Некоторые источники называют цифры вплоть до шести футов и шести или даже семи дюймов, но Кремони, встречавшийся с ним лично через год или два после Флэшмена, определяет его в шесть футов, а Джон К. Рейд, еще один очевидец, просто говорит, что он был «Очень здоровым, могучего телосложения, с подлой физиономией» (Дж. К. Рейд. «Странствия Рейда», 1858). Что не ставится под сомнение, так это сообразительность и дипломатические способности Мангаса. Кремони, хотя и не симпатизировавший характеру вождя и отмечавший, что тот не отличался большой личной храбростью, находил его человеком умным, государственно мыслящим и более влиятельным, чем любой современный ему индеец. В роли вождя мимбреньо Мангас выказал большое искусство в деле объединения народа апачей, в том числе используя матримониальные связи: три его дочери от прекрасной мексиканской сеньоры стали женами вождей кланов койотеро, чирикахуа и апачей Белых Гор. Одним из его зятьев был прославленный Кочиз. Четвертая дочь, Сонсе-аррей (Утренняя Звезда), не оставила следа в истории – поскольку не стала женой ни одного из вождей апачей, ее роль в политике оказалась, видимо, незначительной.

В то время как характер вождя вполне мог соответствовать нелицеприятному описанию Кремони, справедливости ради следует отметить, что первоначально он был вполне расположен к американцам, по крайней мере до «бойни Джонсона» в 1837 г. Вождь жестоко отплатил за это преступление, истребив несколько отрядов американских трапперов, подкарауливая караваны у Санта-Риты и в итоге вырезав почти всех жителей Медных рудников, когда те попытались перебраться в Мексику. После чего он сам обосновался у Санта-Риты и предложил генералу Керни свою помощь в войне с мексиканцами (см.: У. Г. Имори «Записки о военных изысканиях», 1848). Мангас также поддерживал дружественные отношения с членом Комиссии по границам США Бартлеттом, хотя между ними происходили иногда споры по поводу статуса мексиканских пленников апачей. Примерно в это время (менее чем за два года до встречи с Флэшменом) Мангас претерпел страшное оскорбление, резко настроившее его против белых: он был схвачен и жестоко выпорот группой американских старателей, по подозрению ли в предательстве, то ли просто со зла – это остается неясным. После этого случая вождь вел постоянную войну против американцев и мексиканцев без разбора, пока обманом не был захвачен в 1863 году в плен. Его спровоцировали оказать сопротивление, и, как многие другие индейские вожди, он «был застрелен при попытке к бегству». См. Дж. Р. Бартлетт «Личные записки и исследования» (1854). (Комментарии редактора рукописи).

1065

Джон Кэри Кремони (1815–1879) заслуживает отдельного комментария не только как первый и самый часто цитируемый специалист по апачам, но и как один из тех удивительных викторианских экстравагантных персонажей, которые так оживляли прошлое столетие. Во многих смыслах он был схож с Флэшменом, обладая своеобразным чувством юмора и выступая участником приключений столь удивительных, что в них непросто поверить. Он сражался против Кучильо-Негро с пистолетом в руках, ошарашивал апачей предсказанием солнечного затмения, мчался по Хорнаде под градом индейских стрел, стучащих по его серапе. Но вершиной всего было описание рукопашной схватки с воином-апачем: «Вся моя причудливая и бесполезная жизнь пронеслась у меня перед глазами… Быть зарезанным, подобно свинье, апачем, который выглядит таким неописуемо ужасным и дерзким». Как бывший журналист «Бостон Глоуб» Кремони превосходно умел преподнести свои истории, но как ученый, наблюдавший за жизнью апачей в течение двух лет, пока был переводчиком Комиссии Бартлетта (1849–1851), он в высшей степени заслуживает нашего уважения. Никто лучше его не знал апачей и во вражде и в мире, и кто бы ни обращался к изучению этого племени или написанию труда о нем, тот непременно начинает и заканчивает капитаном Кремони. (Комментарии редактора рукописи).

1066

Народ апачей состоит из нескольких рассеянных по Нью-Мексико, Северной Мексике и Техасу и Аризоне племен, самыми крупными из которых являются мескалеро, хикарилья, чирикахуа, хилено, мимбреньо, могольоне и койотеро, а также родственное племя кайова. Численность апачей всегда представляла собой своего рода загадку: Кремони поднимает планку до 25 тысяч, что маловероятно; Уильям Бент, основатель знаменитого форта и большой дока в индейских делах, указывается, надо полагать, более верную оценку, определяя общую их численность в пять или шесть тысяч человек. Cм.: Кремони, Скулкрафт, Ходж и ниже.

Все, что Флэшмен сообщает об апачах – их культуре, обычаях, характере, церемониях ухаживания, свадебных, похоронных обрядах, военных хитростях, – подтверждается современными источниками, в особенности книгой Кремони. См. также: Бурк «Знахари апачей» (9-й ежегодный отчет Бюро этнологии США, 1892) и прочие его труды, Бартлетт, Локвуд, Бэнкрофт, Ходж, Скулкрафт, Дж. Росс Браун «Приключения в стране апачей» (1863) и Роберт Фрезьер «Апачи резервации Белая Гора» (1885).

Пыльца, которую использовали шаманы, представляла собой ходдентин, перемолотую пыльцу камыша. Она должна была призвать благословение Солнца на намеченное предприятие. Средство высоко ценилось апачскими воинами, неизменно бравшими его с собой на тропу войны наряду со шнурами и мешочками-талисманами, содержавшими также такие экспонаты, как веточки с расщепленного молнией дерева. Последним приписывали огромную силу, и не только среди апачей: Вальтер Скотт упоминает он них в своей «Деве Озера» (песнь 3, строфа 4). «Целебные шнуры», украшенные зачастую перьями, имели на конце маленький кружок, который прикладывали к ране или болячке, и носились на бедре. «Чесальные соломинки» представляют собой самую курьезную часть снаряжения военного отряда. Их брали с собой начинающие воины, еще не совершившие четыре похода. Обычай запрещал им чесаться пальцами, а также пить во время войны воду, касаясь ее губами. Поэтому чесались они палочками или трубочками, которые использовались также как соломинки для питья. Есть одна вещь, про которую Флэшмен не упомянул: это обычай выщипывать ресницы и брови. Кому-то может показаться странным, как сумел он сохранить растительность на лице, живя среди людей, практикующих депиляцию. Возможно, апачи удовольствовались тем, что Флэшмен брил волосы. См.: Бурк «Знахари…»; сэр Джеймс Фрейзер «Золотая ветвь» (1922). (Комментарии редактора рукописи).

1067

Ур Халдейский – древний город в Месопотамии. По ряду преданий, прародина человечества.

