Анатолий Вахов

Пурга в ночи

Глава первая

1

Мандриков медленно провел ладонью по воспаленным глазам, словно хотел снять тяжесть с набрякших от бессонницы век. В висках беспощадно выстукивали молотки.

— Кто за решение — стоимость американского доллара и нашего русского рубля считать равноценной по всей территории Анадырского края?

Голос Михаила Сергеевича прозвучал хрипло. Мандриков вдруг заметил, что сидит он, навалившись на стол. Сквозь густую пелену сизого табачного дыма лица членов ревкома казались серыми масками. Устали, как и я, подумал Мандриков, четвертые сутки без отдыха.

Его вопрос не заставил товарищей изменить позы. Куркутский почти лежал на столе, подперев левой рукой голову. В правом худом, точно выточенном из моржовой кости кулачке он крепко зажал карандаш. С тех пор как Михаила Петровича избрали секретарем ревкома, он тщательно вел протоколы заседаний. Якуб Мальсагов прижался к горячему боку печки. Он все еще не мог отогреться после снежной ванны колчаковцев. Аренс Волтер оседлал стул. Руки он положил на высокую спинку и уперся в них подбородком. Маленький, истощенный Клещин сидел, подобрав под себя ноги. На сморщенном лбу от напряжения выступили капельки пота. Семен Гринчук откинулся на спинку дивана, чуть задрав густую бороду. Только Булат, его сосед, казалось, не чувствовал усталости. Он сидел прямо и неторопливо посасывал трубку.

Что же они молчат? В душе Михаила Сергеевича шевельнулось беспокойство. Или не поняли его? Он сдвинул брови, сердито тронул усы и повторил вопрос. Голос его в сером полумраке позднего зимнего дня прозвучал резко, требовательно.

Гринчук неожиданно легко оторвался от спинки дивана.

— А американцы, а те, у кого долларов больше, чем у шахтеров вшей… согласятся с нашим решением?

Семен высказал мысли, волновавшие всех. Решение ревкома — бумажка. Деньги же в руках тех… против кого это решение направлено.

— Не пойдут на это богатеи, — поддержал ГринчуКа Клещин. — Я знаю, что у Учватова Припрятаны доллары.

— Во время обыска их не обнаружили, — нэпомнил Булат. — Нашли и забрали только спирт, два винчестера да браунинг.

— Хитрый Учватов, — тихо продолжал Клещин. Доллары где-нибудь в земле хранит.

— Черт с ним, с твоим Учватовым! Пусть гноит свои сбережения, если ему так хочется, — повысил голос Мандриков. Ему не понравилось возражение товарищей. — Не об учватовых надо думать, а о народе. О тех, Кому Приходится американский доллар голодом и непосильным трудом оплачивать.

— Так-то так, но американцы… — снова начал Гринчук, По его оборвал Мандриков:

— Ты что же, Семен, адвокатом американцев выступаешь? — Михаил Сергеевич резко поднялся из-за стола. Усталости как не бывало. — Не беспокойся! Даже если мы их доллар приравняем к нашей копейке, то и тогда они останутся в барыше. И почему наш рубль должен быть дешевле их доллара?

— Все это верно, — тряхнул бородой Гринчук, — но наше решение едва ли что даст. Я сейчас, как и прежде, предлагаю вышвырнуть американцев к бисовой бабушке. Пусть себе в Штаты катятся.

— Ну, завел свою песню, — махнул рукой Мальсагов. — В Штаты не резон гнать коммерсантов.

— Они нам еще тут нужны. У них товары, припасы, — поддержал Мандриков.

— Будет тебе Свенсон продавать свои товары по новому курсу доллара, — невесело усмехнулся Гринчук. — Жди. Это вроде тех вареников, что сами в сметану обмакивались да в рот летели.

— Не будут? — Мандриков замолчал. Что-то в его голосе настораживало. Булат перестал курить. Клещин убрал руки с коленей. Стало слышно, как за дверьми гудели новомариинцы.

В коридоре день и ночь толкались люди, спорили, доказывали друг другу свою правоту, сводили старые счеты и осаждали ревком бесконечными просьбами, вопросами, жалобами, Переворот вызвал у одних надежду на лучшую жизнь, у других — желание погреть руки, у третьих — страх. Каждый стремился поговорить с членами ревкома. По предложению Мандрикова ревком пока воздерживался от приема. Нужно было как можно скорее решить основные вопросы. Вот почему ревкомовцы четвертый день не покидали здание уездного управления.

Шум из коридора заглушала пурга. Она хлестала по крепким стенам, завывала в трубах, пробегала по крыше, бросалась в окна и скреблась по стеклу. Пурга поглотила небо и землю.

— Не будут? — повторил Михаил Сергеевич. — Свенсон и другие коммерсанты не будут продавать товар по нашему курсу доллара? — Он встряхнул головой. — Тогда мы национализируем их торговлю!

— Ты прав, Михаил Сергеевич, — протянул руку с зажатой в ней трубкой Булат. — Ты прав. Я голосую!

К нему присоединились Волтер (Мандриков перевел ему разговор), Клещин, Мальсагов, но Гринчук помедлил:

— А как же другие члены ревкома? Ведь многих нет?

На радиостанции дежурил Игнат Фесенко, все еще не оправились после тюрьмы Галицкий и Бучек. Не было члена следственной комиссии комиссара радиостанции Титова и Августа Берзина, возглавлявшего эту комиссию. Комиссия расследовала дела бывшего управляющего уездом Громова и его помощников.

— Остальные товарищи будут согласны с нами, — махнул рукой Мандриков и сделал отметку в листке. — Переходим к следующему вопросу.

Он не заметил, что его ответ не понравился ревкомовщам. В умных глазах Куркутского мелькнуло неодобрение, Булат стиснул зубами мундштук трубки, члены ревкома переглянулись. Один Волтер улыбался.

— Вэри гуд, ошен хорошо. Ошен гуд!

— Нам надо взять под свой контроль все продовольственные товары и сделать новую расценку — справедливую и доступную. Я думаю, что на общем собрании жителей Ново-Мариинска надо избрать комиссию, которая…

Дверь с шумом распахнулась. На пороге стоял Игнат Фесенко. Пурга до красноты исхлестала его лицо, набила в кудрявый чуб снега. Он улыбался. Из-за его спины выглядывали любопытные. Игнат захлопнул дверь.

— Товарищи… — ему трудно было дышать, Фесенко бежал от радиостанции. Ревкомовцы с тревогой смотрели на него.

— Что случилось? — спросил Мандриков.

— Вот, — он протянул Мандрикову телеграфный бланк. — Вот. Ответ…

— Какой ответ? От кого? — Ревкомовцы столпились у стола. Мандриков быстро пробежал текст телеграммы, и его лицо посветлело.

— Из Владивостока. От товарища Романа.

— Кого? Какого Романа? — Ревкомовцы недоумевающе смотрели на Мандрикова. Он улыбался. — От Приморского подпольного комитета партии.

— Хорошо! — Булат грохнул кулачищем по столу. — Хорошо!

— Читай же! — потребовал Гринчук.

— Ну? — поторопил Мальсагов.

— «Революционному комитету Анадырского уезда. Приморский подпольный комитет партии большевиков поздравляет пролетариат Севера с освобождением и свержением колчаковской тирании, установлением власти Советов. Вы служите примером для всего пролетариата Дальнего Востока, час освобождения которого близок», — громко читал Мандриков.

Ревкомовцы жадно слушали. Наконец-то о них знают. Четыре дня радиостанции Петропавловска, Наяхана, Гижиги не отвечали Ново-Мариинску. Ревкомовцы чувствовали себя отрезанными от всего мира. Американские станции тоже не передавали ни слова, хотя знали. Их изолировали. И вот наконец пробилась самая важная весть. Легче, радостнее стало у каждого на душе. Михаил Сергеевич продолжал:

— «Борьба ваша только началась. Враг будет сопротивляться. Будьте беспощадны к нему, защищайте красный флаг Октября, флаг свободы, и пусть он вечно реет над северными народами, Осеняет новую жизнь далекого края. Подпольный комитет РКП(б). Товарищ Роман».

Мандриков обвел всех сияющими глазами и задержался на Фесенко.

— Как удалось принять?

— Охотск передал. — Глаза Игната блестели.

— Охотск? — переспросил Клещин. — Как? Шифровкой?

— Нет, открытым текстом! — Фесенко достал из кармана еще один бланк. — Нас поздравляют охотские коммунисты! Читайте!

— «Четырнадцатого декабря в Охотске восстановлена власть Советов, — читал Мандриков. — Поздравляем, товарищи! Держите с нами связь. Да здравствует мировая революция! Ижаков».

— Вот это здорово! — прогремел Булат и обнял за плечи Гринчука и Волтера.

— Поздравляю вас, товарищи! Мы не одни начали борьбу на краю нашей русской земли! — Мандриков был взволнован. — Пошлем радиограмму в Охотск.

Его предложение бурно одобрили. Мандриков быстро написал текст и протянул его Фесенко.

— Немедленно… Да, а на радиостанции кто остался? Учватов?

Все вопросительно-осуждающе смотрели на Фесенко.

— Да… Учватов. — Игнат был смущен.

— Как ты смог оставить на радиостанции этого хамелеона? Как ты смог?

— Он же дал расписку, — растерянно оправдывался Фесенко, но Мандриков не стал его слушать.

— Учватов написал заявление о полном подчинении ревкому только из-за страха. Он враг, и терпим мы его на радиостанции потому, что у нас не хватает телеграфистов. Ты, Игнат, нарушил дисциплину. Объявляю тебе выговор. Чтобы больше подобного не было. Немедленно на радиостанцию!

Фесенко выскочил из кабинета. Мандриков снова провел по лицу ладонью. Выговор Игнату, казалось, отнял последние силы.

— На сегодня, товарищи, хватит. Отдохнем. Сколько ночей не спали! Голова у меня чугунок чугунком.

Передышка была необходима, но ревкомовцы знали, что их решения ждут и задержка принесет только вред, В то же время каждый хорошо понимал, что уже не в силах больше бодрствовать, мыслить. Усталость сковывала мозг, расслабляла тело. Булат все же сделал попытку устоять:

— Не рано ли, Михаил Сергеевич? Еще нам столько надо сделать…

Мандриков заколебался, но, взглянув на изможденные лица товарищей, на их лихорадочные глаза, решительно повторил:

— Отдыхать! Спать, спать! На свежие головы мы быстрее и вернее обсудим. А сейчас, — он шутливо постучал по своему высокому лбу, — мысли в ней, как Черепахи.

— До утра. — Мальсагов первым двинулся к двери, но его остановил Михаил Сергеевич.

— Погоди, Якуб. Где спать-то будешь?

— Найду, — Якуб взялся за ручку.

— Так не годится. Всем отдыхать у Михаила Петровича. Поместятся у тебя?

— Да. — Учитель снова взялся за протокол. — Идите. Дверь не на замке. Я сейчас…

— Оружие держите наготове, — дал последний наказ Мандриков и отобрал у Куркутского протокол. — Иди и ты, Михаил. Я тут сам… Накорми товарищей поплотнее. Найдется?

Куркутский кивнул. Когда он ушел, Михаил Сергеевич, не садясь, перечитал протокол и задумался. Все правильно решено, но как мало сделано. А ведь прошло целых четыре дня. Дни казались и бесконечными и мгновенными. Арест колчаковцев, поднятие флага… Когда это было? Давным-давно.

Мандриков пятерней взъерошил густые волосы, ругнул себя: сдавать начал, крепись. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Да, надо быть очень дюжим. Сколько предстоит сделать! Красный флаг поднят. Советская власть восстановлена на этой далекой земле, он председатель революционного комитета. Но беспокойство и тревога не оставляли. Хотелось поторопить дела и остановить время. Не мог он сейчас сказать товарищу Роману, что задание партии выполнено. Нет, не мог. Он снова перечитал радиограмму, вдумываясь в каждое слово. «Борьба ваша только началась. Враг будет сопротивляться. Будьте же беспощадны к нему…»

Предостережение подпольного обкома партии не случайно. Где же этот враг? Колчаковские представители арестованы, и их ждет суд. Отряд охраны общественного порядка рассыпался. Его командир Перепечко в тюрьме вместе с другими офицерами и молодым Биричем…

Горячая волна прошла по сердцу Мандрикова. Он подумал о Елене Дмитриевне. Целых четыре дня он ее не видел. В день переворота она подошла к нему и сказала так тихо, чтобы расслышал только он: «Я с тобой, Миша». Ему захотелось ее видеть сейчас, немедленно. Михаил Сергеевич с трудом сдержал себя, чтобы не пойти к ней, и с еще большим трудом отогнал непрошеные мысли. Потом об этом. О чем же он думал? Он потер лоб, рассеянно осмотрелся. Да, о предупреждении товарища Романа. О врагах. Они есть. Они притихли и выжидают удобный момент.

— Не выйдет, — неожиданно для себя произнес Мандриков и смущенно потер шершавый подбородок. «Стал разговаривать с собой. Действительно надо отдохнуть».

Захватив протокол, он прошел в соседнюю комнату, где за пишущей машинкой сидела Наташа. Она бойко стучала по клавишам. Ее черные с монгольской косинкой глаза быстро летали от листа, лежавшего рядом с машинкой, К словам, выходившим из-под ленты.

— Заправской машинисткой стала.

Наташа обернулась и покраснела. Румянец не скрыл темных пятен.

— Я же могла немножко печатать и ошибки делать тоже могла. Вот опять. — Она взялась за резинку.

— Потом свои грехи зачистишь. Скажи, Наташа, ты не сильно утомляешься? Не трудно тебе?

— Что вы, Михаил Сергеевич, — искренне удивилась Наташа. — С чего тут уставать? Может быть вы недовольны из-за ошибок…

— Не то, я… — Мандриков замялся. — Беречь ты должна себя, и мы тоже должны.

— Ах, вот вы о чем. — Лицо Наташи снова стало пунцовым. — Нет, мне нетрудно. Я сильная.

Михаил Сергеевич по голосу Наташи понял, что дальнейший разговор только обидит ее, и перешел к делу:

— Вот прошу тебя, — он протянул ей протокол, — срочно перепечатай решение ревкома о стоимости доллара. Коммерсантам и хозяевам кабачков Еремеев разнесет. Один экземпляр вывесишь в коридоре. Пусть все читают. И больше сегодня не работай. Отдыхай. — Он пошутил: — Негоже нам, ревкомовцам, эксплуатировать женщину.

— Ладно, ладно, — отмахнулась Наташа. Было непривычно, что ее называют женщиной.

Мандриков вернулся в кабинет и приоткрыл дверь в коридор, набитый людьми. Гул стих. На него смотрели с острым любопытством. В лицо мягко ударил теплый спертый воздух. Детина с широкой бородой надвинулся на него и, дыша табачным перегаром, сипло спросил:

— Когда же новая власть с народом будет говорить? Все сидите, пишете, а нам, может, невтерпеж.

— Ну, раз невтерпеж, то заходи.

Михаил Сергеевич шире распахнул дверь и позвал Еремеева:

— Помоги Наташе.

Тот вынырнул из толпы и юркнул в кабинет. Неказистый, в потертом малахае, с глазами, изъеденными трахомой, он был неприятен. Когда шли аресты колчаковцев, Еремеев помогал ревкомовцам, и как-то само собой получилось, что он стал своим человеком, охотно выполняющим любое поручение. Михаил Сергеевич уже не раз подумывал поговорить с ним, но не было времени.

— А мне с тобой нечего шушукаться за дверьми. — В голосе бородатого слышался вызов. — Ты при людях говори.

— О чем же? — Мандриков изучающе смотрел на собеседника. В его большой фигуре чувствовалась сила. Голова крепко сидела на широких плечах. Больший с яркими белками глаза смотрели весело и смело. Одет он был небрежно и бедно.

— О том, как ваша жизнь пойдет дальше.

— А так, как вы ее поведете, — улыбнулся Мандриков. — Вы же теперь сами хозяева своей жизни.

— А вы власть, — с насмешкой и какой-то скрытой надеждой сказал бородатый.

— Советская власть — значит, ваша, — пояснил Михаил Сергеевич. Его все больше тревожила напряженная тишина за спиной бородатого.

— Как же это понять? — Бородач с прищуркой посмотрел на Мандрикова, точно прицелился. — По чему же судить, что власть наша?

— Вы довольны были колчаковскими правителями — Громовым и его подручными?

В коридоре зашумели. Послышались нелестные возгласы в адрес колчаковцев. Мандриков обратил внимание, что среди собравшихся не было богатых жителей Ново-Мариинска, коммерсантов.

— Во как сыты, — бородач выразительно провел пальцем по бороде. — По самую завязку. Но ты не увиливай от моего вопроса!

— Я и не увиливаю. Могу сообщить вам, что ревком заканчивает следствие по делу колчаковцев, которые грабили всех, истязали и готовились всю эту землю, — Мандриков даже топнул, — отдать американцам.

— А чего ее отдавать, они и так тута хозяйствуют! — выкрикнул кто-то из полутемной глубины коридора. — Что хочет, то и делает здеся Свенсон.

— Не будет больше. А завтра вы сами спросите с колчаковцев. Судить их будете. Как решите, так и поступим с ними.

— Значит, должок с них разрешается получить, весь должок? — Бородач задумался.

— Весь, — Мандриков почувствовал симпатию к бородачу, участливо спросил: — Много тебе Громов должен?

— Хватит, — с неожиданной злобой ответил тот и строго посмотрел ему в глаза. — Вот завтра я и посмотрю, какая это я есть власть.

— Где будет суд-то? — донеслось из толпы.

— В три часа в доме у Тренева. У него просторно.

Новость оживленно обсуждалась, но Мандриков уже не прислушивался к голосам. К нему протискивался Антон. Он был взволнован. Крутым плечом отодвинув бородача, ниже которого он был на две головы, и не обращая Внимания на его ворчание, он торопливо проговорил:

— Михаил Сергеевич! Берзин срочно зовет.

— Что случилось? Что у Августа?

— Зовет вас, — Мохов уклонился от ответа. — Идемте.

В это время из кабинета показался Еремеев. В руке он держал лист бумаги с машинописным текстом.

— Читайте, люди! — крикнул Еремеев.

— Что такое? О чем?

— Каюк доллару, — Еремеев с размаху пришлепнул листок к стене.

Тут же все бросились читать и так прижали Еремеева, что он истошно взвизгнул:

— Дух выжмете, окаянные!

— Громов не выжал — жив будешь, — ответил кто-то, и многие засмеялись. — А ну, кто впереди, читай!

Мандриков быстро оделся и следом за Моховым стал выбираться из правления. Когда он был у двери, до него донеслось:

— Вот это да! Хватили!

— Правильно!

— Вот она, новая власть! Наша!

— Американцы Не пойдут на это.

— Доллар — деньга, рубль — дерьмо!

На крыльце на Мандрикова сразу же набросилась пурга. Белесая мгла ухала и выла на разные голоса, швыряла в лицо пригоршня сухого снега, засыпала глаза.

В первый момент Михаил Сергеевич шагал, держась за плечо Антона. Холод студил щеки и чуть перехватывал дыхание. Он с удовольствием ощущал, как проходила усталость. Приятно кружилась голова.

Только когда они подошли к воротам тюрьмы, Михаил Сергеевич вернулся к действительности. Зачем же его зовет Берзин?

— Пришли наконец-то, — вздохнул Антон. — Август Мартынович, наверное, ждет не дождется. Бот ведь дело-то какое.

У Мохова был озадаченный вид. Михаил Сергеевич, отряхивая снег, уже с раздражением спросил:

— Да что же произошло? Ну, говори!

Мохов развел руками:

— Уж не знаю, что и говорить. Берзин сам скажет. — Антон открыл дверь в комнату, где заседала следственная комиссия ревкома.

За небольшим столом с плюшевой бордовой скатертью, конфискованной из квартиры Громова, сидели Берзин и Тренев. Титов примостился сбоку. Закинув ногу на ногу и обхватив колени руками, он внимательно слушал. В маленькой комнате с темными стенами и единственным оконцем, забранным решеткой, было сумрачно. Желтоватый свет керосиновой лампы бессильно боролся с серой мглой, сочившейся из затепленного снегом оконца.

Перед столом сидел Струков. Мандрикова удивило, что начальник милиции улыбался. Еще больше его озадачило приветствие Струкова. Колчаковец, встал и протянул ему руку.

— Здравствуйте, товарищ Мандриков. Наконец-то…

— Сядьте! — резко приказал Берзин, и Струков, улыбнувшись, сел.

— Что это все значит? — Мандриков не скрывал своего удивления.

— Товарищ Мохов, уведите Струкова, — сказал Берзин. У членов комиссии вид был озадаченный, Тренев, подбирая за уши длинные жирные волосы, посматривал на Берзина. Титов тоже перевел взгляд на председателя следственной комиссии. Август вскочил на ноги. На впалых щеках — болезненный румянец.

— Струков не Струков!

— А кто же? — Мандриков еще ничего не понимал.

Берзин криво усмехнулся:

— Едва ли поверишь. История для романа. Час назад я приказал ввести Струкова. Мы решили его допросить последним.

— Ну и что? — поторопил Мандриков.

И Август Мартынович рассказал.

…Струков переступил порог и прикрыл глаза. После темной камеры свет в комнате следственной комиссии Казался резким.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался Струков.

Начальник милиции стоял перед ними маленький, обросший. — На левой щеке щетина была меньше, чем на правой, и это придавало лицу Струкова странное выражение. Берзину казалось, что перед ним стоит человек с двумя лицами. Август вспомнил, что Струкова арестовали в тот момент, когда он брился.

— Здесь нет ваших товарищей! — гневно оборвал Струкова Берзин.

— Я понимаю, что вам будет трудно поверить мне, но я не оговорился, назвав вас товарищами. — Серые умные глаза Струкова смотрели в упор.

— Прекратите разговоры и садитесь! — Берзин указал на табуретку.

Струков подошел к ней, но не сел.

— Разрешите обратиться с просьбой. Единственной.

— О чем? — Берзин, устав от трехдневного допроса Громова, Суздалева и Толстихина, был раздражен.

— Достаньте вот отсюда мои настоящие документы, — Струков отвернул левый лацкан френча. — Здесь они зашиты.

Берзин кивнул Мохову:

— Проверь.

Струков передал френч Мохову, а сам опустился на табуретку. Маленькие тонкие руки спокойно лежали на коленях, но только внимательный взгляд мог бы заметить, как по ним пробежала нервная дрожь. Все следили за руками Антона. Он распорол лацкан и достал продолговатый пакетик в пергаменте. В глазах Струкова промелькнуло удовлетворение, когда он увидел, какое впечатление произвел на членов комиссии пакет. Не то еще с вами будет, подумал он злорадно, когда вы прочтете и, конечно, поверите. А потом я за все с вами рассчитаюсь.

У Струкова за дни неожиданного заключения созрел план. Арест, переворот в Ново-Мариинске, заключение — все это вначале ошеломило его. Первые дни Струков метался по камере и проклинал всех — Фондерата, Колдуэлла, Громова и всех, с кем имел тут дело. Он, как Громов и другие колчаковцы, надеялся, что его освободят Перепечко и Бирич со своим отрядом. На американцев Струков не рассчитывал. Стайн и Свенсон слишком далеко, да они вряд ли стали бы портить отношения с новой властью из-за нескольких колчаковцев, с властью, которая, кажется, обладает силой.

Из разговоров часовых он узнал, что никто ревкому не сопротивлялся. Под арестом находились те, кто избивал шахтеров и чукчей, посаженных за долги.

Струкова держали отдельно от Громова и других колчаковцев. К допросу он решил предъявить ревкомовцам документы, которыми его так предусмотрительно снабдил Фондерат, и втереться в доверие к большевикам. Дальше будет видно. А пока он должен обязательно выиграть. В противном случае он проиграет жизнь.

Берзин читал его документы и не верил своим глазам. Струков, оказывается, врач, бежавший от колчаковцев из Екатеринбурга. Он член подпольной большевистской организации. Документы не вызывали сомнения. Они были подлинные. Но как же этот Струков мог оказаться начальником колчаковской милиции? Почему он приехал в Ново-Мариинск и об этом ничего не знает товарищ Роман?

Берзин подождал, пока документы Струкова изучили Титов, Тренев, и только тогда посмотрел на колчаковца. Смотрел долго, Струков улыбнулся Берзину.

— Я очень рад, что…

— Молчите! Вас еще не спрашивали, — обрезал Берзин, и его голос заставил похолодеть колчаковца.

Август Мартынович на основании допросов Громова, Суздалева и Толстихина полностью установил вину начальника колчаковской милиции. Но членам следственной комиссии он еще не говорил своего мнения, чтобы не оказать на них влияния. Предъявленные Струковым документы хотя и явились большой неожиданностью Для Берзина, но того впечатления, на которое рассчитывал Струков, не произвели.

Документы могут быть и подложными, — размышлял Берзин, изучая лицо Струкова. — А могут быть действительно его, но он перебежал на сторону Колчака и стал служить ему, а документы сохранил на всякий случай. Хотя, если он стад колчаковцем, то едва ли хранил бы эти документы. Попади они в руки колчаковцам — Струкову несдобровать. Для их хранения нужны храбрость и преданность. Берзин оборвал себя: кажется, я ищу оправдания для этого колчаковца. Он нахмурил светловатые брови и осторожно кашлянул в кулак. Титов и Тренев вопросительно смотрели на председателя следственной комиссии. Молчание затягивалось. Титов поправил перед собой листки бумаги, обмакнул перо в чернила. Он вел протокол допросов. Берзин спросил Струкова:

— Когда вы поступили в колчаковскую милицию?

— Летом этого года, — Струков удивился, что Берзин не спросил о его «подпольной» работе, и торопливо добавил: — В июне, если мне не изменяет память, шестнадцатого июня.

— А до милиции где вы жили, чем занимались? — Берзин говорил неторопливо, давая Титову время для ведения протокола.

— В Екатеринбурге. Я врач, — Струков обрадовался, что его ответы подтверждаются документами. — После института поступил на службу в железнодорожную больницу. Потом бежал на восток.

— Почему?

— Наша организация провалилась, начались аресты. Мне товарищи предложили покинуть город. Пробраться через фронт было почти невозможно, и я уехал на восток, но связаться с местными большевистскими организациями не смог. Адреса явок, которые были у меня, устарели. Я стал работать по специальности. Во Владивостоке попал под общую мобилизацию в колчаковскую армию. Чтобы избежать ее, согласился на предложение поехать в Ново-Мариинск. — Струков говорил быстро, опасаясь, что Берзин перебьет его. — У меня нет ничего общего с колчаковцами, с этими Громовым, Толстихиным, Суздалевым…

Берзин вспомнил, что управляющий Анадырским уездом Громов, секретарь управления Толстихин и мировой судья Суздалев о начальнике милиции говорили с неприязнью и мало. Было ясно, что всю вину они возлагали на Струкова. О прошлом начальника милиции никто ничего не знал. Они пожимали плечами да поносили Струкова. Только Громов сказал:

— Струкова мне рекомендовали как опытного специалиста, а он оказался бездарным бездельником.

Берзин не мог не согласиться с оценкой Громова. Струков как начальник милиции действовал вяло. Случайно ли это? Август Мартынович по-прежнему пристально следил за лицом Струкова, который продолжал:

— Я искал связи с большевиками Владивостока, но…

— С кем вы должны были встретиться? — спросил Берзин.

Струков поднял, голову и посмотрел Берзину в глаза:

— Я нарушаю партийную дисциплину, но обстоятельства, в которых я оказался, вынуждают меня это сделать. Я должен был разыскать товарища Романа.

Изумление на лице Берзина не ускользнуло от Струкова. «Клюнул, — подумал он самодовольно. — Если потребуется, то я еще не один козырь выложу, но пока достаточно. Хорошая осведомленность может вызвать подозрение».

— Вы должны были встретиться с товарищем Романом? — переспросил Берзин.

— Да, — вполне искренне подтвердил Струков.

Он не лгал. В последние дни перед отъездом Струкова контрразведка Фондерата разыскивала товарища Романа. Об этом, конечно, большевики не знали. Тут Берзин, к радости Струкова, взял его документы и, вновь просмотрев, послал Мохова за Мандриковым.

Выслушав рассказ Берзина, просмотрев документы Струкова, пробежав протоколы допросов колчаковцев, Михаил Сергеевич спросил:

— Ты веришь Струкову, вернее, в его рассказ?

— У меня нет еще окончательного мнения, — признался Берзин. — Документы могут быть и чужие. Но он знает о товарище Романе… Он должен был встретиться с ним.

— Но почему же Струков не разыскал Романа? — пожал плечами Мандриков.

— Об этом мы его самого спросим, — Берзин попросил ввести Струкова.

— Что же вам помешало разыскать товарища Романа?

— О его нахождении во Владивостоке товарищи из Екатеринбурга сообщили мне незадолго до отъезда в Ново-Мариинск зашифрованным письмом.

— Где оно? — быстро спросил Берзин.

— Я его уничтожил, — объяснил Струков. — Я не мог рисковать, хранить его. Попади оно в руки колчаковцев, могли бы пострадать многие люди и прежде всего явка…

— Какая, где? — Мандриков не дослушал колчаковца. — Можете назвать?

— Я должен был встретиться с рабочим Дальзавода Новиковым Николаем Федоровичем.

Берзин, Мандриков и Мохов переглянулись. Струков ликовал: выстрел прямо в цель.

— Почему же не встретились? — Мандриков не спускал глаз с колчаковца.

— Я был у него дома, но поздно. От соседей узнал, что сам он исчез, а жена его арестована.

— Вы знаете Новикова в лицо? — Берзину не нравилась точность ответов.

— Нет, — покачал головой Струков. — Оборвалась нить связи с владивостокскими товарищами, и мне пришлось ехать сюда…

— Начальником милиции, — подхватил Мандриков, обдумывая услышанное. — Вы, конечно, знали, что тут ведется подпольная работа?

— Смутно, — Струков улыбнулся. — Я был плохим начальником милиции. Об этом мне говорил Громов. К тому же я не верил, что тут возможна подпольная организация. Когда же вы развернули работу, я был в тундре и…

— Хорошо, — остановил Мандриков и попросил вывести Струкова.

Едва за ним закрылась дверь, как Михаил Сергеевич воскликнул:

— Странная история, путаная, но я верю этому человеку. Он не лжет. О товарище Романе знают немногие.

— А может, он узнал о нем от колчаковской контрразведки? — возразил Берзин, не подозревая, как он прав.

— За товарищем Романом не было замечено слежки, — возразил Мандриков. — А адрес Новикова? Струков же не знает, что Новиков здесь, с нами.

— Пожалуй, ты прав, — уступил Берзин и снова полистал документы Струкова. — Но все надо проверить. Попытаемся связаться с Владивостоком, с товарищем Романом.

— Ох, друзья! — воскликнул Мандриков, — я же забыл вам сообщить, что нас поздравляет товарищ Роман, и мы не одни. В Охотске тоже восстановлена советская власть.

На время забыли о Струкове. Когда вернулись к нему, Мандриков предложил:

— Прекращайте допрос Струкова. Решим, когда что-нибудь получим из Владивостока.

— Завтра наша комиссия на общем собрании доложит результаты расследования, свое заключение. Собрание и решит судьбу всех колчаковцев, — твердо проговорил Берзин.

И Мандриков понял, что дальше спорить бесполезно. Август не отступит от своего. Михаил Сергеевич рассердился на Берзина, но не мог не признать, что тот поступает правильно. От этого было не легче. Его задело, что Берзин не посчитался с его мнением. Сухо распрощавшись, он вышел из тюрьмы.

Пурга не утихала. Мандриков шел, а внутри у него все еще кипело. Упрям этот Август. Недаром же его прозвали «железным». Как он не понимает, что нам каждый человек дорог. А Струков наш. Мало ли что, у колчаковцев оказался. Да, но он же арестовывал шахтеров?

Мандриков остановился. Надо навестить Галицкого и Бучека. Как они себя чувствуют? Мандриков осмотрелся: в какой стороне дом Струкова? Ни один огонек не просвечивал сквозь мрак, ни одного живого звука не было слышно. Он пошел наугад и скоро провалился в сугроб. Выбрался с трудом и, протянув руки, осторожно пошел дальше. Вот и стена какого-то дома. Хотел постучаться, попросить, чтобы проводили, но раздумал. Зачем тревожить людей? У них сейчас на душе так же неспокойно, как и в природе.

Михаил Сергеевич, изрядно поплутав, добрался до квартиры Струкова. На его стук долго не откликались. Наконец из-за двери послышался испуганный голос Нины Георгиевны:

— Кто там?

Михаил Сергеевич назвал себя. Нина Георгиевна дважды переспросила.

— Да это я, Нина Георгиевна. И знакомы мы с вами еще с Владивостока.

Только после этого она отодвинула засов. Пурга вырвала дверь из ее рук. Михаил Сергеевич поймал ее с трудом.

— Боже, какая пурга! — Нина Георгиевна отыскала в темноте его руку. — Идите за мной. Осторожно.

Они вошли в жарко натопленную кухню. Михаил Сергеевич разделся, счистил с усов и бровей успевшие намерзнуть ледяные корки.

— Извините за позднее вторжение, но раньше не мог. Как наши больные? — Он указал глазами на дверь в комнату.

— Сейчас. — Нина Георгиевна сбросила пуховый платок и оказалась в белом шерстяном свитере и черной длинной юбке, из-под которой выглядывали носки торбасов. Белая косынка закрывала даже уши.

— Вы настоящая сестра милосердия. — Мандриков невольно залюбовался ею.

Нине Георгиевне шел этот простой наряд. Она и сама очень похорошела. С лица исчезло наигранно-развязное выражение, которое так бросилось ему в глаза, когда он впервые увидел Нину Георгиевну в вестибюле ресторана «Золотой рог».

Заметив пристальный взгляд Мандрикова, Нина Георгиевна торопливо открыла дверь и пропустила его в комнату к больным. Столовая была превращена в палату. На диване лежал Бучек. На его желтоватой лысине блестели блики от большой керосиновой лампы под матовым абажуром. Напротив него на кровати лежал Галицкий, Они не спали и были рады его приходу.

— Наконец-то явился. А я уже думал, что ты о нас забыл. — Белозубая улыбка Галицкого покоряла.

— Не верь ему, Сергеевич, — сказал Бучек, и его корявое лицо тоже расплылось в улыбке. — Мы тут пари с ним держали, когда ты придешь. Я ставил на сегодняшний вечер. Так что за тобой, Мефодий, пачка табаку.

— Ладно, — Галицкий жадно потянулся к Мандрикову. — Ну, рассказывай, как там вы? Что делаете?

— Сначала вы скажите, как себя чувствуете? — Мандриков видел, что шахтеры заметно поправлялись. Правда, лица их еще хранили следы побоев и лишений.

— Да Нина Георгиевна мертвого на ноги поставит, — Бучек с благодарностью посмотрел на нее. — Ходит за нами, как за младенцами.

— Вы хуже. Те послушнее, да и нашлепать можно, чтобы лежали. А эти все норовят встать. Я даже подозреваю, что без меня они все время на ногах.

Бучек и Галицкий заговорщицки переглянулись и засмеялись.

— Напрасно торопитесь, товарищи. Вы очень нужны. Поэтому надо лечиться серьезно и слушаться Нину Георгиевну.

— Через три-четыре дня они смогут ходить, — пообещала Нина Георгиевна. — А через недельку будут здоровы.

— Долго ждать, — вздохнул Галицкий.

— Надоело бездельничать, — в тон ему проговорил Бучек.

— Бездельничать больше не придется, — пообещал Мандриков. — Я вам сейчас расскажу, что мы за эти дни сделали.

— А я пока приготовлю чай. — Нина Георгиевна вышла из комнаты.

Бучек посмотрел ей вслед и зашептал:

— Слушай, Сергеевич, эта женщина — чудо. Ухаживает за нами, как сестра, как мать родная. Не знаем, как и благодарить ее. Не верится, что она жена колчаковского жандарма, не верится, что она по приказу за нами ходит.

— Не по приказу, Василий, — покачал головой Мандриков. — Она сама предложила вас сюда перенести и ухаживать за вами.

— Ну-у-у? — протянул Галицкий.

— Вот это да… — покачал головой Бучек.

— Женой-то Струкова она недавно стала, — сказал Мандриков. — Да и он… впрочем, об этом потом. Слушайте и судите, правильно ли мы поступили.

Михаил Сергеевич подробно рассказал о делах ревкома со времени переворота. Шахтеры одобрили все решения, только Бучек заметил:

— Поторопиться надо с учетом и с расценкой продовольствия. Его в Ново-Мариинске маловато.

Нина Георгиевна внесла На подносе чашки с чаем и горку свежего печенья. Мандриков не отпустил ее на кухню. Они пили чай, болтали о пустяках. Мандриков уклонился от дальнейших серьезных разговоров. Шахтеры еще были слабы. Вскоре он с ними распрощался.

В Кухне Михаил Сергеевич остановился.

— Спасибо вам, спасибо за товарищей. Трудно, конечно, но…

— Нет, нет, — перебила его Нина Георгиевна. — Это для меня самое, самое… — она не сразу нашла нужное слово, — это для меня самое необходимое, хорошее. Наконец-то я вижу, знаю, что нужна людям, что могу Для них что-то сделать, наконец-то я почувствовала, что я человек, человек, как все… — Она говорила быстро, и в глазах стояли слезы счастья. — Я, я теперь всегда буду с вами.

— Конечно, хорошо, — Михаил Сергеевич старался ее успокоить. — Не плачьте, не надо…

— Не буду, — улыбалась Нина Георгиевна, — не обращайте внимания. Женская слабость.

— Вы сильная. Вы очень сильная и хорошая. — Он схватил ее руки, крепко, крепко пожал и вышел.

…В хибарке Клещина пахло крепкими духами. Мандриков остановился на пороге. Значит, здесь Елена. Он слышал только свое сердце. Сжимая пальцами тонкий косяк перегородки, спросил в темноте:

— Вы?..

— Да, я здесь, — откликнулась невидимая Бирич, и Михаил Сергеевич услышал, как ему навстречу зашелестело платье. — Я пришла к вам… навсегда…

— Кто еще здесь, зажгите, пожалуйста, свет! — попросил он.

Жена Клещина зашуршала спичками. Вспыхнул желтый огонек, и в его неверном свете Михаил Сергеевич увидел Елену Дмитриевну.

Ее пышные медно-красные волосы казались червонным золотом. Высокая, стройная, она стояла в двух шагах и выжидающе смотрела. Лицо у нее было виноватое. Мандриков знал, что тревожит ее: не прогонит ли он. Ему хотелось броситься к ней, обнять, благодарить. Но Михаил Сергеевич сдержался. Сбрасывая кухлянку, он сказал жене шахтера:

— Ваш муж дежурит в ревкоме. Просил принести ему поесть.

— Я сейчас, я мигом, — заторопилась она, что-то собирая в узелок, но Мандриков уже не замечал ее. Он бросился к Елене.

— Пришла…

— Миша, — выдохнула она и прижалась к нему. — Мой… люблю… очень люблю… мой…

Она нашла его губы. Оба не слышали, как Клещина выбежала из домика. Елена обхватила голову Мандрикова и, смотря в его глаза своими зеленоватыми, быстро заговорила:

— Вот мы и вместе. Как я мечтала, как я хотела этого! Ты знал об этом, догадывался? Я все эти дни ждала тебя. Как только узнала, что ты ушел из управления, прибежала сюда. Как долго ты шел! Не надо и говорить ничего — не надо. Я люблю тебя, такого сильного и мужественного, и хочу быть твоей, только твоей женой, другом, любимой. — Она подбежала к лампе и погасила ее…

Мандриков лежал рядом с Еленой. Ее сильная, горячая, нежная рука гладила его.

— Я счастлива, очень счастлива. Ты ведь не презираешь меня, что я вот так пришла к тебе и стала твоей. Я слушала тебя на митинге, ты говорил о счастье. Каждый человек должен бороться за свое счастье. Я тоже борюсь за свое. Ты — мое счастье. Какой я была до встречи с тобой? — Она подумала и ответила себе: — Несчастной. И как я ненавижу Трифона. Я готова сама, вот этими руками, — Мандриков почувствовал, как на его обнаженном плече сжалась в крепкий кулак ее рука, — уничтожить его. Да, да, уничтожить. Это мразь, слизняк. Он отравлял мне всю жизнь. — Она брезгливо вздрогнула. Голос ее стал жестким. — Я буду очень рада, если вы расстреляете его.

Мандрикову стало не по себе. Что-то в ее тоне настораживало, вызывало протест, но до конца понять спои чувства он не смог. Елена обняла его и, целуя, говорила:

— Вы смели власть этих никчемных людей. Я из семьи Биричей, будь они прокляты, но я всей душой с нами, с тобой. Возьми меня и спаси от Биричей. Спаси от Свенсона. Старый Бирич старается устроить меня его любовницей. Я для него товар!

Михаил Сергеевич нежно привлек ее к себе. Он был счастлив. Только сейчас он понял, что еще никогда и никого не любил так глубоко, как эту женщину. Он даже не предполагал, что здесь, на краю земли, найдет любимую. В своих мечтах он представлял любимую иной, но разве это имеет значение? Где-то в глубине сознания снова всколыхнулось тревожное чувство, но он поспешил его заглушить.

— Да, Лена, мы будем с тобой всю жизнь. Я люблю тебя… Люблю…

— Мы должны стать мужем и женой и в глазах твоих товарищей, — говорила Елена рассудительно. — А они не возненавидят меня? Я боюсь твоего друга — светловолосого латыша. Он так смотрит на меня, будто я враг. Ты скажи ему, что я твоя жена и всегда буду с тобой.

— Скажу, он очень хороший. Не бойся его. — Михаил Сергеевич еще крепче обнял Елену и почувствовал, с какой радостью и благодарностью она его целует.

Перед глазами Михаила Сергеевича промелькнуло изможденное лицо Берзина с осуждающим строгим взглядом.

2

В сумерки к Биричу прибежал Еремеев.

Когда над управлением был поднят красный флаг, Бирич увидел его в толпе и попросил зайти вечером. Он наказал Еремееву все время быть в ревкоме и обо всем доносить ему. Еремеев с радостью согласился. Ему удалось стать в ревкоме посыльным. Он постоянно сидел у дверей и услышанное добросовестно пересказывал Биричу. Павел Георгиевич платил щедро. Так и кормился Еремеев подачками, не брезгуя никакими грязными делами. Совесть его не мучила.

В этот вечер Еремеев передал коммерсанту выписку из решения ревкома о долларе, сообщил, что завтра будет создана продовольственная комиссия, которая установит новые цены на все товары и возьмет их под контроль.

— Врешь! — крикнул ему в лицо Бирич.

— Ей-богу! — испуганно перекрестился Еремеев. — Да разве я мог вас обмануть?

Спрятать товары, не слушая Еремеева, думал Бирич, Спрятать, задушить Советы голодом. У него Тут же созрел план. Он приказал Еремееву:

— Беги за Куликом.

Вскоре пришел старший приказчик Бирича, длинноносый человек с сонным лицом. Павел Георгиевич неторопливо объяснил, что надо делать. Кулик направился к складам Бирича, а Еремеев сквозь пургу побрел к ярангам, которые стояли на самой окраине Ново-Мариинска.

Прислуге Бирич приказал приготовить закуску.

— Это по какому случаю? — вышла из своей комнаты Елена Дмитриевна. — Что случилось?

— Почитайте, — Бирич протянул ей выписку из решения ревкома. — Уже товарищи в мировом масштабе действуют.

Елена увидела фамилию Мандрикова и почувствовала, что ей стало жарко. А Бирич продолжал:

— По сему случаю товарищи большевики после четырех дней бдений перестали заседать и разошлись на отдых. Бандиты…

— Перестали заседать?

— Да, — ответил Бирич и заторопился. — Я хочу сегодня на партию преферанса кое-кого пригласить. Хватит сидеть по норам, как перепуганные кроты.

— Конечно, конечно, — одобрила Елена Дмитриевна и ушла к себе в спальню. Она придирчиво всмотрелась в зеркало, разгладила пальцем морщинку у глаз. Руки дрожали, яростно и торопливо расчесывала она свои рыжие волосы, а в душе все пело. Наконец-то Михаила, Мишу, увидит она, услышит его голос и не уйдет от него, не уйдет…

Елена Дмитриевна не слышала, как из дому ушел Бирич. Она чувствовала, что этот вечер и для нее и для Михаила будет необычным. Она надела темно-синее платье, подчеркивающее ее полную фигуру с высокой грудью, и выбежала из дома в пургу.

Примерно через час вернулся домой Бирич. Опустив большую голову, без устали ходил он из угла в угол. Коммерсантом владела бессильная ярость: всему его делу, планам, мечтам грозит гибель. Сын вместе с правителями уезда в тюрьме. Власть захватили какие-то оборванцы.

Бирич заскрежетал зубами, и по его крупному, хорошо выбритому лицу прошла судорога. Как глупо все попались. Павел Георгиевич никогда не был высокого мнения о Громове и его помощниках, но что они окажутся настолько беспомощны, он не мог предполагать. Кривая усмешка скользнула по губам. В одном они были деятельны — во взятках. Жадны. Пожалуй, успели уже сколотить капиталец, но и он к большевикам попал.

На своем веку он всякого насмотрелся и уверовал, что люди по натуре своей подленькие и мелкие, продажные и алчные. С ними все можно сделать. Те, кто сегодня рад каждому решению ревкома и шумно одобряет его, завтра, если ему хорошо заплатить, с таким же рвением передушит членов ревкома. Бирич машинально стал напевать арию Мефистофеля. У него есть план. Он хорошо продуман, и, если его умело осуществить, ревком будет уничтожен теми же, кто поддержал его четыре дня назад.

Бирич взглянул на часы. Скоро восемь вечера. Сейчас должны подойти приглашенные, и он узнает, на кого можно рассчитывать.

Блэк поднял огромную голову и настороженно двинул ушами. Наверное, Елену почуял, — подумал Бирич, — возвращается от Струковой. Вот настоящая женщина, любящая, верная жена. Большевики арестовали Струкова, а она берет в дом избитых в тюрьме заключенных и выхаживает их. Струков недостоин такой женщины. Большевики, конечно, не оценят ее самоотверженности, но все же это выглядит очень эффектно. Хорошо, что Елена там бывает, помогает Нине Георгиевне. Что же, и это неплохо, даже очень неплохо.

Блэк вскочил с коротким лаем, и в тот же момент послышался стук в наружные двери. Голос прислуги Груни и еще чей-то мужской. Бирич поспешил навстречу первому гостю.

— Господин Сукрышев. Молодчина, вот что значит молодость! Смелость прежде всего, и самостоятельность. — Павел Георгиевич протянул руку Сукрышеву. Тот, приглаживая редкие волосы, улыбался и втягивал шею.

Как черепаха в опасности, — подумал Бирич и, подхватив молодого купчика под локоть, повел в комнату.

— Вы первая ласточка, — Бирич делал вид, что он не замечает волнения Сукрашева. — Сейчас и другие прилетят на огонек. А пурга лютая нынче. Что выпьете: рому, водки, коньяку?

— Водочки-с, с удовольствием. — Сукрышев передернул жирными плечами. — Я человек русский, всякие заморские вина не по моему нутру-с. — В такт словам он встряхивал головой, и его реденькая бороденка смешно дергалась.

— Согласен с вами, согласен, — закивал Бирич. — Русскому — русское. Ну, за Россию нашу, за наше здоровье.

Они у буфета выпили, закусили. Бирич не велел накрывать на стол, опасаясь, что гостей может не быть. Но он ошибся. Никто не посмел не откликнуться на приглашение Павла Георгиевича. Большевики взяли власть, это верно, но продержатся ли они и как долго? Ведь между Ново-Мариинском и большевистской Россией стоит армия Колчака да под боком Америка, а вместе с армией Колчака и японская армия. Бирич же сила — у него деньги, у него большие связи с американцами. Не приди сейчас к нему, при случае может отомстить. Да и большевики, видно, тоже опасаются старого Бирича. Сына арестовали, а самого не тронули.

Пришел Петрушенко — стройный, чернявый, красивый украинец с запорожскими усами. Его раскатистый громкий бас, казалось, сразу же заполнил дом Бирича:

— Здоровеньки булы! — Он пожал руку Биричу, хлопнул по плечу Сукрышева и без приглашении шагнул к буфету. — Горилку маете? Добре.

Бирич хотел налить ему рюмку, но он задержал его руку:

— Я сам. — Выпил две рюмки и, пожевав корочку хлеба, выдохнул с удовольствием. — Гарно. Очень, очень гарно.

Его не смущало, что пришел одним из первых. Хитро поблескивая маслянистыми глазами, он стал рассказывать:

— Якую дивчину я у тундре бачил. — Петрушенко вернулся из торговой поездки на другой день после переворота. — Ой, моя коханочка. Серденько мое!

Бирич поморщился, ожидая от Петрушенко очередного рассказа об амурных похождениях, которыми он славился на весь уезд. Павел Георгиевич пропустил мимо ушей подробности, которые с наслаждением слушал Сукрышев, и все тревожнее следил за минутной стрелкой. Без четверти девять. Где же остальные?

«Нет, — маятник качнулся влево. — Нет, — маятник качнулся вправо. — Нет…»

Блэк снова встрепенулся. Щеглюк и Пчелинцев. Оба торговали по маленькой, но всегда оказывались в большом барыше. Бирич не случайно их пригласил. Он знал, что они имеют солидные запасы товаров, а для его плана это было главное. К тому же с Пчелинцевым дружил его сын.

— Что-нибудь слышно о Трифоне? — спросил Пчелинцев.

Голос у него был сухой, даже резкий, бледное лицо с малокровными губами и бесцветными бровями, из-под которых невыразительно смотрели светлые глаза, вызывало чувство брезгливости, Тонкая старческая кожа на шее висела мешками.

— Не тревожьтесь, они его не посмеют обидеть. Мы не разрешим.

— Дай-то бог, — вздохнул Бирич. Как он ни презирал Трифона, тревога не оставляла Павла Георгиевича, — все же сын, его кровь.

— На бога надейся, как говорится, а сам не плошай, — вступил в равговор Щеглюк и поправил очки в тонкой золотой оправе. Был он низкий, полный, с расползающейся лысиной, которую тщетно пытался прикрыть редкой длинной прядью волос. Рыхлое лицо казалось маской. На лице жили только губы.

— Это вы правильно сказали, — кивнул Бирич. — Ну вот и поговорим, чтобы нам дальше не сплоховать.

Груня в кухне уронила нож, и Пчелинцев передернул плечами, а Щеглюк поправил очки, хотя они не сползли с переносицы. Даже Петрушенко и тот опасливо покосился на дверь. Все заметно нервничали.

Наконец Бирич пригласил всех к столу, гости обрадованно потянулись к закускам. После третьей рюмки они почувствовали себя смелее. Глаза заблестели, но еще никто не заикался о положении в Ново-Мариинске. Бирич пустил пробный шар.

— Все вы, господа, знаете о решении ревкома сравнять доллар с рублем?

— Это черт знает что! — воскликнул Щеглюк и поднял вилку с кусочком маринованной рыбы. — Как они смеют…

— Да, да. Это произвол! — зашумели остальные.

— А я бы не стал возмущаться, — сказал Бирич.

Заявление было неожиданным. Все уставились на хозяина. Бирич одобряет ревком. Или они ослышались? Павел Георгиевич улыбнулся:

— Их решение нам на руку.

— Яким таким манером? — пробасил Петрушенко.

— Ведь доллар стал в десять раз дешевле, — напомнил Пчелинцев.

— Это удар по американцам, по Свенсону, — разъяснял Бирич. — По Микаэле. Вы же не будете платить за пушнину долларами или менять их на наши.

— Упаси боже! — всплеснул короткими руками Щеглюк.

— Доллары надо изъять из обращения, — продолжал Бирич. — А тому, кто к нам придет с долларом за товаром, мы будем в десять раз меньше давать товаров, чем прежде. Он, конечно, поднимет скандал, но мы подчиняемся новой власти. Пусть все претензии адресует к большевистскому ревкому.

— Ловко, — восхитился Пчелинцев. — Так Свенсон в трубу вылетит. Товар-то у него на доллары да центы расценен.

Коммерсанты расхохотались. Главный их конкурент под ударом, да каким. Ай да ревком! Нежданно-негаданно он стал их союзником. Бирич с презрением думал: они уже готовы молиться на ревком.

— Случившееся не должно обольщать вас. После Свенсона большевики возьмутся за нас. Да, да, за нас.

— Что же они могут нам сделать? — Сукрыщев был уже пьян. — Мы купцы, а не офицеры, мы с оружием дела не имеем-с. Да-с. — Он намекал на арестованного сына Бирича и Перепечко.

— Оружие у вас на складах, а ревком вчера приказал все оружие сдать в трехдневный срок или же представить его список.

— Охотничье оружие не имеют право брать! — крикнул Щеглюк.

— Винчестер, как и дробовик, может уложить человека на месте! — напомнил Бирич. — Но не в оружии главный вопрос.

— А в чем же? — Петрушенко перешел с украинского языка на русский. — Не тяни, Павел Георгиевич.

— В наших товарах. — Бирич обвел взглядом притихших коммерсантов. — Понизив доллар, ревком понизит и цены на товары.

— Да как он посмеет! — Щеглюк размахивал рюмкой. — Товары наши!

— Спокойнее, господа! — попросил Бирич. — Надо не кричать, а действовать.

— Что же, мы можем-с. — В голосе Сукрышева была надежда.

— У вас есть что нам предложить? — спросил Пчелинцев.

— Спрятать почти все продовольствие и оружие в тайники, — твердо произнес Бирич.

— Что-о-о? — Голос Щеглюка прозвучал почти жалобно.

— Скрыть, чтобы наш товар не попал в руки большевиков! — Бирич говорил уже требовательно. — Сегодня же из своих складов вывезти все, что удастся, и спрятать…

— Куда? — Щеглюк прикрыл глаза.

— Бросьте лукавить, — оборвал его Бирич. — У каждого из нас есть куда перевезти товары, что в складах. Не так ли?

— Да, — согласился Петрушенко.

Другие кивками присоединились к нему.

— Ночь как раз для нашего дела. Никто не увидит, да и следы пурга занесет.

— Голова у вас светлая, — восхитился Щеглюк. — Спаситель вы наш.

— Торговать-то мы должны чем-то, — сказал Пчелинцев. — Иначе в глаза бросится.

— Торговать мелочью, которую не жаль и от которой сыт советский товарищ не будет. — У Бирича кривились губы. — А чтобы товарищи из ревкома не узнали о нашем сговоре, то-о…

Он не договорил и прошел в кабинет.

Вернулся скоро. В руках у него был лист бумаги и карандаш. Павел Георгиевич протянул их Пчелинцеву.

— Прошу прочитать вслух и подписать.

— «Мы, нижеподписавшиеся коммерсанты Ново-Мариинска, обязуемся не разглашать состоявшийся 19 декабря 1920 года разговор у господина Бирича о сохранении продовольственных товаров и оружия». — Голос у Пчелинцева зазвучал хрипловато: — Павел Георгиевич уже подписался.

— Зачем это-то? — заикаясь спросил Щеглюк.

— Так вернее. — Пчелинцев размашисто расписался.

Его примеру неохотно последовали остальные. Теперь они были крепко связаны. Бирич внимательно перечитал подписи и неторопливо унес лист в кабинет. Сукрышев дрожащей рукой наполнил себе рюмку и, никого не дожидаясь, торопливо выпил. Снова взялся за графин, но его остановил голос Бирича:

— Пожалуй, хватит пить! Ночь предстоит трудная.

— За успех нашего предприятия! — Пчелинцев поднял свою рюмку.

— Ну, за успех можно, — уступил Бирич.

Проводив гостей, Павел Георгиевич взглянул на часы. До полуночи еще есть время. Прислуга уже спала. Он плотно поел и уселся в любимое кресло. Крепкая сигара успокаивала нервы. Под гул пурги думалось. Если все и дальше пойдет, как он наметил, то скоро ревкому туговато придется. Узнают большевики, кто тут настоящий хозяин.

Бой часов вывел Павла Георгиевича из задумчивости. Он посмотрел на циферблат. Полночь. Сейчас явится Еремеев и сообщит, как идет вывозка товаров. На улице по-прежнему гудела пурга. Она надежно скроет снующие по Ново-Мариинску нарты.

Блэк беспокойно бродил по комнате. Он то подходил к дверям, ведущим в спальню, то к дверям на кухню, скреб их и тихо повизгивал.

— Что ты? — спросил его Бирич и вспомнил, что Елена до сих пор не возвращалась. — По хозяйке соскучился? Видно, осталась она у Струковой ночевать. Слышишь, как пурга завывает? И не должен ты скучать о ней, раз она тебя забыла.

Блэк подошел к Биричу и положил голову ему на колени. Умные глаза собаки смотрели на хозяина, точно она силилась понять, о чем он говорит.

— Не сердись на свою хозяйку, Блэк. Она женщина, а женщины непостоянны так же, как теперь власти.

Что-то нет Еремеева. Уже опаздывает на полчаса. Бирич забеспокоился. Он походил по комнате, потом не выдержал, достал из ящика письменного стола браунинг, проверил патроны в обойме и сунул револьвер в карман. Закутавшись в лохматую шубу, вышел из дому.

Пурга бушевала. Бирич стоял у дверей и вслушивался в свист, гул метели, шорох снега. У ног уже до колен вырос сугроб. Да, не сладко в такую пуржищу разъезжать на нартах. Бирич решал — идти или не идти ему к своим складам. Наконец он решился, но, сделав несколько шагов, остановился и вернулся к дому.

Сквозь многоголосый рев пурги до него донеслись знакомые звуки… Упряжка! Он встрепенулся, рукой нащупал рукоятку браунинга и переложил его в наружный карман шубы.

Из мглы вырвалась упряжка и почти уперлась в двери. С нарты скатилась, чертыхаясь, маленькая фигурка.

— Еремеев! — выступил ей навстречу Бирич. Ему пришлось почти кричать.

От неожиданности фигурка отпрянула в сторону, но тут же остановилась.

— Хозяин?

— Ну, как там? — спросил Павел Георгиевич, прикрывая лицо от бьющего снега. — Все хорошо?

— Хорошо, — крикнул в ответ Еремеев и, приблизившись к Биричу, тише добавил: — Ящик патронов к винчестеру привез. Куда патроны?

Они отнесли патроны в сарайчик за домом. Еремеев раскопал уголь и спрятал в него ящик.

— Пошли, угощу.

Блэк оскалил клыки, но Бирич прогнал его в спальню и налил Еремееву стакан водки.

— Давай!

— Спасибо, хозяин. — Желтыми зубами он по-звериному откусывал рыбу, хлеб и глотал, не разжевывая.

— До рассвета возите. Как можно больше надо из складов убрать.

Еремеев кивал в ответ и поглядывал на графин.

— Потом получишь. А сейчас иди. Завтра все слушай в ревкоме и тихонько ко мне.

— Хорошо, хозяин.

— Ну, с богом! — Бирич выпроводил Еремеева.

Казалось, все идет как надо, а спокойствия не было. До самого утра просидел он за столом, просматривая бумаги. Отложив большую пачку, отнес на кухню и сжег.

Перед рассветом Павел Георгиевич ненадолго забылся в кресле. Разбудил его радостный лай Блэка. Бирич, открыл глаза и увидел Елену Дмитриевну. Притворно сердясь, она отбивалась от Блэка.

— А, пришли, — Бирич зевнул. — Тут Блэк о вас скучал.

— Не могла же я его взять с собой, — откликнулась Елена Дмитриевна, но в ее голосе не прозвучало обычного раздражения.

К своему удивлению, Бирич уловил, в нем новые, торжествующие нотки. Гибкая, легко ступая длинными ногами, Елена неторопливо пересекла комнату. От женщины веяло радостью. Что с ней? Бирич присмотрелся. Лицо усталое, волосы растрепаны, — видно, всю ночь продежурила около этих шахтеров, — а глаза-то как горят!

— Как ваши пациенты? — спросил Бирич. — Лучше теперь им?

— Кому? — Елена. Дмитриевна несколько секунд непонимающе смотрела на Бирича. — Ах, эти! Да, лучше. Поправляются.

— Нина Георгиевна немного успокоилась? — все интересовался Бирич.

— Да, да, успокоилась. — Елена Дмитриевна по-прежнему была невнимательна к Биричу.

Павел Георгиевич не сводил глаз с молодой женщины. Красива, чертовка. Бирич с сожалением подумал, что задуманный им маневр со Свенсоном не удался, но тут же успокоил себя: еще есть время. А о Трифоне она и не думает.

Как всегда, в обычный час Бирич направился в свои склады. Пожилой приказчик с непомерно длинным носом на совином лице встретил его поклоном.

— С добрым утречком, Павел Георгиевич.

— С добрым, добрым, — Бирич прошел в глубь склада, осматривая товары. Много еще осталось. Будет чем поживиться ревкомовцам, если нагрянут.

— А во втором складе столько же осталось? — Бирича охватывал гнев. Напрасно доверился. Надо было самому заняться вывозкой.

— В том, — приказчик головой указал в сторону соседнего склада, — шаром покати. Пустые ящики да то, что на полках было.

— Это хорошо, Георгий Макеевич, — смягчился Бирич. — Ну, а если день пройдет спокойно, то ночью надо и это прибрать.

Он посмотрел в глубь склада. Приказчик шмыгнул носом.

— Понятно.

— Каюрам хорошо заплатили? Довольны?

— Водкой, — осклабился приказчик. — Как быть недовольным.

— Правильно, — одобрил Бирич. — Ну, бывай, Георгий Макеевич. — У дверей остановился. — Да, сегодня в три часа ревком будет суд вершить над Громовым, ну и другими, так ты приходи. Садись впереди, голосуй так, как будет большинство голосовать. Или нет. Следи за мной.

— Понятно, — клюнул, длинным носом приказчик.

Бирич направился к Макларену. Интересно, как он отнесся к решению ревкома о долларе. Агент Свенсона встретил Бирича, как всегда не вразумительным приветствием сквозь зубы, сжимавшие трубку. Он следил, как двое рабочих-чукчей раскрывали ящик.

По наклейке Бирич узнал, что в ящике плиточный чай.

— Торговать собираетесь? — Бирич скользнул взглядом по тюкам, ящикам, корзинкам, бочкам, забившим склад до самой крыши. Полки были уставлены образцами товаров в ярко-пестрой упаковке. — «Из новой партии», — ревниво подумал Бирич и едва скрыл злорадство: — Готовитесь барыши загребать, а шиш получите.

— Да, охотники скоро уйдут в тундру, — вынул трубку Маклярен. — Будут запасаться. А вы?

— Не спрашивайте, — Бирич безнадежно махнул рукой. — Товаров-то я в этом году не получил. Одни остатки.

— Сколько я знаю, у вас еще достаточно товаров. — Маклярен затянулся.

— Крохи, крохи, — вздохнул Бирич. — Пропадает год.

Маклярен ничего не ответил. Он подошел к чукчам, которые раскрыли ящик, и, надорвав упаковку, осмотрел плитку тая.

— Гуд. — И стал перекладывать чай на полку, а рабочие принялись за новый ящик.

Маклярен работал спокойно. Был он отлично выбрит, и, видимо, дело доставляло ему удовольствие.

— Что вы скажете о понижении стоимости доллара?

Маклярен ответил не сразу. Руки у него были заняты плитками чая, а в зубах — трубка. Уложив чай и убедившись, что выложенная из него пирамидка выглядит выигрышно, он подошел к прилавку.

— Это незаконно. Ценность доллара нельзя изменить. Ее может изменить только правительство Штатов.

— Так как же вы будете торговать? — Бирича удивило спокойствие, с каким Маклярен отнесся к решению ревкома: или американец не понимает, что ревком — власть, которой надо подчиняться.

— Как торговал, так и буду. — Маклярен сделал несколько затяжек. — Я могу изменить цены только по разрешению Свенсона.

— Вы рискуете попасть в неприятное положение, — предостерег Бирич.

— Я американский гражданин, — ответил Маклярен. — Ревком — власть для вас, для меня — нет.

— Ну что же, желаю успеха, — распрощался Бирич.

— Би хэпи[1], — пожелал Маклярен.

Он высился за прилавком меховой горой. Капюшон кухлянки откинут. Черные волосы, гладко зачесанные назад, лежали аккуратным поблескивающим футляром.

Маклярен смотрел на закрывшуюся за Биричем дверь и с насмешкой и удивлением думал: странные эти русские. Не могут жить спокойно и делать хорошо свое дело. Все время меняют свою власть, охотно подчиняются каждой новой, чтобы вскоре ее сместить. Себе, в убыток все это делают. Даже о запасах не позаботились. Нет, не деловые они люди. Прав Свенсон, что Чукотка должна стать американской. Тогда тут будет так же, как в Штатах. Маклярен выбил погасшую трубку и вернулся к работе. О решении ревкома, о словах Бирича он не стал и думать.

Павел Георгиевич от Маклярена направился домой, хотя его и тянуло заглянуть в склады сообщников. Идти было трудно. Нога увязали в сугробах, и Бирич быстро устал. Лицо мерзло, а по шее бежали ручейки. Сказывалась бессонная ночь. Выбравшись из большого сугроба, он остановился передохнуть и тут понял, что недоволен американцем. Да, запасы товаров у, Маклярена смягчат удар по ревкому.

Павел Георгиевич потоптался в раздумье на месте И хотел было идти дальше, как услышал обрывки песен, крики и разудалый разлив гармошки. «У Толстой Катьки веселье, — догадался Бирич. — Изрядно я в сторону отошел. Так и заблудиться недолго. А весной найдут обглоданный песцами труп». И он свернул на шум.

В кабачке — продолговатой, похожей на сарай комнате с низким потолком, где лампы висели на уровне лица, вначале трудно было что-нибудь разобрать. Табачный дым плотно забил комнату. У Бирича перехватило дыхание. Пиликанье гармошки и песни, пьяные крики — все смешалось в оглушительный рев. Павел Георгиевич не успел быстро закрыть за собой дверь, и в нее ворвалось белое жало пурга.

На Бирича обрушилась ругань:

— Затворяй дверь, гад!

— Не студи, мать твою…

Кто-то, пошатываясь, бросился к двери и захлопнул ее. Чья-то лохматая голова выплыла из дыма и, дыша в лицо Биричу винным перегаром, икнула и хрипло спросила:

— Деньги принес, Гаврила?

Несколько секунд человек смотрел не мигая.

— Ты, Гаврила?

— Отстань от господина хорошего. — Около Бирича оказалась Толстая Катька. Лицо ее от пота лоснилось. Рукав старой фуфайки, натянутой поверх грязного красного платья, надорван. В ушах кабатчицы покачивались разные серьга. В левом — длинная с подвеской китайской работы, в правом — круглая тлела маленьким рубином.

— Обрадовал, Павел Георгиевич, — затараторила Катька, крепко вцепившись в рукав шубы Бирича. — Посетил нас.

— Гаврила, — снова начал лохматый, но Катька бесцеремонно хватила его толстым кулачищем, и пьяный свалился на стол спиной. Оттуда его швырнули на пол, где он продолжал разговаривать с Гаврилой, Катька увлекла Бирича в дальний конец кабачка и через маленькую дверцу ввела в свою комнату.

— Здесь спокойнее будет.

— Шумно у тебя. Народу много, — сказал Бирич и сел на край широкой постели.

— Шахтеры гуляют. — Катька вывернула фитиль лампы, и в каморке стало светлее.

Она пристально смотрела на Бирича. Когда-то и он пользовался ее благосклонностью. Она всегда с нежностью вспоминала ласкового Бирича. Катька взгрустнула. Старость наступает, и уже не приходится быть разборчивой. Из кабака донесся крик:

— Катька! Катька! Вина-а-а!

Катька устало поднялась.

— Выпьешь что-нибудь?

Он молча кивнул. Из кабака продолжали звать.

— И когда нахлещутся, ироды? Будут в могиле лежать и то водки — потребуют.

Она ушла. Крики поутихли. Бирич спросил себя: ну что мне здесь надо?

Он снова осмотрелся, расстегнул шубу. Вернулась Катька и достала из-под кровати пузатую, с длинным горлышком бутылку.

— Ямайский ром. Налить?

— Нет, не надо. Много у тебя гуляк?

— Как колчаковцев упекли в каталажку, так шахтер и повалил. День и ночь, — Катька вздохнула. — Поспать некогда.

— Гуляет пролетариат, — усмехнулся Бирич. — Хозяева. Эх-ха!

— Скоро выдохнутся, — пообещала Катька. — В карманах-то негусто.

— Ты вот что, — Бирич подумал и решился. — Ты не скупись. Побольше в долг отпускай. Пусть гуляют.

— Шиш я с них потом получу. — Заплывшие глазки Катьки стали злыми. — Кто платить будет?

— Я заплачу, — успокоил Бирич.

— Что так? — Катьку удивила щедрость Бирича. — И не жалко?

— Пусть погуляют, — Бирич поднялся. — Ты об этом молчок. Да и заправку не жалей в водку.

— Знаю уж, — отмахнулась Катька и робко спросила: — Не посидишь еще?

Ее голос дрогнул. Павел Георгиевич понял и покачал головой.

— Нет, Катерина. Стары мы с тобой уже.

— Мной еще не брезгуют. — Катька цинично оглядела себя.

Бирич сделал вид, что не расслышал, и застегнул шубу.

— И еще просьбица. Пойди утречком к Маклярену и… — Бирич говорил долго и убедительно. Наконец он распрощался.

— Как живешь, — Катька проводила Бирича.

Проходя через зал, Павел Георгиевич слышал обрывки разговоров:

— Копи теперь наши.

— Всех колчаковцев в петлю. Сегодня засудим.

— Эх, и жизнь наша пошла. Пей, гуляй, а ежели хочешь, то и морду набьешь кому хошь.

В углу кто-то под гармошку плаксиво пел:

Вот умру, похоронят и зароют меня,

И никто не узнает, где могила моя.

— Всех вас в яму надо, — Бирич с силой захлопнул за собой дверь.

3

Фондерат вновь перечитал радиограмму. Плоские, похожие на оловянные пуговицы глаза полковника скользили по строчкам, но поверить им Фондерат не мог. Ему было страшно. Большевики захватили власть в Ново-Мариинске. И какие большевики — Мандриков и Берзин. Те самые, которых Усташкин и он пытались поймать во Владивостоке. Это казалось насмешкой. Как же им удалось добраться туда? Может быть, на пароходе плыли вместе с Громовым и Усташкиным-Струковым? С такой новостью было нелегко справиться. Вызывало тревогу воззвание Анадырского ревкома к жителям уезда и к радиотелеграфистам, подписанное Мандриковым, Берзиным и каким-то Куркутским. Там же Усташкин, там Громов… Неужели они ничего гае могли сделать? Откуда в Анадырском уезде большевики? Наивный вопрос. Теперь они всюду. Фондерат покосился на окно, за которым лежал зимний Владивосток. Их много и здесь. Однако хозяева в нем, слава богу, не они.

Мысли вновь вернулись к Ново-Мариинску, к Усташкину. И Фондерат мысленно обрушился на него: «Болван, бездарь. Наверное, пьянствовал, возился со своей красавицей и все прохлопал».

Фондерат ненавидел Усташкина и подумывал, как его наказать, но Усташкин далеко и, возможно, его уже нет в живых. Крайне неприятно. Сестра останется вдовой, и, конечно, ему придется о ней и ее детях заботиться.

Дела его и без того плохи. Генерал Розанов им недоволен. До сих пор не арестован подпольный комитет большевиков во Владивостоке, которым руководит все тот же неуловимый товарищ Роман. Город наводнен большевистскими прокламациями.

Фондерат отвлекся от радиограммы. Он думал о том, как долго продержится Колчак. Фондерату было хорошо известно, что армия Колчака очень неустойчива. Она давно бы рухнула, но союзники надежно подпирают ее штыками и снабжением. Сегодня прибыл новый транспорт из Америки. На его борту тысячи солдат — пополнение экспедиционным войскам Грэвса.

Разве эта тысяча изменит положение, если в селе Казанке восстал колчаковский гарнизон и убил двадцать офицеров. Четыреста солдат присоединились к, партизанам Сучанского района и вошли в новый, только что организованный Первый Дальневосточный советский полк. И в Охотске восстал гарнизон. И в Ново-Мариинске. Усташкин должен обвести большевиков. У него в запасе на подобный случай убедительные документы.

А вот сможет ли оправдаться он, Фондерат, перед Колдуэллом? Начальник контрразведки ждал звонка от американского консула. Раз сообщение о восстании в Ново-Мариинске лежит у Фондерата, значит, такое же есть и у консула, если он еще раньше не получил его через американские радиостанции.

Значит, Фондерату предстоит объяснение у консула, и не из приятных. Может быть, следует немедленно сообщить о перевороте в Ново-Мариинске генералу Розанову? Фондерат заколебался. Розанов спросит, что он думает предпринять, а что он может сказать, если не знает намерений американцев.