1068

Нет ничего удивительного в том, что Флэшмен мог знать Джеронимо (ок. 1830–1909), поскольку в это время великий апач, внук вождя другого племени, обитал среди мимбреньо, переехав к своей жене Алопай. Известный под первоначальным именем Гойатлай (Тот, Кто Зевает), Джеронимо становится одним из самых яростных врагов США и Мексики. Мексиканцы убили его семью, и вождь вел на юго-западе непрестанную войну, пока кампании 1880-хх гг. под предводительством генералов Крука и Майлза не сломили окончательно сопротивление апачей. Джеронимо был сослан во Флориду, но последние дни жизни ему разрешили провести в форте Силл, в Оклахоме, где он сделался чем-то вроде туристской достопримечательности. Поскольку из всех индейцев Джеронимо фотографировали больше остальных (один раз даже привязанным к колесу фургона), имеется изобилие источников, способных подтвердить описание Флэшмена. См. «Автобиографию» Джеронимо, изданную под редакцией С.М. Баррета в 1906 г., «Апачскую кампанию на Границе с Круком» Бурка (1891) и книгу Данна. (Комментарии редактора рукописи).

1069

Возлюбленная (исп.).

1070

Трун – город в Шотландии, известный набожностью и строгими нравами жителей.

1071

Герои одноименной лирической пасторали английского поэта Николаса Бритона (1545–1626).

1072

В числе очевидцев находился Кремони – ему этот трюк продемонстрировал Быстрый Убийца, воин, которого Флэшмен упоминает в качестве друга Раззявы. (Комментарии редактора рукописи).

1073

Все, что Флэшмен сообщает об апачах – их культуре, обычаях, характере, церемониях ухаживания, свадебных, похоронных обрядах, военных хитростях, – подтверждается современными источниками, в особенности книгой Кремони. См. также: Бурк «Знахари апачей» (9-й ежегодный отчет Бюро этнологии США, 1892) и прочие его труды, Бартлетт, Локвуд, Бэнкрофт, Ходж, Скулкрафт, Дж. Росс Браун «Приключения в стране апачей» (1863) и Роберт Фрезьер «Апачи резервации Белая Гора» (1885). (Комментарии редактора рукописи).

1074

Пыльца, которую использовали шаманы, представляла собой ходдентин, перемолотую пыльцу камыша. Она должна была призвать благословение Солнца на намеченное предприятие. Средство высоко ценилось апачскими воинами, неизменно бравшими его с собой на тропу войны наряду со шнурами и мешочками-талисманами, содержавшими также такие экспонаты, как веточки с расщепленного молнией дерева. Последним приписывали огромную силу, и не только среди апачей: Вальтер Скотт упоминает он них в своей «Деве Озера» (песнь 3, строфа 4). «Целебные шнуры», украшенные зачастую перьями, имели на конце маленький кружок, который прикладывали к ране или болячке, и носились на бедре. «Чесальные соломинки» представляют собой самую курьезную часть снаряжения военного отряда. Их брали с собой начинающие воины, еще не совершившие четыре похода. Обычай запрещал им чесаться пальцами, а также пить во время войны воду, касаясь ее губами. Поэтому чесались они палочками или трубочками, которые использовались также как соломинки для питья. Есть одна вещь, про которую Флэшмен не упомянул: это обычай выщипывать ресницы и брови. Кому-то может показаться странным, как сумел он сохранить растительность на лице, живя среди людей, практикующих депиляцию. Возможно, апачи удовольствовались тем, что Флэшмен брил волосы. См.: Бурк «Знахари…»; сэр Джеймс Фрейзер «Золотая ветвь» (1922). (Комментарии редактора рукописи).

1075

Речь, без сомнения, идет о Каменном городе. Излюбленная туристами достопримечательность расположена на некотором удалении от дороги, связывающей Силвер-Сити и Деминг. Издали эти огромные каменные глыбы удивительно похожи на город из современных многоэтажных домов, но тем не менее это чисто природное явление. Впрочем, глядя на них, легко понять, почему Флэшмен пришел к умозаключению об их человеческом происхождении. (Комментарии редактора рукописи).

1076

Флит-дич – главный канализационный канал Лондона.

1077

Ага, белоглазый человек, сейчас ты умрешь! – Примеч. Дж. М. Ф.

1078

«Веселая „Аретуза“» – английская морская песня.

1079

Ложный шаг, ошибка (фр.).

1080

См. «Флэшмен под каблуком». – Примеч. Дж. М. Ф.

1081

Кристофер «Кит» Карсон (1809–1868) – проводник, разведчик, «горный охотник» и солдат является одним из великих американцев, и, судя по всем данным, даже после того как ревизионисты прочесали всю историю в поиске его грехов, в точности соответствует оценке, данной ему Флэшменом. В качестве уточнения к его рассказу следует отметить несколько пунктов: 1) Карсон с отрядом приятелей и драгун преследовал конокрадов-апачей к югу от Райадо в марте 1850 года, вернул лошадей и убил пятерых индейцев. Все полностью совпадает с рассказом Флэшмена, но возникает несколько вопросов: либо отряд Карсона углубился в своем преследовании на 200 миль к югу (что маловероятно, но не исключено), либо Флэшмен снова неверно оценил время и расстояние и, уходя от шайки апача Железные Глаза, оказался дальше к северу, чем можно судить по его сообщениям. Характер ландшафта в описании сцены, когда Железные Глаза загоняет его в угол, а Карсон спасает, заставляет предположить последнее. Возможно, бегство на север продолжалось на день дольше, чем заявляет Флэшмен. 2) Описание Карсона является точным: великому скауту было в это время сорок лет; чисто выбритый, невысокий, плотного сложения, с тихим голосом и подергивающимися серыми глазами – так описывают его очевидцы. Неграмотность Карсона вызывает сомнения: один из биографов упоминает, что Кит располагал библиотекой из сотни томов и писал четким, аккуратным почерком. Он, без сомнения, бегло говорил по-французски, по-испански и на нескольких индейских диалектах, и манера речи не позволяла представить его как необразованного человека. 3) Флэшмен пишет, что весной 1850 г. Чарлзу Карсону исполнился год. Историки указывают различные даты рождения ребенка, называя и 1849, и 1850-й. 4) Память подводит Флэшмена, когда тот называет имя охотника, сопровождавшего их в Ларами. В разных источниках оно дано как «Гудолл» или «Гудел», но никак не «Гудвин». В остальном же путешествие и его цели вполне согласуются с данными о перемещениях Карсона в этот период. Рассказ Флэшмена о Карсоне достоверен, как и эпизод с миссис Уайт и книжкой. 5) Среди прочих за Карсоном закрепилось прозвище «Нестор равнин», и вполне вероятно, что Максвелл в шутку употребил его. 6) Люсьен Максвелл (1818–1875), бывший «горец» и охотник, был близким другом Карсона, но обладал большими амбициями и способностями к выдвижению. Надо полагать, он был обаятельным пройдохой и отчаянным фронтирщиком, но в то же время сделался владельцем одной из самых обширных частных империй в истории – Земельного Пожалования Максвелла. Умер он в относительной бедности. См.: Дьюитт С. Питерс «Жизнь и приключения Кита Карсона» (1859); Ноэль Б. Джерсон «Кит Карсон» (1965); Г.Л. Картер «Добрый старина Кит»; Стенли Вестел «Кит Карсон», а также книги Инмана, Лавендера, Бэнкрофта. (Комментарии редактора рукописи).

1082

Без сомнения, имеется в виду поэма Уильяма Данбара «Timor mortis conturbat me». Карсон, который, как многие другие фронтирщики, включая Бриджера и Дэви Крокетта, имел шотландские корни, скорее всего слышал ее от своего отца, Линдси Карсона, или от дедушки с бабушкой: Уильяма Карсона, шотландца, эмигрировавшего (предположительно в 1740-е годы) в Америку из Ольстера и Элинор Макдафф из Северной Каролины. (Комментарии редактора рукописи).

1083

Не вполне понятно, какой именно форт имеет в виду Флэшмен. Первый форт Ларами – обнесенное деревянным частоколом укрепление под названием форт Уильям (он запечатлен на хорошо известной картине Э. Дж. Миллера) – был основан в 1834 г. на реке Ларами. Шесть или семь лет спустя поблизости, на реке Платт, был возведен кирпичный форт Платт. За ними последовал форт Джон, который все называли фортом Ларами и который заменил первоначальный форт Уильям. Он также был обнесен кирпичными стенами. Вскоре после посещения его Флэшменом форт был передан армии, и в нем были построены новые здания. Так что, скорее всего, речь идет о форте Джон. Сегодня форт Ларами представляет собой прелестное местечко, с прекрасно сохранившимися армейскими сооружениями, но от первоначальных фортов, возведенных «горцами» и «охотниками», не осталось и следа, и даже их местоположение точно неизвестно. Посетителям стоит учесть, что исторический объект форт Ларами не стоит путать с одноименной деревней на северном берегу реки Платт, и тем более с большим городом Ларами, расположенным южнее, ближе к Шайену. См.: Дэвид Хайэб «Форт Ларами», серия «Справочные пособия Национального парка» (1954). (Комментарии редактора рукописи).

1084

Сражение, произошедшее 22–23 января 1879 г., между англичанами и зулусами.

1085

С поличным (юридич.).

1086

Здесь: Встретят с распростертыми объятиями (фр.).

1087

Филип Шеридан (1831–1888) – американский генерал, один из военачальников северян в Гражданской войне. Убежденный сторонник борьбы с индейцами.

1088

Речь идет о Франко-прусской войне 1870–1871 гг.

1089

Кавалер Креста Виктории, кавалер ордена Бани.

1090

Свадьба Филипа Шеридана (1831–1888), знаменитого генерала Гражданской войны, и Ирен Рукер состоялась в Чикаго 3 июня 1875 г. Генерал Шерман, главнокомандующий армией США, находился в числе гостей, так же как генералы Крук и Поуп. См.: Джордж Крук «Автобиография», под редакцией М.Ф. Шмитта (1946). (Комментарии редактора рукописи).

1091

Бюро по делам индейцев – агентство Федерального правительства США внутри Департамента внутренних дел США, основанное 11 марта 1824 г. и ответственное за политику государства в отношении индейцев.

1092

Касательно цифр Бюро по делам индейцев и официального мнения той поры по индейскому вопросу, см. С. И. Де-Ланд «Войны с сиу» («Историческое собрание Южной Дакоты», т. 15). Данные о поставках оружия через Миссури можно найти в книге Бурка «Дикая жизнь в прериях» (1891) и расширенной версии мемуаров генерала Кастера «Моя жизнь в прериях» (см. ниже). (Комментарии редактора рукописи).

1093

«Inyun!» и «Hoecah!» – восклицания, выражающие удивление и изумление. – Примеч. Дж. М. Ф.

1094

Англичанин (Washechuska). – Примеч. Дж. М. Ф.

1095

Слова языка сиу приведены (в сносках) так, как записал их в своей рукописи Флэшмен. Их можно найти в дакота-английском словаре С.Р. Риггса (1890). Знатоки расходятся в понимании некоторых терминов. Например, некоторые утверждают, что и «исанханска» и «миллаханска» означают «Длинные Ножи», то есть кавалерия. Существуют также разные обозначения для термина «белый человек», и я совершил допуск, что под «исантанка» и «вашечуска» Флэшмен имеет в виду американца и англичанина соответственно. Некоторые слова я не стал снабжать сносками, ибо их значение и так хорошо понятно – скажем, «хау!» в качестве приветствия, или «вах!» как возглас, выражающий согласие. См. также: П.У. Грант «Словарь языка сиу» и У.Э. Берман «Язык сиу». (Комментарии редактора рукописи).

1096

Да? (Han). – Примеч. Дж. М. Ф.

1097

Невероятно! (Hinteh). – Примеч. Дж. М. Ф.

1098

Постой! (Anoptah). – Примеч. Дж. М. Ф.

1099

Как грустно! (Hunhe). – Примеч. Дж. М. Ф.

1100

Американцы (Isantanka). – Примеч. Дж. М. Ф.

1101

«Yun!» – восклицание, выражающее боль. – Примеч. Дж. М. Ф.

1102

Длинные Ножи, то есть кавалерия (Isanhanska). – Примеч. Дж. М. Ф.

1103

Вот так, увы! (Heh-heh). – Примеч. Дж. М. Ф.

1104

Красивая (hopa). – Примеч. Дж. М. Ф.

Слова языка сиу можно найти в дакота-английском словаре С.Р. Риггса (1890). Знатоки расходятся в понимании некоторых терминов. Например, некоторые утверждают, что и «исанханска» и «миллаханска» означают «Длинные Ножи», то есть кавалерия. Существуют также разные обозначения для термина «белый человек», и я совершил допуск, что под «исантанка» и «вашечуска» Флэшмен имеет в виду американца и англичанина соответственно. Некоторые слова я не стал снабжать сносками, ибо их значение и так хорошо понятно – скажем, «хау!» в качестве приветствия, или «вах!» как возглас, выражающий согласие. См. также: П.У. Грант «Словарь языка сиу» и У.Э. Берман «Язык сиу».  (Комментарии редактора рукописи).

1105

«Ees!» – утвердительное выражение «Вот! Так и есть!». – Примеч. Дж. М. Ф.

1106

Красивая женщина (Wihopawin). – Примеч. Дж. М. Ф.

1107

Эй! Внимание! (Bes!). – Примеч. Дж. М. Ф.

1108

Данное описание поведения сиу в цивилизованной среде свидетельствует в пользу Флэшмена как заслуживающего доверия источника, поскольку целиком и полностью сходится с отчетом Д.К. Пула, проведшего полтора года среди сиу в качестве агента в агентстве Ветстоун в 1870 г. Пул сопровождал Пятнистого Хвоста и других брюле в Вашингтон и Нью-Йорк, где вождя особенно впечатлили работающие на монетном дворе девушки и выступление фокусника. Пул, несравненный рассказчик, приводит в своей книге несколько любопытных историй. Например, весьма заслуживает прочтения эпизод про наивного священника, решившего, что индейцы – одно из Потерянных племен Израиля, и зачитавшего им на эту тему целую лекцию, не подозревая, что его слушатели не понимают по-английски. См.: Д.К. Пул «Среди дакота-сиу» (1881). (Комментарии редактора рукописи).