Фондерат закрыл лицо руками. Послать войска в Ново-Мариинск? Глупая мысль: туда морем можно попасть только в начале лета. В голове отстукивало: невозможно, невозможно, невозможно.

Зазвонил телефон. Колдуэлл небрежно поздоровался и сухо спросил:

— Можете ли вы сейчас приехать ко мне? Сейчас!

Это был приказ, и ослушаться его было невозможно.

— Хорошо.

Дрожащими руками достал из ящика коробочку с кокаином, жадно втянул понюшку и несколько минут с закрытыми глазами полулежал в кресле. Силы возвращались к нему. Теперь полковник был готов к разговору с Колдуэллом.

Колдуэлл любезно пригласил полковника сесть в кресло, угостил его сигарой. Фондерат видел ледяные, полные презрения и гнева глаза консула. Фондерат ждал, когда консул заговорит О событиях в Ново-Мариинске.

— Как вам нравятся Советы в Ново-Мариинске? Могу вас поздравить.

— Почему меня? — пожал плечами Фондерат. — Я не согласен.

— Советы — дело ваших рук! — Швырнул сигару в пепельницу. — Я желаю знать, как вы можете объяснить случившееся?

— Пожалуй, не смогу, слишком далеко отсюда. Гадать не стоит — не угадаем. Впрочем, там, очевидно, произошло то же, что в Охотске. Я думаю, что… — Но его прервал консул:

— Думать надо было раньше! Сейчас надо действовать! — Колдуэлл обвинял Фондерата, но не мог избавиться от мысли, что он в равной степени повинен в событиях на Чукотском полуострове, и это еще больше злило его. — Впрочем, вы, русские, совсем обленились, вы не можете действовать, и мне самому придется взяться за дело!

«А почему же ты молчишь о своем офицере из Американского легиона? — подумал Фондерат. — Усташкин должен был выполнять лишь приказания твоего агента. Вот и результат». При этой мысли полковнику стало легче. Половину груза он переложил на плечи консула.

— Очевидно, ваш хваленый начальник милиции не слушался советов нашего офицера.

— Не согласен, — пожал плечами Фондерат. — Усташкин преданный офицер, и я…

— Хорошо, хорошо. — Консул не хотел продолжать рискованный для него разговор. — Надо в Анадырском уезде навести порядок.

— Я к вашим услугам. — Фондерат тем самым уступал консулу руководящую роль. — Что нужно сделать?

— Мне нужны списки верных нам людей в Ново-Мариинске.

— Немедленно пришлю. Только трудно сказать, кто из них уцелел при перевороте.

— Не могли же большевики всех арестовать, — нерешительно проговорил консул и жестом удержал полковника в кресле.

Фондерат вновь дожал плечами. Колдуэлла раздражала эта манера полковника, и он грубовато продолжал:

— Прошу, полковник, позаботиться, чтобы во Владивостоке не знали о событиях в Анадырском уезде.

— Будет сделано, — наклонил голову Фондерат.

— Теперь вот о чем мы должны подумать, — более миролюбиво сказал Колдуэлл. — Как бы дальше ни развивались события в Ново-Мариинске, нам, вашим друзьям, кажется, что с открытием навигации на Чукотку необходимо послать боеспособный русский отряд.

— Согласен. — Фондерат был доволен поворотом разговора. — Очень разумный совет. Жаль, что мы раньше этого не сделали.

— Да, — согласился Колдуэлл. — Но все поправимо. Вооружение и снабжение отряда мы возьмем на себя.

— Мы найдем командира, — пообещал Фондерат.

Когда Колдуэлл остался один в кабинете, он долго курил, стараясь успокоиться. Черт знает, что со мной происходит, — подумал он. — Из-за каждого пустяка волноваться. Колдуэлл знал, что события в Ново-Мариинске могут принести много неприятностей. Вашингтон еще раз напомнил ему, что Чукотка должна быть сохранена для Штатов. Возможно, что со Стайном что-то случилось. Допустим, он убит большевиками. Тем хуже для них. Надо немедленно из Нома в Ново-Мариинск послать своего человека. Пусть все разведает…

В Номовское отделение Американского легиона был вызван Рудольф Рули, капитан в запасе. Низкорослый, с узкими глазами и низкой переносицей, он походил на одного из тех метисов, которые появились от смешанных браков европейцев с местными жителями. В кабинет командира Томаса он вошел, шаркая ногами, как человек, привыкший много ходить на лыжах.

— Хороший день, Рули, — приветствовал его Томас, не поднимаясь с кресла и протягивая руку через стол.

— Тебя с тем же, — ответил Рудольф и, взглянув на Томаса и Росса, добавил: — У вас такие лица, словно вы хотите мне вручить рождественский подарок.

— Ты угадал, Рули, — деланно засмеялся Томас. — Садись и закуривай свою трубку, от вони которой скоро подохнут все волки Аляски.

Томаса и Рули связывала старая дружба. Когда-то служили в одном полку, но в последние годы Томас стал командиром в Американском легионе, а Рули, хотя и числился его офицером, почти все время отдавал охоте.

— Высказывай, зачем я тебе понадобился, — предложил Рудольф.

— Не хочешь ли прогуляться в Россию? — спросил Томас. Он не сводил глаз с Рули.

— Большевики приглашают на раут? — осведомился Рули. Он спокойно возился с трубкой.

— Вроде того, — усмехнулся Томас. — В Ново-Мариинске большевики установили Советы. Стайн, кажется, попал в чертовски неприятное положение.

— Сэм слишком молод для такого дела, — осудил Рули. — И ты, старый дог, хочешь послать меня подтирать за Стайном его понос.

— Ты догадлив, как старый шакал, — кивнул Томас и доверительно продолжал: — Понимаешь, Рули, надо тебе идти. Кто, кроме тебя, сейчас быстро переберется через Берингов пролив? На той стороне, так близко от нас, подняли красный флаг. Его надо опустить и отучить большевиков от этой дурной манеры.

— Что же, я согласен. К тому же я еще не видал живых большевиков. Да и со Свенсоном разопью бутылочку.

— О кэй! — Томас раскрыл папку, лежавшую у него под рукой, и взял верхний лист. — Тебе, Рудольф, придется зазубрить, как школьнику, несколько чертовски трудных русских имен. Они принадлежат, тем, с кем тебе придется иметь дело, если не сможешь связаться со Стайном или Свенсоном.

— Они в Ново-Мариинске? — вынул трубку из зубов Рули.

— Наш консул во Владивостоке советует прежде всего установить контакт с коммерсантом Биричем. Запомнишь? Бирич.

— Бирич, Бирич, — повторил Рули. — Бирич. Это не так трудно.

— Другие имена будут посложнее, — предупредил Томас. — А этот Бирич крупнейший русский коммерсант. Он…

Рули слушал, полузакрыв глаза и посасывая трубку. Так он все хорошо запоминал.

Ледяной ветер крутил над Владивостоком снежные вихри, раскачивал фонари. Их свет тревожно метался по стенам зданий, по мостовой. Был поздний вечер. По улицам пробегали редкие прохожие, пряча лица в воротники, громыхали трамваи с заиндевевшими окнами, изредка проходили патрули международной полиции. Холод и снег загнали всех в дома, в рестораны, поближе к теплу и свету.

И только какие-то люди прятались от прохожих в темных углах подъездов, а когда вблизи никого не было, торопливо наклеивали на стены домов, на заборы, афишные тумбы и бока трамваев небольшие квадратики бумаги. Когда первый трамвайный вагон возвратился в депо, листовку на его красных стенках увидел рабочий ночной смены. Он подошел поближе и, поправив на переносице простенькие очки, стал читать, шевеля губами: «Товарищи рабочие Владивостока!

Граждане!

16 декабря рабочий пролетариат далекого Анадырского края сверг ставленников Колчака и интервентов и установил законную власть Советов. Над Ново-Мариинском гордо реет красный флаг революции и свободы…»

Полицейские, военные патрули разгоняли народ, соскребали листовки, хватали тех, кто читал вслух или выражал одобрение, но о советской власти в Анадырском уезде уже знал весь Владивосток.

В маленькой комнате домика, что неприметно стоял в переулке у мельницы на Первой речке, уютно, шумел самовар, За столом сидел товарищ Роман. Он просматривал утренние газеты. Товарищ Роман изменился. Он отпустил острым клинышком бородку и усы, концы которых закручивал колечками.

— Ни одна газета, кроме нашего «Красного знамени», не сообщила о Ново-Мариинском перевороте.

— Кто же о своем поражении будет кричать? — откликнулся собеседник Романа, пожилой человек в тужурке почтового служащего. — Да и так весь город знает.

— Молодцы наши товарищи. Отлично справились с задачей партии, — улыбнулся Роман. — А помнишь, как Мандриков обиделся, когда узнал, что ему надо на Чукотку ехать?

Оба улыбнулись, вспоминая товарищей. Роман неторопливо продолжал:

— Боевая на Севере группа подобралась. Мандриков, Берзин, Николай Федорович, Антон с Наташей. — Лицо его стало озабоченным. — Беспокоит меня здоровье Августа, да и Наташа в положении.

— Северный воздух полезен для больных легких, — напомнил почтовик. А Наташа крепкая. Такого северянина принесет, что залюбуешься.

— Надо им передать совет комитета, чтобы были осторожнее и внимательно следили за американцами. Мы упустили это в нашем поздравлении, — Роман отодвинул стакан и, достав из кармана карандаш, написал текст радиограммы. — Попытайся срочно передать в Охотск. Это очень важно. Как бы наши товарищи излишне не упились первой победой. Это может использовать враг. С Чукотки без боя американцы не уйдут.

— Передам сегодня же. — Почтовик спрятал в карман бумажку, но своего обещания он не смог выполнить. Узнав о появлении большевистских листовок в городе, Фондерат приказал заменить весь персонал радиостанции. Связь Анадырского ревкома с Приморским подпольным комитетом Партии была прервана.

Глава вторая

1

Приезд Свенсона для жителей Усть-Белой, как и для обитателей других сел, постов, стойбищ, всегда был событием. Но на этот раз его приезда почти не заметили. Всех захватила новость: в селе организуется отряд охраны общественного порядка. Такого здесь не было. Устьбельцы на все лады обсуждали событие. На время забыли о тревогах, о голоде.

Зима предстояла особенно тяжелая, и в Усть-Белой знали, что не каждый доживет до весны. Люди бесконечно пересчитывали скудные запасы продовольствия, прикидывали, сколько можно расходовать в день, чтобы выжить.

Тощие денежные сбережения носили на труди в мешочках. Это была единственная надежда на самый трудный случай, когда дома не останется крошки и придется уйти к Малкову или Свенсону.

На своем складе Малков прибил огромное объявление о записи добровольцев в отряд охраны общественного порядка. А рядом, чтобы угодить Свенсону, прибил русский и американский флаги.

У склада собрался парод.

Грамотные перечитывали объявление. Каждый высказывал свои догадки, строил предположения. В это время вышел из склада Малков. Американец держался позади.

Рядом с крупной фигурой коммерсанта Стайн проигрывал и, чтобы как-то расположить людей, вымученно улыбался. Малков не торопился говорить.

В тишине особенно отчетливо и звонко прозвучал лай собаки. Низко над землей ползли серые тучи. В воздухе чувствовалось приближение пурги, и от этого напряжение в толпе как бы возросло. Свенсон и Лампе стояли в дверях своего склада. Стайн, не переставая улыбаться, бросил сердитый взгляд в их сторону и вспомнил, что еще не успел поговорить с ними. Сегодня заставлю эту гору мяса похудеть, — сказал себе Стайн и перевел глаза на спину Малкова, точно хотел его поторопить.

Малков обратился к устьбельцам с подкупающим дружелюбием:

— Прочитали?

Толпа ответила нестройным гулом, и вдруг Стайн остро возненавидел этих грязных, в истрепанных меховых одеждах людей. Чего их уговаривать — приказать, и точка. Кто не согласен — к стенке. Что с ними возиться? Люди понимают и уважают только кнут над головой.

— Прочитать-то прочитали, — послышался яз толпы голос. — А ума не приложим, на кой ляд нам этот самый отряд?

— Охрану нести от большевиков! — громко ответил Малков, увидя, как оживились устьбельцы. — Нашей свободе, нашему добру, наконец, нашей жизни грозит опасность. Большевики…

— Сюды идут? — выкрикнул кто-то испуганно.

— В Москве-матушке большевики, а уж сюда они пожалуют, и будете вы у них рабами. Хорошо, если еще в живых оставят, чтобы вы для них рыбу ловили, пушнину добывали, а сами с вашими жинками да дочерями баловаться будут, а кто их не послушает, тех на железную цепь, — и в костер…

Стайн не понимал, что говорил Малков, но, время от времени кивал. Собравшиеся должны видеть, что он подтверждает и одобряет слова коммерсанта. А тот нагромождал ужас на ужас и, когда решил, что слушатели достаточно запуганы, закончил:

— Наше спасение и наша жизнь зависят от нас самих. Вот почему мы должны создать, свой отряд, — он махнул в сторону объявления.

— А чего тут американский флаг?

— Америка наш друг. — Малков старался разглядеть, кто задал вопрос. Он запомнил тех, кто высказывал сомнения или недоброжелательство. В них он видел врагов. «Паршивая овца стадо портит». — Америка — страна свободы и хочет, чтобы все люди жили хорошо, она заботится обо всех. В этом вы убедились сами. К нам везут товары, охотничьи припасы, оружие. Кому господин Свенсон отказывал в помощи, кому не давал в долг? Кому не верил?

— Свенсон добрый, — согласился старый коряк, с трясущейся головой. — Он добрый.

— Вот слышите? Америка — страна добрых людей. Она прислала к нам господина Стайна. — Милков отступил, и перед устьбельцами оказался Стайн. Все пристально его разглядывали. Он взмахнул рукой:

— Гуд дэй, фрэндс!

Английское приветствие было знакомо многим, и Стайну ответили.

— Гуд дэй.

— Здравствуй…

— О чем мне с ними говорить? — негромко спросил Стайн Малкова. — Я ненавижу речи.

— Я сам, — Малков снова выступил вперед. — Господин Стайн доволен, что вы так хорошо встретили весть об организации отряда, и надеется, что, вы все в него вступите. Я уверен, что вы все не хотите, чтобы к нам пришли большевики и мы не могли бы защитить себя, свои жилища и семьи. А если у нас не хватит сил, то нам поможет Америка.

Молодец этот Малков! — Стайн с удовольствием отметил, что коммерсант часто упоминает Америку.

Сегодня Малков больше американец, чем я, насмешливо думал Свенсон, хотя ему и польстило, что его назвали добрым, Все происходящее не трогало его. Оно не касалось торговли.

По знаку Малкова из склада вынесли небольшой столик и два ящика, заменивших табуретки. Мадков и Стайн сели за стол. Над ними висели флаги. Все выглядело торжественно. Малков раскрыл новую конторскую книгу, поставил на чистом листе единицу и, аккуратно обведя ее скобкой, обратился к жителям:

— Кто первый вступит в отряд охраны общественного порядка?

Люди топтались на месте, поглядывая друг на друга, но никто не решался вступить первым.

— Ну, ты, — обратился Малков к мужичку с заячьей губой. — Иди же…

— Я… — Он растерянно оглянулся.

— Ты, ты, — подтвердил Малков. Ему нравилось, что мужичок ошеломлен его предложением. — Или не хочешь?

— Иду, иду. — Он затоптался на месте. Все смотрели на него, как на обреченного.

— Фамилия?

— Котовщиков, — еле слышно раздалось в ответ.

Малков вписал фамилию и дал расписаться мужичку. Неумело держа карандаш, тот поставил жирный крест.

— Кто следующий?

— Я, — выскочил молодой парень в рваной кухлянке. — Пусыкин.

Этот смог с большим трудом расписаться.

— Молодец, — похвалил его Малков за смелость. — Лучшую винтовку тебе дам.

После Пусыкина запись пошла живее. К столу двинулся старый коряк с трясущейся головой, но его подняли на смех:

— Куда будешь целиться, эй!

— От него все большевики разбегутся!

— Он сразу три мушки видит!

Запись в отряд продолжалась. Исчезли страхи, подозрения. Однако после тринадцатого никто не подходил к столику. Малкова так и подмывало пригрозить, но он сдерживался. Этим можно только испортить все дело, и он сказал Стайну:

— На сегодня пока хватит, А завтра я за них возьмусь!

— Еще одного человека надо бы.

— Тогда запишем меня, — предложил Малков, внес свою фамилию и расписался.

Добровольцев отряда охраны общественного порядка выстроили перед столом, и Малков обратился к ним:

— Вы поступили как настоящие патриоты, которые не желают стать рабами большевиков и отстоят свою свободу. Вам поручается охранять порядок в селе и его окрестностях, и если появится враг, то вы, не зная страха, уничтожите его. Клянитесь!

— Клянемся! — вразнобой ответили добровольцы.

Из склада вынесли новенькие винчестеры и под восхищенный гул собравшихся вручили каждому добровольцу вместе с пачкой патронов. К Малкову подошли двое чукчей и один русский.

— Запиши нас.

— Завтра, — громко, чтобы слышали все, ответил Малков и опять обратился к своему отряду: — Клянитесь, что это оружие вы будете направлять против большевиков только по моей команде. Я назначен командиром отряда.

— Клянемся, клянемся! — дружно прозвучало в зимнем сером дне.

Угостив каждого стаканом водки, Малков распустил свой отряд, и добровольцы, довольные даровым оружием и угощением, разошлись по домам.

— Вы прирожденный офицер, а не торговец, — похвалил Стайн Малкова.

Он усмехнулся:

— История человечества учит, что за торговцем шел солдат. Торговец для солдата пролагал путь.

— Тогда у вас прекрасное сочетание и того и другого, — сказал Стайн. — А все же солдат могло быть больше.

— Будут, — Малков подумал и добавил: — Нужна только поддержка Свенсона.

— Я ее вам обещаю, — заверил Стайн.

— У вас чудесно прошла вербовка защитников цивилизации, — шуткой встретил Олаф Стайна. — С такими…

— Мне не нравится ваш тон, — оборвал его Стайн. — Мне не нравится, что вы не принимаете в главном деле участия.

— Разве я не выполнил хотя, бы одну вашу просьбу? — Свенсон сердито смотрел на Стайна.

— Не просьбы, а приказа, — поправил Стайн.

— Хорошо, приказы, — согласился Олаф. — Чем же вы недовольны?

— Тем, что ваши агенты не хотят принимать участия в укреплении нашего влияния на Чукотке. Лампе отказался от…

— Я знаю, он мне говорил, что вы предлагали ему контролировать отряд, который сегодня создали. Лампе действительно ничего не знал об Американском легионе. Так ведь, Лампе?

— Да, это так, — еле слышно произнес агент Свенсона.

Звук исходил откуда-то изнутри этой непомерно большой туши. Оплывшее лицо было неподвижным и невыразительным. Стайн скользнул взглядом по узким щелкам глаз, по отвислой мокрой нижней губе. Может, он и правду говорит.

— Теперь все изменилось, — продолжал Свенсон. — Лампе готов выполнить любую нашу просьбу. Я хотел сказать — приказ. Не так ли, Лампе?

— Да, сэр, — подтвердил тем же утробным голосом Лампе.

На следующий день в отряд записалось еще семь человек. Стайн был недоволен. Тогда Малков решил пустить в ход, как он знал, безотказно действующий довод. Это произошло наутро после приезда в Усть-Белую Новикова.

Николай Федорович сидел за завтракам с Кабаном и Наливаем. Каюр Парфентьев куда-то ушел. Хозяин внес в каморку помятый медный самовар. Прислонившись к косяку двери, он с жадностью смотрел на куски сахару. Хозяину квартиры было всего лет сорок, но тяжелая работа, постоянное недоедание и заботы состарили его раньше времени. Морщины глубоко изрезали скуластое темное лицо, волосы поседели.

— Присаживайтесь с нами, — предложил Новиков. — Давно вы здесь, в Усть-Белой? Как звать-то?

— Никифором. — Хозяин качнулся от косяка, длинными пальцами с толстыми суставами осторожно взял кусочек сахару, поднес к лицу. — Давненько я его не кушал. — Помолчал. — Сам-то я с Гижиги, мальцом отец привез. Рыбачу. — Он вздохнул: — Плохая жизнь. Голодно. Жинка голосит, ребята совсем плохие.

Николай Федорович нацедил в кружку кипятку, долил побольше заварного и протянул Никифору:

— Пейте.

Тот молча принял кружку и, откусив крохотный кусочек сахару, стал шумно прихлебывать.

— Ты не удивляйся, Федорович, — заметил Кабан, — тут, считай, все так живут.

— Есть и трошки богаче, — сказал Наливай. — А есть и куркули. Везде одно и то же. Что да Украине, что тут.

— Надо, чтобы не было, — сердито ответил Новиков.

Такой нищеты, такой убогой жизни, таких голодных людей, свыкшихся со своим положением, он еще не видел. Он считал себя обязанным помочь им, облегчить их участь. Надо действовать и не тратить попусту времени.

Вот что, Афанасий, — окатился он к Кабану. — Сегодня же — собирай тех, кто понадежнее. Надо мне с людьми познакомиться, поговорить и…

Стук в дверь остановил Новикова. Кто-то, не спрашивая разрешения, вошел в квартиру.

— Где хозяин?

— Никифор, — позвала жена, — к тебе…

— Я здесь, — Никифор, обжигаясь, торопливо допил чай, а сахар спрятал в карман. Выйти он не успел. В двери появился одетый в кухлянку человек с торчащими черными усами и небольшой бородкой. Иней был на бровях и ресницах.

— О, черт, холодище, — проворчал он, обтирая рукой усы. — Пурга идет.

— Тебе чего? — спросил его Никифор.

— «Чего», «чего», — передразнив, рассердился вошедший. — Малков послал. Ты у него в долг брал товар?

— Брал, — угрюмо произнес Никифор. — Что господин Малков хочет…

— Он сказал, кто в отряд не записался, тот пусть немедля долги платит, сегодня платит.

— Да где же я возьму? — голос Никифора задрожал. Из-за переборки донесся испуганный вскрик его жены:

— Боже мой!

— Башка есть и думай ей, — предложил посыльный. — Думал, когда товар брал?

— Да я же… — Никифор не знал, что дальше сказать. Посыльный, видя, что его не приглашают выпить чаю, совсем рассердился:

— Балакать с тобой — напраслина. Ежели должен, то деньгу неси, а коли погодить хочешь, так господин Малков сказывал, кто в отряд пойдет, с того долги-то повременит спрашивать, а то, часом, и простит.

— Простит? — недоверчиво переспросил Никифор: — Долги простит?

— Эге! — Посыльный Малкова с любопытством рассматривал Новикова. Наконец он повернулся уходить и через плечо бросил Никифору: — Поспешай, Свенсон так же решил. Набегут людишки, и ты…

— Я сейчас, сейчас, — заторопился Никифор и ушел следом за посыльным.

— Вот как набирают себе воинство господа коммерсанты, — Кабан в сердцах выругался.

— В торговле Свенсон и Малков конкуренты, а тут — дружки, — заметил Наливай. — Ворон ворону глаз не выклюнет.

— Что же делать? — спросил Кабан: — У них оружие, товары, деньги. Большую власть они над человеком имеют. Видели, как Никифор побежал? Приручен.

— Бороться, — ответил Новиков. — Бороться.

— Чем? Вот этими пустыми? — Кабан вытянул перед собой руки. — С ними против винчестеров не попрешь.

— У нас есть оружие посильнее винтовок, — убежденно ответил Новиков. — Слово, правдивое большевистское слово.

— «Слово», — покачал лохматой головой Кабан. — Что слово? Сказал, и нет его.

— Правдивое слово в сердце у человека остается, и потом он ему только верит. Тогда никакое оружие этому человеку не страшно. Надо здешним людям объяснить, что их обманывают, что их, как лаек, в упряжку запрягли, погоняют и не дают осмотреться по сторонам.

— Это верно, — кивнул Наливай.

— Вечерком собирайте людей, — вернулся к началу разговора Новиков.

…Парфентьев чувствовал себя беспокойно. Он рассказал Свенсону о Новикове и не сообщил об этом Николаю Федоровичу. Вот почему Парфентьев, до того как проснулся Новиков, ушел из дому. Он накормил собак, тщательно проверил нарту, походил по поселку. Заняться больше было нечем.

Парфентьев присел на нарту, закурил. Кому верить? У Малкова и Свенсона сила. Они богатые, что хотят, то и сделают с человеком, но при них будешь жить впроголодь. Новиков говорит, что большевики принесут новую светлую жизнь в тундру. Правда ли? Есть ли у большевиков такая сила, которая бы поборола Малкова, Свенсона, Бирича. Наверное, есть, раз так храбро Новиков разъезжает по уезду и говорит с людьми.

Значит, Парфентьев должен быть с Новиковым и теми, кто его послал. Когда они станут здесь хозяевами, то поблагодарят Парфентьева за помощь, и заживет он богато. У него будет не одна упряжка, а несколько. Парфентьев размечтался. На его круглом лице с припухшими глазами и вьющимся светлым пущком появилась улыбка. Он не слышал, как к Нему подошел посыльный Малкова.

— Ступай к Константину Михайловичу.

— Зачем? — встревожился Парфентьев.

Посыльный пожал плечами. Каюр неохотно направился к Малкову. Коммерсант был дома. Он завтракал вместе со Стайном и Свенсоном. Олаф со смехом рассказывал, как поймал посылку Мартинсона, которую тот прислал Лампе, и вспомнил, что каюр сообщил ему о каком-то старике из Анадыря.

Это заинтересовало Малкова и особенно Стайна.

— Странно, что старик путешествует по уезду, — сказал он задумчиво. — Необходимо узнать, что его привело в Усть-Белую. Начнем с каюра.

Так Парфентьев оказался перед Малковым и американцами. На все расспросы он отговаривался незнанием и немногое добавил к сказанному накануне Свенсону.

— Иди, — отпустил Малков каюра и предупредил: — Старику ты не говори, что был у нас. Иначе я…

Малков не договорил, но Парфентьев понял его. Этот человек с выпуклым лбом и массивным подбородком, не задумываясь, уничтожит его. Каюр даже вспотел от страха. Выйдя от Малкова, он долго слонялся по Усть-Белой, не находя в себе решимости вернуться к Новикову. Ему казалось, что Николай Федорович, Кабан и Наливай сразу же догадаются обо всем.

— Каюр знает несомненно больше, — сказал Малков, когда вышел Парфентьев. — Он что-то не договаривает.

— Да, — согласился Стайн. — У него так и бегали глаза. Вы слышали раньше об этом, как его, Новикоффе?..

— Нет, — пожал плечами Малков. — Интересно, что ему надо было в Ерополе, а теперь у нас?

— Надо за ним понаблюдать! — приказал Стайн.

— Хорошо, — кивнул Малков. — Я позабочусь об этом.

Свенсон подумал: если этот старик окажется большевиком, то, несомненно, мои акции у Стайна поднимутся. Я надеюсь на это.

В полдень у складов был выстроен отряд охраны общественного порядка. Он увеличился почти втрое. Стайн снисходительно похвалил Малкова:

— У вас темпы и деловитость американца. Я доволен. Правда, у солдат не особенно боевой вид, но надеюсь, они будут послушными.

— Будьте уверены, — Малков засмеялся: — Их долги мне и Свенсону сильнее клятвы и держат покрепче кандалов.

— Очень умно вы поступили, — снова похвалил Стайн. — Теперь я спокоен за положение в Усть-Белой. Завтра еду дальше.

Через полчаса Малкову доложили, что в домике Никифора Дьячкова собрались люди. Пригласили их Кабан и Наливай.

У Стайна, как у охотничьей собаки, напавшей на дичь, дрогнули ноздри.

— Немедленно всех арестовать. Схватить старика.

— Не будем спешить, — остановил его Малков: — У меня там есть свой человек. Подождем, что он скажет. Может быть, этот старик мелкий спекулянт или новый тайный агент Бирича или другого новомариинского коммерсанта.

Наливай и Кабан пригласили восемь человек. Здесь же были хозяин дома и Парфентьев, который вошел последним и присел у двери, на корточки. Ему не хотелось показываться на глаза Новикову.

Николай Федорович не замечал переживаний Парфентьева. Обращаясь то к одному, то к другому усть-бельцу, он говорил:

— Как вы думаете, товарищи, для чего и для кого понадобилось создать отряд охраны общественного порядка в вашем селе? Кто тут может общественный порядок нарушить?

Николай Федорович достал из кармана кисет я свою старую обгорелую трубку с зарубками на мундштуке — число его метких выстрелов в Забайкалье. Слушатели ответили молчанием. Они ждали, что он дальше скажет. В домике было полутемно, тесно и душно, но никто не обращал внимания. Было интересно слушать приезжего старого человека.

— Кому тут нарушать порядок? — поскреб заросшую щеку Дьячков. — Он, как хозяин, был смелее, да и хотелось ему перед односельчанами показать, что он в близких отношениях с приезжим.

— Не нам нужен отряд, а Малкову и американцам, — громко и убедительно произнес сидевший на краю топчана человек лет тридцати, пяти, с чисто выбритым лицом. Близко посаженные глаза смотрели в упор на Новикова и казались мрачными. Грубый разрез губ, плоские щеки и нависшие брови как-то не вязались друг с другом, словно каждая черта принадлежала другому человеку, но маленький вздернутый нос делал его привлекательным.

— Падерин, с рыбалки Сооне, — сказал Кабан Новикову. — Начитанный мужик.

Новиков пристальнее посмотрел на Падерина. Это его не смутило, и он грубоватым голосом продолжал:

— Что нам, мне, или вот Дьячкову, или Котовщикову, защищать?

— Что? — зашумели собравшиеся.

— Так мы же от большевиков защищаться будем! — выкрикнул Пусыкин.

— Чего же тебе от меня защищаться? — спросил с улыбкой Новиков: — Неужто я такой страшный?

Слова Новикова ошеломили. Было слышно только дыхание. Пусыкин вытаращил глаза.

— Ты… боль-ль-шевик?

— Да, — просто подтвердил Новиков. — Большевик, и прислали меня к вам большевики.

— Как же это ты… приехал?

— На пароходе, потом вот на его нарте. — Новиков указал на Парфентьева.

— Вовремя приехал, — одобрил Падерин.

— Вот и хорошо, — Новиков положил на стол кисет и трубку. — Меня прислала к вам партия большевиков, чтобы сказать, что начало вашей новой жизни не за горами. Большевики такие же простые и такие же бедные, как вы. Мы хотим, чтобы все люди жили хорошо, чтобы все были сыты, одеты, свободны и счастливы. Нашего прихода боятся такие, как малковы, биричи. Они знают, что мы им не позволим за бесценок скупать у вас пушнину и в сто раз дороже ее продавать за границей. Вас грабят, морят голодом.

— Что верно, то верно, — вздохнул кто-то. — Скоро все околеем с голодухи.

— Нынче с рыбой совсем плохо, — выкрикнул Котовщиков. — Рыба до нас не дошла. Перегородили реку Грушецкий и Сооне.

Люди заволновались. Новиков выждал, когда стихнет шум:

— Большевики не позволят этого делать! Вы голодаете, а рыбу, которой вы кормитесь, Грушецкий и Сооне вашими руками взяли для себя, для спекуляции и наживы. Большевики не позволят так делать. Вот почему Малков и Свенсон боятся большевиков.

— Малков говорит, что большевики сделают нас рабами, — возразил кто-то.

— Разве человек сам себя захочет сделать рабом? — вопросом ответил Новиков. — Вы сами в Усть-Белой установите свою трудовую власть, сами станете хозяевами. Это вы сейчас рабы.

— Верно, — поддержал Падерин. — Мы рабы и у своих русских коммерсантов и у американских. Двойную шкуру с нас дерут.

— В солдаты вот загнали, — пожаловался Дьячков.

— Меня прислали большевики, чтобы вам помочь советом. — Новиков забыл о трубке. На него смотрели глаза людей, жаждущих знать правду. Глаза людей, впервые робко поверивших в лучшую будущую жизнь.

О трубке Николай Федорович вспомнил, когда все разошлись. Задержался только Падерин. Николай Федорович, устало наклонив голову, набивал трубку и слушал рыбака.

— Хорошо, правильно вы говорили, товарищ. — Падерин тоже достал свою трубку. — Жить нам дальше так невозможно.

— Подошло время, когда менять ее надо. — Новиков раскурил трубку. — Вместе с товарищами Кабаном и Наливаем готовьте людей к установлению советской власти в Усть-Белой. Сегодня меня слушали внимательно, а ведь далеко не все со мной согласны, не все поверили. Страх перед властью богатеев велик. Вам надо убедить людей, что единственный путь к свободе и лучшей жизни — это свергнуть богатых.

Чем дольше говорил с Падериным Николай Федорович, тем больше тот ему нравился. В этом человеке чувствовался характер, убежденность в правоте своих слов.

А в это время Пусыкин передавал весь разговор Малкову. Коммерсант разозлился. У него в селе большевик призывает к восстанию против него и обещает простить все долги. Малков коротко пересказал донесение Пусыкина и добавил от себя, чтобы заставить Стайна действовать решительно:

— Большевик подстрекает вас убить.

— Кто-о? — Стайн зло оскалил зубы. — Меня?.. Арестуйте его.

Малков в сопровождении четырех вооруженных человек вышел из дому. Стайн следил издали.

Дьячков был на улице, когда показались Малков и его охрана. Никифор чутьем понял, что идут к нему, и бросился в квартиру.

— Малков с охраной сюда идут.

Кабан бросился к окну.

— Уже донесли! — Он обернулся. — Тебе, Николай Федорович, нельзя тут оставаться. Смело ты говорил, людей за душу потряс. За думку многие взялись. Спасибо, что толчок дал. Дальше мы сами наведем порядок.

— Может, все-таки не уезжать? — спросил новиков, заворачивая кисет и выбивая трубку.

— Малков на убийство пойдет, — быстро говорил Кабан. — Уезжать тебе надо.

— Верно, вам лучше уехать, — подтвердил Падерин. — Сейчас сила еще на их стороне.

Новиков понимал, что товарищи правы, но уезжать ему не хотелось. Отъезд мог походить на бегство. Об этом он и сказал.

— И мысли у вас такой быть не может, — возразил Падерин.

— Скорее, скорее! — торопил Кабан. — Они уже близко.

У него в руках оказался маузер. Парфентьев вскочил и хотел выбежать, но его за плечо схватил Кабан.

— Куда?

— Я… я… — Парфентьев боялся, что станет известно его предательство. Он же первый сказал Свенсону о старике.

— Гони в Марково. Новикова спасай. За него годовой ответишь, — торопил Кабан каюра. — В Марково возьмете продукты на дорогу до Ново-Мариинска.

Они выбежали из квартиры. Упряжка была за домом. Кабан обнял Новикова за плечи.

— Счастливо! — Он сунул в руку Николая Федоровича свой маузер. — Пригодятся на всякий случай.

Парфентьев поднял упряжку. Новиков сел на нарту, и каюр взмахнул остолом. Собаки рванули нарту с места и побежали. Парфентьев бросился на нарту и закричал на собак. В его голосе были страх и отчаяние.

Кабан, Падерин и Наливай, обойдя домик, столкнулись лицом к лицу с Малковым и его спутниками. Это было так неожиданно, что они невольно отпрянули, Малков быстро сунул руку в карман, судорожно схватился за рукоятку револьвера, но не выхватил его. Кабан, Наливай и Падерин стояли перед ним без оружия, мешая пройти.

— К кому в гости идете?

— С дороги! — выкрикнул Малков.

— Зачем же? — Падерин старался выиграть время, дать возможность Парфентьеву как можно дальше уйти от Усть-Белой. Наливай и Кабан стояли за ним, готовые на все.

И прежде чем Падерин успел задержать Малкова, тот оказался у двери и увидел удаляющуюся упряжку. Еще можно было различить, что на нарте сидят двое.

В руках Малкова оказался револьвер. Он прицелился, но Падерин ударил по руке. Пуля ушла в сторону от нарты. Взбешенный Малков выстрелил в Падерина. Коротко вскрикнув, тот опустился на снег. Кабан набросился на Малкова и, подмяв под себя, нашел руками его горло, но сдавить не успел. Удар прикладом, но голове — и Кабан безвольно ткнулся в ноги Падерина, который пытался, но не мог встать. Вокруг по снегу расползалось красное пятно. Наливай, не помня себя, выхватил револьвер у Малкова, но Наливая тоже схватили и связали.

На шум выбежал Дьячков. Он ринулся защищать Наливая, и его постигла та же участь. Малков выхватил у ближнего конвойного винчестер и выстрелил вслед нарте.