1109

«Hopidan!» – восклицание изумления. – Примеч. Дж. М. Ф.

1110

Бешеный Конь, военный вождь сиу, родился в 1844 г. (или немного ранее) и был сыном шамана оглала (которого тоже звали Бешеный Конь) и сестры Пятнистого Хвоста. Застенчивый, скромный ребенок, известный под именем Курчавого или Светловолосого Мальчика – из-за цвета шевелюры, что давало некоторым исследователям предположить наличие в нем белой крови, прославился своими необычными, даже по индейским меркам, видениями. В них он представлял себя едущим на коне, с красным соколиным пером в волосах и камешком в мочке уха, и получал предсказания о своем великом будущем, которые вполне сбылись. Как один из командиров в битвах при Литтл-Бигхорне и Роузбаде Бешеный Конь стяжал славу предводителя, не имеющего равных среди индейцев. Он сдался войскам в 1877 году и, подобно Мангас Колорадо, был убит при попытке к бегству. См.: Ф.Дж. Докстадер «Великие североамериканские индейцы», а также другие труды о сиу, цитируемые в настоящих комментариях. (Комментарии редактора рукописи).

1111

Нет! (Hiya). – Примеч. Дж. М. Ф.

1112

21 декабря 1866 г. отряд шайенов и сиу перебил солдат капитана Уильяма Феттермана в схватке при Лодж-Трейл-Ридж. Это крупное поражение считается для американцев вторым по значению после Литтл Бигхорна.

1113

Сиу. – Примеч. Дж. М. Ф.

1114

Этот отрывок весьма точно передает философию Пятнистого Хвоста. Этот выдающийся человек, вождь брюле, славился как один из лучших воинов сиу в 1840—1850-е гг. Уже в молодости он насчитал на врагах 26 «ку», а к концу жизни к его боевой рубахе было прикреплено более ста вражеских скальпов. Когда индейцев преследовали за уничтожение отряда лейтенанта Грэттена, который был вырезан отрядом брюле под началом вождя Атакующий Медведь в 1854 г., Пятнистый Хвост и еще четыре воина согласились «отдать свои жизни ради блага племени» и сдались, распевая песню смерти. Хвоста поместили в форт Ливенворт, где, по его словам, он выучился английскому и пришел к мысли о бесполезности попыток сопротивления белому человеку. Позднее, став вождем брюле, Пятнистый Хвост сделался убежденным сторонником мира и согласия, и, по утверждению его биографа Хайда, путем убеждения добился для сиу большего, нежели военные лидеры путем войны: «Вероятно, он был величайшим вождем сиу своего времени… (и) справился со своей ролью лучше, нежели прочие их предводители».

Пятнистый Хвост был очень умным, приятным в общении и удивительно привлекательным человеком. На картине Г. Юлка, написанной в 1877 г. изображено волевое, добродушное лицо, которое вполне могло внушить Флэшмену ревность. Епископ Уиппл назвал его «образцом мужественной красоты с проницательными глазами». Вождь был наделен также своего рода остроумием. Во время обеда в Белом доме он обронил, что у белых прекрасные типи, и президент Грант заверил его, что, если вождь займется сельским хозяйством, правительство США построит для него самый лучший типи. Пятнистый Хвост ответил, что, когда у него будет такое же типи, как Белый дом, он подумает о занятии фермерством. В 1877 г. отчасти именно благодаря его усилиям Бешеный Конь согласился сдаться, и, возможно, именно за это, как и в целом за «невраждебную» политику, вождь был убит спустя четыре года соплеменником по имени Вороний Пес. См.: Хайд «Пятнистый Хвост», также книги Данна и Пула. (Комментарии редактора рукописи).

1115

Утонченный (фр.).

1116

Действующий в манере вождя английских пуритан Оливера Кромвеля (1599–1658), то есть жестоко и беспощадно.

1117

Вполне вероятно, что Флэшмен слышал имена С.Дж. Тилдена (демократа) и Р.Б. Хейза (республиканца), готовившихся к выборам 1876 г., но вот до выдающихся успехов крикетера У. Дж. Грейса оставалось еще добрых четырнадцать месяцев: доктор Грейс заработал 344 очка в мачте против команды Кента, 177 – против Нотта и 318 – против Йоркшира (и все это за каких-то шесть дней) – эти знаменательные события имели место в августе следующего года. Размышления об американской политике явно затуманили память автора мемуаров. (Комментарии редактора рукописи).

1118

Нелюбовь Улисса С. Гранта к рукопожатиям объясняется чисто физическими причинами. После ухода с поста он, присутствуя на некоторых мероприятиях, просил избавить его от рукопожатия, поскольку они доставляют ему настоящую боль. См.: Уильям. М. Тейер «От кожевенного завода до Белого дома: история жизни президента Гранта» (1886). (Комментарии редактора рукописи).

1119

Свершившимся фактом(фр.).

1120

Лакросс – индейская игра, распространившаяся затем среди белых в США и Канаде. В игре участвуют две команды: игроки при помощи палки с сетью на конце (crosse) должны поймать тяжелый резиновый мяч и забросить его в ворота соперника.

1121

А кто будет охранять охранников? (лат.). – Примеч. Дж. М. Ф.

1122

Энсон Миллз, командовавший эскортом, оставил живое описание совета в роще, расположенной в восьми милях от современного городка Форт-Робинсон, штат Небраска, неподалеку от дороги, соединяющей его с городом Кроуфорд. Рассказ Миллза весьма сходится с мемуарами Флэшмена, сообщая даже такую деталь, что Стоящий Медведь предложил тому сиу пристрелить жеребенка. Переговоры в Кемп-Робинсон развивались именно в описанном Флэшменом духе, хотя имеются расхождения во времени выдвижения различных предложений и их отклонении. Любой, знакомый с историей периода, может прийти в недоумение от факта, что с годами агентства Красного Облака и Пятнистого Хвоста поменяли местоположения. В то время Красное Облако обитал поблизости от нынешнего Форт-Робинсон, а резиденция Пятнистого Хвоста и Кемп-Шеридан располагались в 15 милях к востоку от современного города Чедрон. См.: Энсон Миллз «Моя история» (1918), Р.У. Фрейзер «Форты Запада», Роджер Т. Грейндж-младший «Форт Робинсон» (1978), также Хайд, Де-Ланд, Пул. (Комментарии редактора рукописи).

1123

Во время резни в Гленко 13 февраля 1692 г. были предательски перебиты вожди шотландского горного клана Макдональдов. Описывая этот бесславный эпизод в своей «Истории Англии», Т.Б. Маколей приводит различные оправдания вероломным действиям английского правительства короля Вильгельма III (1650–1702, правил с 1689 г.).

1124

Гамильтон Фиш, государственный секретарь США. – Примеч. Дж. М. Ф.

1125

Великая филадельфийская Выставка столетия была открыта президентом Грантом 10 мая 1876 г. в Фэрмаунт-парке. Среди иностранных экспонатов была танцовщица живота из Туниса, однако сомнительно, что это заслуга дамского комитета, занятого более серьезными материями. См.: Фрэнк Лесли «Иллюстрированный исторический реестр Выставки столетия», переизданный в 1974 г. с предисловием Ричарда Кинина. (Комментарии редактора рукописи).

1126

У Аппоматокса 9 апреля 1865 г. остатки армии генерала южан Ли сдались войскам северян.

1127

Капитан Нолан – кавалерийский офицер, которого многие считают виновником самоубийственной атаки Легкой бригады под Балаклавой.

1128

Строка из стихотворения Альфреда Теннисона «Атака Легкой бригады».

1129

Это было великолепно! (фр.)

1130

Битва при Геттисберге (13 июля 1863 г.) – крупнейшее сражение Гражданской войны в США. В битве при Йеллоу-Таверн 11 мая 1864 г. кавалерия северян нанесла поражение коннице южан.

1131

Древнегреческий историк.

1132

Лоренс Баррет (1838–1891) – популярнейший американский актер, исполнитель многих шекспировских ролей, блиставший как на родине, так и в Англии. Эдвин Бут (1833–1893) – американский актер («величайший Гамлет XIX столетия»), основатель театра в Нью-Йорке, где ставил шекспировские пьесы.

1133

Аллюзия на Евангелие от Матфея 16:23: «Отойди от меня, Сатана!»

1134

Весь этот основывающийся на слухах отчет о деле Белнапа по сути своей точен, хотя до сих пор остаются неясными мотивы, заставившие Кастера дать показания. У него действительно имелись серьезные политические амбиции, а коррумпированность администрации представляла собой заманчивую мишень. Но, скорее всего, Кастер не лгал, говоря о нежелании оставлять свой пост в эту минуту даже чисто по военным соображениям, и, видимо, не мог не отдавать себе отчета в последствиях, к которым может привести в этот момент гнев Гранта. Вероятно, разгадка заключается в умении выбрать этот самый момент – качество, развитое у Кастера прискорбно слабо. (Чтобы ознакомиться с деталями переписки Кастера с комитетом Клаймера, вызвавшим его в Вашингтон, см. «Полное жизнеописание генерала Джорджа Армстронга Кастера» Фредерика Уайттекера, 1876; а также труд Данна.) (Комментарии редактора рукописи).

1135

Роберт Ли (1807–1870) – главнокомандующий войсками южан в Гражданской войне.

1136

Картечница Гатлинга, прообраз пулемета.

1137

Утянутая талия служила излюбленным поводом для шуток в то время. «Панч» опубликовал карикатуру, изображающую трех леди, одевшихся для вечернего приема и обнаруживших, что им не под силу даже взобраться по ступенькам. (Комментарии редактора рукописи).

1138

Президент Грант являлся поклонником «Школьных лет Тома Брауна» и самого автора, Томаса Хьюза, члена парламента от радикалов и сторонника социальных реформ. Писатель, как и его книга, приобрели невероятную популярность в Соединенных Штатах. Хьюз даже помогал основанию образцовой коммуны в Тенесси, окрещенной Рагби в честь его школы. Во время визита Гранта в Англию в 1877 году, Хьюз поднял тост за здоровье бывшего президента во время частного обеда в Хрустальном дворце. Гранту дали понять, что от него не ожидают речи, но он настоял и выразил свою благодарность за то, что ему довелось услышать «здравицу, прозвучавшую из уст самого Тома Брауна из Рагби» (см. Тейер). (Комментарии редактора рукописи).

1139

См. книгу «Флэш по-королевски». – Примеч. Дж. М. Ф.

1140

Пристань Эдвинтон действительно была переименована в Бисмарк в надежде побудить германского канцлера сделать финансовые вливания в Северо-Тихоокеанскую железную дорогу, испытывавшую серьезные денежные затруднения. (Комментарии редактора рукописи).

1141

Домиций Энобарб – персонаж трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра» – верный друг, последовавший за Антонием в изгнание.

1142

Разумеется (фр.).

1143

«Ист-Линн» – имеется в виду пьеса, поставленная по детективно-сентиментальному роману английской писательницы Эллен Вуд, вышедшему в 1861 г. и приобретшему огромную известность (викторианский бестселлер).

1144

В театре Форда в Вашингтоне 14 апреля 1865 г. был застрелен президент США Авраам Линкольн.

1145

То есть подпись. Выражение происходит от подписи члена континентального конгресса Джона Хэнкока на Декларации независимости, сделанной очень крупными буквами.

1146

«Старый дядюшка Том Кобли и все остальные» – идиоматическое выражение, обозначающие множество народа, длинный перечень имен. Выражение берет начало от старинной английской песни «Уайткомбская ярмарка».

1147

Знаменитое собственноручное письмо капитана Бентина о битве при Литтл-Бигхорне действительно содержит случайное упоминание о крикете, но только Флэшмен сообщает о том, что капитан являлся энтузиастом этой игры. (Комментарии редактора рукописи).

1148

Прозвище немцев.

1149

Джонни Реб (Джонни-мятежник) – прозвище конфедератов в годы Гражданской войны в США.

1150

Залив Каламита – залив, вдающийся в западный берег Крымского полуострова. Место высадки союзных войск (английских, французских и турецких) в 1854 г., во время Крымской войны.

1151

Бодрый марш «Гэрриоуэн», всегда ассоциировавшийся с Седьмым кавалерийским Кастера, ведет свою историю с восемнадцатого века, когда он был застольной песней богатых молодых гуляк из Лимерика. Песня быстро приобрела широкую популярность в английской армии, которая пронесла ее через все Наполеоновские войны, и стал полковым маршем Восемнадцатого пехотного (Королевского ирландского полка). Особой любовью пользовалась она в Крыму – Фанни Дюберли упоминает о ней в связи с Коннаутскими рейнджерами («Собственным дьявола полком») и Восьмым (Ирландским) гусарским. Последний входил в Легкую бригаду. Когда «Гэрриоуэн» перебрался через Атлантику, точно неизвестно, но во время Гражданской войны он уже был известен, и, видимо, именно тогда полюбился Кастеру, хотя традиция утверждает, что марш был привнесен в Седьмой полк позднее – через ирландца, капитана Киу, или англичанина – сержанта Батлера. См.: Льюис Уинсток «Песни и музыка „красных курток“, 1642–1902» (1970); Уолтер Вуд «Необычайная история полковых маршей» (1932). (Комментарии редактора рукописи).