— Стреляйте! Стреляйте! — закричал он на своих охранников.

Залп следовал за залпом, но нарта продолжала уходить.

Попасть было трудно.

— Скорее готовьте нарты! Мы должны догнать большевика! — Он пнул зашевелившегося Кабана. — Всех этих под замок.

…Парфентьев охрип от крика на собак. Упряжка выбивалась из сил, а расстояние между ней и преследователями уменьшалось. Медленно, но верно их нагоняли четыре упряжки. Да разве могли собаки Парфентьева тягаться с сытыми, сильными собаками Малкова!

«Хоть бы пурга началась», — с тоской подумал Парфентьев и снова оглянулся. Упряжка была совсем близко.

Малков приказал не стрелять, уверенный, что возьмет Новикова живым. Николай Федорович сидел за спиной Парфентьева, лицом к преследователям, и наготове держал маузер. Он понимал, что это слабая защита. Что можно сделать одним маузером против десятка человек, вооруженных дальнобойными винчестерами?

— Гони, Парфентьев, гони! — сказал Новиков.

Парфентьева удивляло его спокойствие. Человеку грозит смерть. Каюр не понимал этого человека. Ему было тошно, что он выдал Новикова из-за трусости, из-за неверия.

Преследователи не жалели собак. По снежной равнине упряжки неслись легко и быстро. С серого неба шел серый рассеянный свет. Ветер обжигал лицо. Хриплое дыхание собак, короткий лай, крики каюров. Малков уже представлял, как его упряжка вплотную подойдет к нарте беглецов и он ударом сшибет большевика в снег, а затем встанет над ним, чтобы увидеть страх и мольбу в его глазах. Но пощады не будет. Он хищно смотрел вперед. Еще пять, десять минут погони — и большевик будет в его руках.

В этот момент раздался крик каюра. Малков увидел, что Новиков упал с нарты и остался лежать на снегу, а упряжка, на которой он ехал, не останавливаясь, еще быстрее понеслась к сопкам. Значит, каюр столкнул большевика.

Радостно закричали на нартах. Все увидели лежавшего Новикова. Он поднялся на ноги и, проваливаясь в снегу, неуклюже побежал к небольшой рощице кустарника…

— Эй, ты! Сдавайся! Жив будешь!

Новиков прицелился и хотел выстрелить. Попал бы, но он убьет простого человека, которого, быть может, послали насильно. Не опуская маузера, прокричал:

— Уйди, убью!

Новиков понял, что через несколько секунд на него накинутся, сомнут, выбьют из рук маузер. Рядом озверелые лица, кричащие рты, протянутые к нему руки.

Он поднес маузер к виску…

Малков увидел, что охранники, добежав до кустарника, остановились. Потом кто-то растерянно позвал Малкова. Рабочий лежал на груди, прижимаясь к снегу левой щекой. По правой из ранки на виске стекала струйка крови. В руке был крепко зажат маузер. Из губ выпала старая обгорелая трубка. Малков наклонился и поднял ее. На трубке были какие-то зарубки.

— Этот сувенир Севера подарю Стайну, — усмехнулся он и спрятал трубку в карман. Пнув носком тело Новикова, он приказал обыскать его. В карманах ничего не нашли. Ветерок заметал следы убийства.

2

Берзин заканчивал сообщение следственной комиссии. Бессонные ночи, неожиданная история Струкова и спор о нем с членами ревкома, которые приняли сторону Мандрикова, поверившего в искренность бывшего начальника милиции, тяжело отразились на Августе Мартыновиче. Лицо его еще больше пожелтело, глубже под лоб ушли глаза. Пряди светлых волос прилипли к влажному лбу. Берзин перевернул последнюю страницу доклада.

Он стоял у края стола, за которым сидели члены следственной комиссии Тренев и Титов, а также Мандриков о Куркутским. На знамени за их спиной все, могли прочитать: «Да здравствует социализм! Анадырский Совет рабочих депутатов».

Слева от стола на скамье под охраной Оттыргина и Мохова сидели Громов, Суздалев и Толстихин. Громов смотрел куда-то вверх, Толстихин поводил головой из стороны в сторону, Суздалев непрерывно протирал пенсне и близоруко щурился.

Справа от стола без охраны сидел Струков. Своим видом он старался показать, что все преступления колчаковцев не имеют к нему отношения. Это сразу же заинтересовало собравшихся. Новомариинцы строили различные предположения.

Дом Тренева, казалось, готов был рассыпаться от набившегося народа. Было так тесно, что новомариинцы сидели прижатые друг к другу. От духоты, от табачного дыма стояла сизоватая мгла. Люди обливались потом. Третий чао Берзин Сообщал о работе следственной комиссии. Жадно слушали новомариинцы комиссара народной охраны и удивлялись, как много новые правители уезда успели сделать за, такое короткое время. Даже коммерсанты, которые давно жили на Чукотке и считали себя хозяевами края, и те были поражены. Бирич, Бесекерский сидели вдали друг от друга. Павел Георгиевич с опаской следил за Бесекерским. Он мог перекинуться на сторону Советов, как этот пройдоха Тренев, и тогда нужно ждать неприятностей. Но как только Берзин приводил новый факт бесчинств Громова и его сообщников, он обо всем забывал и слушал.

— Господа Громов, Толстихин и Суздалев явились сюда не для того, чтобы облегчить жизнь трудового народа этого далекого края, не для того, чтобы избавить население от грабежей коммерсантов, спекулянтов. Они явились, чтобы самим нажиться на голоде, поте и крови простых людей.

— Почему не говорите о Струкове? — крикнули из глубины комнаты. — Он ведь тоже с ними. Одна шайка-лейка.

Струков смело встретил всеобщее внимание и даже улыбнулся. Но на колчаковцев он не смотрел.

— Да, я тоже треб-б-б-бую, — заикнулся Громов.

— Вы нарушаете процессуальные правила… — начал Суздалев, но его слова потонули в шуме. Берзин поднял руку:

— О Струкове я хотел сообщить позднее, но…

— Давай сейчас! — потребовал бородач, который остановил Мандрикова в коридоре правления. — Чего там после.

— Давай, давай! — поддержали его остальные.

Громов, Суздалев и Толстихин, поглядывая на Струкова, о чем-то зашептались. Берзин покашлял и тихо сказал:

— Струков не имеет отношения к преступлениям колчаковцев. Он поступил на службу в милицию и приехал сюда, чтобы избежать мобилизации в армию Колчака.

От слов Берзина все растерялись. Стало слышно, бушующую за окнами пургу.

— Предатель!

С удивительной для своей грузной фигуры ловкостью Толстихин сорвался с места и метнулся к Струкову. Тот испуганно вскочил на ноги. Мохов и Оттыргин водворили Толстихина на место. Он не сопротивлялся — вспышка ярости отняла у него все силы, — а только шумно дышал и проклинал Струкова. Суздалев торопливо надел пенсне и уставился на Струкова, а Громов обессиленно опустил плечи.

— Я… я… пред-д-полагал, что… — Он не договорил и махнул рукой, не понимая, что очень помог Струкову.

Берзин говорил:

— Струков, как установила следственная комиссия, не совершил преступлений и поэтому из-под стража освобожден.

— Что же, он снова будет начальником милиции? — ехидно спросил Пчелинцев.

— Нет, — встал из-за стола Мандриков. — Гражданин Струков врач. Мы назначили его заведующим амбулаторией.

Кто-то удивленно свистнул. Объяснение Мандрикова большинство встретило неодобрительно. Нужно было время, чтобы к Струкову отнеслись терпимее. Ему разрешили сесть со всеми. В нервом ряду неохотно потеснились. Берзин продолжал:

— За принадлежность к Колчаку, находящемуся у международной буржуазии на службе, за грабеж местного населения, взятки, избиение трудовых людей и издевательство над ними в тюрьме, за незаконное повышение цен на товары и необеспеченно уезда продовольствием, что поставило население под угрозу голода, следственная комиссия Анадырского революционного комитета приговорила Громова, Толстихина к Суздалева к смертной казни.

Снова тишина наполнила дом. Громов побледнел, вскочил на ноги:

— Вы… не… не можете… суд-д-д-ить!

— Это произвол! — Суздалев от гнета стал красным. — Свод законов Российской империи…

— А приговаривать людей к тюрьме не произвол? — закричали из рядов.

— Брать взятки!

— Бить людей!

— Туккай с ума сошел от вас!

— К стенке их!

Обвинения и угрозы посыпались на колчаковцев, Тренев наклонился к Мандрикову:

— Смотрите на Бирича.

Михаил Сергеевич был неприятно удивлен. Бирич оживленно разговаривал с Сукрышевым. «Хуже зверей эти люди, — подумал Мандриков. — Хлебом-солью встречали колчаковцев, а сейчас им наплевать на них».

Мандриков постучал по столу, но его не слышали. О решении следственной комиссии разгорелись споры. Берзин сел около Мандрикова и, утирая мокрый лоб, предложил:

— Кончай этот гвалт. Слышишь, кажется, оспаривают наше решение.

Мандриков уловил выкрики:

— Зачем расстреливать?

— Гадов к ногтю!

— Не они одни виноваты!

— Всех кровопийцев в расход!

Мандриков, перекрикивая шум, потребовал:

— Тихо, товарищи!

Шум стал спадать. Михаил Сергеевич сказал:

— Товарищи, вы слышали, что следственная комиссия приговорила колчаковцев к смертной казни. Они ее заслужили, но приговор комиссии не окончательный. Вы сами должны решить судьбу наших врагов. Социалистическая идея не требует крови, но в каждом случае народ должен выносить своим врагам приговор. Что скажете по этому поводу?

— Отдать их в распоряжение революционного комитета, — вскочил Пчелинцев. Его бледное лицо блестело от пота. Тонкие губы с синеватым оттенком подергивались. «Иезуит», — подумал о нем Мандриков. В предложении торговца он уловил скрытый смысл. Пчелинцев хотел переложить всю ответственность на ревком.

— Правильно, — поддержал Щеглюк.

К нему присоединилось еще несколько человек.

— Ревком — власть, ему и решать!

— Можно мне? — спросил Бесекерский, и, хотя он говорил тихо, все услышали. Маленькой сухой, ручкой он поправил очки на крючковатом дородном носу. — Зачем, граждане, а по-новому, товарищи, торопиться? Решаем о человеческой жизни. О жизни. Виноваты господа Громов, Толстихин и Суздалев, но кто в наше время без грехов, без ошибок. Смутное время, и нельзя…

— Что вы предлагаете? — перебил его Мандриков.

— Оставить их, — он указал на колчаковцев, — до весны.

— Почему до весны? — раздались недоуменные голоса.

— Есть другие предложения? — Мандриков осмотрелся. — Тогда будем Голосовать. Кто желает оставить их до весны?

Бесекерский поднял руку. Никто не поддержал его. Бирич понял, что Бесекерский оказался более дальновидным. Павлу Георгиевичу хотелось присоединиться, но самолюбие не позволило.

Мандриков и Берзин переглянулись. Они разгадали хитрость Бесекерского. Это был умный и опасный враг. Михаил Сергеевич повторил предложение Пчелинцева. За него голосовало шестнадцать человек. За приговор следственной комиссии было девятнадцать человек, среди них Бирич, Сукрышев, Петрушенко.

Оттыргин высоко поднял левую руку. В правой был винчестер. Он с нетерпением ждал, когда же Мандриков посчитает и его руку. В глазах молодого каюра было столько волнения, ожидания и гордости, что Мандриков сказал:

— Девятнадцатый! Ты, Оттыргин, голосуешь за турваургин![2]

Колчаковцы поняли, что их судьба решена, Громов заметался, что-то хотел сказать, но не мог — так стал заикаться. Суздалев кричал:

— Незаконно! Произвол! Незаконно! Произвол!

— А ты по закону делал все? — прохрипела Толстая Катька.

Толстихин молчал. Колчаковцев стали выводить в соседнюю комнату. Громов заупрямился. Тогда к нему подошел Булат и, взяв за воротник, под хохот, и улюлюканье собрания вывел.

— Теперь мы должны решить, кто приведет наш приговор в исполнение, — сказал Мандриков.

— Революционный комитет должен!

— Верно! Ревком! Ревком! — гудело собрание.

Мандриков хотел перейти к следующему вопросу, но тут перед столом появился Оттыргин. Он что-то быстро сказал по-чукотски, и никто его из сидящих за столом не понял. Мандриков пожал плечами и спросил:

— Чего тебе, Отты?

Каюр волновался. Он обращался то к Мандрикову, то к собранию.

— Да о чем ты? Говори по-русски.

— Я… тоже… — Оттыргин запнулся, подыскивая слова, но тут ему на помощь пришел Куркутский.

— Оттыргин просит разрешения участвовать в казни колчаковцев, потому что хочет, чтобы скорее наступила новая жизнь, а старая ушла.

— Турваургин, — кивнул Оттыргин.

Собрание ответило бурным согласием. Бирич нахмурился: дикарь будет расстреливать бывшего хозяина. Ему стало тревожно, и он оглянулся: а не подбираются ли к нему чукчи, которых он не раз обсчитывал…

— Тут раздавались голоса, что колчаковцы не одни бесчинствовали, — донесся до Бирича голос Мандрикова. — Да, им помогали многие. Одни — по своей ненависти к Советам, другие — по незнанию, по заблуждению. Следственная комиссия и ревком постановили… — Михаил Сергеевич разыскивал на столе нужный лист. Не у одного в эти минуты забилось сердце, похолодело в душе. Не нашла ли следственная комиссия того, что давно считалось забытым?

— Всех, кто состоял в колчаковской милиции, послать на угольные копи…

— Вот это справедливо, — одобрило несколько голосов.

— А также молодого Бирича, Перепечко, Соколова — бывшего заведующего продовольствием уезда. При обыске у него найдено украденное продовольствие, спирт и стрихнин.

Тренев удовлетворенно улыбнулся. Когда-то Соколов не принял его на службу в продовольственный склад, где можно было нажиться. Тренев наговорил Мандрикову о Соколове. Его слова подтвердились, и Михаил Сергеевич даже похвалил Тренева за помощь и убедил ревком ввести Тренева в следственную комиссию, как представителя от средней прослойки населения.

Тренев в душе торжествовал. Соколов был проверкой. Теперь он знал, что ему верят и он сможет кое с кем свести счеты, кое-кого убрать с пути. Тренев все собрание наблюдал за Бесекерским и Биричем. С ними он не должен ссориться. Они в силе, и ревком не осмелится на них поднять руку. Это тоже надо учитывать. Сейчас Бирич и Бесекерский считают его врагом, но он сможет их убедить, что он верный для них человек. Все зависит от того, как дальше пойдут дела у ревкома.

— А я бы Соколова к стенке, — раздался от дверей громкий голос. — В уезде скудно с харчем.

Мандриков узнал бородача. Вспомнил разговор в коридоре ревкома и спросил Тренева:

— Кто это такой?

— Смирнов, шалопутный человек. Сам охотится, торгует, у Караева в агентах ходит. Выпивоха.

— А мне он чем-то нравится, — признался Мандриков.

— Вообще-то он ничего, — пошел на попятную Тренев. — Я это сказал с чужих слов, а его мало знаю.

— Соколов не воспользовался украденным, — пояснил Мандриков Смирнову: — Пусть свою вину на копях искупает.

Никто не возражал Мандрикову, Собрание слишком затянулось, люди устали, и к тому же самое главное прошло. Собрание без спора проголосовало за состав продовольственной комиссии, которая должна была выявить наличие продовольственных товаров в государственных складах, справедливо разделить их, установить нормы выдачи, а также определить, кто может пользоваться продуктами со складов.

— Председателем комиссии я предлагаю назначить Рыбина, — сказал Мандриков. — Он недавно приехал сюда и знает, какие цены на товары в стране.

Кто-то недовольно заворчал, но не стал возражать, Рыбин просто умирал от страха: вдруг колчаковцы расскажут, как он стал их агентом.

— Пускай Рыбин, — вразнобой согласилось несколько человек.

Мандриков закрыл, собрание. Люди потянулись к выходу, Они толкали Рыбина, а он продолжал стоять на месте. Страх сменился такой слабостью, что у него не было сил двинуться. Страх не совсем покинул его. Он отступил в глубину. Рыбин знал, что он не сможет от него избавиться, пока живы Перепечко, Бирич, все те, кто знает, что он предал большевиков.

Рыбин вспомнил о своей расписке в какой-то бумаге. Расписаться потребовал Перепечко, когда допрашивал и избивал его. Где эта бумага? Неужели она в делах Милиции? Ну конечно. Если она попадет на глаза ревкомовцам, то Рыбину нет спасения. Что же делать? Оглянулся. Дом Тренева быстро пустел. У стола ревкомовцы что-то обсуждали. Тут же были Тренев, Смирнов и еще несколько человек. К Рыбину подошли члены его комиссии и о чем-то спросили.

— Завтра, завтра, — машинально ответил он и вышел из комнаты.

Члены комиссии с удивлением посмотрели ему вслед. Что с Рыбиным? Никто не заметил, С каким удовлетворением Бирич принял избрание Рыбина председателем продовольственной комиссии, Он отыскал глазами Еремеева и, встретившись с ним взглядом, незаметно сделал ему знак. Едва собрание окончилось, Еремеев оказался рядом. Коммерсант что-то шепнул ему.

С этой минуты Еремеев не спускал глаз с Рыбина, и, когда тот выбежал из дома, он последовал за ним. Рыбин бежал к зданию управления. Им владело одно: скорее добраться до помещения милиции, найти лист со своей подписью и изорвать его на мелкие клочки. Мелькнула страшная догадка: ревкомовцы уже видели бумагу с его подписью. Рыбин остановился. Он слушал злорадный смех пурги: «Попался… расстреляют… попался… ха-ха-ха».

— Нет, нет! — крикнул в пургу Рыбин.

Через несколько минут отчаяние сменилось уверенностью, что ревкомовцы о его предательстве еще ничего не знают. Они его избрали председателем продовольственной комиссии. Надо скорее отыскать бумагу. А если не найдет? Тогда поджечь здание! Рыбин нащупал в кармане спички и быстро подошел к зданию правления. На крыльце он оступился и упал.

— Ушиблись?

Рыбин съежился. Выследили. Пусть с ним делают все, что хотят. Он поднялся и медленно оглянулся. Рядом стоял низенький Еремеев.

— Ежели вы о той бумаге тревожитесь, то можете беспокойства не иметь.

Неряшливое лицо Еремеева приблизилось, и Рыбин отчетливо увидел каждую морщинку.

— Что? Какая бумага? — прошептал Рыбин и хотел оттолкнуть Еремеева, но тот цепко держал его.

— Не извольте беспокойство иметь.

— Да отпусти же меня! — взмолился Рыбин и опустился на занесенную снегом ступеньку, Еремеев склонился над ним.

— Бумага у господина Бирича. Он велел вам сегодня попозднее вечерком к ним зайти.

— У Бирича? — прошептал Рыбин. — При чем здесь Бирич? Я ничего не понимаю.

Бумажку с вашей подписью господин Перепечко у господина Бирича забыл. Вот они и зовут вас вечерком к себе.

… — Я очень рад, что вы так охотно отозвались на мое приглашение, — сказал Бирич, пожимая руку Рыбину. — Раздевайтесь и проходите.

Бирич вел себя с ним как старый и добрый знакомый.

— В смутное, очень смутное время мы живем. Все мы русские люди и, казалось бы, должны помогать друг другу, а вместо этого расстрелы. Ужасно, ужасно. На меня сегодняшнее судилище произвело тягостное впечатление. — Бирич следил из-под седых нависших бровей за Рыбиным. «Тряпка», — презрительно подумал он и перешел на деловой тон:

— Я вас позвал вот для чего. Хотя вам большевики и доверяют, я знаю, что в глубине души вы не разделяете их идеалы и вынуждены просто подчиняться стечению обстоятельств. Не так ли?

Рыбин невольно кивнул. Говорить он не мог. Спазма перехватила горло. Бирич продолжал:

— Конечно, день справедливого возмездия настанет не завтра. — Бирич положил руку на худое колено Рыбина и понизил голос. — Но мы не можем бездействием помогать большевикам… — Бирич остановился. — Впрочем, об Этом позднее, но вы должны знать, что мы вам верим. Господин Перепечко передал мне вот этот документ. — Бирич встал с кресла и выдвинул один из ящиков буфета. Рыбин сразу узнал эту бумагу.

Коммерсант солгал, что Перепечко передал ему эту бумагу. Произошло все иначе. Перепечко после допроса и избиения Рыбина явился к Биричу, у которого были в гостях Громов и другие колчаковцы, чтобы похвастаться своим успехом, и в доказательство, что ему удалось из пособника большевиков сделать своего агента, принес расписку Рыбина.

Она пошла по рукам. Бирич и его гости хвалили Перепечко, шутили. Когда бумага оказалась в руках Бирича, о ней уже забыли, и Павел Георгиевич убрал ее на всякий случай. Сейчас Бирич гордился своей дальновидностью.

— Я не Хочу, чтобы этот документ попал в руки ревкома. Вы мне нравитесь, и я позднее помогу стать вам на ноги, но сейчас вы должны оказать нам кое-какие услуги. — Увидев, что Рыбин испугался, он успокоил: — Так, мелочь, никакой опасности.

— Что-то?

— Прежде всего вы должны, — Бирич сделал ударение на последнем слове, — сказать ревкому, что продовольствия в складе значительно больше, ну, скажем, вдвое.

— Как же так я… — Голос у Рыбина сорвался.

— Можно, можно, — успокоил его Бирич. — Вы же не все ящики будете вскрывать. Посчитайте пустые и завалите их полными. Вам в этом поможет господин Назаров, ну и, естественно, Еремеев.

— Назаров? — Рыбин не поверил Биричу.

Назаров был пожилой, тихий и малоприметный человек, обремененный большой семьей. Он возил уголь с копей, рыбачил и не гнушался любой случайной работой. Ни Мацдриков, ни другие ревкомовцы не знали, что Назаров давно ходит в должниках Бирича и, получая время от времени подачки, готов для коммерсанта на все.

— Да, Назаров свой человек, — кивнул Бирич. — Так что вы имейте это в виду. Ну-с, а затем при определении нормы выдачи товаров увеличьте ее размеры. Примерно так. — Бирич подвинул к Рыбину листок, лежавший на столе. — Прочтите и запомните.

Рыбин послушно запоминал.

— Повторите на память, сколько и что нужно включить в норму.

Рыбин послушно произнес заученные цифры и названия товаров.

— У вас блестящая память, Василий Николаевич. Включите в список на получение продуктов со склада побольше людей.

— Но продуктов может не хватить до весны, и тогда…

— Будет голод, — докончил за него Бирич. — Но вам не стоит из-за этого волноваться, Василий Николаевич. Я всегда вам помогу, и вашей семье не придется бедствовать! — Бирич поднялся с кресла и взглянул на часы. — Поздненько мы с вами засиделись. Вот уже и полночь. Пора И на боковую. День-то трудный был.

Рыбин тяжело встал со стула. Он был словно в каком-то дурмане, и моментами ему казалось, что все происходящее — дурной сон или бред. Бирич у дверей наигранно спохватился:

— Ох, чуть не запамятовал. Тут я вашим ребятишкам кое-какие гостинцы приготовил. Прошу. — Он указал на довольно объемистый тюк у двери.

— Нет, нет, — отказывался Рыбин, но Бирич, не слушая, подал ему тюк.

— Прошу.

Тюк был тяжелый. Больше пуда, — машинально определил Рыбин.

— Да, и последняя просьбица, — открывая дверь, сказал Бирич. — Через денек-второй навестите меня, если что будет интересное. А понадобитесь, я вас через Еремеева позову. Ну, спокойной ночи.

Рыбин оказался в темноте. Взвалив на плечи тюк, он побрел, пошатываясь под ударами пурги. Груз прижимал его к земле.

…После расстрела колчаковцев члены ревкома пришли в правление уезда. Новомариинцы разошлись по домам, и даже в коридоре, где дни и ночи после переворота толпились люди, стояла непривычная тишина. Был там один Еремеев.

— Вот сегодня мы завершили переворот, — сказал Мандриков.

— Только здесь, в Ново-Мариинске, а весь уезд по-прежнему под властью колчаковцев — возразил Берзин. — Нам надо ехать в стойбища и поселки.

— Да, ты прав, — согласился Мандриков, и, может быть, только в этот момент он со всей ясностью понял, какое большое дело по воле партии они начали здесь, в далеком северном крае, и что еще большее им предстоит сделать. Хватит ли у них сил и выдержки? Должно хватить. Люди этого края ждут, как сегодня сказал Отты, новой жизни. Мандриков забыл об усталости.

— Весть о том, что в Ново-Мариинске наступила турваургин — новая жизнь, в тундру повезут охотники, каюры, а мы пойдем следом. Предлагаю на глазах населения сжечь все дела мирового судьи, ликвидировать все долги населения коммерсантам. Это будет началом.

— Вернуть беднякам незаконно взятые с них налоги, взятки, — внес свое предложение Куркутский, — и объяснить, что такова воля Ленина.

Волтер, услышав имя Ленина, улыбнулся:

— О! Ленин…

— Да, да, о Ленине надо рассказать всему люду, — загорелся Берзин. — Надо, чтобы все люди Севера знали правду об Октябрьской революции.

— Разрешите мне слово.

— В чем дело. Антон? — спросил Мандриков.

— В поселке пьянствуют шахтеры. Кабак Толстой Катьки не закрывается до утра. Привоз угля с копей прекратился.

Ревкомовцы виновато посмотрели друг на друга. Мохов прав: как-то о копях забыли.

Мандриков стукнул кулаком по столу:

— Нет этому оправдания. Завтра же, Булат и Мохов, на копи. Всем шахтерам работать по семь часов, а осужденным по двенадцать. Вы, товарищи, будете за этим следить. Осужденным никакой поблажки. Пусть Бирич, Перепечко попробуют жизни шахтерской…

— Кабак Толстой Катьки закрыть, — предложил Берзин.

— Совсем — нельзя, — покачал головой Клещин.

— Свободный человек не нуждается в дурмане! — воскликнул Берзин. — От подневольной, убогой жизни люди пьют…

— Ты прав, Август, но тут надо быть осторожным, — остановил его Мандриков: — Люди привыкли к водке…

— Прав ты, Михаил Сергеевич, — согласился Булат. — Если мы лишим шахтеров выпивки, то такой аврал поднимется, что и пурги не будет слышно.

— А где пурга? Пурги нет, — рассмеялся Мальсагов.

Все прислушались. За окнами было тихо.

Ревкомовцы разошлись, оставив в помещении одного Еремеева. Мандриков, Берзин и Клещин шагали домой. Пурга стихла. Очистилось небо, и с черной бездны удивленно мигали яркие звезды. Они словно впервые увидели Ново-Мариинск. Время от времени налетали порывы ветра, но они лишь поднимали с земли небольшие тучки снежной пыли. Пурга ушла в тундру.

Ревкомовцы с наслаждением дышали чистым морозным воздухом, Мандриков заметил, что Берзин не кашляет. «Может, полегчает ему здесь, — думал Мандриков. — Отступится болезнь от моего сердитого латыша». Михаил Сергеевич почувствовал такой прилив теплоты и дружеской нежности к Берзину, что не удержался и обнял его плечи. «Какие они у него тонкие, острые», — подумал он с болью, и еще дороге ему стал этот человек. Берзин понял Мандрикова и крепко пожал ему руку. Так они шли рядом. Клещин воскликнул:

— Баба-то моя нас дожидается!

Окно в хибарке Клещина желтым глазом смотрело в темноту. Мандриков вспомнил об Елене, подумал о ней и Берзин. Оба почувствовали холодок. Берзин убрал руку.

За столом при свете лампы сидели жена Клещина и Елена Дмитриевна. Бирич читала вслух какую-то книгу, а жена Клещина слушала, опустив голову.

Женщины вскочили на ноги. Клещина метнулась к печке и тотчас загремела заслонкой, а Елена осталась у стола. Приход Берзина и Клещина вместе с Мандриковым смутил ее. Она не знала, как себя держать. Михаил Сергеевич подошел к ней, взял за руки и благодарно прошептал:

— Ты здесь. Я…

— Что этой женщине здесь надо? — прозвенел голос Берзина. — Кто она такая?

Слова ударили по Елене Дмитриевне. Михаил Сергеевич почувствовал, как дрогнули ее руки, и еще крепче сжал их. Мандриков обернулся к Берзину:

— Разве ты не знаешь? — спросил Мандриков, стараясь сдержать гнев. — Это…

— Это жена врага, коммерсанта Бирича, осужденного революционным комитетом, — так же отчетливо и громко сказал Берзин. — Жена врага не может оставаться в доме, где находится председатель ревкома и два члена ревкома.

— Перестань, Август, — попросил Мандриков глухо. — Елена Дмитриевна моя жена.

— Когда же это случилось? — Берзин говорил с нескрываемой иронией: — Почему об этом не знает ревком?

— Да ты что, Август!.. — воскликнул пораженный Мандриков. — Это же мое личное дело!

— Нет! — крикнул Берзин и указал на Елену. — Это жена врага. Ты председатель ревкома.

— Я люблю его, — Елена Дмитриевна прижалась к Мандрикову. — И вы смеете…

— Я требую, чтобы вы немедленно ушли из этого дома, — сказал Берзин таким тоном, что противиться было невозможно.

— Я уйду, я уйду, — сквозь слезы говорила Бирич. Она бросилась к своей шубе.

— Подожди, куда ты?!

— Она поступает правильно, — сказал Август.

Михаил Сергеевич, взбешенный поступком Берзина, подошел к Елене Дмитриевне, помог ей одеться, и они оба вышли из домика. Тут она дала волю слезам и чувствам.

— Я ненавижу этого человека, я буду всю жизнь ненавидеть. Ты должен отомстить за меня. Он оскорбил меня, выгнал, как девку!

— Пойми, что ты говоришь, — пытался остановить ее Мандриков. — Август погорячился, но он же мой друг. Он прав по-своему.

— Прав? Кто же я для тебя?

— Ты моя жена. Я люблю тебя — Михаил Сергеевич обнял ее, поцеловал.

— Я же тебе говорила, что мы для всех должны стать мужем и женой, — заговорила более спокойно Елена Дмитриевна. — Тогда никто и ни в чем не сможет меня упрекать и оскорблять. Мы должны официально пожениться, и тогда на мне не будет этого проклятого пятна Биричей.

— Хорошо, хорошо, завтра же я все сделаю, — обещал Мандриков. Они подошли к дому Биричей.

— Пошли ко мне. Это и мой дом. Я имею на него право.

Она крепко держала Мандрикова за руку и тянула к дверям. Михаил Сергеевич заколебался, но нашел в себе силы отказаться.

— Нет, я не могу, не обижайся и пойми меня.

Он простился с Еленой Дмитриевной и, не возвращаясь к Клещиным, ушел ночевать в ревком.

Нина Георгиевна испугалась, когда на пороге увидела Струкова. Он исхудал, оброс, но держался спокойно, словно ничего не произошло. Струков приветливо, с легкой улыбкой поздоровался и хотел пройти.

— Куда вы? Зачем?

— Как зачем? — развел руками. Струков. — Я вернулся домой. Мой арест — досадное недоразумение, которое, к счастью…

— Здесь лежат люди, измученные в тюрьме, в которую вы их доставили, — сказала Нина Георгиевна.

Струков не знал, что Бучек и Галицкий находятся в его квартире. В нем поднималось страшное желание вышвырнуть из дому и эту женщину и этих шахтеров, но он только улыбнулся:

— Я не знал, что вы ко всему еще и сестра милосердия.

— Вон! — гневно крикнула Нина Георгиевна. — Вон!! Вы, вы… подлец!

Теперь лучше уступить, но не забыть. Он найдет возможность и удобный случай, чтобы распутаться с этой б… Струков насмешливо поклонился и многозначительно сказал:

— До свидания, и более интересного.

Он вышел на улицу, дрожа от бешенства. Куда-то надо идти. Но куда? В дома тех, с кем до сих пор вел знакомство, не пойдешь. Ревкомовцы сами ютятся по чужим углам. Да и кто пустит бывшего начальника милиции? Ничего. Главное, остался жив. Большевики только здесь, в Ново-Мариинске. А весь уезд живет по-старому, и там где-то Стайн, Свенсон. Хорошо бы встретиться с Биричем, но нельзя, чтобы их видели вместе. Первое время надо быть очень осторожным. Струкова пробирал холод. Он выругался и зашагал к кабаку Толстой Катьки. Там хоть тепло и можно выпить, пожрать.

Толстая Катька, уже давно ничему не удивлявшаяся, все же была изумлена приходом Струкова. В первую минуту она не знала, как себя вести, но тут же решила, что гостеприимство никогда не вредит, и засуетилась. В кабаке по-прежнему было многолюдно, шумно, дымно. Приход Струкова только на минуту привлек внимание.

Толстая Катька хотела усадить его за стол, где было посвободнее, но он попросил:

— А более спокойного уголка у тебя не найдется? Без этих, — он небрежно кивнул на галдевших гуляк.

— Ступай за мной! — Толстая Катька привела Струкова в свою комнатушку. — Лучше нет.

Струков оглядел грязную затхлую комнатку и задержал взгляд на разворошенной постели с засаленными подушками и серым бельем, поморщился.

— Лучше не надо. Тащи вина и закуски. Побольше.

Через час Струков спал непробудным пьяным сном и даже не слышал, как к нему несколько раз входила кабатчица; обшарила его карманы и, не найдя ничего интересного, обругала Струкова. А перед утром улеглась рядом и захрапела.

Рано утром они вместе завтракали.

— Пока поживу у тебя.

— Живи, жалко, что ли, — равнодушно ответила кабатчица. — Мужички ежели ко мне будут приходить, не помешают?

— Погоди с ними, — остановил ее Струков. — Я же тут буду.

— А-а, — осклабилась Катька. — Так бы и слазал. К черту всех пошлю. Ну, скорее жри.

— Куда торопишься? — заинтересовался Струков.

Толстая Катька не успела ответить. В дверь нетерпеливо постучали. Катька открыла маленькую дверцу-глазок:

— Закрыто. Торговать буду с обеда.

Она захлопнула «глазок». В дверь посыпались удары, послышалась ругань. Катька вернулась к столу и рассказала о поручении Бирича, а потом спохватилась.

— Ох, выболтала я, старая дура.

— Не бойся, — успокоил ее Струков. — Не выдам, а ты все сделай, как Бирич просил.

— Сделать? — Толстая Катька уставилась на него хитрыми глазками. Она о чем-то стала догадываться, Струков рассердился.

— Делай как хочешь. Не со мной же Бирич договаривался.

— Ладно лаяться, — миролюбиво ответила Толстая Катька. — Ты уйдешь али тут останешься? Тогда торгуй за меня.

— Уйду. — Струкова заинтересовало поручение Бирича. «Молодец, старый коммерсант, уже против ревкома действует. Надо с ним поскорее встретиться».

Он и Толстая Катька вышли из кабака. Около двери уже никого не было. Жаждущие опохмелиться, после криков и стуков в дверь, ушли. Толстая Катька направилась к Маклярену, а Струков зашагал в ревком.

В коридоре Еремеев топил печь. Струков спросил его:

— Когда же начальники новые на службу приходят?

— Товарищ Мандриков уже здесь, — ответил Еремеев, и Струков с опаской посмотрел на дверь, ведущую в кабинет председателя ревкома. Постучал, но ответа не последовало. Он подождал немного и, приоткрыв дверь, спросил:

— Можно войти?

Мандриков сидел за столом и что-то писал. Он так увлекся работой, что не слышал Струкова. Тогда он громче повторил свой вопрос. Михаил Сергеевич поднял голову, секунду смотрел на Струкова, занятый своими мыслями, потом кивнул:

— Да, да, можно.

Они поздоровались за руку. Струков сказал Мандрикову, что Нина Георгиевна не пустила его домой и ему пришлось ночевать у Толстой Катьки.

— Это напрасно, — поморщился Мандриков. — Там же грязь. Пришли бы сюда, что ли. Сегодня примитесь за дело. Помещение под аптеку и амбулаторию выделяем в бывшей лавке. Там же пока можете и ночевать, а с Ниной Георгиевной я поговорю. Замечательная она у вас. Сама предложила ухаживать за больными и к себе их взяла. Обижена она на вас, но будем верить, что все уладится. Ведь она надеялась на спокойную жизнь, и все опять рухнуло.

— Вы всю ее жизнь знаете? — удивился Струков.

— Немного, — уклонился Мандриков. — Вы поступили благородно, протянув руку помощи Нине Георгиевне.

— Не могу спокойным оставаться, когда вижу, что люди несчастны, — с наигранной искренностью сказал Струков. — Всегда хочется помочь.