1152

Йорктаун – под Йорктауном в 1781 г. во время войны за Независимость капитулировала английская армия генерала Корнуоллиса.

1153

В качестве показателя характера и психологического состояния Джорджа Армстронга Кастера (1839–1876) рассказ Флэшмена о нем представляет значительный интерес, и в свете опубликованных источников выглядит вполне достоверным. Кастеру к тому времени исполнилось всего 37. Он отличился в годы Гражданской войны: в 23 года стал генералом, под ним застрелили десять лошадей. Даже в эпоху, не испытывавшую недостатка в героях, его образ был заметен. После войны карьера Кастера складывалась менее удачно: импульсивный характер довел его в 1867 г. до трибунала и временной отставки. Хотя Шеридан добился его возвращения, Кастер так и не сумел до конца смыть пятно со своего имени, даже когда разбил шайенов Черного Котла на реке Уошита. Этим отчасти объясняется взвинченное его состояние зимой 1875–1876 гг. Свидетельство Флэшмена, что грядущую военную кампанию Кастер рассматривал как последний шанс отличиться (а возможно, и заработать политические очки), выглядит весьма правдоподобным. Полученное в последнюю минуту от Гранта – уже почти устранившего его от участия в экспедиции – разрешение вряд ли сыграло существенную роль в обретении им уверенности. Как заметил один из превосходных исследователей, Кастер отправился в поход в «угнетенном состоянии».

Воспоминания Флэшмена о Кастере в последние месяцы перед кампанией, хотя и носят, по сравнению с прочими, более личностный характер, вполне согласуются с известными фактами. Генерал не пил, не курил, не ругался, но был очень эмоционален и легко пускал слезу. История про то, как он плакал надо пьесой «Наши» в театре Уоллока, является подлинной. Известно, что генерал мог разрыдаться, читая вслух какой-нибудь трогательный пассаж. Ему нравились коллективные игры и любительский театр, иногда он, лежа на медвежьей шкуре, слушал швейцарскую цитру, на которой играл один из солдат Седьмого. Кастер являлся плодовитым писателем и запойным читателем; английская военная история числилась среди излюбленных его тем. Не пользуясь популярностью среди офицеров (Бентин, похоже, особенно не любил его), Кастер, когда хотел, мог стать магнетической личностью. Скрытный, впадающий по временам в заблуждение, гордый до гордыни, он мог вести себя с подкупающей открытостью – Флэшмен являлся только одним из многих друзей, перед кем он исповедовался в своих бедах во время пребывания в Нью-Йорке. Кастер был близок к отчаянию во время разгоревшегося вокруг Белнапа скандала, о ходе которого Флэшмен сообщает достоверные и даже более детальные сведения, чем это было известно ранее. Из сказанного можно сделать вывод, что Кастер являлся человеком эксцентричным. Если так, то не стоит забывать, что он был не один такой в свое время. Он олицетворял собой типичного предприимчивого деятеля Викторианской эпохи, и как о военачальнике о нем не стоит судить исходя только из последней его кампании или событий, приведших к ней. См.: Уиттекер; Данн; «Сапоги и седла» (1885) и «Следуя за знаменем» (1890) Э.Б. Кастер, вдовы генерала; «Моя жизнь на Равнинах» (1876) самого Джорджа А. Кастера; а также труды, упоминающиеся в данных комментариях ниже и в Приложении 2. (Комментарии редактора рукописи).

1154

Парки – богини судьбы в древнегреческой мифологии.

1155

Кэнди в переводе с английского – «конфета».

1156

Юкер – карточная игра.

1157

Подробный отчет о плавании «Дальнего Запада» по Миссури и Йеллоустону, так же как о передвижениях военных сил, можно найти в книге Дж. М. Хансона «Покорение Миссури» (1909). (Комментарии редактора рукописи).

1158

Под этим словом Флэшмен, очевидно, подразумевает место для индейских собраний. Указанная территория находится в окрестностях нынешнего городка Майлз-Сити, штат Монтана. – (Примеч. Дж. М. Ф.)

1159

Не вызывает сомнений, что Терри желал действовать объединенными силами (таково мнение Марша), но не смог настоять на этом и наложить на Кастера строгие ограничения. Не стоит забывать, что главной задачей являлось помешать бегству сиу, а тут строгий запрет на независимые действия мог привести к тому, что Кастер стоял бы, беспомощно наблюдая, как индейцы уходят, только из-за несвоевременного подхода Гиббона. Никто не мог представить ситуации, в которой на деле оказался Кастер, потому как никто не подозревал, что численность враждебных индейцев сильно занижена. В то же время не вызывает сомнений, что будь Терри способен предвидеть концентрацию сил индейцев, поджидающих у Литтл-Бигхорна, он строго-настрого запретил бы Кастеру атаковать их в одиночку. Рапорт Терри (удивительно косноязычный для адвоката) сообщает, в частности: «…что в случае, если кто-то из них (Гиббон или Кастер) вынужден будет вступить в бой самостоятельно, он будет сдерживать противника, дожидаясь подхода второго». Ремарка лейтенанта Брэдли находит отклик в записке, составленной им после совета на «Дальнем Западе»: «Понятно, что Кастер получил свободу атаковать, когда ему заблагорассудится. У нас мало надежды поучаствовать в бою, ибо Кастер явно вылезет из кожи вон, чтобы оказаться первым и заслужить лавры для себя и своего полка». Прочие мыслили так же.

Часто цитируется также устная инструкция, якобы данная Терри Кастеру в последнюю минуту: «Если найдете след, действуйте по собственному разумению и поступайте, как сочтете правильным, но, что бы вы ни делали, Кастер, не бросайте своих раненых». Но действительно ли Терри сказал это, остается недоказанным. См.: «Полевой дневник генерала Э. Г. Терри» (1970); генерал Нельсон Майлз «Личные воспоминания» (1897); а также работы Данна, Хансона, Уиттекера и других исследователей биографии Кастера, цитируемых ниже. (Комментарии редактора рукописи).

1160

Довольно трудно оценить время и расстояние по отрывочной информации из рассказа, но похоже, что имеется в виду огромный обрыв у современного города Форсайт. Упоминаемый ранее Роузбад в месте своего впадения в Йеллоустон и сейчас очень похож на английский ручей, и та самая живая изгородь тоже сохранилась, но этот небольшой поток очень непросто разглядеть со скоростной трассы, а указатель, отмечавший место лагеря Кастера, исчез. (Комментарии редактора рукописи).

1161

В отличие от большинства индейцев, навахо отводили женщинам довольно высокий статус – им позволялось владеть собственностью. Скорее всего, Клеония перешла во владение вдов покойного вождя – дело, немыслимое в других племенах. В качестве рабыни положение ее должно было быть ужасным. Майн Рид, знавший навахо, не сомневался в их жестоком обращении с пленниками и в стремлении захватить белых женщин. С другой стороны, Хайд пишет о навахо как о веселом и развитом народе, отнюдь не более склонном к пытками и жесткостям, чем другие индейцы. Как обычно, мы имеем два противоречивых мнения по одному вопросу. (Комментарии редактора рукописи).