Мандриков верил ему. Вот почему он горячо вступился за него, когда Берзин, которому он рассказал об утреннем разговоре со Струковым, все еще сомневался.

— Был бы ты с ним, Михаил Сергеевич, поосторожнее. Я не могу верить ему, пока не получу подтверждения из Владивостока.

— А я верю ему. Человеку надо верить, даже если он в таком положении, как Струков. Ты ко всем недоверчив. Вчера устроил сцену с Еленой…

— Хорошо, что сам об этом начал, — Берзин смотрел ему в глаза. — Ты у нее ночевал?

— Нет, — покачал головой Мандриков. — Здесь.

— Хоть тут правильно поступил, — облегченно вздохнул Берзин и, волнуясь, продолжал: — Ты, Михаил Сергеевич, вправе, как и каждый человек, распоряжаться своими чувствами и любить кош хочешь. Но ты должен понять, что прислан сюда партией и твоя жизнь принадлежит ей, и посвящена она нашему святому делу. Твоя связь с женой сына коммерсанта порочит его. Как же со стороны все выглядит? Мужа арестовал, отправил в копи, а сам спишь с его женой.

— Не говори со мной в таком тоне.

— Дело не в тоне, а в существе, — Берзин с болью смотрел на товарища. Ему хотелось помочь Михаилу Сергеевичу, и он продолжал: — Если вы любите друг друга, — Берзин избегал называть Бирич примени, — то женитесь по закону.

— Мы об этом уже говорили, — сказал Мандриков и спрятал исписанный лист в карман.

Берзин прошелся по комнате, вернулся к столу.

— Хотя я и убежден, что твоя женитьба на этой женщине принесет нам всем вред, но все же хочу пожелать тебе счастливой любви.

Михаил Сергеевич горячо сжал руку товарища. Он видел, что Августу Мартыновичу эти слова стоили большого труда. Ради дружбы Берзин шел на соглашение со своей совестью. Мандриков знал, что это дорого стоило Августу Мартыновичу.

— Я очень тебе благодарен, Август, — взволнованно сказал Мандриков, но Берзин остановил его:

— Хватит об этом, — ему показалось, что его согласие унесло что-то из их дружбы. Было неприятно и больно. Он помолчал.

— Оружия сдано мало. Всего четырнадцать винтовок разных систем и немногим больше шестисот патронов. Револьверов четыре, из них половина старых, ломаных. Наверное, оружие припрятали. Может быть, обыскать?

— Начать обыски — вызвать недовольство, — сказал Мандриков. — Да едва ли боевое оружие было у многих. Здесь нужно охотничье.

— Винчестер к каким ты отнесешь? — спросил Берзин. — А у каждого по паре.

— Не отберешь же винчестеры, — проговорил Михаил Сергеевич: — Они — средство к существованию.

Вошли Титов и Волтер. Матрос поздоровался:

— Утро добрый, — и довольно захохотал.

— Доброе утро, Аренс, — ответил Мандриков. — Ты уже говоришь по-русски.

— Хорошо, — закивал Аренс и ударил себя в грудь. — Я есть ученик, он есть тычер, я хотел сказать, учитель. — Волтер указал на Титова. Комиссар радиостанции сокрушенно покачал головой:

— Замучил меня Аренс. Сегодня почти ночь не спал. Все дежурство донимал, но ученик способный.

Волтер настороженно вслушивался и спросил обеспокоенно:

— Титов есть сердитый меня. — У Аренса был расстроенный вид. Он страстно воскликнул: — Я надо говорит понимай русский. Я буду говорит Ленин.

В словах Волтера прозвучала такая убежденность, что ревкомовцы переглянулись. Мандриков сказал:

— Волтеру надо помочь. Я думаю, что Куркутский будет для него лучшим учителем. Да вот и он.

В кабинет входили Куркутский и Оттыргин. Михаил Сергеевич сказал Куркутскому:

— Ревком поручает тебе, Михаил Петрович, научить товарища Волтера говорить по-русски, ну и писать чуть-чуть. Три месяца хватит?

— Три месяца? — переспросил Куркутский, и его узкие глаза брызнули весельем, но он видел, как серьезно смотрели на него товарищи, и кивнул. — Хорошо. За три месяца научу говорить и писать чуть-чуть.

— О май фрэнд, сэнкю вэри мач.

— Скажи по-русски: о мой друг, я очень благодарен. Ну, повторяй за мной. О мой друг…

— О-о май друг… — начал Волтер с таким прилежанием, что все вновь засмеялись. Куркутский укоризненно покачал головой:

— Смеяться на уроке нельзя. На первый раз ставлю кол.

— Что есть коол? — спросил Аренс.

— Уроки переносятся в школу, — объявил Мандриков.

В кабинет вошли Гринчук, Клещин и Тренев.

— Начнем, товарищи, просмотр судебных дел. Работы тут много, — Михаил Сергеевич указал на бумаги и папки, перенесенные из кабинета Суздалева. Взял верхнюю и, подождав, пока усядутся товарищи, раскрыл ее.

— Дело берегового чукчи-охотника Туккая о неуплате налога и взыскании с него пени и штрафа…

— Аннулировать! — сказал Гринчук. — А все, что получено с Туккая, вернуть ему!

— Правильно, — поддержали остальные.

— Туккай болен, — напомнил Берзин.

— Его семья бедствует, — сообщил Куркутский.

— Сегодня же вернуть все семье Туккая, — сказал Берзин. — И помочь ей продуктами.

— Принято. — Мандриков взял очередное дело. — Взыскание с рабочего-угольщика Кузьмина долга в размере шести долларов. Дело еще не рассмотрено, Что будем делать?

— Аннулировать! — решили ревкомовцы.

Это слово все чаще и чаще слышалось в комнате. Быстро росла на правом конце стола стопа просмотренных дел. Работу ревкома прервали возбужденные голоса. В коридоре раздался топот, шум, кто-то заспорил с Еремеевым.

— Что там такое? — Мандриков держал в руках очередное дело.

Ревкомовцы повскакали с мест. Руки скользнули в карманы за оружием. Берзин строительно направился к двери, но она рывком распахнулась, и на пороге выросла пышная копна меха. На красном возбужденном лице Толстой Катьки зло и торжествующе горели глазки. Кабатчица тяжело дышала. Ее могучая грудь ходила, как кузнечные меха. Пронзительный крик оглушил ревкомовцев:

— Что же такое творится? Где справедливость?

За спиной Толстой Катьки люди одобрительно зашумели.

— Что случилось? — строго спросил Мандриков.

— Да он еще спрашивает? — завопила, размахивая руками, Толстая Катька.

— Говорите тихо! — грозно потребовал Мандриков.

Кабатчица моментально сбавила тон и стала торопливо объяснять, боясь, как бы ее не перебили. — Пошла я это к Маклярену кой-что купить, а он по-прежнему за доллар десять наших рублей дерет. Я ему говорю, американскому живодеру, что наша народная власть решила. — При последних словах кабатчицы некоторые ревкомовцы не могли удержаться от улыбки, но это не смутило Толстую Катьку, и она с еще большим пафосом продолжала: — Он мне вот что ответил…

Маклярен брил с полок товары, которые называла Толстая Катька, и складывал на прилавок. Гора чаю, сахару и консервов росла. Толстая Катька прикинула на глаз, что нести будет тяжеловато, и остановила Маклярена, который по ее же просьбе из глубины склада принес большую банку сала.

— Это я потом возьму, — сказала Толстая Катька. — Ну, подсчитай, сколько я тебе должна заплатить.

Маклярен пододвинул к себе счеты и, поглядывая на товары, быстро защелкал костяшками. Работал он, не выпуская из зубов трубки. Толстая Катька с нетерпением ждала, когда он объявит, сколько ей надо платить. Глазки ее блестели от волнения. Сейчас она преподнесет этому молчаливому черту сюрпризец. Маклярен, не вынимая трубки, выдохнул облачко дыма и произнес:

— Шестнадцать долларов и пятьдесят три цента.

— Добавь пачку соли и спичек, чтобы ровно семнадцать было, — попросила Толстая Катька. Маклярен выполнил ее просьбу. Толстая Катька задрала подол кухлянки и долго доставала из длинной штанины кошелек. Маклярен с невозмутимым видом укладывал покупки в большую картонку.

— У меня долларов нет, — сказала Толстая Катька, достав наконец потертый кошелек. — Есть русские деньги. Можно ими?

Маклярен кивнул. Толстая Катька долго мусолила в руках цветные бумажки и выложила несколько на прилавок. Американец пересчитал их и сказал:

— Здесь мало, одна десятая того, что надо.

— Как мало? — взвизгнула Толстая Катька. — Ты что, идол каменный, не знаешь приказа ревкома?

— Приказ ревкома для русских. Я американец. — Его темное лицо было по-прежнему спокойно: — Будешь платить?

— Живодер, спекулянт! Отдай покупку! Я же тебе заплатила!

Она кричала, брызгая слюной. Маклярен взял деньги с прилавка и сунул их Толстой Катьке:

— Уходи!

— Отдай товар! — Толстая Катька орала во всю силу своих могучих легких. Ее голос был далеко слышен. К складу Маклярена, привлеченные криком кабатчицы, стали сходиться люди. Маклярен смотрел на Толстую Катьку мутными глазками, точно впервые ее видел, и попыхивал трубкой. Кабатчица продолжала орать. В двери склада появились любопытные. Маклярен с неожиданной ловкостью схватил ее за плечи, повернул лицом к двери и ударом колена вышвырнул из склада.

— Уби-и-и-и-л! — завопила, не поднимаясь, Толстая Катька, но окружающие хохотали. Убедившись, что ей никто не сочувствует, она с трудом поднялась и набросилась на любопытных:

— Чего гляделки уставили да ржете? Американец вон с вас по десять шкур снимает и новой власти не признает.

Слова Толстой Катьки согнали с лиц улыбки. Она продолжала:

— Ревком по справедливости решил, а он и знать его не хочет. Драли с нас шкуру и будут драть.

— С тебя содрать, еще сто останется, — сказал кто-то, но на его слова не обратили внимания. Несколько человек вошли к Маклярену в склад и тут же вернулись обескураженные:

— Толстая Катька права. Цены прежние.

— Да как же так? — раздались недоуменные голоса. — Выходит, ревком только пообещал. А зачем тогда Громова расстреливали?

— А другие купцы так же торгуют?

— Айда к другим! — Толстая Катька вошла в раж. Она уже была убеждена, что коммерсанты ее обижают и не хотят подчиниться приказу ревкома, который так заботился о ней. Толстая Катька забыла о поручении Бирича. Она размахивала руками. — Айда к русским купцам!

Толстая Катька побежала к складу Бесекерского.

Толпа ринулась за ней. Склад Бесекерского оказался закрытым. Кабатчица метнулась к складу Сукрышева. Тот тоже был на замке.

Людей охватила злоба на коммерсантов, обида за свое полуголодное существование, опасение, что их надежды на лучшую жизнь не оправдаются, Они метались от склада к складу, но все было закрыто, и тогда Толстая Катька повернула к ревкому. Очистив дорогу от Еремеева, рванула дверь в кабинет Мандрикова.

…Толстая Катька перевела дыхание. Мандриков видел, как посуровели лица его товарищей.

— Вы правду рассказали? — спросил Берзин кабатчицу.

— Вот крест. — Толстая Катька мелко перекрестила грудь, а стоявшие за ней закричали:

— Правда! Ваших законов американец не признает, Все по-старому. Опять голодать, а мы-то думали…

Толпа заволновалась. Мандриков сказал:

— Сейчас ревком примет меры. Прошу не расходиться. — И попросил Берзина: — Сейчас же надо пригласить Маклярена и всех остальных коммерсантов. — Стоявшей в двери Толстой Катьке он сказал: — Маклярен будет отвечать перед всеми. Выходите на улицу и ждите их.

Когда за кабатчицей закрылась дверь, Михаил Сергеевич быстро изложил встревоженным товарищам свой план, и они его одобрили. Гринчук предложил:

— А после при всех сожжем все это. — Он указал на судебные дела.

— Мы же все их не прочитали? — забеспокоился Клещин.

— А что толку? — Титову понравилось предложение Гринчука. — Все они одинаковы.

— Правильно, — поддержали остальные.

Мандриков не стал возражать. С улицы доносился гул нетерпеливо ожидавших людей. Берзин сказал Михаилу Сергеевичу:

— Ждут. Надо нам выйти, объяснить.

Мандриков во главе ревкомовцев вышел на крыльцо правления и увидел, что здесь собрались почти все жители Ново-Мариинска.

— Товарищи! Граждане! Сейчас стало, известно, что агент американской компании Свенсона не подчинился приказу ревкома и продолжает торговать по спекулятивным ценам, бессердечно драть втридорога.

Толпа заволновалась. Послышались крики. Мандриков увидел, что к правлению подходят Бирич, Бесекерский, Сукрышев и другие торговцы.

Михаил Сергеевич продолжал:

— Революционный комитет стоит на страже трудового и бедного люда и никому не позволит наживаться на его голоде и нищете. Ревком постановил, чтобы товары продавались по тем же ценам, что и в России, не выше тех, которые здесь были до приезда Громова. И стоимость рубля сравнять со стоимостью доллара.

— Американец не согласен! — крикнул Смирнов.

Он на голову возвышался над толпой. Мандриков узнал его и подумал, что надо поговорить с этим человеком, узнать от него о купце Караеве и о положении в районе мыса Дежнева.

— Сейчас мы потребуем от Маклярена подчиниться нашим законам, — ответил ему Мандриков. — Сейчас он придет!

Тут около крыльца появился Еремеев, которого Берзин послал за Макляреном, и крикнул:

— Американец не желает идти!

— Плевал он на ревком, — донеслось из толпы. — Товары его, и он будет продавать их за столько, за сколько захочет. Он хозяин.

У Берзина порозовели щеки. Он сказал Мандрикову, сбегая с крыльца:

— Я сейчас его приведу. Отты, пошли со мной.

Толпа проводила их взглядом. Кто-то проговорил:

— Так-то он и послушает их.

— Мы сурово накажем тех, кто не будет подчиняться революционным законам, — заговорил Мандриков. — Справедливость восторжествует, на северной земле не будет несчастных и голодных.

Новомариинцы внимательно слушали председателя ревкома и непрерывно поглядывали в ту сторону, откуда должен был показаться Маклярен.

— Американским спекулянтам и авантюристам, грабившим здешний народ и его землю, мы укажем их настоящее место.

— Идет! Ведут! Под оружием! Так ему и надо! — Толпа заволновалась.

Маклярен шел с багровым от ярости лицом. Его вел под винчестером, взятым на изготовку, Оттыргин, а рядом шагал Берзин. Толпа расступилась. Стало тихо. Трубка в зубах американца не дымилась.

— Пришлось арестовать, — сказал Берзин, когда подошел к крыльцу. — Отказывался идти.

— Громче! — потребовали из толпы. — Не слышно.

— Маклярен отказывался идти, — повторил для всех Мандриков. — Его привели под оружием, чтобы он дал ответ всем вам. Поднимитесь ко мне и скажите, почему вы не выполняете приказов ревкома?

Маклярен стал рядом с Мандриковым и, оглядев толпу, вынул трубку и спрятал ее в карман. Все внимательно следили за каждым его движением. Мандриков поторопил его:

— Ну, отвечайте!

— Я американский подданный, — с гордостью произнес Маклярен. — Компания Свенсона тоже американская. Мы подчиняемся только законам Соединенных Штатов.

— Вот и весь спрос с него! — Закричали из толпы.

— Цены, по которым вы здесь продаете товары, установлены правительством Соединенных Штатов? — спросил Мандриков.

— Цены установлены мистером Свенсоном, и я подчиняюсь только ему, — Маклярен говорил пренебрежительно. — Приказ ревкома не могу признать.

— Вот и весь сказ, — закончил какой-то шахтер.

— Вы не будете выполнять приказа ревкома? — Спросил Мандриков.

— Нет, — твердо ответил Маклярен.

Мандриков отчетливо произнес:

— За неподчинение революционному комитету и его постановлению гражданин Маклярен подвергается аресту и отправляется на копи. Он будет добывать уголь для бедных семей.

— Здорово! — восхищенно крикнул шахтер. — Мы его обучим, как обушок держать. Это тебе, господин хороший, не доллары считать! Ха-ха-ха!

— Вы не смеете! — впервые Маклярену изменила выдержка: — Я американец.

— Вы живете на нашей земле и будете подчиняться нам! — ответил Мандриков. — Уведи его!

— Я не пойду! — закричал Маклярен, но к нему подскочил Оттыргин и, положив руку на плечо, сказал:

— Ходи быстрее.

Маклярен, увидев, что его за плечо взял чукча, вскрикнул и замахнулся на Оттыргина, но не ударил его, а лишь резким движением вырвал плечо и сошел с крыльца. Под свист, улюлюканье и крики Оттыргин повел Маклярена к тюрьме.

— Так будет со всеми, кто не пожелает выполнять наши законы! Склад Маклярена закрывается и берется под охрану ревкома до возвращения в Ново-Мариинск Свенсона. Ему будет предложено продавать товары по нормальной цене.

— Он не послушает! — крикнул кто-то Мандрикову, но ему же ответили из толпы: — Послушает, а то его к Маклярену в компанию. Вдвоем им веселее будет.

Люди веселились. Они видели, что у них есть защитники, что есть сила, которая на их стороне. Бирич был обескуражен и расстроен. Павел Георгиевич не предполагал, что ревком решится на какие-то действия против американца.

— А где же мы будем покупать товары? — закричала Толстая Катька. — Все лавки закрыты!

— Дура, — мысленно обругал ее Бирич. — Опять на руку большевикам спросила.

— Я не знаю, почему они не торгуют, — ответил Мандриков. Он догадывался, что коммерсанты сговорились, и, смотря на Бирича, громко продолжал: — Но если сегодня они будут продавать товары не по нормальным, а по спекулятивным ценам, ревком будет судить их!

— Правильно-о-о! — закричала толпа.

Ревкомовцы были довольны неожиданным митингом. По знаку Мандрикова члены ревкома вынесли из помещения все бумаги суда и сложили их на снегу. Новомариинцы образовали круг. Каждый старался протиснуться вперед, посмотреть на бумаги и узнать, что с ними будет сделано.

— Сейчас сожжем все дела мирового судьи Чукотско-Анадырского участка, — объявил Мандриков. — Суд помогал угнетать, эксплуатировать и грабить простых людей. Мы кладем этом конец. В огне сгорят все несправедливые приговоры.

— Ур-р-ра-а-а! — закричали новомариинцы.

Мандриков подошел к бумагам и достал коробок спичек. Все следили за его руками; Михаил Сергеевич вынул спичку, чиркнул о коробок. В наступившей тишине было слышно, как Зашипело и вспыхнуло маленькое желтое пламя. Оно коснулось торчащего уголка листка, и он, вспыхнув, превратился в черный пепел, а пламя перебросилось на другие бумаги. Огонь согревал сердца и души, вселял надежду и уверенность в будущем. Мандриков смотрел на костер и думал о том, что скоро такие же костры запылают в других поселках и в них сгорят все долги простых людей, сгорит их прошлая тяжелая и проклятая жизнь.

Чье-то прикосновение к руке вывело Мандрикова, из задумчивости. Он увидел около себя Оттыргина.

— Ты что, Отты?

— Приехал каюр Новикова.

— Николая Федоровича? — не поверил Мандриков, но, видя, что Оттыргин кивает утвердительно, пошел от костра. — Где он?

— Там. — Оттыршн указал в сторону, за кольцо людей, стоявших вокруг огня.

Мандриков и Оттыргин выбрались из толпы. Около нарты стоял Парфентьев и смотрел на огонь. Исхудалые собаки, утомленные многодневным перегоном, лежали на снегу.

Оттыргин, возвращаясь из тюрьмы, куда он отвел Маклярена, увидел, как Парфентьев проехал к зданию управления. Оттыргина удивило, что с ним не было Новикова. Он безошибочно определил, что Парфентьев приехал прямо из тундры. Но почему он один, без Новикова?

Оттыргин не успел окликнуть Парфентьева и побежал следом. Ему хотелось узнать о Новикове, Оттыргин подбежал к толпе, стоявшей у костра. Тут был и Парфентьев. Увидев юношу, он почему-то растерялся.

— Здравствуй, Оттыргин! Вот и я приехал. А зачем этот костер развели?

— Старого человека где оставил? — не отвечая Парфентьеву, спросил Оттыргин. — Он тебя прислал?

— Он остался там, — Парфентьев махнул рукой в сторону заката и вдруг рассердился: — А тебе какое дело. Проваливай!

Оттыргин поспешил к Мандрикову. В голосе Парфентьева, в его глазах была какая-то тревога и боязнь, Оттыргин подвел Мандрикова к Парфентьеву, указал на него:

— Он возил Николая Федоровича!

— Ты? — спросил Мандриков каюра.

— Я, — тряхнул головой Парфентьев.

— Пошли, расскажешь, — пригласил Мандриков каюра, и тот неохотно последовал за председателем ревкома.

Парфентьев, сбросив Новикова, не поехал в Марково, а направился в Ново-Мариинск, где ничего не знали о нем. И вот неприятная встреча с Оттыргиным, о котором он и не думал. Мандриков объяснил ему, кто он и что в Ново-Мариинске произошло. Узнав, что власть взяли друзья Новикова, каюр перепугался, но собой владел.

— Где же вы расстались с Новиковым? — спросил его Мандриков.

— В Усть-Белой. — Парфентьев говорил осторожно.

— Николай Федорович ничего с вами не передавал? — Мандриков чувствовал в каюре какую-то непонятную настороженность. — Я его друг, и вы можете говорить со мной откровенно.

— Нет, не передавал. — Парфентьев проклинал себя за то, что не попытался уйти от преследований вместе с Новиковым. Его бы, понятно, благодарили. Неужели сбудется то, о чем так горячо рассказывал Новиков. В Ново-Мариинске уже советская власть.

— Новиков знал, что вы едете сюда? — Мандрикову показалось странным, что Николай Федорович не воспользовался оказией и не прислал с каюром письма.

— Знал, — кивнул Парфентьев. — Но ничего не передал.

— Как он себя чувствовал, здоров? — забеспокоился Мандриков.

— Здоров.

Односложные ответы Парфентьева ничего не дали Мандрикову. Он только узнал, что в Усть-Белой создан отряд и его командиром является коммерсант Малков и что в Усть-Белой находятся американцы, Парфентьев ушел от Мандрикова с твердым намерением немедленно бежать из Ново-Мариинска, но, взглянув на истощенную упряжку, решил остаться. У него в запасе больше недели. Раньше никто не сможет приехать из Усть-Белой и рассказать о нем.

— Кажется, твой каюр знает больше, чем говорит, — поделился Мандриков с Оттыргиным. — Что-то он утаивает. Последи за ним незаметно. Понаблюдай. Было бы интересно знать, с кем он здесь будет встречаться.

В кабинет вошла Нина Георгиевна. Видно, она шла быстро, потому что запыхалась. Лицо ее раскраснелось. Оттыргин бесшумно выскользнул из кабинета.

— Устаете?

— Пустяки, — Нина Георгиевна улыбнулась. — Если бы вы знали, как я себя хорошо чувствую.

— Вот теперь знаю, — засмеялся Мандриков.

— Я спешила к вам.

— Что-нибудь случилось с товарищами? — насторожился Мандриков.

— Они бродят по квартире и требуют, чтобы я их выпустила. Называют меня тюремщиком. — Нина Георгиевна весело засмеялась. — Какие замечательные люди! А сколько им пришлось в жизни перенести. Они мне все про себя рассказали. Видимо, нет счастья для человека в этой жизни.

— Неправда, — возразил Мандриков. Он увидел, как Нина Георгиевна погрустнела. Очевидно, вспомнила свою жизнь. — Разве вы сейчас не довольны тем, что помогаете нам?

— Вы правы, сейчас я просто счастлива. Я радуюсь выздоровлению ваших товарищей так, словно они мои дети.

— Бучек со своей лысиной как раз сойдет за младенца, — расхохотался Мандриков. «А серьги-то она сняла», — подумал Михаил Сергеевич и вспомнил о Струкове.

— Дмитрий Дмитриевич жаловался мне, что вы его не пустили в дом.

— Не могу, Михаил Сергеевич. Не могу. Как вспомню…

— Он же не тот, за кого мы его принимали, — начал объяснять Мандриков, но Нина Георгиевна перебила его:

— Не верю, не верю! Он обманывает всех. Он не такой, каким вы его считаете. Не верьте ему. Я не хочу о нем слышать! Он… он… он ужасен.

— Ну, хорошо, не будем о нем говорить, — отступил Мандриков. — Вы пришли…

— Чтобы сказать, что Елена ждет вас у меня. — Нина Георгиевна с укоризной посмотрела на Мандрикова. — Как она переживает! Этот Берзин… Она же любит вас. Не обижайте ее. Идите к ней. Сейчас же…

Михаил Сергеевич послушался. Все были у костра, и Мандриков незамеченным вышел из ревкома. Елена встретила его радостно:

— Пришел! — Она обняла его.

Нина Георгиевна, чтобы не мешать, прошла в соседнюю комнату. Оттуда донесся ее недоумевающий голос:

— А где же больные?

— Сбежали, — засмеялась Елена Дмитриевна. — Просили передать тебе благодарность.

Мандриков вглядывался в любимую. Видно, она провела тревожную, бессонную ночь. Она вопросительно смотрела на него. Михаил Сергеевич быстро передал ей разговор с Берзиным, а потом сказал:

— А ну, дамы, одевайтесь — и в ревком.

— Зачем? — испугалась Елена.

Нина Георгиевна удивленно смотрела на Мандрикова. Он, волнуясь, торжественно сказал:

— Мы узаконим наш брак!

— Миша… правда это?

Они подходили к ревкому. Костер уже погас. Осталось большое пятно от растаявшего снега и замерзшей, черной от пепла воды. Толпа разошлась, только несколько группок продолжали что-то оживленно обсуждать. Увидев Мандрикова с женщинами, они с любопытством проводили их до дверей.

В кабинете были все члены ревкома, за исключением Булата, который не вернулся с копей, и Фесенко, не покидавшего радиостанцию после выговора. Тут же находились Тренев, Рыбин и Оттыргин. При появлении Мандрикова с Еленой и Ниной Георгиевной в кабинете стало очень тихо. Члены ревкома выжидающе смотрели на своего председателя. Он снял шапку и, остановившись посередине комнаты, обратился к товарищам:

— Друзья! Я уже давно люблю Елену Дмитриевну, и она отвечает мне тем же. Мы решили соединить свои жизни. Я прошу на это вашего согласия и одобрения. Борьба и общие цели объединили нас, и я надеюсь, что мой союз с Еленой Дмитриевной не отразится на наших отношениях.

Мандриков умолк. Елена стояла рядом. Новость и просьба Мандрикова были очень неожиданными. Члены ревкома поглядывали на Берзина, близкого друга Мандрикова.

— Скажи ты, Август Мартынович, — попросил Бучек.

Берзин, сидевший у печки — его лихорадило, — встал и, оглядев всех, заговорил чуть сердито:

— Я уже говорил Михаилу Сергеевичу, что я против этого брака. — Елена вздрогнула и направилась к двери, но Мандриков удержал ее за руку. — Причины: Елена Дмитриевна была женой Бирича-младшего, осужденного нами. Правда, она была в незаконном браке, но это дела не меняет. Все ее знают как жену Бирича. Теперь она становится женой нашего товарища Мандрикова. Я всем сердцем желаю Михаилу Сергеевичу счастья, но считаю, что этот союз наносит нашему делу ущерб. Я сказал все.

— Я согласен, — сказал Бучек.

— И я, — присоединился Галицкий.

— Би хэпи! — радостно воскликнул Аренс Волтер и, подбежав к Мандрикову, хлопнул его по плечу и дружески сказал Елене Дмитриевне: — Любить… хорошо… би хэпи.

Исчезла натянутость. Мандрикова и Елену Дмитриевну окружили и стали поздравлять, но Берзин и Оттыргин не подошли к ним.

Михаил Сергеевич чувствовал за шумными поздравлениями и улыбками скрытое неодобрение его выбора, но изменить уже ничего не мог. Он достал из кармана исписанный листок, над которым сидел утром, протянул его Треневу.

— Прочти вслух. Прошу тишины, товарищи!

Тренев, довольный вниманием Мандрикова, начал:

— «Акт. Мы, нижеподписавшиеся, Михаил Сергеевич Мандриков и Елена Дмитриевна Чернец, члены Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, настоящим актом по обоюдному соглашению вступили в брачный союз для совместной борьбы за лучшую жизнь, а также делить и невзгоды, встречаемые на пути к лучшему…»

Члены ревкома с удивлением слушали этот любопытный документ. Берзин понимал, сколько пережил Мандриков, чтобы написать его. Он называл ее товарищем по борьбе. Он верит, что Елена Дмитриевна будет достойна и его и его товарищей.

Тренев продолжал читать:

— «Взаимные наши отношения должны руководиться только совестью каждого из нас. По обычному, праву современного человечества будущее потомство должно идти, по линии мужской, для чего Елена Чернец записывается в посемейный список как Елена Дмитриевна Мандрикова. Все вышеизложенное в полном сознании подписываем»[3].

Тренев кончил читать и осторожно опустил листок на стол.

Михаил Сергеевич взял лежавшую около чернильницы ручку и подписал акт. Он протянул ручку Елене Дмитриевне.

Она решительно шагнула вперед и размашисто поставила свою подпись. Взглянув в лицо Мандрикову, громко, чтобы слышали все, проговорила:

— Ты мой муж!

Он с любовью смотрел в ее зеленоватые глаза. От пережитого волнения лицо ее светилось, и она была очень хороша в эту минуту. Члены ревкома, измученные жизнью и непрерывными тревогами, истосковавшиеся по женской любви и ласке, залюбовались ею, а кое-кто просто по-мужски завидовал Мандрикову.

Только взгляд Берзина не смягчился. Он, сжав губы, хмуро следил за происходящим. Он хотел счастья Михаилу Сергеевичу, но эта зеленоглазая высокая женщина не принесет, ему радости.

В ней он чувствовал врага, хитрого, умного врага, который уводил от него друга. Августу Мартыновичу хотелось крикнуть Мандрикову, что это не та женщина, но, взглянув на них, он крепче сжал кулаки. Изменить что-либо он не мог.

— Чтобы акт был законный, нужны подписи свидетелей, — сказал Тренев. — Разрешите мне первому…

Он так подобострастно смотрел на Мандрикова, что тому стало не по себе, но он ответил:

— Конечно, — хотя Мандрикову хотелось, чтобы первой стояла подпись Берзина.

Тренев пригладил ладонями свисающие волосы и старательно вывел свою фамилию. Мандриков поискал глазами Берзина. Августа Мартыновича в кабинете не было. Никто не заметил, как он вышел, и вместе с ним исчез Оттыргин.

Глава третья

1

Поздним утром Булат и Мохов привели на копи осужденных колчаковцев. Трифон Бирич, Перепечко, Соколов и милиционеры, осужденные за жестокое обращение, всю дорогу шли молча. Они только злобно посматривали на немногочисленных конвойных. Мохов, шагавший рядом с Булатом, шепнул:

— Как волки глядят, того и смотри набросятся.

Булат рассмеялся:

— Куда же они побегут, если нас побьют?

Он оглянулся, и Антон невольно последовал его примеру. Вокруг лежала заснеженная земля, залив, далекие сопки. Они розовели под ярким солнцем. Тени на снегу были фиолетовые. В прозрачном, чистом, накаленном морозом воздухе звонко хрустел под ногами снег. Безмолвие лежало над землей. Антону показалось, что люди непозволительно нарушают его. Булат с удивлением понизил голос:

— Красота-то какая! Только сейчас приметил.

Мохов ничего не ответил. Дальше они шли молча. Когда впереди показались приземистые постройки копей, Булат сказал задумчиво:

— Кто в них живет, тот этой красоты не видит. Эх!

Копи встретили тишиной. Около барака медленно ходил, опираясь на палку, лишь один человек. Он приложил руку к глазам, стараясь рассмотреть людей. Булат помахал рукой, но человек торопливо заковылял к двери и, открыв ее, что-то крикнул внутрь барака. Сразу же из двери стали выходить люди, и, когда арестованные колчаковцы и охрана подошли к бараку, их встречали почти все его жильцы. Вид у них был заспанный и недовольный. Шахтеры угрюмо смотрели на гостей. Булат проговорил в раздумье:

— Сегодня не воскресенье. Чего же они не работают?

Резкий и пронзительный свист разрезал воздух и заставил от неожиданности вздрогнуть. Кто-то из шахтеров узнал Трифона Бирича и издевательски прокричал:

— Нижайшее почтение господину коммерсанту! А где же ваш папочка?

Шахтеры тесным кольцом окружили колчаковцев. Булат, опасаясь, что они могут расправиться с арестованными, пояснил:

— Ревком прислал их, чтобы вы обучили уголек рубать и чтобы они себя прокормили честным трудом.

— Это дело, Булат, — выступил вперед Харлов.

К Александру подошло еще несколько шахтеров. Харлов оглядел колчаковцев.

— Силенка у них есть. На харчах добрых были.

— Наши харчи жрали! — выкрикнул кто-то. — Только им мякиш с маслицем доставался, а нам корочка, что рот драла.

— Не будет теперь этого, — заверил Булат. — Всем будет по справедливости. Где людей поместим? — Булат обратился к Харлову. Он всегда выделял старого шахтера, как человека серьезного и авторитетного среди шахтеров, и сам себе ответил: — Со всеми. Чтобы на глазах были, не шушукались.

— Думаешь, могут еще жало выпустить? — Харлов изучающе смотрел на колчаковцев. — Не до конца вырвали?..

— Всяко может быть, — сказал Булат. — А работать они должны до десятого пота, по двенадцать часов. — Он обернулся к колчаковцам: — Охранять вас не будем, но запомните: в Ново-Мариинск вам ход заказан. За уголь, что добудете, будете получать жратву. Кто не будет рубать уголек, тот куска хлеба, не получит. Кто посмеет бежать с копей, того… — Булат выразительно щелкнул языком. — Ясно?

Колчаковцы недружно ответили. Перепечко спросил:

— А передачи можем получать с Ново-Мариинска?

Антон скрипнул зубами. Он вспомнил, как Наташа пыталась послать ему передачу, когда он был в тюрьме, но ее выгнали. Хотел он попросить Булата, чтобы тот отказал. «Мстить хочу. Не должен я походить на них».

Пребывание колчаковцев в тюрьме не было сытым. Булат помедлил с ответом. Антон шепнул ему:

— Пусть получают.

— Ладно, — сказал Булат. — Будете получать, а сейчас в барак, занимайте свободные нары.

Колчаковцы торопливо скрылись в двери. Последним входил Трифон Бирич. Перед тем, как переступить порог, он оглянулся. Нескрываемая ненависть была заметна на его обросшем лице. Сейчас он очень походил на своего отца.

Когда колчаковцы ушли, Булат обратился к шахтерам:

— Сегодня не праздник, не воскресенье, почему же баклуши бьем?

— Да мы же теперича свободные, значит, сами себе Хозяева, — с ехидцей пояснил человек с палкой. Лицо его было в кровоподтеках. — Хотим — работаем, хотим — гуляем. Кто нам запретит?

Только по голосу Булат узнал в нем Малинкина. На верхней губе черным бугристым пятном запеклась кровь. Торчали пучки волос — жалкие остатки прежних пышных усов.

— Поработали на своем веку — хватит, — сказал, другой шахтер с опухшим от пьянства лицом. — Гнули спину, дай и постоять прямо.

— А нашто переворот был? — присоединился к нему цыганистого вида человек. — Нашто красный флаг подняли?

— Советы теперь, — снова заговорил Малинкин. — Вот наш Совет. Не хотим больше в угольные норы лезть.

— Ты Советы не трогай, — надвинулся на Малинкина рассерженный Булат. — За Советы тебя усов лишили, смотри, и головы лишат.

— Не пугай, уже пуганый. — Малинкин все же отступил от Булата.

— Братья, да что же вы от обушка отвернулись? — укорил Булат. — Как это шахтер без своего дела жить может? Ревком постановил по семь часов уголек рубать.

— Справедливо, — прокатилось по толпе.

— А платить кто будет? — высунулся Кулемин. От него разило перегаром. — По какой цене?

Булату не хотелось вести разговор с Кулеминым, но шахтеры прислушивались.

— Весь уголь, что вы добудете, будет покупать ревком по справедливой цене, по той, что до колчаковцев была… Согласны?

— Согласны, — повеселели шахтеры.

Булат продолжал:

— На товары тоже прежние цены.

— Кто же здесь у нас вместо Щетинина будет? — Новый вопрос застал Булата врасплох. Он рассердился на Мандрикова: обо всем толковали, а вот о шахтерских делах до конца не договорили.

— Харлов. Согласны?

— Ничего, подходит, — отозвались шахтеры.

— Вот и новый начальник, на шею нашу, — не удержался Малинкин, но на него цыкнули.

Харлов встретил свое назначение как должное. Он тут же, не повышая голоса, сказал шахтерам:

— Погуляли и будет. Обушки поостыли. Давай, братва, в забой.

Кое-кто недовольно заворчал, кое-кто выругался, но все пошли собираться.

— Не всех шахтеров вижу, — огляделся Булат.

— В кабаках застряли. Присосались, к Толстой Катьке, как младенцы к мамкиной титьке. Да это беда небольшая. Дело, тут другое. Лавку нашу кто-то под шумок пощупал.

— Как так? — не понял Булат.

— Третьего дня ночью замок набок и пошарили в кассе. Деньги, что были, взяли. Продуктов немного. Теперь мы сторожа на ночь ставим. Товары-то общие.

— Хорошо сделали. — Булат направился к лавке, осмотрел следы взлома. — Неопытная рука орудовала.

Осматривая с Харловым и Булатом лавку и склад, Мохов обратил внимание на большой запас мяса. Склад был забит оленьими морожеными тушами.

— Память о Щетинине, — глухо сказал Булат.

— Почему? — не понял Мохов.

И Булат рассказал, как Щетинин в начале зимы съездил в одно из стойбищ и споил его жителей отравленным спиртом. Оленеводы умерли, а Щетинин пригнал их стадо на копи, забил всех оленей и продал мясо шахтерам по дорогой цене.

— Нагрел Щетинин руки на этом деле, да впрок ему не пошло, — заметил Харлов.

Они вышли из лавки.

— Кто же тут орудовал?

— Малинкин, может быть, — сказал Харлов.

— Да он едва ходит. Вон как его шахтеры отделали, — сомневался Булат.

— Кулемина приспособил, — убежденно говорил Харлов. — Кулемин пьян уже который день. Малинкин с него глаз не спускает. Неспроста забота эта.

— Узнать бы наверняка, — Булат гневно нахмурился, — да судить! Своего же брата-шахтера обворовать.

— Вон они! — Мохов увидел Кулемина и Малинкина. Малинкин что-то старательно втолковывал Кулемину и, достав пачку денег, протянул ему несколько бумажек. Тот жадно схватил их и, круто повернувшись, быстро зашагал к Ново-Мариинску, а Малинкин, прихрамывая, вернулся в барак.

— Верни-ка Кулемина! — сказал Булат Мохову.

Антон побежал за шахтером.

— Эй, погоди!

Кулемин не откликался, Антон нагнал его и схватил за руку:

— Куда?

— А тебе што? — Испитая физиономия шахтера перекосилась. Он облизал покрытые белым налетом губы. — Кто ты такой, чтобы тебе я отвечал?

— Булат зовет, — сказал Антон.

— А пусть он катится, знаешь куда? — Кулемин выругался, но тут же посмотрел в сторону поселка. — Ладно уж. Пошли…

Они вернулись. Кудемин подошел к Булату, заложив руки в карман.

— Ну, што тебе?

— Куда направился?

— В кабак. Голова трещит. — Кулемин скорчил гримасу. — В башке ноет.

— Сивухой голову не очистишь, — не дослушал Булат. — Завтра еще хуже будет. Давай за уголек берись. Быстро поправишься.

— Да ты что? — уставился Кулемин на Булата в изумлении. Он не верил тому, что услышал. — Шахтеру свободному выпить нельзя?

— Сейчас нельзя, — подтвердил Булат.

— Да за что мы переворот делали? — закричал взбешенный Кулемин. — Кто ты такой, чтобы приказывать. А? Я спрашиваю, кто ты такой?

Подошел старый чукча Евтуги, с досадой плюнул под ноги Кулемину:

— Совсем плохой. Человека нет, дурака…

Он что-то громко сказал по-чукотски. Из толпы вышли семь чукчей, и они вместе с ним ушли к забоям.

Кулемин продолжал шуметь, надеясь на поддержку, но не получил ее. Шахтеры обругали его и ушли в забой. Даже Малинкин не выступил в защиту друга, хотя по его лицу было видно, что вмешательством Булата он недоволен больше Кулемина. Излив свою ярость в ругани, Кулемин ушел вслед за шахтерами. Колчаковцы не показывались.

— Что-то замешкались! — Харлов ушел в барак и через минуту вышел вместе с ними.

На копях начался первый рабочий день после переворота. Булат вместе с Моховым осмотрели жилье шахтеров. Здесь кроме Малинкина находилось еще четверо колчаковских милиционеров. Избитые шахтерами в начале восстания, они медленно поправлялись. Шахтеры, забыв о своей злобе, ухаживали за больными как могли.

— Надо их перевести в Ново-Мариинск, — решил Булат. — Пусть Струков выхаживает.

Услышав слова Булата, они взмолились:

— Не надо. Не надо. Мы тут скоро поправимся и тоже пойдем уголь рубать…

Милиционеры почему-то подумали, что их под предлогом лечения хотят расстрелять. Малинкин, ковыляя вокруг, твердил:

— Мы тут останемся, тут. Пусть люди видят, что они с нами сделали. Никуда мы не поедем.

— Не поедем, не хотим! — все громче говорили больные, и Булат, махнув рукой, вышел.

— Малинкин мне не нравится, — поделился своими наблюдениями Антон. — Сеет он смуту.

— Да, болтлив и жаден, — согласился Булат. — Шахтеры его не уважают.

Они увидели спешившего к ним Харлова.

— Ты, Булат, назначил меня вместо Щетинина, ты и помогай мне.

— Что случилось? — Булат смотрел через плечо Харлова.

Шахтеры выкатывали первые тачки с углем и высыпали его. На ослепительном снегу уголь казался еще чернее. Шахтеры с удовольствием работали.

— Эй, Булат! — крикнул один, гоня перед собой Тачку. — Твои крестники ручки боятся запачкать.

— У них перчаток нет! — подхватил другой, и шахтеры весело захохотали.

— Слышал? — мотнул головой Харлов. — Это они о колчаковцах.

— Понял.

Булат направился к темному входу, ведущему в забой. Антон последовал за ним. Харлов говорил:

— Еле-еле двигаются.

— Ты им показал, как надо рубать? — остановился Булат.

— В сторону смотрят, — развел тот руками.

— Понятно. — Булат раздумал идти в шахту. — Повременим до конца работы.

Была глубокая ночь, когда колчаковцы вернулись из забоев в барак усталые и голодные. Шахтеры не спали. Настроение у них было хорошее. Впервые они работали не до полного изнеможения. Семь часов пролетело почти незаметно. Колчаковцев, которые двенадцать часов пробездельничали, встретили насмешками:

— Работнички пришли. Вот рубали так рубали, аж замерзли!

— Весь добытый уголек в карманах принесли.

— На ужин не хватит! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

Барак гудел от криков, смеха. Булат с Антоном и Харловым сидели за столом и, придвинув лампу, подсчитывали, кто сколько за день добыл угля.

— Чудное дело, — говорил Харлов. — Пробыли в. Шахте угольщики меньше, чем всегда, а уголька дали больше.

— Весело работалось! — крикнул с ближней нары невидимый в полумраке шахтер. — Щетинин не погонял. Да что там говорить, на себя работали.

К столу подошел Трифон Бирич. После шахты оа даже не умылся.

— Мы с утра не ели. Кто кормить нас будет?

— Харлов, это по твоей части, — сказал Булат, не отвечая Биричу.

Тот посмотрел на молодого коммерсанта, почесал за ухом. В бараке стало тихо. Шахтеры с интересом следили за тем, что происходило у стола, и старались не упустить ни слова.

— Как же с вами быть? — в раздумье говорил Харлов. Он незаметно переглянулся с Булатом и кивнул головой. — Зови своих дружков! Садитесь за стол!

Колчаковцы быстро уселись на скамейки. Булат и Антон отошли. Харлов принес к столу ведро, в котором были ломти хлеба и соленая кета. Он взял кусок хлеба величиной с ладонь и такого же размера кусок рыбы. Положил перед каждым.

— Бутерброды господские! — донеслось с нар. — Ишь, как аккуратненько!

— А вилочек серебряных не забудь подать, Харлов!

— Водочки и кофею!

Харлов водрузил на стол огромный чайник.

— Ужинайте.

— Это все? — Лицо Бирича налилось кровью.

Колчаковцы сидели, не смея ни встать, ни взяться за свой мизерный ужин.

— Мало? — удивился Харлов.

— Это издевательство! — вскочил на ноги Перепечко. — Я требую…

— Замолчи! — прикрикнул на него Харлов, но Перепечко не унимался:

— Вы хотите нас уморить голодом!

— Товарищи! — вступил в круг света Булат, и Перепечко испуганно смолк. — Харлов не думал обижать или оскорблять кого-либо. Он выдал этим людям столько еды, сколько они заработали. Вы сами видели, что они в забоях не держали в руках обушка.

Шахтеры одобрительно загудели:

— Верно!

— А когда их поставили на вывозку угля, то они едва ногами шевелили, — сообщил Харлов.

— Как дохлые ползали, — подхватили шахтеры. — Не давать им жрать!

— Привыкли на чужой счет жить!

— Ишь, кочевряжатся, нашим хлебом брезгуют! Не давать им и этого!

Колчаковцы схватились за хлеб и кету, налили в кружки чай. Пока они торопливо ели, Булат говорил:

— Лозунг нашей социалистической революции говорит о том, что, кто не работает, тот не ест. Честно говоря, я хотел вас, товарищи шахтеры, просить накормить этих людей досыта, но они бы не поняли вашего благородства. Они считают, что их оскорбили, выдав им эту еду. Они ведь и ее не заработали. Но почему они возмущены? Потому что привыкли жить за чужой счет. Пусть они сегодня поголодают и поймут, что жить надо честно. Я уверен, что завтра они будут работать лучше и добудут больше угля. Вы их по заслугам и покормите. Правильно ли я говорю?

— Правильно, Булат!

— По-нашему!

— По-шахтерски!

Долго в эту ночь не могли уснуть шахтеры. Булат и Мохов, оставшись ночевать, не успевали отвечать на вопросы. Колчаковцы, забившись в свой угол, скоро заснули, и только Бирич с Перепечко лежа перешептывались. Не спали и Малинкин с Кулеминым.

Утром, когда Кулемин клянчил у него денег, чтобы опохмелиться, Малинкин дал ему десятку, но наказал обязательно зайти к старому Биричу и сказать, что его сын просит денег на продукты. Малинкин рассчитывал, что отец поможет сыну и отвалит изрядную сумму, которую они с Кулеминым и поделят. Едва ли Бирич при новой власти будет на них жаловаться, когда узнает об обмане. Да и с Кулемина взятки гладки, а он, Малинкин, останется в стороне. Теперь у него появился другой план, который обещал хороший доход. Он нетерпеливо ждал, когда в бараке стихнет. Незаметно проскользнул к Биричу и Перепечко.

— Не спите? — И притворно вздохнул: — Какой тут сон. Такое издевательство. Так вот, мой дружок в Ново-Мариинск подастся. Может, что передать кому?

— Какой это дружок? — Перепечко колебался, можно ли доверять Малинкину.

— Кулемин, — объяснил Малинкин. — Он за водкой сбегает. Может, вам что купить?

— Денег нет, — вздохнул Перепечко и решил, что он ничем не рискует, если поверит Малинкину.

— Я могу одолжить, — быстро проговорил Малинкин, и в его голосе зазвучала жадность. — А Кулемин заглянет к господину Биричу, и он вернет должок, хе-хе-хе, с процентиками, конечно. Вам убытку не будет, мне зернышко на пропитание.

Трифон Бирич шепнул Перепечко:

— Пусть зайдет к моему отцу и все расскажет. Эх, записку бы написать.

— В следующий раз. — Перепечко стал объяснять Малинкину, что Кулемин должен сделать в Ново-Мариинске, но тут чей-то голос сердито прогудел:

— Эй, кто там шуршит. Спать!

Колчаковцы и Малинкин притихли, прислушались. В бараке стоял разноголосый храп, бормотанье и стоны спящих. Малинкин, выслушав Перепечко, неслышно отполз, и скоро Кулемин, никем не замеченный, покинул барак.

…Кулемин основательно промерз, пока добрался до кабака Толстой Катьки. Было непривычно тихо и темно, Кулемин грохнул кулаком в дверь, ему откликнулась собака у соседнего дома. Обойдя кабак, он тише постучал в окно. Из-за стекла Кулемину отозвался сонный и злой голос:

— Какой дьявол стучит?

— Открой, это я. — Кулемин назвал себя.

Толстая Катька заворчала, но Кулемин услышал, как облегченно скрипнула кровать и кабатчица зашлепала к двери.

— Входи, черт ночной. Чего тебе?

— Водки. — Кулемин трясся от холода.

Не зажигая света, Катька загремела посудой. Кулемин спросил, почему она не засветит лампу. Кабатчица разразилась руганью, из которой Кулемин понял, что ревком запретил ей торговать спиртным по будничным дням.

— Как сова, буду ночью вас поить, — говорила она. — Попомнят меня большевики. Они хуже колчаковцев. Те взятки брали и жить давали, а эти! Тьфу! С собой возьмешь?

Кулемин жадно проглотил две кружки крепкой водки с привкусом махорки и, набив бутылками карманы, вышел от кабатчицы в лучшем настроении. Он шел по спящему Ново-Мариинску, и только собаки встречали его сонным лаем. К дому Бирича Кулемин подошел неверной походкой, но стучать ему пришлось недолго. Тут спали чутко. Груня, а затем сам Бирич долго разговаривали с ним через дверь, И, только когда он уже начал терять терпение и пригрозил, что уйдет, они открыли ему. У Бирича в руках поблескивал револьвер. Кулемин усмехнулся. Если бы он захотел, то сейчас бы вмиг придушил и хозяина и служанку. Никакой бы револьвер не помог.

Кулемина привели на кухню. Тускло горела лампа С прикрученным фитилем. Он шлепнулся на табуретку и стянул рваную шапку. В кухне было тепло. Перед ним в халате стоял Бирич.

— Ваш сынок хотел записку написать, но темно было в бараке, да и карандаша с бумагой у них не оказалось. Так что в другой раз напишут.

— Как они там?

— Плохо, — мотнул головой Кулемин. — Ведь день уголь возили, а жрать им не дали. И еще грозились голодом всех свести. — Кулемин врал, как его научил Малинкин.

Бирич, убедившись, что из сына не получилось ни путного офицера, ни толкового помощника в торговле, охладел к Трифону. Даже его арест оставил старого коммерсанта равнодушным. Сейчас же ему стало жаль Трифона.

Вечером из дому ушла Елена Дмитриевна, взяв с собой вещи и Блэка. Она даже не соизволила сказать, что стала женой вожака большевиков Мандрикова, и они поселились у Нины Георгиевны. Бирич об этом узнал от Груни, он обругал ее самыми грязными словами. «Красивая гадюка», — решил он. В то же время Бирич не мог не признать, что она оказалась ловчее его: обкрутила большевика и теперь, можно, сказать, царица уезда. Ненависть к ней захлестнула Павла Георгиевича, и он поклялся отомстить. Бирич так ушел в свои думы, что позабыл О Кулемине.

— Что же, господин Бирич, сыну-то вашему передать?

— Одну минутку. — Павел Георгиевич прошел в комнату.

Кулемин достал из кармана бутылку и налил водки в стакан, стоявший на столе, но выпить не успел. Вернулся Бирич с деньгами в руках.

— Вот сто долларов передайте сыну, а это вам двадцать за помощь. — Тут Бирич заметил водку. — А это откуда?

— Ладно, — Кулемин сунул деньги в карман и взял стакан. Прежде чем выпить, пояснил: — Из кабака. Ваш же сын послал. Не сладко им там.

Кулемин выпил. Бирич ничего не сказал. Ему уже стало жаль тех денег, что он передал. Он попросил Кулемина минуточку подождать.

— А чего же? Можно. — Кулемин чувствовал себя важной фигурой. Ему льстило, что он оказался так нужен самому Биричу. Правда, раньше коммерсант его не замечал. Каждому свое место. А вот Булат зазнался, забыл, что он тоже шахтер. Думает, если в члены ревкома затесался, то и командовать может. Шиш. Кулемин не позволит. Из дому Биричей он вышел с обидой на Булата. В кармане у Кулемина лежала записка Трифону Биричу.

Если вы Кулемин вышел несколькими минутами раньше, то он бы столкнулся с Оттыргиным и Куркутским. Молодой чукча и учитель, только что поднятый с постели, спешили на окраину Ново-Мариинска, в истрепанную временем и непогодой ярангу Туккая.

В ней было тесно от народа. Жирник освещал потные лица чукчей. Они непрерывно пили чай и обсуждали событие, которого еще никогда не было ни на берегу, ни в тундре.

Все началось днем. К яранге Туккая подошла упряжка Оттыргина. На ней два мешка. За нартой шел Берзин, или, как его называли чукчи, «человек с солнечными волосами».

За ними следило множество глаз, но подойти никто не смел. Ни те, кто постоянно жил на берегу, ни те, кто перекочевал вместе с богачом Тейкелькуте, когда до них дошла весть, что над Ново-Мариинском появился флаг, как заря, а русские посадили многих в дом с железными решетками на окнах. В этом доме в человека вселяется злой дух, как в Туккая, к яранге которого боялись подойти.

Туккай был пастухом у Тейкелькуте, Русские за долги посадили его в тюрьму, немного побили и выпустили, наказав немедленно уплатить долги. Чукчи решили помочь Туккаю и собрали ему мешок пушнины. Он принес ее в управление. Там Туккая похвалили, но предупредили, что он заплатил не весь долг и еще должен им принести, иначе его снова посадят в тюрьму.

Туккай пообещал принести еще пушнину, а дома ему стало очень смешно. А почему, он сам не знал. Встречные люди улыбались Туккаю, и он стал смеяться сильнее, потому что все вокруг него смеялось.

Когда он проезжал мимо тюрьмы, то она смеялась окнами, и Туккай слышал ее голос. Тюрьма говорила ему сквозь смех: «Ты снова будешь во мне сидеть. Ха-ха-ха». Он смеялся над ней. Он знал, что привезет пушнину и никто его не закроет в маленьком холодном ящике с окном, покрытым железной решеткой. Туккай смеялся над тюрьмой, а она смеялась над ним. Глупая, не знала, какой Туккай хитрый.

Над тюрьмой смеялись его собаки. Он никогда не видел смеющихся собак, а тут они были, и это было так смешно, что даже засмеялось солнце, потом земля, нарта и трубка Туккая. Он хохотал так, что пена покрыла его губы.

Так он и въехал в стойбище. Его окружили оленеводы, чтобы узнать, почему такой веселый Туккай? Может быть, он привез веселой воды, но ее не было на нарте.

— Вон как смеется солнце. Ха-ха-ха! — кричал и смеялся Туккай и показывал на солнце, а у самого из закрытых глаз бежали слезы.

Тогда оленеводы поняли, что в Туккая вселился злой дух. От него все убежали. Жена, дети покинули ярангу. Им стало страшно: все стойбище с испугом прислушивалось, как из яранги доносится хохот Туккая. Наступила ночь, а Туккай все продолжал смеяться. Жутко стало оленеводам. Они сидели в своих ярангах и смотрели в огонь, а от смеха Туккая по их спинам бегали мурашки.

Неожиданно смех Туккая оборвался. Оленеводы бросились на улицу и увидели Туккая. Он стоял около своей яранги, размахивая руками перед лицом, и никто не знал, что Туккай пытался снять тюремные решетки.

Они уже охватили шею, Туккай задыхался. Еще немного — и решетки окутают голову и задушат Туккая. Он сделал отчаянное усилие и отшвырнул их от себя. Осмотрелся. Перед ним лежало родное стойбище. В лунном свете яранги казались черными, а снег фиолетовым. У яранг притихли люди. Туккай победно засмеялся. Он одолел решетки и посмотрел на них, но они шевелились, приподнимались, готовились на него накинуться. У решеток были глаза тюремщиков, которые били Туккая, и руки решеток, тянувшиеся к Туккаю, были их руками.

Пронзительно вскрикнув, Туккай побежал от яранги в тундру, а решетки следом. Туккай бежал, как молодой олень, но они бежали быстрее. Прыжок — и они на Туккае. Он упал, а решетки, придавив его к снегу, обмотались вокруг него.

Долго не решались оленеводы подойти к Туккаю. Убедившись, что он лежит спокойно, они осторожно перенесли его в ярангу. К утру Туккай пришел в себя, но это был совсем другой человек. Он больше не смеялся. Время от времени вяло проводил руками перед лицом и ронял их на колени. Решетки плотно обхватили его голову, лежали на лице, и теперь уже их никогда не снять. Уходило в темноту сознание Туккая.

Тейкелькуте потерял хорошего пастуха и был зол, что теперь надо кормить большую семью Туккая и его самого. Поэтому шаман сказал оленеводам, что они должны прогнать из стойбища Туккая. Так шаману сказал самый старший келе[4]. Если же Туккай не будет изгнан, говорил шаман, то большая беда придет в стойбище: падут олени, исчезнет зверь, уйдет за сопки солнце, которое оскорбил смехом Туккай, и настанет вечная ночь. Странное поведение Туккая шаман объяснял тем, что он советуется с духами, как погубить оленеводов.

Напуганные оленеводы перевезли Туккая и его семью в Ново-Мариинск. Здесь нашлась полуразрушенная яранга. На остове из костей кита висели обрывки моржовых шкур. Ярангу кое-как починили, и в ней поселился Туккай. Жила его семья голодно, и все обходили ярангу.

И вот неожиданность. У яранги Туккая — каюр Оттыргин, который стал у русских важным человеком, «человек с солнечными волосами». Чукчи видели, как Оттыргин взял с нарты чем-то набитый мешок и вошел с Берзиным в ярангу Туккая. Что они принесли бывшему пастуху, в которого вселились темные духи? Любопытство побороло страх. Осторожно подходили чукчи к яранге Туккая. Весть о приезде к пастуху гостей дошла и до Тейкелькуте. Богатый оленевод тоже пришел.

Когда он вошел в ярангу Туккая, там уже набилось много людей. Они почтительно посторонились, уступая Тейкелькуте дорогу и место. Он уселся рядом с Берзиным и взялся за трубку. Покуривая, Тейкелькуте внимательно следил за происходящим маленькими хитрыми глазами. Тейкелькуте был недоволен, что Берзин пришел к Туккаю. От этого хорошего не жди.

Богатый оленевод помнил свой спор с Берзиным о Свенсоне. Если «человек с солнечными волосами» против американца, то, значит, и против него, Тейкелькуте. К такому выводу пришел богатый оленевод. А события в Ново-Мариинске обеспокоили Тейкелькуте. Русских начальников расстреляли люди, которые были у него пастухами и теперь сами стали начальниками. Торговцы боятся людей, поднявших красный флаг, а американский торговец даже отвезен в ту самую тюрьму, в которой находился Туккай и которая отняла у него разум.

Тейкелькуте был недоволен и обеспокоен. Плохой пример для его пастухов. Они, как эти русские, захотят стать непослушными и заберут у него оленей, оружие. При этой мысли он громче засопел трубкой.

Появление в уезде «человека с солнечными волосами» и его товарищей было для него угрожающим, Русские, называющие себя странными словами: «большевики», «коммунисты», имеющие нового царя по имени Ленин, вмешиваются в жизнь чукчей… Бежать, скрыться в тундре, чтобы никто не нашел к его стойбищу дорогу, никто, кроме Свенсона.

Беспокойные мысли не мешали Тейкелькуте внимательно следить за тем, что происходило в яранге. Оттыргин высыпал перед Туккаем пушнину, и все чукчи поразились:

— Какомэй![5]

Они узнали шкурки, которые собрали Туккаю для уплаты налога. Подвинув пушнину к коленям неподвижно сидевшего Туккая, Оттыргин сказал:

— Новая власть возвращает Туккаю его пушнину. Новая власть говорит, что налог с Туккая был взят несправедливый. Все налоги были несправедливые. Новая власть справедливая. Она отдает Туккаю его пушнину.

— Какомэй! — выдохнули чукчи.

Оттыргин старался говорить медленно, как это делают старики и умные люди. Чукчи с почтением и даже со страхом смотрели на Оттыргина. Какой он стал важный у новых русских начальников.

— Новая власть хорошая. Она хочет, чтобы все ходили с полными животами.

— Этаки! — выругался Тейкелькуте. Ему не понравились слова Оттыргина. — Кто же за оленями будет бегать, если у всех животы будут полные? Кто будет?

Оттыргин смешался. Окрик богача смутил его, и он торопливо закончил:

— Советы, ревком людям хотят хорошее.

— Болтаешь глупо, — прервал его снова Тейкелькуте. — Кто всех накормит? Он? — Тейкелькуте кивнул головой в сторону Берзина, который напряженно следил за происходящим. Он понимал, что богач чем-то недоволен и Оттыргану трудно с ним спорить.

Молодой каюр не мог соперничать с авторитетом и силой богача. Тейкелькуте сказал о Берзине:

— Этого «человека с солнечными волосами» надо самого кормить. Он вон от голода какой желтый, как клык старого моржа.

Послышались одобрительные восклицания. Чукчи признавали справедливость слов Тейкелькуте. А он продолжал наступать на Оттыргина:

— Может, ты его накормишь и нас всех? У тебя много оленей?

Веселый смех наполнил ярангу. Оттыргин беспомощно оглянулся на Берзина, ища поддержки. Август Мартынович не знал, о чем шел спор, но понимал, что нельзя терять времени, и сказал Оттыргину:

— Неси второй мешок.

Оттыргин бросился из яранги к нарте так стремительно, что многим показалось, что каюр бежит от Тейкелькуте, признав себя побежденным. Они зашумели, заговорили. Тейкелькуте уже хотел уйти, как Оттыргин приволок мешок. Шум в яранге затих. Все вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, что в мешке Оттыргина. Он подтянул его к Туккаю.

— Новая власть дарит Туккаю вот все это.

Оттыргин похлопал по мешку и, развязав его, стал выкладывать плитки чаю, пачки сахару, куски цветастого ситца…

— Какомэй! — В этот день чукчам не раз пришлось удивляться. Оттыргин все вынимал из мешка товары, и гора их росла рядом с Туккаем. Каждый новый предмет из мешка встречали восхищенно.

— Ай! Ай! Ай!

Тейкелькуте сердито дымил трубкой. Оттыргин победил его, и теперь симпатии на стороне каюра. Берзин сказал, чтобы Оттыргин не жалел плиточного чая и заваривал погуще. Чукчи с наслаждением пили почти черную жидкость, обливались потом и уже поговаривали, что новая власть действительно хорошая.

Берзин не мог больше оставаться в яранге. Духота, тяжелый запах немытых тел, волнения, связанные с женитьбой Мандрикова, с арестом Маклярена, утомили его. Голова разболелась, а тело от слабости покрылось испариной. Он едва добрался до домика Клещина и свалился в постель. Болезнь снова начала наступать. Берзин, обессиленный, лежал на спине и прислушивался к хрипам в груди. Он был доволен, что в домике никого не оказалось. В памяти возникали смутные, неяркие тени. Незаметно Берзин заснул…

А в яранге продолжалось чаепитие. Тейкелькуте мрачно следил за весело болтающими чукчами, за довольным Оттыргиным и остановил свой взгляд на безучастном Туккае. Он не притронулся к пушнине, не порадовался подаркам и даже чай пил равнодушно из кружки, которую ему сунул в руки Оттыргин, Тейкелькуте озарило:

— Почему же Туккай ничему не рад?

Вопрос Тейкелькуте задал громко и многозначительно. Многие с опаской поглядывали на Туккая. Все вспомнили, что они находятся в яранге у человека, в которого вселились злые духи.

Оттыргин растерялся. А Тейкелькуте с торжествующей улыбкой сказал:

— Об этом нам скажет шаман Кергинто. Где шаман? Только он может говорить с духами.

Чукчи согласно закивали. Они одобряли предложение Тейкелькуте. Оно было справедливым. Так думал и Оттыргин. Шаман все знает, ему дано говорить с Вороном и понимать его.

Кто-то сбегал за Кергинто. Шаман был уже старый, с трясущейся головой, с реденькой, в несколько седых волосиков, бородой. Одет Кергинто был богато. Кухлянка обшита полосками меха росомахи с нашивками из цветной замши и вышивками из разноцветного бисера. Каждый узор вышивки имел тайное значение, понятное только шаману и духам. На малахае и на кухлянке висели хвостики горностая и песцов.

Чукчи встретили Кергинто с почтением. Его усадили рядом с Тейкелькуте. Оттыргин наполнил большую кружку чаем и подал ее шаману. Он был рад приходу Кергинто. Если чукчи не поверили Оттыргину из-за Тейкелькуте, то шаману они поверят. А он через духов знает, что Оттыргин говорил обо всем правду, и подтвердит это. Скажет, что Мандриков со своими друзьями, которые все вместе называются ревкомом, желают всем чукчам только хорошей жизни.

Оттыргин вместе со всеми ждал, когда заговорит Кергинто, и не обращал внимания на то, что Тейкелькуте что-то шепчет на ухо шаману. Тот слушал богатого оленевода и пил маленькими глотками чай. Наконец Кергинто отставил кружку и, смотря прямо перед собой, заговорил тихим голосом. Шаман уже давно не бил в звонкий бубен, не плясал. Для этого у него не хватало сил, но он мог провести камлание и передать людям волю духов. Слабо шевелились губы шамана, но все слышали, что он говорил. В яранге стояла особенная тишина, и только Туккай время от времени подносил к лицу руки, шевелил пальцами и бессильно их опускал.

— Ворон над ярангой Туккая летит, — начал шаман Кергинто.

Все со страхом посмотрели вверх. С китовых ребер, с моржовых шкур свисала бахрома копоти. Края отверстия для выхода дыма колыхались от тяги, но людям показалось, что это от крыльев Ворона.

Шаман продолжал:

— Никто Ворона не сможет увидеть, услышать, А я слышу. Он мне говорит. — Тут шаман замолчал и задумался. Он слушал Ворона. Чукчи не сводили глаз с шамана и даже про чай забыли. С волнением наблюдал за шаманом и Оттыргин.

Томительно тянулось время. Наконец Кергинто поднял голову:

— Ворон говорит, что кэлет идут сюда. Их как рыбы, идущей в реки метать икру. Большую беду кэлет несут людям. Они уже забрались в русских, которые стали убивать вождей. Они отобрали разум у Туккая, и сейчас притаились в нем, чтобы выпрыгнуть на тех, кто поверит русским, которые повесили красный лоскут над землей.

Чукчи с ужасом смотрели на Туккая, но избегали встречаться с его глазами. Из них могли выпрыгнуть и наброситься кэлет. Оттыргин хоть и испытывал страх, но был удивлен. Неужели ему так говорит Ворон? А шаман продолжал:

— Скоро русские начнут резать людей, чтобы забрать у них все. И потечет по снегу широкая река крови. В ней русские будут плясать вместе с кэлет и напускать мор на настоящих людей…[6] Олени превратятся в камни. Нерпы и моржи — в льдины, Собаки съедят детей, а собак начнут есть люди, и все погибнут в мучениях…

Ледяной ужас сковывал чукчей, Кергинто стращал все больше:

— Русские вывесили красный лоскут и оскорбили солнце. Оно уйдет за горы и больше не вернется, вечная ночь наступит.

Оттыргин, вначале поддавшийся общему настроению, в смятении думал: «Почему же шаман так говорит о русских — о Мандрикове, о Берзине? Почему он говорит лживые слова? Русские, поднявшие красный флаг, совсем не такие. Они ничего не задумывают против настоящих людей. В них не вселились кэлет. Шаману Ворон говорит неправду».

Каюр ждал Ворона, но тот и не думал показываться, и Оттыргин почувствовал облегчение. Его обуяло чудесное ощущение своей силы. Он больше не боится Ворона, которого назвал лжецом, слепым лжецом. Оттыргину хотелось крикнуть, что Ворон и шаман лгут. Они ничего не знают. Он даже вскочил на ноги, чтобы бросить вызов шаману и Ворону, но в последнее мгновение его оставила смелость, и Оттыргин выбежал из яранги.

Стояла ночь. Оттыргин взглянул на небо, усеянное звездами, и ему показалось, что на него смотрят глаза Воронов. Одна из них сорвалась с черного небосвода и стремительно понеслась к земле. Оттыргин упал на нарту и закрыл глаза. На него летит Ворон.

Он дрожал в ожидании смерти, но она не приходила. Он открыл глаза. Вокруг было по-прежнему, Оттыргин выхватил остол из снега, поднял упряжку и, торопясь, погнал ее. Упряжка летела по ночному Ново-Мариинску мимо темных домов. Оттыргин подъехал к домику Клещина, чтобы позвать Берзина в ярангу Туккая. Он подбежал к двери домика Клещина и вспомнил, что. Берзин не сможет говорить с людьми в яранге на их языке. Оттыргин повернулся и побрел к нарте. Собаки вскочили на ноги и нетерпеливо повизгивали. Небольшая пробежка от яранги Туккая взбудоражила их.

— Ай! — весело воскликнул Оттыргин. Он знал, что делать. Надо Куркутского позвать в ярангу Туккая. Обрадованный, Оттыргин погнал упряжку к школе. Он нетерпеливо и громко постучал в дверь. Вбежав в комнату, быстро объяснил Куркутскому причину своего позднего ночного визита и осекся. Он увидел, что ночевавшие у Куркутского члены ревкома Бучек, Галицкий, Мальсагов и Гринчук полуодеты, в их руках револьверы. Узнав, в чем дело, Бучек с добродушной улыбкой покачал головой, но Гринчук с бранью набросился на каюра:

— Переполох устроил! На весь пост грохочешь в дверь!

Оттыргин не обиделся. Он был захвачен тем, что происходило у Туккая. Учитель понял каюра и быстро объяснил членам ревкома. Бучек потрепал молодого чукчу по плечу:

— Молодец!

Бучек после тюрьмы похудел, стал еще меньше, а усыпанное оспинами лицо заметно постарело. Но взгляд всегда ясных глаз был по-прежнему тверд. Реденькую бороденку он после тюрьмы не носил. Он подтолкнул Оттыргина к двери, у которой уже стоял одетый Куркутский.

— Шаману спуску не давайте!

Смягчился Гринчук:

— Испортите ему обедню. Ну, ни пуха ни пера!

Нарта с Куркутским и Оттыргиным проехала мимо дома Бирича за несколько минут до того, как от коммерсанта вышел Кулемин. Ни каюр, ни учитель не обратили внимания на то, что маленькое полузанесенное окно кухни дома Бирича светится. Они боялись опоздать и не застать шамана. Но их опасения были напрасны. Шаман разговорился и, войдя во вкус, продолжал запугивать чукчей. Когда Кукутский и Оттыргин вошли, Кергинто тянул:

— Ворон говорит мне. Скажи оленным людям, чтобы они никогда не входили в ярангу Туккая. Кто один войдет в ярангу Туккая, навсегда останется. Кэлет усадят его рядом с Туккаем, отнимут разум, и будет он шевелить пальцами перед своими глазами, которые уже ничего не увидят.

Притихшие чукчи жались друг к другу, Куркутский пробрался к Туккаю и ждал, когда замолчит шаман. По темному лицу Кергинто бежал пот. Нелегко ему давалась длинная беседа. Кергинто не раз замолкал и хотел, чтобы его увели в его ярангу, но Тейкелькуте требовал, чтобы он продолжал свое камлание[7].

«Никто не может противоречить ему», — самодовольно думал Тейкелькуте и был очень удивлен, когда увидел Куркутского и Оттыргина. Появление учителя насторожило Тейкелькуте. Не случайно здесь Куркутский. Это его Оттыргин привез. Тейкелькуте рассердился на каюра и решил при случае наказать его. А сейчас он тревожно следил за Куркутским. Учитель заговорил сразу, едва замолк Кергинто:

— Шаман говорит вам, что в Туккая забрались кэлет. Это неправда. У Туккая отобрали разум те русские, которые били его в доме с железными решетками и требовали от него вот эту пушнину. — Куркутский указал на груду шкурок у ног Туккая.

Люди с боязливым любопытством смотрели на Куркутского. Как он смело говорит и совсем не боится кэлет.

— Большевики, которых послал сюда великий вождь Ленин, не позволят, чтобы чукчей запирали в дом с железными решетками, чтобы их били и требовали пушнину.