1162

Граф Эссекс (1567–1601) – фаворит королевы Англии Елизаветы I (1533–1603). Попав в опалу, Эссекс затеял дворцовый переворот, но был схвачен и казнен по приказу королевы.

1163

Пытка (Kakeshya). – Примеч. Дж. М. Ф.

1164

Имеются в виду важные сражения в истории Великобритании. Ватерлоо (18 июня 1815 г.) – победа над Наполеоном; Гастингс (14 октября 1066 г.) – победа Вильгельма I над войсками саксов, предопределившая завоевание Англии норманнами; в сражении при Баннокберне (24 июня 1314 г.) шотландский король Роберт Брюс разбил англичан, отстояв независимость Шотландии.

1165

Оценки численности разбивших на Литтл-Бигхорне лагерь индейцев сильно варьируются, но чаще всего употребляются цифры от десяти до двенадцати тысяч. Это далеко не самое «крупное сборище индейцев в истории», хотя не только Флэшмен, но и другие писатели впадают в такую же ошибку. Этот лагерь можно назвать самым многочисленным собранием так называемых «враждебных», в то время как в предыдущем году на совет в Кемп-Робинсон съехалось по меньшей мере вдвое больше индейцев (см. Энсона Миллза). Размеры самого поселения определяются в диапазоне от трех до пяти миль в длину. Учитывая, что река Литтл-Бигхорн крайне извилиста и что ее русло несколько поменялось в сравнении с 1876 годом, будет уместно предположить, что расстояние от лагеря хункпапов на расположенном выше по течению краю лагеря до деревни шайенов на противоположном конце вряд ли превышало три мили. (Комментарии редактора рукописи).

1166

Другое название Скалистых гор.

1167

Джентльменский клуб в Лондоне, существовавший с 1815 по 1978 г. и объединявший армейских и флотских офицеров в ранге от майора и выше. Считался одним из самых элитных заведений.

1168

Без сомнения, этим индейцем был Бешеный Конь. По единственной недостоверной фотографии судить о нем трудно, но нарисованный Флэшменом портрет до мелочей сходится с другими, а покрой шаманской рубахи позволяет в точности установить его личность. Описание ее соответствует рубахе Бешеного Коня, которую Маленький Большой Человек передал капитану Джону Дж. Бурку из Третьего кавалерийского, знаменитому знатоку индейцев и историку. См.: Бурк «Шаманы…». (Комментарии редактора рукописи).

1169

Ходящая В Одеяле, индианка из племени оглала, сражалась при Литтл-Бигхорне. Она шла в бой в полном боевом наряде, в котором ее брат нашел смерть в схватке на Роузбаде. См.: Дэвид Хамфриз Миллер «Гибель Кастера» (1957). (Комментарии редактора рукописи).

1170

Этот эпизод имеет непосредственное отношение к одной из самых знаменитых легенд Литтл-Бигхорна, повествующей о том, как четыре шайена: Куцая Лошадь, Теленок, Чалый Конь и еще один неизвестный воин, в одиночку остановили у реки продвижение пяти рот Кастера. Согласно некоторым версиям шайены укрылись за складкой местности и получили подкрепление в виде отряда сиу, которые помогли им сдержать наступление Кастера ружейным огнем. В свете другой теории Кастер, отказываясь верить, что четверо индейцев могли встать у него на пути без поддержки, приказал остановиться и спешиться, ожидая появления основных сил краснокожих. Фактом остается то, что Кастер остановил и спешил своих кавалеристов, какова бы ни была причина тому, и существуют сторонники точки зрения, что продолжи он атаку, то, вполне возможно, успел бы завладеть деревней до того, как дравшиеся с Рино Бешеный Конь и Желчный Пузырь смогли перегруппировать свои силы. Опять же, существуют версии, что Кастер на деле успел достичь реки. Одна из них гласит, что он был убит именно там. Вопрос остается спорным. Единственная вещь, которую мы можем отныне считать установленной, так это личность загадочного четвертого шайена. (Комментарии редактора рукописи).

1171

Скорее всего, это был Бойер, один из скаутов. Он еще раз повторил предупреждение, уже высказанное им Кастеру в тот миг, когда был замечен лагерь индейцев. (Комментарии редактора рукописи).

1172

См. карту в конце книги.

1173

Это проливает некоторый свет (если не проясняет окончательно) на одну из загадок Литтл-Бигхорна: где и как погиб Кастер. Свидетельства индейцев столь противоречивы, что практически бесполезны – согласно им его убивали много раз в самых разных местах, включая брод в самом начале битвы. Если это так, то получается, что его тело кто-то протащил целую милю до точки, где оно было найдено – до места «Последнего боя» на склоне, где ныне установлен монумент, а это маловероятно. Отчет Флэшмена предполагает, что Кастер пал именно там, где нашли его тело, – в том месте, где Седьмой кавалерийский в составе остатков рот Йетса, Тома Кастера и Смита вступил в смертельную схватку, усеяв телами северную сторону длинной лощины. Не играет существенной роли то, что рассказ Флэшмена несколько (не без причины) сбивчив. В миг, когда ему все представлялось замедленным, он видел Кастера и Йетса вместе. За время последовавшей рукопашной битва, видимо, сместилась на некоторое расстояние вверх по склону, поскольку тела Кастера и Йетса разделяло около трехсот ярдов. Бесспорно установить можно одно: как бы ни умер Кастер, причиной смерти не было самоубийство. (Комментарии редактора рукописи).

1174

Тело сержанта Батлера, одинокое и окруженное стреляными гильзами, было обнаружено более чем в миле от последнего рубежа обороны его роты. Это являлось одной из загадок Литтл-Бигхорна. Объяснение, что он был послан с поручением если не привести помощь, то хотя бы рассказать о случившемся, являлось наиболее очевидным даже до свидетельства Флэшмена. Помимо прочего, Батлер был опытным и отважным солдатом, и никто другой в полку не имел больших шансов прорваться, чем он. Это признают и сами сиу. Сидящий Бык, Желчный Пузырь и многие другие не скупятся на похвалы доблести солдат Седьмого кавалерийского, проявленной ими в последней битве, выделяя некоторых из них особо, но «солдата с тесьмой на плече» они называли храбрейшим из всех, кто сражался на Жирных Травах. (Комментарии редактора рукописи).

1175

Скачка Флэшмена через все поле боя, от места, где погибла рота Киу, почти до реки, могла бы показаться невероятной, если бы не нашла подтверждения в беспристрастном свидетельстве, о котором сам Флэшмен, скорее всего, даже не догадывался. В опубликованной в 1898 г. в одном журнале статье вождь шайенов Две Луны, сыгравший в сражении одну из ведущих ролей и почитающийся за одного из самых надежных индейских очевидцев, рассказал о последних моментах битвы следующее:

«Один человек проскакал через весь склон, непрестанно крича. Ехал он на гнедой лошади… Не знаю, кто это был. Храбрый воин… Группа людей, человек сорок, начала пробиваться к реке. Тот, на гнедой лошади, вел их, все время крича. Одет он был в замшевую куртку, с черными волосами и усами. Он храбро бился своим длинным ножом…»

Если не считать замшевой куртки (сам Две Луны соглашается, что солдаты были белы от пыли, и это легко могло ввести его в заблуждение), описание подходит к Флэшмену идеально, включая звуковые эффекты. До сей поры историки терялись в догадках, пытаясь установить личность черноусого всадника, поскольку описание не подходило ни к одному из офицеров Седьмого. Одна из теорий гласит, что это мог быть скаут, и Де-Ланд размышляет, не мог ли это быть Бойер. Но сам отказывается от предположения, так как у Бойера растительность на лице отсутствовала. Эта версия не согласуется также с утверждением Двух Лун, что мужчина «храбро бился своим длинным ножом», под которым явно подразумевается сабля. Вождь Желчный Пузырь также говорит, что один из белых дрался саблей. Поскольку Седьмой кавалерийский сабель не имел, в отличие, по крайней мере, от одного из сиу (тот захватил ее у кого-то из солдат Крука при Роузбаде), мы с большой долей уверенности можем заявить, что личность загадочного всадника с черными усами наконец-то установлена. Что до единственного несоответствия в рассказах Флэшмена и Двух Лун – роли черноусого как вожака группы беглецов, то ничто в воспоминаниях Флэшмена не позволяет нам предположить, что он в запале бегства обращал какое-либо внимание на прочих несчастных, пытающихся спастись. (Комментарии редактора рукописи).

1176

Когда Кастер вступил в бой и как долго последний продлился, достаточно точно так и не установлено. Рино начал сражение (первые выстрелы, услышанные Флэшменом) около 15.15, и, согласно сержанту Мартини, последнему посыльному от Кастера, прибывшему на обрыв, Кастер оказался под огнем где-то в 15.20 (раньше, чем по прикидкам Флэшмена). Битва на Жирных Травах закончилась часам к пяти, если не раньше, но нет возможности определить, сколько времени потребовалось силам Кастера, чтобы выйти на склон, и как долго шел бой там. Но явно не более часа, а, скорее всего, значительно меньше. Генерал Эджерли, бывший тогда субалтерном в отряде Рино, оценивал продолжительность схватки Кастера с индейцами в пятнадцать, максимум – в тридцать минут. Желчный Пузырь, лично принимавший в ней участие, говорил о получасе, а один шайен – о двадцати минутах. Так что Флэшмен, скорее всего, несильно ошибается. Различные цифры фигурируют также в оценке числа погибших. На холме Кастер потерял около двухсот солдат, а Желчный Пузырь заявляет о сорока трех убитых индейцах, что, видимо, занижено, хотя сам он добавляет, что многие другие умерли позже от ран. (Комментарии редактора рукописи).

1177

Знаменитое парижское варьете. Основано в 1869 г.

1178

См. Приложение 2: Битва при Литтл-Бигхорне. – Примеч. Дж. М. Ф.

1179

Комическая английская песня.

1180

См. Приложение 1: Таинственные жизни Фрэнка Груара (1850–1905). – Примеч. Дж. М. Ф.

1181

Nil admirari – ничему не удивляться (лат.).

1182

Отличное описание первых дней Дедвуда содержится в книге Джона Ф. Файнерти «На тропе войны и на привале» (1890). В определенном смысле Дедвуд, хотя и пришедший в прискорбный упадок, а затем воспрянувший вновь, и сегодня не слишком отличается от этой картины. Бревенчатые и каркасные здания сменились на солидные кирпичные, а сам город сильно вытянулся вдоль впадины, поскольку лишен физической возможности расти вширь. Но вы по-прежнему обнаружите опилки на полу салуна «Номер десять», и сможете за умеренную плату прокатиться на «дедвудском дилижансе». Прискорбно, однако, наблюдать театр «Белла-Юнион» пустым и заколоченным. (Комментарии редактора рукописи).

1183

Имеется в виду театрализованное представление Буффало Билла (настоящее имя Уильям Коди) «Дикий Запад».

1184

Джеймс Батлер («Дикий Билл») Хикок (1837–1876), шериф и стрелок, весьма сдал по сравнению с теми днями, когда миссис Кастер писала о нем: «В плане наружности на него любо-дорого было взглянуть». Бывший солдат армии северян, скаут на фронтире, борец с индейцами, он достиг известности в период между 1868 и 1871 гг., когда был маршалом в Хейз-Сити и Абилине (Флэшмен какое-то время служил у него заместителем, но до сих пор материалов, касающихся этого любопытного сотрудничества, в «Записках» не обнаружено). Первый и, по общему признанию, лучший из стрелков Запада, Хикок убил (как утверждалось) семнадцать противников, не считая индейцев и конфедератов во время войны. Высокий, стройный, походивший, как говорили, на принца Альберта – внешностью, но не манерой одеваться, – Хикок был приятным, скромным и вежливым человеком, если, конечно, верить миссис Кастер и путешественнику сэру Генри Стэнли (Комментарии редактора рукописи).

1185

Американский фразеологизм, означающий: «Держись подальше от неприятностей».

Content

Фрейзер Джордж Макдональд Записки Флэшмена

Джордж Макдоналд Фрейзер ЗАПИСКИ ФЛЭШМЕНА

Записки Флэшмена

ФЛЭШМЕН (Из «Записок Флэшмена» (1839–1842))

Пояснительная записка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Глоссарий

ФЛЭШ ПО-КОРОЛЕВСКИ (Из «Записок Флэшмена» (1842–1843 и 1847–1948))

Пояснительная записка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Приложения и Комментарии

Приложение 1. «Пленник Зенды»

Приложение 2. Лола Монтес

ФЛЭШ БЕЗ КОЗЫРЕЙ (Из «Записок Флэшмена» (1848–1849))

Пояснительная записка

I

II

III

IV

V

VI

VIII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

ФЛЭШМЕН НА ОСТРИЕ УДАРА

Пояснительная записка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Приложения

ФЛЭШМЕН В БОЛЬШОЙ ИГРЕ (Из «Записок Флэшмена» (1856–1858))

Пояснительная записка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Приложения и комментарии

Приложение 1 Индийский мятеж

Приложение 2 Рани Джханси

Комментарии редактора рукописи

ФЛЭШМЕН ПОД КАБЛУКОМ

Пояснительная записка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Приложения

ФЛЭШМЕН И КРАСНОКОЖИЕ

Пояснительная записка

Введение

Часть первая Сорок девятый

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть вторая Семьдесят шестой

1 / XV

2 / XVI

3 / XVII

4 / XVIII

5 / XIX

6 / XX

7 / XXI

Приложения

Примечания