— Они повесили красный лоскут и обидели солнце! — крикнул кто-то.

— Неправда, — покачал головой Куркутский. — Красный лоскут это как маленькое солнце. От него светлее стало здесь. Разве вы не видели сегодня костра, в котором сгорели все долги? Этот костер загорелся потому, что красный лоскут, как солнце, появился над Ново-Мариинском. Верно я говорю?

Чукчи закивали: да, учитель прав. А Куркутский продолжал:

— Большевики прислали Туккаю много товаров и бесплатно, потому что он болен и не может их купить. А разве шаман или Тейкелькуте, у которого Туккай был пастухом, привез ему мяса?

Тейкелькуте сердито толкнул в бок задремавшего шамана, что-то прошептал ему. Учитель говорил о том, что они видели и понимали сами. И это было убедительнее всего.

— Большевики хотят, чтобы у всех береговых и оленных чукчей было много товаров. И они, — Куркутский нагнулся и взял в руки две песцовые шкурки, — дадут за меха больше товаров, чем давали до сих пор русские купцы или Свенсон. Они обманывали вас, а сами…

— Не трогай шкурки! — закричал шаман и даже замахал руками. — В них сидят кэлет. Эти шкурки я беру, чтобы принести в жертву богам и просить их совета, как избежать большой беды.

— Где же кэлет? — Куркутский потряс шкурками.

— Ых, — выдохнули от страха чукчи.

— Не бойтесь! Кергинто хочет забрать пушнину себе, а скажет, что отдал ее в жертву богам. — Ему нравилось разоблачать шамана, который о его школе распускал всякие небылицы. Куркутский насмешливо посмотрел на шамана и спросил чукчей: — Много раз он брал у вас пушнину богам?

— Много, — хором подтвердили чукчи.

— А не из вашей ли пушнины такая красивая кухлянка на Кергинто? — спросил Куркутский. — Не от ваших ли шкурок хвосты на малахае Кергинто?

Все перевели взгляд на шамана, и многим показалось, что именно из их шкурок сшил свой наряд шаман.

— Я напущу на тебя кэлет! — закричал в ярости Кергинто, но Куркутский засмеялся:

— Зови их, напускай. Я с ними сейчас расправлюсь. Ну, зови!

Куркутский встал подбоченившись. Шаман молчал, Его смутило поведение Куркутского, а учитель крикнул:

— Эй, кэлет! Я жду вас. Идите на бой! Я не боюсь вас, потому что вас нет!

Оттыргин, как и многие, задрожал от страха. А что, если кэлет услышат учителя и ворвутся в ярангу?

Кергинто многозначительно сказал:

— Ворон сообщил мне, что кэлет сейчас не придут в ярангу, но они будут сторожить каждого, кто выйдет из нее.

И шаман величаво удалился вместе с Тейкелькуте. Все с завистью проводили Тейкелькуте. Ему нечего бояться, он идет рядом с шаманом. Куркутский сказал Оттыргину:

— Иди, проверь свою упряжку и принеси остол, чтобы все убедились, что ты был у нарты и никаких кэлет нет!

Десятки глаз уставились на Оттыргина, как на обреченного. Учитель посылает его на верную гибель. Оттыргину хотелось закричать: я не пойду. Там кэлет. Но, увидев ободряющую улыбку, он с отчаянием ринулся из яранги, добежал до нарты, схватил остол и вернулся к ожидавшим его чукчам. Увидев Оттыргина здоровым, невредимым, они восторженно закричали:

— Нет, кэлет! Шаман хотел запугать! Нет кэлет!..

Куркутский с благодарностью посмотрел на Оттыргина, Он знал, — что стоило каюру исполнить его просьбу, но знал он и другое: навсегда подорвана вера в кэлет, вера в шамана.

— Сейчас будем пить чай, — объявил Куркутский. Он решил использовать удобный случай и поговорить с чукчами. — Я расскажу вам сказку, как великий вождь Ленин узнал о плохой голодной жизни настоящих людей и решил им помочь. Для этого он послал к нам своих родичей — большевиков… Будете слушать?

— Да, да! — Чукчи повеселели. Всегда интересно послушать сказку, тем более ту, в которой пойдет речи и о твоей жизни: как это великий вождь Ленин прослышал о тяжелой жизни настоящих людей.

2

— А теперь, дети, напишите названия рыб, которых вы сами ловили, — предложил Кулиновский и зябко повел плечами.

В маленькой тесной комнате с низким покоробившимся потолком было холодно. Бахрома инея уже висела не только на косяках входной двери и окон, но появилась и на потолке. А ведь и часу не прошло, как перестали топить печь. Дров мало, надо экономить, Ученики сидели одетые и дули на пальцы.

Николай Иванович подошел к закопченной печке, приложил ладони. Северный ветер проникал сквозь ветхие стены. Его прохладное дыхание даже на лице чувствовалось. Кулиновский услышал, что ученики о чем-то перешептываются. Он повернулся и увидел, что они не пишут.

— Ну, что же вы? Я сказал, чтобы вы написали названия тех рыб, которые…

Николай Иванович остановился. Он увидел, как лихорадочно заблестели голодные глаза на худеньких заострившихся ребячьих лицах. Рыба — основная еда, и недостаток ее все острее чувствуется в Марково. Ребята стали приходить в школу голодными. Появились свободные места. Не ходит на уроки Петя Синицкий. У него нет одежды. Много дней не посещают школу сестренка и братишка Зуевы. Отец на прошлой неделе ушел на охоту и не вернулся. Семья голодает. Вчера мать, чтобы накормить детей, убила старую собаку. Нет Афони Гришина и Феди Борисова. В семьях голодают. Умер…

Кулиновский досадливо поморщился. Хватит перечислять отсутствующих. Он подошел к переднему столу, положил руку на меховую шапочку старшей дочери охотника Федора Дьячкова.

— Что же ты не пишешь, Люба? Забыла, какую самую крупную рыбу поймала осенью?

— Кету! — воскликнула девочка с тонкими малокровными губами и протяжно на весь класс вздохнула: — Она была вкусная-я-я…

Николай Иванович увидел, как девочка глотнула слюну. Заговорили и другие ученики. Каждый вспомнил о том, какой большой и вкусной была рыба. Николай Иванович с болью слушал зазвеневшие детские голоса. Он видел на лицах голодный румянец. Кулиновский признался себе, что в задании он допустил ошибку.

— Тихо, дети!

Ребята неохотно послушались его. Воспоминания о рыбе — большой, жирной, полной икры, с сочными хрящами у головы — доставили удовольствие и как-то заглушали голод. А сейчас он с большей силой напомнил о себе. Кулиновский сказал:

— Урок окончен! Сегодня заниматься больше не будем. — Учитель хотел отпустить ребят, но пожалел их родителей. Вернувшись из школы, они начнут просить есть, а что им могут дать родители. Каждая крошка на учете. Поэтому он продержит ребят в школе как можно дольше: — Сейчас будем пить чай, и я вам буду читать сказки!

Школьники радостно зашумели. Учитель так хорошо читал сказки о чудесных далеких царствах, где живут смелые и счастливые принцы, где нет ни голода, ни холода. Кулиновский, наказав ребятам подложить в печку дров, сходил к себе домой и после спора с женой вернулся с фунтом сахару. Это было все, чем он мог угостить голодных учеников.

Усевшись тесным кружком у печки, дети неторопливо, по-взрослому, пили темный, чуть подслащенный чай и слушали учителя. Он читал, как была поймана жар-птица. Они жили в чудесном мире, и вернул их из него заунывный звон колокола.

— Пашка Чучулинкин вчерась помер, — шепотом произнесла дочка Дьячкова и перекрестилась. Замелькали руки остальных.

— Мамка его к Черепахину бегала, христом-богом молила лекарства дать, так он ей ногой в живот как даст, — округлив глаза, стал рассказывать золотушный мальчик. — Она по снегу домой ползла, и ее рвало.

Ребята притихли. Колокол продолжал тоскливо сообщать о новом мертвеце. Все чаще слышат марковцы однообразный звон, и боязно становится в душе каждого. Не о чем ли в следующий раз сообщит колокол…

— Мамка моя плачет, — сказала с тоской смуглая девочка с черными раскидистыми бровями. — Батьке говорила, что теперешней зимой мы все умрем, и еще говорила…

— Нет, Айза, — остановил ее Кулиновский. — Ты не так поняла свою маму. Все мы будем жить, и вы и ваши родные. Зима, конечно, трудная, и продуктов мало.

— Да-а, у купцов в складах много, — возразила Лиза. — Только у нас нет чем за них заплатить.

— Ну, это сейчас. — Кулиновский хотел отвлечь ребят от печальной действительности. — А скоро везде наступит иная жизнь.

Но ребята уже плохо слушали учителя. Они вернулись в суровый мир, и уже никакие сказки, никакие красивые мечты не могли отвлечь их от голода, от лежащего в холодной церкви Пашки.

Кулиновский отпустил ребят по домам. В школе стало тихо. Николай Иванович смотрел на грязные, закопченные стены, на пожелтевшую старую географическую карту с блеклыми материками и океанами, на грубо сколоченные столы и скамейки. Его, охватило бессильное отчаяние. Класс с прогнувшимся потолком начал казаться гробом, где он похоронил все свои мечты, надежды.

Вместе с Куркутским, таким же чуванцем, как и он сам, Николай Иванович стал учителем, приехал из Петропавловска в далекое Марково. А многого ли он достиг? Ученики — способные, прилежные ребята. Но разве можно нормально учиться, когда тебя терзает голод, когда бьют твою мать ногой в живот, когда чуть ли не каждый день умирают от болезней и истощения твои друзья, когда в школе всегда холодно, потому что нет дров?

Что делать? Как все изменить? — в тысячный раз задавал себе эти вопросы Кулиновский. Он стоял перед пустыми столами, невысокий, но коренастый, крепкий. Его скуластое темное лицо было серьезным. Кулиновский потер широкую переносицу. Да, Чекмарев прав… Причина не в дровах, которых у школы должно быть достаточно, не в том, чтобы купцы более охотно давали в долг товары жителям. Надо менять всю власть, весь уклад жизни. Так ему доказывал Василий Иванович, и сейчас Кулиновский особенно глубоко осознал, как Чекмарев прав.

Учитель знал о людях, что собираются у Чекмарева, Их разговорам он не придавал значения. Он не видел силы, которая могла бы изменить весь порядок жизни. Про себя Кулиновский считал Чекмарева и его товарищей просто мечтателями и был убежден, что жизнь можно улучшить, если люди начнут друг другу помогать. Николаю Ивановичу казалось, что если бы у школы было больше дров, то и учеба бы шла лучше.

Но после приезда Новикова, с которым он однажды говорил, Кулиновский все больше задумывался и незаметно для себя стал понимать, что Чекмарев, Каморный, Борисов, Дьячков правы. Нет, такие, как Чекмарев, не просто мечтатели, они искры, из которых возгорится пламя. Так пусть же оно вспыхнет скорее, осветит эту землю и даст людям счастливую жизнь. В России вот уже третий год как наступила новая жизнь. Придет она и сюда.

Кулиновскому захотелось увидеть Чекмарева, услышать его спокойный голос. Теперь он знал, что и Чекмарев и Новиков большевики. Они из тех людей, с которыми Ленин совершил революцию. Кулиновский решительно надел малахай, варежки и направился к Чекмареву. Приближался ранний зимний вечер. С серого неба падала мелкая снежная пыль. На улице никого не было. Люди сидели у печек в ожидании скудного ужина или кружки горячей воды.

Кулиновского окликнул поп Агафопод:

— А я к вам, Николай Иванович, слово божье нести…

— Я отпустил детей, отец, — не дослушав Агафопода, сообщил Кулиновский, Он совсем забыл, что сегодня должен быть урок закона божьего. — Уж очень холодно в школе, да и дети голодные. А тут еще в колокол ударили…

— Пришлось, — с горьким сожалением вздохнул Агафопод. Был он, к удивлению учителя, совершенно трезв. В старой, грязной, с множеством прорех кухлянке и лохматой лисьей шапке, он горой возвышался над Кулиновским. Агафопод повторил: — Пришлось. Мрут отроки, яко мухи осенью…

— Нельзя же больше такое терпеть! — воскликнул в гневе и отчаянии Кулиновский.

— На все воля божья. — Агафопод ткнул рукой в небо. — Неисповедимы пути господни, и мы, рабы жалкие…

— Оставьте, батюшка, — поморщился учитель, уловив в голосе Агафопода фальшь. — Зачем вы это?

Агафопод виновато взглянул с вышины своего роста на учителя, развел руками, но ничего не ответил, и, кивнув, прошел мимо. Кулиновский посмотрел в его широкую спину и догнал Агафопода.

— Батюшка, давайте вместе что-нибудь придумаем.

— Не могу уразуметь тайный смысл ваших слов, — остановился Агафопод.

— Попросить надо у господина Черепахина, у американцев, чтобы они продуктами поддержали нуждающихся, — торопливо высказал Кулиновский только что пришедшую к нему мысль.

— Попросить? — переспросил Агафопод. — Есть притча о том, как жаждущий странник…

— Я о детях беспокоюсь, — сказал Кулиновский. — О детях…

— Мой сын мне велит делать добрые, угодные богу дела, — согласился на предложение учителя Агафопод.

— Спасибо! — искренне поблагодарил его Кулиновский. — Я зайду к вам чуть позднее. Только прошу вас, чтобы вы… — Учитель замялся, не зная, как лучше сказать, чтобы Агафопод воздержался от выпивки. Агафопод понял его и с шутливой торжественностью изрек:

— И капля огненной влага не оросит мои уста.

Они расстались. Чекмарева учитель застал дома. Василий Иванович чинил торбаса. В маленькой чистенькой комнатке было тепло, уютно, и Кулиновский, раздевшись, сел у стола. Чекмарев, не прерывая работы, внимательно выслушал Кулиновского.

— Что же, мысль сама по себе неплохая — одобрил Чекмарев. — Конечно, можно поговорить с коммерсантами, но я убежден, что они ничего не сделают.

— Вы не пойдете с нами? — Кулиновскому очень хотелось, чтобы Чекмарев был с ним и Агафоподом.

— Нет!

Учитель понял, что это категорический ответ, и не стал настаивать на своем. Чекмарев отложил работу, взялся за коробочку с табаком.

— Не просить мы должны, а взять у них все и отдать народу.

Кулиновский понял, как ничтожна его попытка, и заторопился уходить. Чекмарев пригласил его:

— После вашей миссии обязательно зайдите ко мне.

— Хорошо, — кивнул Кулиновский.

Он уже не был так уверен в успехе задуманного, как перед посещением Чекмарева. Василий Иванович, проводив учителя, подумал, что сегодня Кулиновский навсегда придет к нему и товарищам. Василий Иванович знал о неизбежном провале его затеи. Это будет жестокий, но необходимый урок для Кулиновского.

Агафопод сдержал свое обещание. Когда Кулиновский зашел за ним, он был трезв и даже подготовился к визиту: умылся, привел в порядок бороду, надел чистую рясу, на которой сиял начищенный золой крест.

Учитель и поп прежде всего направились к Черепахину, которого Громов назначил своим заместителем. Черепахин радушно встретил гостей:

— Рад, очень рад, что заглянули. Сейчас перекусим, по единой рюмашечке пропустим — и в картишки. Как, отец Агафопод, неплохо будет по рюмашечке с холода-то?

На мясистом лице фельдшера лоснилась улыбка. Черепахин был в домашних меховых туфлях и теплом фланелевом костюме заграничного покроя. На руках поблескивали кольца.

Агафопод пошевелил губами, точно почувствовал поднесенную рюмку, но нашел в себе силы и прогудел:

— Благодарствую, Валерий Леонтьевич. Мы нарушили ваш покой, печась о тяжкой доле…

— О чем это вы? — насторожился Черепахин.

Кулиновский неторопливо сказал:

— Голодает народ. Дети совсем ослабели.

— Ну и что? — поднял редкие брови Черепахин и сцепил пальцы на животе. — Чем же я могу помочь?

Он уже не приглашал посетителей пройти в комнату.

Кулиновский пояснил:

— Выдать бы в долг особенно нуждающимся.

— И слышать не хочу, — расцепил пальцы и замахал руками Черепахин. — Я и так много роздал. Так и до разорения недалеко. Не хотят голодать — пусть охотятся. Я не обижу, по справедливости за шкурки заплачу.

— Охота нынче бедная. Зверь ушел, — напомнил Агафопод.

— Ну а я при чем? — Черепахин покраснел. — Не ожидал я от вас, хорошие вы мои, что за бездельников будете ходатайствовать. Просите меня кормить ленивцев. Увольте, увольте. Не могу и не хочу. Нельзя баловать народ. Дай ему поблажку, он вот сюда сядет. — Черепахин с трудом нагнул голову и похлопал себя по жирному затылку. — Можно подумать, что вы желаете у нас того же, что творится в бедной России-матушке.

— Избавь боже! — испугался Агафопод. — Мы о детишках печемся, о страждущих и болящих.

— Нет, нет, ни о чем таком и слушать не хочу. — Черепахин уже терял терпение. — Каждая тварь с осени на зиму припасы готовит, а ваши подопечные что делали?

— Рыбы-то в Анадыре мало было, все из-за рыбалок господ… — начал Кулиновский.

— Отговорки, — остановил его Черепахин и поторопился закончить неприятный для него разговор. — Ну, не будем больше об этом говорить, Если можете, то прошу к столу.

— Благодарим, но мы не сможем, — сухо ответил Кулиновский.

Агафопод кивком подтвердил согласие с учителем. Кулиновский сделал еще одну попытку:

— В школе очень холодно. Дрова на исходе.

— Да боже мой! — с досадой всплеснул руками Черепахин: — Не мои же дети учатся в вашей школе. Пусть родители учеников и везут дрова…

— Мужчины на нартах ушли на охоту, — напомнил Кулиновский. — Возить не на чем.

— На своих плечах! — сердито огрызнулся Черепахин. — Еще есть просьба?

— Нет. До свидания.

— Счастливо! — в голосе Черепахина звучала насмешка и злоба. — Вам своими обязанностями заниматься, а не…

Что дальше говорил Черепахин, учитель и поп не услышали. Они вышли из дома фельдшера. Кулиновский стыдился взглянуть в лицо Агафоподу. Тот вдруг разразился такой бранью, что Кулиновский в изумлении уставился на своего спутника. Поп так разошелся, что Кулиновскому стоило больших усилий остановить Агафопода, когда они подошли к складу Свенсона. Мартинсон спокойно выслушал Кулиновского, потом, не отвечая, откупорил бутылку с ромом, разлил его по кружкам:

— Будем здоровы!

Агафопод не устоял перед искушением и, осушив кружку, с вожделением уставился на кружку Кулиновского. Николай Иванович ждал ответа Мартинсона. Агент Свенсона наконец сказал:

— Я могу угостить вас, как это сделал сейчас, но я не могу угостить каждого жителя Марково. Ром — мой, товары — Свенсона. Все, что можно было дать в долг, я роздал. Больше не могу.

— Люди же голодают! — воскликнул Кулиновский.

— Скоро Свенсон должен быть, — сообщил американец. — Он не любит, чтобы его распоряжения были нарушены. Я ничего не смогу сделать.

— О господи! — вздохнул Агафопод и, не удержавшись, взял кружку Кулиновского и выпил ром. — Ожесточились сердца людские.

Мартинсон пожал плечами, Последней надеждой Кулиновского оставалась Микаэла. Она женщина, ей ближе дети, размышлял Кулиновский. Она может помочь, У нее в складе достаточно муки и сала. Николай Иванович так верил в доброту Микаэлы, что не сразу понял ее отказ.

Американку они застали в складе, где она со своим мужем молчаливым Джо, перекладывала товары. Увидев входивших Агафопода и учителя, она пошутила:

— Бог и наука заключили союз.

Сильная, под стать Агафоподу, она отбросила мешок с мукой и подошла к ним. Ее белое, румяное лицо и округлый подбородок говорили о раннем ожирении. Белокурые волосы колечками выглядывали из-под малахая.

— Что у вас случилось? Я могу помочь?

— Да, — обрадовался Кулиновский и рассказал не только о своей просьбе, но и о том, как ее встретили Черепахин и Мартинсон. Он ждал сочувствия и помощи.

— Они деловые люди, они правильно поступили, — ошарашила Кулиновского Микаэла. — Каким надо быть идиотом, чтобы завтрашним мертвецам давать в долг товары.

Кулиновский и Агафопод оторопело на нее смотрели. Микаэла говорила с улыбкой:

— Из вас никогда не получится коммерсантов, как из меня учителя или пастора. — Она еще шире улыбнулась. — Я пастор.

Микаэле это показалось забавным, она расхохоталась и крикнула возившемуся в складе мужу:

— Эй, Джо! Я буду тебя исповедовать и отпускать все твои грехи. Ха-ха-ха!

Кулиновский почти выбежал из склада. Агафопод едва поспевал за ним. А сзади доносился хохот Микаэлы и ее мужа. Кулиновский сконфуженно взглянул в лицо Агафопода:

— Не думал я, что так получится.

— Окаменели сердца ростовщиков.

Агафопод снова выругался и, распростившись с Кулиновским, отправился на поиски выпивки. Николай Иванович миновал свой дом. Ему не хотелось выслушивать упреки жены из-за последнего фунта сахару. Кулиновский пошел к Чекмареву. Василий Иванович встретил его приветливо:

— Сейчас ужинать будем, и носа не вешать!

— Вы уже знаете, что… — Кулиновскому было трудно рассказывать. Возмущение не проходило.

— Я же предупреждал вас, — напомнил Чекмарев.

— Да, вы правы. Надо не просить, а брать! Я готов это сделать хоть сейчас.

— Сейчас еще рано, но скоро сделаем. И я очень рад, что вы с нами.

— С вами, — подтвердил Кулиновский. — Только с вами. Я теперь вижу, что ваш путь — самый верный. Как я раньше этого не понимал?

— К истине каждый приходит в свое время. — Чекмарев налил Кулиновскому чаю.

Они ужинали. Чекмарев объяснял программу большевистской партии. Был уже поздний вечер, когда они услышали скрип снега и возбужденные голоса. Прислушались. Кто же это мог быть?

— Узнаю голос Каморного, — поднялся Чекмарев.

— Женщина тоже подходит, — сказал Кулиновский.

Чекмарев поспешил к двери, в которую громко постучали. Василий Иванович сбросил крючок и впустил поздних гостей. Окутанные облаками морозного пара, в комнату вошли Каморный и Федор Дьячков, а с ними молодая, с измученным лицом женщина. Она едва держалась на ногах:

— Знакомься! — указал Дьячков на женщину. — Жена моего брата, что в Усть-Белой. Она сейчас оттуда приехала.

— Из Усть-Белой? — насторожился Чекмарев. — От Николая Федоровича?

— Нет Новикова, — глухо произнес Каморный.

— Как нет? — не понял Чекмарев и, встретившись глазами с Каморным, закричал: — Что с Новиковым? Говорите же!

— Малков убил, — тихо произнесла жена Дьячкова. — Убил и голову отрезал…

Стало тихо. Слышалось лишь шипение в лампе и потрескивание угольков в печи. Чекмарев тряхнул головой, побледнел.

— Что… что… вы сказали? Голову…

— Дай ей чаю. — Каморный усадил женщину на табуретку, потом разделся. — Пусть передохнет и согреется. Я тебе перескажу, что там творит Малков с американцем. — Каморный бросил в сторону Кулиновского многозначительный взгляд.

— Николай Иванович наш. Рассказывай! Ну…

Убит Новиков, нет Новикова, стучало в голове Чекмарева. Василий Иванович стоял с сжатыми в бессильном гневе кулаками. Хотелось взять револьвер из стола и, бросившись на нарту, гнать ее сквозь ночь и холод в Усть-Белую, а там мстить, мстить за гибель Новикова.

Каморный продолжал:

— Вернулся Малков с головой Новикова в Усть-Белую и начал допрашивать арестованных. Те держатся.

— Ой, как их бьют! — воскликнула жена Дьячкова и заплакала. — Ох, как бьют! На всю Белую слышно. Стонут, родимые. Сама слышала, когда за Никифором ходила…

Чекмарев вопросительно посмотрел на женщину… Дьячков пояснил:

— Никифор, муж ейный, мой брательник.

— Никифору руку сломали, — причитала женщина. — Кабану глаз выкололи… Падерин совсем плох…

— Вот записка Наливая. — Каморный протянул Чекмареву измятый клочок бумаги. Это был лоскуток от этикетки банки сгущенного молока. Одну сторону бумаги покрывала красная краска. На ней было несколько английских букв. На обратной стороне бумаги, наползая друг на друга, густо лепились строки, Чекмарев прочитал:

— «Нас бьют и пытают каленым железом. Кабану выжгли глаз. Мне исполосовали спину. Допытываются про большевиков. Мы молчим… Малков зверь. Бьет Падерина по ране. Товарищи, спасите нас! Новиков бежал. Мы умрем за свободу, которая здесь будет! Наливай».

— Как передали записку?

— С Никифором. — Женщина концом платка вытирала глаза. — Его Малков отпустил. Он так бил Никифора палкой, что руку сломал и внутри что-то попортил. Кровью харкает Никифор. Он-то и велел мне в Марково к его брательнику бежать, все сказать и записку тайно сунуть. Сам-то на нарте не может. — Она снова заплакала.

— Знают в Усть-Белой, что вы сюда поехали? — спросил Чекмарев женщину, но за нее ответил Дьячков.

— Знают. Ко мне поехала за продовольствием. Там тоже голодно. Детишек нечем кормить.

— Как же Новиков не ушел от погони? — с болью произнес Чекмарев.

— Должно быть, ранили. Вот и упал на снег, — высказал предположение Каморный.

— А Парфентьев где? — вспомнил о каюре Чекмарев. — Убит? Ранен?

— В Усть-Белой его нет. Сюда не вернулся, Должно быть, убит. Стреляли по нему.

— А упряжка? — у Чекмарева появилось какое-то смутное подозрение.

— Да, собаки далеко не уйдут от хозяина, — сказал Дьячков. — У мертвого будут лежать.

— Да-а, — Василий Иванович задумался.

Опасность большая и, пожалуй, неизбежная нависла над ними. Она притаилась где-то рядом. Быть может, уже стережет их у двери. Кулиновский прислушался к своему состоянию. Он как бы увидел новую жизнь и понял, что она неизмеримо богаче, значительнее и нужнее той, которой он жил до сих пор. И понял Кулиновский еще и то, что он отныне и навсегда будет с этими людьми.

Дьячков по знаку Чекмарева увел жену брата домой. Чекмарев сказал ей:

— Мы вам немного поможем продовольствием. Спасибо за ваш приезд, за записку.

— Что же делать? — спросил Каморный у Чекмарева. — Так нас, как глупых цыплят, передавят. Малкова надо ждать в Марково. Он и здесь попытается создать отряд. — Темное лицо Каморного было тревожным. — Надо выручить товарищей в Усть-Белой. Нельзя больше сложа руки сидеть и ждать помощи со стороны. Разве у нас нет ненависти?

— Прежде надо арестовать Черепахина и накормить жителей, — впервые заговорил Кулиновский.

— Молодец, учитель! — похвалил Каморный.

Чекмарев возразил:

— А завтра все, кто получит от нас продукты со склада Черепахина, будут избиты или же убиты. Ну, а нас прихлопнут сразу, и никакой пользы мы людям не принесем.

— Да пойми ты, Василий Иванович, — волновался Каморный, — не могу я больше на все спокойно глядеть. Ты ведь видел женщину, которая тут была. Она оставила голодных детей, больного мужа и погнала упряжку через снега сюда. Женщина, а мы? Эх… — Он в отчаянии махнул рукой.

— А ты думаешь, мне нравится сидеть и сдерживать вас? — Лицо у Чекмарева покраснело. — Я тоже сейчас бы… Да что говорить. Схватить оружие и пальнуть — дело легкое и неумное. Все провалить можно. Учись у нашей партии, Давид. Большевики, Ленин призывали народ брать оружие тогда, когда назревал момент, а между этими моментами шли годы, долгие и тяжелые…

— Наших товарищей пытают, калечат в Усть-Белой! — кричал Каморный.

— Долгие годы не один, не три человека томились на каторгах, в тюрьмах, шли на казнь, — продолжал убежденно Чекмарев, — но не хватались сломя голову за оружие.

— Так что же нам делать? — Высокий, худой Каморный заметался по комнатке и опрокинул табуретку.

— Прежде всего поставить табуретку на место, — улыбнулся Чекмарев,— сесть на нее и спокойно меня выслушать.

Каморный ошалело уставился на Чекмарева, но послушался.

— Вот так лучше. — Чекмарев тоже присел к столу и подкрутил фитиль.

Кулиновский увидел, что за последний час лицо его осунулось, как после тяжелой болезни. Свет меленькой керосиновой лампы слабо боролся с мраком, наступающим из углов.

— Надо немедленно ехать в Ново-Мариинск. Сообщить о гибели Новикова товарищам… — Василий Иванович не назвал имен, которые узнал от Новикова. — Сообщить о том, что происходит в Усть-Белой, о голоде во всех поселках и селах, а также передать, что мы готовы к решительным действиям.

— Я еду. — Каморный поднялся с табуретки: — Завтра утром выезжаю. Готовь, Василий Иванович, письмо товарищам.

— Поедет Кулиновский, — сказал Чекмарев.

Это было неожиданно для его собеседников. Оба подумали, что ослышались, Каморный сощурился:

— Кто поедет?

— Кулиновский, — повторил тем же тоном Чекмарев. Он не обратил внимания на возмущение Каморного. — Твоя поездка вызовет подозрение. Учитель же едет в Ново-Мариинск по делам школы. У него для этого есть все основания, Черепахин ни в чем не хочет помочь.

— Ты прав, — неохотно согласился Каморный. Кулиновский с волнением и благодарностью посмотрел на Чекмарева.

Свенсон решил ускорить свой отъезд из Усто-Белой. Он не хотел, чтобы его считали соучастником Малкова, Создание отрядов по охране общественного порядка Свенсон даже одобрил. Они помогут сохранить положение на Чукотке.

Но убийство и обезглавливание трупа какого-то старика, арест голодных и нищих жителей Свенсон осуждал. Они вызвали настороженность и даже гнев. Уменьшилось число покупателей. Олаф очень хорошо это чувствовал. Недаром он прожил на Чукотке столько лет. Да, жестокость всегда вызывает гнев и противодействие.

Свенсон очень дорожил репутацией доброго, щедрого и даже заботливого человека. Он всячески старался доказать чукчам и другим жителям этого края, что он их друг. Сколько он делал подарков, сколько поил людей! В каждом большом стойбище у него есть женщина. Некоторые из них родили от него детей. Теперь же этой репутации грозит опасность. Дружба Стайна с Малковым бросает и на него, Свенсона, тень. Значит, Свенсон несет половину ответственности. — А он этого не желает. Он хочет быть мирным коммерсантом. Ему со Стайном не по пути.

Даже если и появятся на Чукотке большевики, то и тогда Свенсон останется здесь. Ведь кто-то же должен снабжать туземцев охотничьими припасами, товарами, продовольствием. Стайну придется бежать от большевиков, а Свенсон с ними установит деловой контакт. Бежать от Стайна, пока не поздно. Раньше него побывать во всех местах. Показать всем, что у него со Стайном нет ничего общего.

Но как о своем отъезде сказать Стайну? Свенсон возмутился: почему он должен подчиняться этому мальчишке? Тут он вспомнил о Номе, о командоре Американского легиона Томасе, и ему стало не по себе. Если Стайн пожалуется в Легион на Свенсона, то ему придется туго. Олаф решил действовать осторожно. Дождавшись вечера, он устроил обильный ужин. Стайн и Малков были удивлены роскошным столом. Стайн, усталый и бледный, раздраженно пошутил:

— Если вы намеревались нас поздравить с успехом, то поторопились. Эти большевики словно забыли человеческие слова. Стонут и воют по-звериному.

Стайн налил большой стакан вина и большими глотками жадно выпил. Так, так! Свенсон с удовольствием следил, как Стайн пил. Это-то и нужно было Олафу.

— Я все равно вытащу из них все, что они знают о большевиках и их агентах, или все жилы, — пообещал Малков.

— Вы человек с крепкими нервами, — похвалил его Стайн.

— За ваши успехи! — Свенсон уже успел наполнить рюмки крепкой водкой.

Ужин начался. Гости Свенсона много ели и пили. Стайн уже основательно опьянел и требовал:

— Уничтожьте всех большевиков на Чукотке!

— Уничтожим, — вспомнил об арестованных Малков. — Дьячкова я приказал выбросить. Он ни черта не знает. А с этих троих сниму шкуру, как с песцов. Ха-ха-ха! — Бородка Малкова тряслась от смеха.

Стайн хлопнул коммерсанта по плечу:

— Браво! За шкуры большевиков вам не придется Платить! Ха-ха-ха! — Стайн повернулся к Свенсону. — Вот берите с него пример.

— У меня и своих забот довольно, — покачал головой Олаф. — Вот завтра отправляю Лампе в Ново-Мариинск.

— Зачем же? — Стайн не проявил к словам Свенсона особого любопытства. — Кто же тут будет вести ваши дела?

Но Малков насторожился. За словами Свенсона всегда скрывалась прибыль. Лампе в изумлении уставился на своего хозяина. Олаф ему ни слова не говорил об этом, хотя они весь день провели вместе.

— Лампе живет поблизости от Мартинсона, а тот от Лампе, — весело начал Свенсон. — А эта близость опасна им обоим. Она так и манит продать лучшие меха помимо моего склада.

— Попались, Лампе! — захохотал Стайн.

— Пусть торгует в Ново-Мариинске, — торопился Высказаться Свенсон. — А Маклярен будет здесь.

— Что же вы, полмесяца будете за агента? — удивился Малков.

— Зачем же? — Свенсон старался говорить прежним тоном. — Склад полмесяца постоит закрытым. Я завтра уезжаю в Марково, так что вы тут будете торговать один.

Малков не мог удержаться от довольной улыбки. Две недели торговли без конкурента. Скоро охотники придут с пушниной. Свенсон знал, что Малков уже прикидывает будущие барыши. Стайн радушно сказал:

— Решили не ждать меня. Поезжайте. Вы мне своей порядочностью и заботой о дикарях портите настроение. За ваш отъезд!

Он поднял рюмку, и Олаф с удовольствием с ним чокнулся. Олаф не думал, что Стайн так отнесется к его отъезду. Надо не терять времени. Уеду утром до рассвета. Протрезвившись, Стайн может передумать.

Лампе был недоволен неожиданным для него решением Свенсона, но на его оплывшем лице ничего нельзя было прочесть, Малков заметил Лампе:

— Ваш отъезд весьма кстати. Я пошлю с вами маленькую посылочку для господ Громова и Струкова. Вы передадите ее им лично. Они будут рады ей и удивлены. Ха-ха-ха! Такой посылки они еще никогда не получали.

— Хорошо, — прохрипел в ответ Лампе, не зная, что ему предстоит везти голову Новикова.

3

Ново-Мариинск переживал дни, какие обычно бывали во время больших ярмарок. Весть о перемене власти, о том, что коммерсантов заставили продавать товары по прежним ценам, о возвращении Туккаю пушнины и о том, что все долги и налоги отменены, неслась от Ново-Мариинска по тундре со скоростью быстроногих оленей и лаек.

Спешили охотники, оленеводы, бродяжный люд. Одни спешили увидеть своими глазами красный флаг и убедиться, что слухи верны; другие возвращались в родное жилье, которое вынуждены были покинуть из-за преследований колчаковцев; третьим не терпелось услышать от новых властей, что у них нет больше долга; четвертые мчались закупить как можно больше припасов, товаров… Жители тундры захлестнули Ново-Мариинск.

Вместе с ними пришла и тревога: в тундре, в далеких поселках, селах — голод! Тревога подхлестывала людей, и они осаждали склады и лавки, скупали все, что попадалось на глаза, брали больше, чем им требовалось, запасались на всякий случай. Коммерсанты, помня о Маклярене, Который находился в тюрьме, точно выполняли распоряжение ревкома, но их сердца были полны ненависти к нему. Ревком лишил их огромных барышей. Каждый покупатель в глазах торговцев был уже их должником, и кое-кто в секретном списке ставил против каждой фамилии цифру — разницу в ценах. Тайно вздыхали коммерсанты по колчаковцам и прежнему порядку и призывали все беды на ревком и его членов.

Бирич с нетерпением ждал, когда начнет ощущаться нехватка товаров. В его складах и складах других коммерсантов покупатели уже не находили некоторых товаров, но шли в другие лавки и приобретали их там. Кое-кто из мелких торговцев решил под шумок сделать запасы продовольствия и охотничьих припасов, чтобы позднее на них заработать. Первое сообщение об этом Биричу принес Еремеев.

Вытирая грязной тряпкой, заменявшей ему и носовой платок, и полотенце, разъеденные трахомой глаза, он тихо говорил:

— Тренев через людишек товарец ходкий партиями большими покупает.

— Куда прячет?

— Под пол своего домишки, где ревкомовцы — желанные гости. — Еремеев захихикал. — Тренев хитер, ох как хитер, да на затылке глаз не имеет. Вот я его и выглядел. Товарец еще припрятывает в сарайчике.

— Ревкомовцы знают о закупках Тренева?

— Нет… Тайком от ревкома все делишки обделывает.

Еремеев смотрел на Бирича преданным и в то же время просительным взглядом. Бирич угостил его водкой. Павел Георгиевич был доволен: хитрюгу Тренева он приберет к рукам.

— Про Тренева в себе держи, — предупредил Бирич. — А что нового в ревкоме?

— Говорят, — неопределенно махнул рукой Еремеев.

— О чем же? — Бирич выжидательно смотрел на Еремеева, но тот на этот раз не смог удовлетворить его любопытства, и Павел Георгиевич сердито прогнал его.

— Иди и слушай, ничего не пропускай. Ко мне приходи, когда в ревкоме уже никого не будет.

Еремеев покорно попятился и скрылся за дверью. Бирич с улыбкой потер руки:

— Ну-с, господин Тренев Иван Дмитриевич, крылышки ваши связаны. Как это поется: «Ах, попалась, птичка, стой».

Оставаться дома не хотелось, и Бирич вышел посмотреть, что происходит в Ново-Мариинске. И сразу же встретился с Еленой Дмитриевной. Молодая женщина вела на поводке Блэка. Он радостно залаял. Его хозяйка была недовольна встречей. Бирич это заметил, но приветливо поздоровался. Елена Дмитриевна неохотно ответила и поторопила Блэка:

— Тихо! Тихо! Домой! Нас давно ждут!

Бирич проводил ее взглядом. И в нем поднялось презрение к этой красивой женщине. Для нее ничего не изменилось, думал он. Так же бездельничает, прогуливает Блэка. Любовь к Мандрикову? Едва ли. Просто поиски новых ощущений, не больше. Надоест Мандриков, сменяет на другого. И так — всю жизнь. Торгует своей красотой, своим холеным телом, хотя сама этого еще не понимает или не хочет в этом признаться.

Струков случайно из окна увидел встречу Бирича и Елены Дмитриевны. Когда они расстались, он, приоткрыв дверь и убедившись, что за ними никто не наблюдает, осторожно окликнул Бирича:

— Не заглянете ли на минутку, Павел Георгиевич?

Бирич был удивлен приглашением бывшего начальника милиции, оказавшегося тайным большевиком, но, не колеблясь, быстро вошел в амбулаторию. Им двигало и любопытство и не покидавшее подозрение, что Струков не большевик. Едва ли колчаковские власти во Владивостоке могли так опрометчиво послать начальником милиции малоизвестного человека. К тому же американцы наверняка интересовались, кто едет в Анадырский край.

Не торопясь, он переступил порог амбулатории и оказался в небольшой комнатке. Деревянные жесткие кушетки, покрытые белыми простынями, две табуретки, стол у окна с шеренгой пузырьков, шкаф в углу составляли всю ее обстановку. В углу умывальник тяжело ронял в таз капли. Приемная с выходившей в нее печкой, очевидно, служила Струкову и жильем.

— Быстро вы амбулаторию оборудовали, — со скрытой иронией похвалил Бирич. — Не ожидал, что у вас такие таланты.

— Человек все может, когда надо, — многозначительно ответил Струков и пригласил взглянуть на палату. Он растворил дверь в соседнюю комнату. Там стояло шесть застеленных кроватей. В комнате никого не было.

— Мило, очень мило, — тем же тоном произнес Бирич.

— Завтра привезут первых пациентов с копей, — притворил дверь в комнату Струков и жестом пригласил Бирича присесть… Слова Струкова обеспокоили коммерсанта. Он подумал о сыне, но Струков успокоил его:

— Привезут милиционеров, которых избили угольщики во время переворота.

Бывший начальник милиции негромко постукивал пальцами по столу, о чем-то раздумывая. Бирич видел, что Струков колебался, Наконец он сильно ударил пальцами по доске стола и решился:

— Скажите, вам по-прежнему доверяет Учватов?

— В наше время едва ли кто кому доверяет.

Бирич тянул время, чтобы обдумать вопрос Струкова. Не скрывается ли подвох? Может быть, Струков хочет его спровоцировать. Павел Георгиевич внимательно следил за ним. Не для того ли он мне показал свою пустую амбулаторию, думал Бирич, чтобы я убедился, что нас никто не может подслушать? А может быть, он со мною говорит по поручению ревкома? Они не доверяют Учватову и хотят проверить его. Но что-то подсказывало Биричу, что Струков с ним не хитрит. Бирич откровенно сказал, зная, что ничем не рискует:

— С момента захвата власти ревкомом я не встречался с Учватовым.

— Жаль! — Струков был огорчен. — Мне так хотелось поговорить с ним, попросить об одном одолжении.

— Почему бы вам не обратиться прямо к нему? — спросил Бирич, не спуская с собеседника глаз.

— Можно, конечно, но я его не вижу, а тут в окно вас случайно заметил. — Бирич почувствовал, что Струков разочарован. Они поговорили о погоде. Вскоре Бирич ушел, так и не решив, был ли Струков с ним честен. А колчаковец разразился бранью:

— Старая трусливая крыса! Собственной тени, боится. Сына его сгноят в копях, а он и не пикнет. Крепко большевики напугали!.

Струков ходил по комнатке. Что-то надо делать, что-то надо! Он чувствовал себя одиноким. Его сторонились. Нина Георгиевна не пустила на порог, она с большевиками. Он не забудет этого и не простит ей ничего. Шваль, проститутка — и так могла с ним поступить. Неудивительно, что она нашла себе друзей среди сброда, захватившего власть. Струков уже стал рисовать картины расправы с членами ревкома, с Ниной Георгиевной и вспомнил, что он бессилен.

Первая попытка окончилась неудачей. Струков пожалел, что не дал понять Биричу, что он знает о его распоряжении Толстой Катьке. Тогда бы он стал покладистее. А может быть, и правильно, что промолчал. Козырь в запасе никогда не мешает. Но Учватов ему нужен. Только через него он сможет узнать, каково положение во Владивостоке, где Колчак, и уже в зависимости от этого будет действовать. Струков не доверял сообщениям ревкома.

Ново-Мариинская радиостанция перехватывала передачи мощных американских станций, и по ним ревком составлял сводки для населения. Американцы неохотно сообщали о городах Сибири, в которые входила Красная Армия, но этого было достаточно, чтобы узнать о поражении колчаковцев. Не лучше обстояли дела у войск Антанты на других участках.

Струков не верил, что бывший заведующий радиотелеграфной станцией верен ревкомовцам. Он знал, что переворот нарушил все планы Учватова, разбил все его мечты о наживе и славе. И если ему пообещать, что они могут осуществиться, то пойдет он на все. Хорошо иметь дело с человеком, для которого самое главное в жизни — копейка, подвел итог своим размышлениям Струков. В таком никогда не ошибешься. Знаешь, что ему надо и что от негр можешь получить. Однако как мне встретиться с Учватовым?

Из задумчивости Струкова вывел шум подъехавшей нарты, тяжелые шаги на крыльце и громкий стук в дверь. Струков в тревоге бросился к окну. Дверь, отворилась, и вошел Лампе. Огромный, шумно дыша, он внес в комнату холод и всю заполнил ее.

— Вы? — Струков уставился на усталое, обросшее, многодневной щетиной жирное лицо американца.

— Мой полузамерзший и истощенный голодом труп, — хрипло ответил Лампе и, с сомнением посмотрев на табуретку, уселся на скрипнувшую кушетку. Медленным движением он стащил с головы малахай и, отдуваясь, спросил:

— Что тут происходит? Почему Маклярен в тюрьме? Я подъехал к складу. Закрыт. К нему домой — прислуга ничего толком не может объяснить. Только узнал, что Громов уже подо льдом, а вы разжалованы и стали лекарем. — Лампе, оттопырив нижнюю толстую губу, презрительно осмотрел комнату. — Правда, что большевики тут власть взяли? Это они красную тряпку над управлением вывесили?

Необычная многословность Лампе выдавала его волнение. Он не сводил заплывших глаз со Струкова и неожиданно закричал:

— Что вы молчите как Тайныквын?![8]

Струков торопливо все рассказал. Лампе, выслушав бывшего начальника милиции, неожиданно для него сказал, точно ударил:

— Идиот!

Струков оскорбленно встал с табуретки… Толстые губы Лампе изобразили подобие улыбки.

— Идиот Маклярен. Свенсон не похвалит его.

— Я не понимаю. — Струков снова уселся на табуретку против Лампе, вопросительно уставился на американца. — Свенсон сочувствует большевикам?

— Как кошка мыши, которую съела, — буркнул Лампе. Он был рассержен. — Большевики у власти. Зачем с ними ссориться? Надо было торговать так, как они предлагали. Убытки были бы небольшие, но зато отношения с большевиками не испортились бы и в дальнейшем. Если большевики удержался, мы вернули бы свои убытки. — Лампе шумно дышал. — А сейчас мы в ссоре с большевиками и теряем покупателей. Я видел, что лавки и склады русских коммерсантов открыты.

— Они же торгуют не по своему желанию, — начал Струков, но американец его уже не слушал. Упершись руками в колени, с трудом встал.

— Пойду мириться с большевиками. Тупицу Маклярена надо выручить и отправить в Усть-Белую. Тут торговать буду я.

Решение Лампе было неприятно Струкову. Он ожидал, что американец возмутится, а тот шел на поклон к большевикам. Струков подумал, что ему не приходится рассчитывать на помощь американцев. Он один, и американцам не нужен. Если это так, то он не должен строить никаких иллюзий, а, дождавшись весны, бежать во Владивосток или в Америку. Лампе, подойдя к двери, выругался:

— О, дьявол! А как же мне быть с головой?

Струков, не понимая, посмотрел на американца. Лампе был в затруднении. Как ему поступить с посылкой Малкова? Громова нет. Значит, голову надо передать Струкову. Но что скажут большевики, если действительно голова принадлежит их соучастнику? Впрочем, Лампе ни в чем не виноват. Он только посыльный. Он же не убивал старика, не отрезал его голову. Передать ее Струкову, и пусть он поступит, как найдет нужным.

— Какая голова? — нахмурился Струков.

Лампе махнул рукой и, приоткрыв дверь, крикнул что-то каюру. Тот внес мешок. Лампе, отправив каюра, вытряхнул из мешка круглый сверток. Он глухо стукнул об пол.

— Это вам. А вот и письмо для Громова и вас. — Лампе из-под кухлянки достал мятые пропотевшие бумаги. Они были теплые и влажные. Струков, подавляя брезгливость, развернул их и быстро прочитал. Малков писал:

«Мною в Усть-Белой раскрыта тайная большевистская организация. Все ее члены арестованы. Пытавшийся бежать большевик Новиков убит, и его голову я посылаю вам, чтобы по ней могли установить, с кем Новиков имел связь, с кем прибыл в Ново-Мариинск, с кем его видели. Новиков побывал в ряде поселков и стойбищ, где вербовал себе сторонников. Я их всех выловлю и навсегда отучу от желания даже слышать о большевиках. Будьте и вы беспощадны! Люди уважают только, силу. Их надо держать в страхе. Отряд по охране общественного порядка создан и вооружен за мой счет, и я стал его командиром. Очень подружился с американцем Стайном. Он мне помогает советами. Только Америка принесет нам порядок».

Струков, прочитав письмо, долго молчал. У его ног лежал сверток. Он не знал, как ему поступить. Лампе, потерявший терпение, натянул на голову малахай.

— Иду к большевикам.

— Я с вами! Я должен показать в ревкоме письмо и передать эту посылку.

Лампе было безразлично, как поступит Струков. Он выполнил поручение Малкова и спокоен. Остальное не имеет к нему отношения.

Да, я поступлю правильно, думал Струков, шагая рядом с Лампе в ревком. Если я не передам большевикам письмо и голову, то о гибели Новикова они все равно узнают, и тогда меня ждет участь Громова. Ради своей выгоды американцы в любой момент могут пожертвовать мной без всякого колебания, лишь бы удержаться здесь. Намерение Лампе торговать — лучшее тому доказательство. Откровенность же моя в глазах ревкомовцев будет выглядеть выигрышно.

В то же время Струков ясно понимал, что его поступок — предательство по отношению к Малкову. Если большевики потерпят поражение, он сможет оправдаться и перед Стайном и перед Фондератом. При воспоминании о полковнике Струков помрачнел. Из-за него он оказался на краю гибели. Струков проклинал. Фондерата.

Они вошли в длинный полутемный коридор ревкома. Здесь, как обычно, толпились люди, дымили трубками, самокрутками.

Все с большим вниманием следили за дверьми кабинета председателя ревкома. Отворилась дверь. Говор в коридоре сразу же стих. Все смотрели на старенького чукчу с редкими всклокоченными волосами. Он мял в руках шапку и возбужденно говорил:

— Хороший ревком. Хороший. Правду знает, в обиду не даст бедного рыбака.

— Что тебе сказали, Ульвургын? — спросил кто-то чукчу.

— Снасти назад дадут, байдарку назад дадут, — торопливо и радостно перечислял Ульвургын. — Все назад дадут. Зачем Громов брал? Зачем меня бил? Нет в море рыбы, нет рыбы у Ульвургына. Хороший ревком, правду делает.

Ульвургын, которого колчаковцы за неуплату налогов лишили всех рыболовных снастей и избили, был счастлив. Выглянувший Еремеев крикнул:

— Кто там еще до ревкома пойдет с делом?

— Пропусти-ка меня! — Из завесы табачного дыма выступил высокий, в добротной одежде человек. Не снимая малахая, вошел в кабинет и злыми глазами обвел ревкомовцев.

— Что у вас? — спросил Мандриков. — Как фамилия?

— Лоскутов, — грубо ответил высокий. Почему со склада мне угля не отпускают?

— Кто вы? — снова спросил Мандриков.

— Коммерсант!

— Значит, у вас есть упряжки и есть время, — определил Мандриков, и в его карих глазах засверкали огоньки. — Вы сами можете привезти уголь с копей.

— Как так? — не понял Лоскутов.

— Со склада уголь будет отпускаться только бедным, — объяснил Мандриков. — Состоятельные с сегодняшнего дня будут покупать уголь на копях и доставлять его сами. Кроме того, каждому определено, сколько мешков угля он должен бесплатно привезти для склада. Надо же заботиться о бедняках.

Мандриков взял лежавший в стороне лист бумаги.

— Я должен возить для склада и бесплатно? — Лоскутов сделал шаг вперед и ударил себя в грудь. — Я…

— Вы, вы, — кивал Мандриков, не отрывая глаз от листа. — Ага, вот и ваша фамилия. Вам положено привозить по восемь мешков каждый месяц!

Лоскутов опешил.

— Не бывать этому! Я не хочу для голытьбы…

— Вы приехали в этот край тоже небогатым. — Мандриков успел прочитать несколько строк против фамилии Лоскутова. Это была справка, составленная со слов Тренева. — Занялись спекуляцией, обирали людей, вот и нажились на них. Если вы для бедняков не привезете угля, то ревком отправит вас на копи добывать уголь под охраной. Ясно?

Лоскутов круто повернулся и выбежал, грохнув дверью. Ревкомовцы засмеялись.

Тренев довольно подбирал со щек и укладывал за уши жирные волосы.

— Ох, не по нутру коммерсантам возить уголек для склада. Ох, не по нутру.

— Будут возить. — Берзин не смеялся. Он незаметно наблюдал за Треневым. Не нравился этот торговец Берзину, хотя против него не было никаких фактов. Напротив, он старательно помогал ревкому. — И вы, Тренев, тоже должны привезти.

— Да-да-да, — торопливо закивал Тренев, и его длинные волосы вновь сползли на щеки. — Я не по восемь мешков, а по восемнадцать буду привозить. Для доброго дела потрудиться — одно удовольствие.

— Верно вы говорите, — одобрил Мандриков. — Я считаю, что все члены ревкома должны принять участие в подвозке угля.

— Правильно. — Берзину понравилось предложение Мандрикова. — Все должны видеть, что ревком — народная власть.

— А где нарты возьмем? — задумался Гринчук.

— Позаимствуем у тех, у кого их много, — улыбнулся Мандриков и сказал стоявшему у двери Еремееву: — Приглашай следующего!

Еремеев еще не успел повернуться, как открылась дверь и вошли Лампе и Струков. Мандриков и Берзин не знали Лампе. Они вопросительно смотрели на Струкова.

Фесенко, которого сегодня на радиостанции заменил Титов, первым нарушил тишину:

— Маклярена примчался выручать?

— Маклярен идиот. Я приехал сменить его и торговать.

— Свенсон согласен с решением ревкома? — спросил Мандриков, которому Куркутский быстро объяснил, кто такой Лампе.

— Олаф не знает, что тут новая власть. Он переводит Маклярена в Усть-Белую. Я сам согласен с вашим решением и завтра открываю торговлю.

Слова Лампе порадовали членов ревкома. Неповоротливый американец вызвал симпатию. Только Тренев был недоволен появлением Лампе. Открытие склада Свенсона замедлит продажу товаров у других коммерсантов. А ему так хотелось, чтобы побыстрее пришло разорение тех, кто вызывал у него зависть. Вместе с тем он подумал, что может кое-что из ходовых товаров взять у Лампе для себя.

Ревкомовцы согласились отпустить Маклярена, Мандриков посмеялся:

— Урок он хороший получил от нас. Впредь будет менее строптивым. Народную власть надо уважать.

— О-о, конечно, — кивнул Лампе.

— Как в Усть-Белой? — спросил Берзин.

— Очень нехорошо. Голод, Потом, как это надо сказать… — Лампе замолк, подыскивая необходимые слова, но тут вперед выступил Струков. Он осторожно положил перед Мандриковым круглый сверток.

— Что это? — Мандриков указал на сверток.

Струков, разыгрывая волнение, не отвечал. Он дрожащими руками долго, чтобы все видели, разворачивал письмо Малкова. Берзин, подозрительно следивший за Струковым, протянул руку к свертку. Его остановил крик Струкова:

— Не трогайте!

Мандриков, теряя терпение, спросил:

— В чем дело? Что это за сверток?

Струков прикусил губу, а Лампе начал:

— Это есть голова…

— Не надо! — истерически крикнул Струков и протянул письмо: — Это от Малкова для Громова и для меня.

Слова письма тяжелыми камнями падали в напряженную тишину…

…Весть о том, что привез Лампе, через Еремеева быстро облетела пост. Толпившиеся в помещении ревкома люди разошлись. Ново-Мариинск словно опустел. Все сидели в домах и говорили шепотом. Никто не мог оставаться спокойным. Что предпримет ревком? Будет ли он мстить за Новикова?

До сих пор Новикова знали и видели немногие, но сейчас о нем услышали все. Трудно было установить, откуда идут эти слухи, но они обрастали вымышленными подробностями, и фигура Новикова с каждым часом становилась значительнее. Страх создавал выдуманного Новикова, за которого будут мстить! Многие хотели бы в этот момент оказаться далеко от Ново-Мариинска, но бежать сейчас — значило навлечь на себя подозрение.

А ревком все заседал. Приближался вечер. К Биричу, улучив момент, забежал Еремеев и торопливо сообщил:

— Спорят ревкомовцы. Латыш чахоточный хочет заложников взять.

— Кого? — встревоженный Бирич почувствовал надвигающуюся беду.

— Многих называл. Вас тоже. — Еремеев чаще обычного протирал мутные, слезящиеся глаза. Он был так взволнован, что отказался от привычного стакана водки. — В запас оставьте. Ревкомовцы учуют водку, стребуют, где пил. Латыш все замечает. Глазищи его светлые ножами колют до самой глубины.

Отказ Еремеева от водки сильнее всего убедил Бирича в серьезности положения. Оставшись один, он заходил по комнате и, с хрустом покручивая пальцы, шептал:

— Что-то надо предпринять! Что-то надо предпринять!

У него возникало много планов: немедленно бежать в тундру, в далекие стойбища, но на копях останется сын, и ревкомовцы его расстреляют. Может быть, ехать на копи и уговорить Перепечко и сына поднять восстание против ревкома? Но кто с ними пойдет? Шахтеры за ревком, чукчи тоже.

Коммерсанты! Вот кто поддержит замысел Бирича! Они решатся на все, чтобы сохранить богатство и снова стать хозяевами Чукотки. Коммерсанты и несколько верных им людей. У всех есть оружие. У кого нет, — он, Бирич, даст из своего тайного склада. Скоро наступит ночь. В темноте действовать удобнее. Надо неожиданно напасть на ревком и всех его членов перебить. Бирич послал Груню за Куликом и коммерсантами. Первым пришел, как всегда, Сукрышев. Бирич не успел ему ничего сказать, как явились одновременно. Пчелинцев, Щеглюк и Петрушенко. Они были испуганы. Он коротко и энергично изложил свой план, Сукрышев, выбивая зубами дробь, едва произнес:

— Зачем-с… зачем-с…

— Да-с, — невольно подстраиваясь под тон Сукрышева, заговорил Пчелинцев. — Не могу согласиться… нет, не могу…

— Да почему же? — сердито воскликнул Бирич. — Вы уверены, что ревкомовцы с вами не расправятся?

— Не сейчас. Я и такие, как я, нужны им. В ревкоме разумные и трезвые люди, они не будут безрассудно мстить. Любая мстительность всегда вызывает противодействие, даже у сторонников.

— Вы идете на поклон к ревкому? — У Бирича перехватило дыхание. — Будете им служить?

— Нет, — Пчелинцев пожевал малокровными, тонкими губами. — Я и ревком — враги. Я сам с удовольствием пристрелю Мандрикова или любого из них, но только когда это будет вовремя. Сейчас наше выступление принесет гибель.

— Чего паникуешь? — пробасил Петрушенко. — Вас послухаешь, так и в штаны накладешь. Верно Павел Георгиевич нам, дурням, добрый совет дает. Ударим по ревкому…

— Шахтеры тебя следом за Громовым отправят, — прервал его Пчелинцев. — Пока мы собираться будем, те же чукчи в ревком уже все сообщат. За нами сколько глаз следит. Думали об этом?

— Верно-с, верно-с, — Сукрышева трясло. — Подождать надо-с…

— Ну, а вы? — Бирич уставился на молчавшего Щеглюка. — Ваше мнение?

— Мое? — Щеглюк поправил длинную прядь на вспотевшей лысине, его глазки за очками перебегали с одного коммерсанта на другого. — Я думаю, Павел Георгиевич, что ваша мысль ценная, но сейчас не время. Не получится у нас… только погубим и себя и свое дело.

— Верно-с, верно-с. — кивал Сукрышев.

— Да замолчите вы, попугай! — огрызнулся Пчелинцев и обратился к остальным: — Мы должны поблагодарить Павла Георгиевича за смелость. За то, что он первым из нас решился в открытую сказать о том, что мы уже думали, но каждый про себя. Ревком надо, уничтожить. Все с этим согласны? Я не ошибаюсь? Что молчите?

Коммерсанты вразнобой подтвердили его предложение.

— Когда и как мы это сделаем, нужно обдумать и тщательно подготовиться. Очень осторожно, очень.

Петрушенко шумно вздохнул:

— Как бы большевики нас голышом по свиту не пустили, прежде чем мы батожки в руки возьмем.

— По-умненькому надо торговать. — Тонкие губы Пчелинцева изогнула насмешливая улыбка. — Хитрите вы, дорогой мой Панове.

Бирич был полон презрения к коммерсантам. И все же он был вынужден признать, что Пчелинцев оказался более дальновидным.

— Вы удержали меня от ошибки. Благодарю, но я надеюсь, господа, что после сегодняшней встречи мы начнем действовать более решительно.

— Вы — наш старшина, — сказал Пчелинцев. И мы готовы выполнить ваши советы. Не так ли, господа?

Сукрышев, Петрушенко и Щеглюк подтвердили свое согласие. Бирич поблагодарил их за доверие и предложил поужинать.

Настроение у его гостей поднялось. Все вместе коммерсанты почувствовали себя сильными. Бирич верил, что он ревком уничтожит. Надо только лишить ревком поддержки шахтеров и чукчей.

У него мелькнула мысль о чукчах, наполнивших Ново-Мариинск.

— Начнем действовать все же с сегодняшнего дня.

— Что вы имеете в виду? — Пчелинцев смотрел выжидающе.

— Через ваших приказчиков, через тех, кому можно доверить, надо распустить слух, что ревкомовцы подозревают в соучастии чукчей в убийстве и будут мстить за Новикова оленеводам и охотникам.

— Очень правильно, — одобрил Пчелинцев. — Очень. Вы понимаете, господа, как ценен совет Павла Георгиевича?

— Чем же? — Петрушенко был недоволен. — Потеряем покупателей.

— Сохраним товары, — Пчелинцев загнул указательный палец, — это раз. И позднее продадим их по более выгодной цене. Чукчи уедут с недоверием к ревкому, — он загнул второй палец, — это два. По тундре пойдет слух, что ревкомовцы расправятся с чукчами безжалостнее, чем колчаковцы. Прости их души, господи! — Пчелинцев перекрестился и, снова вытянув руку, прижал к ладони третий палец. — И, в-третьих, в Ново-Мариинске будет значительно меньше тех, что поддержит ревком. Так вы думаете, Павел Георгиевич?

— Да. — Бирич был удивлен проницательностью этого человека с голым старческим лицом. Как он умен! — Кроме того, я хочу, чтобы в доверчивые души чукчей меньше всего падало ядовитых зерен о справедливости, равноправии, честной торговле. Они могут дать нежелательные для нас всходы.

— Это главное, — согласился Пчелинцев и торопливо направился к вешалке. — Не будем терять времени.

В кухне сидел Кулик. Проводив коммерсантов, Бирич сказал своему приказчику:

— Попытайся незаметно встретиться в Учватовым и скажи ему, чтобы он ко мне как-нибудь заглянул. Осторожненько. А сейчас пойди к Толстой Катьке, пусть она походит по ярангам, будто какого-то охотника ищет, и говорит между прочим, что он, наверное, бежал от ревкома, который хочет всех чукчей за Новикова перестрелять, а все добро забрать. Ты тоже пойдешь. Чтобы лучше верили, захвати с собой побольше кирпичного чая…

Через час из вечернего Ново-Мариинска стали потихоньку выезжать упряжки. Ново-Мариинск покинули не только приехавшие после переворота, но и многие местные жители — рыбаки. Страшными казались те кары, которые готовил чукчам ревком за гибель Новикова. В панике гнали каюры собак и оленей, со страхом оглядываясь на освещенные окна ревкома. Там продолжалось заседание.

…Члены ревкома вначале были ошеломлены гибелью Новикова и зверством Малкова. Затем к ним пришла ненависть и жажда немедленного возмездия палачам, стремление скорее освободить из застенка устьбельских товарищей. Как и с чего начинать?

Быстро решили послать в Усть-Белую и Марково пятерых человек — Берзина, Мальсагова, Куркутского, Галицкого и Мохова. Им предстояло расследовать обстоятельства гибели Новикова, арестовать и судить Малкова, освободить арестованных им, а также установить Советы в Усть-Белой, Марково и других ближних к ним селах. Рыбалки Сооне и Грушецкого ревком постановил объявить народным достоянием, передать их местным Советам, а имеющиеся запасы рыбы распределить среди голодающих.

Затем выступил Берзин с неожиданным для всех предложением:

— Я еще и еще раз требую, чтобы ревком санкционировал арест наиболее крупных коммерсантов Ново-Мариинска, — страстно говорил он. Глаза его блестели, а на обтянутых скулах горел румянец. — Тогда они будут обезврежены. Кто из вас может быть уверен, что в Ново-Мариинске коммерсанты, приятели Громова, не готовятся ударить нам в спину? Кто?

— Ты все преувеличиваешь, Август, — возразил Мандриков. — В Ново-Мариинске тихо и спокойно. Все убедились, что ревком Действует твердо, решительно и справедливо. Я повторяю — справедливо! Это главное. Гибель Николая Федоровича — очень тяжелая для нас утрата. — Голос Мандрикова дрожал. — Но в этом повинен Малков. Мы должны его и наказать.

— А здесь будем ждать, пока Бирич, Щеглюк, Бесекерский или Пчелинцев кому-то из нас голову отрежут или всем сразу? — возмутился Берзин.

— Нельзя подозревать людей, если нет фактов, — одернул Мандриков.

— Мы не якобинцы! — поддержал ею Булат. — Нельзя вести на гильотину людей только из-за того, что они…

— Где твоя революционность? — напустился на Булата Игнат Фесенко. — Чего с коммерсантами цацкаться? Буржуазию под ноготь — и точка.

— Резать надо, — согласился Мальсагов. — Наших резали. Мы будем резать.

— Ты тут северную вендетту не создавай! — прикрикнул Булат. — Михаил Сергеевич прав, что отклоняет предложение товарища Берзина.

— Комиссар никогда не ошибался, — закричал Клещин. Его заглушил голос Гринчука:

— Очистим нашу землю от всех американцев и их дружков. Я предлагаю арестовать не только наших Коммерсантов, но и Лампе. Не выпускать Маклярена и…

— Спокойно! — потребовал Мандриков.

Но члены ревкома, разгоряченные спором, не слышали его. Струков, которого не отправили из кабинета, не принимал участия в обсуждении. Он внимательно слушал.

Как торговки на базаре орут, думал он. Да я бы, не задумываясь, при аналогичной ситуации расстрелял бы половину голытьбы поста. Латыш верно думает, но не дай бог, чтоб ему уступил Мандриков.

Наконец Мандрикову удалось добиться тишины:

— Как председатель ревкома, я приказываю прекратить споры. Голосовать не будем, брать или не брать коммерсантов. Сторонников Берзина больше, но тут нет Титова, Бучека и Галицкого. Даже если бы они и были за аресты в Ново-Мариинске, я бы не разрешил.

По лицу Берзина прошла тень. Не понравилась категоричность и остальным членам ревкома. Струков про себя подбадривал Мандрикова. Тренев ругал его последними словами. Как было бы прекрасно, если бы предложение Берзина все приняли.

— Гибель Новикова произошла в Усть-Белой, и в ней повинен Малков, — продолжал Мандриков. — Он должен предстать перед судом народа, который и проведут избранные нами товарищи.

— Но не исключена возможность, что здесь… — начал Берзин, но его оборвал Мандриков:

— Я, кажется, ясно сказал и обсуждать свой приказ запрещаю именем нашей партии.

Берзин вздрогнул, как от удара. Он больше ничего не сказал и сел. Плечи его устало опустились. Август Мартынович совсем обессилел. Долгий спор вымотал его. И слабость наступила такая, что Берзин не мог даже шевельнуться.

Но его мысли всецело были заняты Мандриковым. Неужели Михаил Сергеевич не понимает, что революцию нельзя делать наполовину. Кого мы обезвредили? Явных врагов, тех, кто был исполнителем воли таких, как Бирич. Но биричи остались. Они притихли, но не смирились и рано или поздно выступят против ревкома, используя его малейший промах. В том числе и этот, допускаемый Мандриковым.

Берзин вспомнил предупреждение товарища Романа, что с Мандриковым работать будет трудновато: он властолюбив и что у него есть кое-что от эсеров. Но что дело дойдет до такого, Берзин не предполагал. Он подумал, что сегодня надо поговорить с Мандриковым один На один, постараться убедить его в своей правоте.

Тревога не оставляла Августа Мартыновича. Как будет Мандриков без него? Что ж, Михаил Сергеевич не маленький. Берзин подумал о том, что и это должно принести пользу. Побыв в разлуке, они лучше будут понимать друг друга. Август Мартынович прислушался к тому, что говорил Мандриков:

— Я хочу познакомить членов ревкома с теми секретными материалами, которые обнаружены в управлении и представляют для нас интерес.

«Почему он, — подумал Берзин, — оставил Струкова? Он же не член ревкома. Как доверчив Мандриков!»

— Прежде всего, — продолжал Мандриков, — из этих документов стало ясно, что в заливе Креста находится член областного комитета от Петропавловского Совета товарищ Киселев. Что с ним — мы не знаем, он оказался на мысе Дежнева во время поездки по поручению Петропавловского областного Совета. Нам необходимо установить с ним связь. Он хорошо знает, что происходит на самом севере уезда.

— А жив ли он? — засомневался Гринчук.

— На мысе Дежнева хозяйничают коммерсанты, братья Караевы, — сообщил Тренев. — Они похлеще Малкова.

— Смирнов же оттуда! — вспомнил Мандриков. — Его надо расспросить. Я завтра это сделаю, и тогда мы решим, как лучше поступить.

Никто не возражал, и он перешел к следующему документу:

— Здесь есть несколько писем. Учитель Марково Кулиновский просит отпустить денег на ремонт школы и заготовку дров. Громов даже не ответил на это письмо. Из того же Марково есть письмо за подписью попа Агафопода Митрофановича Спицына.

— Большой любитель водки, — Куркутский засмеялся. Мандриков недовольно спросил:

— Ты чего?

— Вспомнил, как этот Агафопод был в Ново-Мариинске под Новый год. Все собрались на молебен, а его нет. Он заменял нашего заболевшего попа. Стали искать — пропал Агафопод. Так молебна и не было. Только на четвертый день отыскался. Маклярен открывает склад, а там среди товара он спит. Как он забрался в склад, Маклярен не видел. Четыре дня Агафопод пил все, что находил в складе, Свенсон его простил.

Ревкомовцы посмеялись и стали слушать письмо Агафопода. Оно было неожиданным.

— «Черепахин, забыв свой долг перед богом и людьми, перестал исцелять страждущих и, подобно жиду, занялся коммерцией, — читал Мандриков. — Непотребная бусурманская девка Микаэла, распутствуя, обманывает доверчивых, как младенцы, туземных жителей. В том же усердствует Мартинсон, агент Свенсона. Их лари ломятся от яств и хлеба, а люди терзаются голодом, и малые дети мрут…»

Дальше Агафопод умолял колчаковских правителей как-то помочь населению. И это письмо было оставлено Громовым без ответа.

— Пьяница, а с добрые сердцем твой поп, — сказал Куркутскому Мандриков. — Что же, его письмо подтверждает правильность нашего решения о рыбалках. Надо только, чтобы ими владели честные люди.

— У нас есть заявление от учителей, — застенчиво напомнил Куркутский.

— А, верно, — вспомнил Мандриков. — Надо сейчас же по нему принять решение.

Куркутский достал из папки заявление учителей. Они писали, что их труд оплачивается очень низко и жить приходится впроголодь.

— Что верно, то верно, — сказал Мандриков. — Это по тебе, Михаил Петрович, можно судить. Видел я, как ты питаешься, как живешь.

— Учителей жалеть надо, — проговорил Клещин. — Сколько они ребят грамоте обучают, к свету ведут.

— И взрослых также, — весело добавил Фесенко. — Нашего Аренса забыли?

Волтер сидел рядом с Булатом.

— Как успехи твоего ученика? — спросил Мандриков секретаря ревкома.

— Хороший учитель… я хороший ученик, — предупредил с ответом Куркутского матрос. — Я есть уже русский.

Ревком постановил утвердить жалование учителям по тысяче пятьсот рублей в год, что было почти в три раза больше прежнего. Куркутский поблагодарил ревкомовцев.

— Есть еще одно заявление, — сказал Фесенко. — От нашего Учватова.

— Учватова? О чем? — заинтересовались члены ревкома. — По какому поводу?

— Он от имени служащих радиотелеграфной станции просит, чтобы к рождеству им всем выдали пособие, — пояснил Фесенко.

— Ты с Учватовым, кажется, согласен? — спросил Мандриков моториста. — Заявление при тебе составляли.

— При мне, — подтвердил Фесенко. — Такие пособия мы всегда получали к рождеству.

— Не пособия, а подачки, — рассердился Берзин. — Как ты, Игнат, этого не понимаешь?

— Да я… — замялся моторист. Он уже и не рад был, что напомнил о заявлении Учватова. Ревкомовцы подняли его на смех.

— И Титов тоже хорош, — вспомнил о нем Булат. — Комиссар станции, а такое допускает. Отказать в пособии.

— Навсегда! — добавил Гринчук. — На хорошее дело деньги пустим.

— Я предлагаю пособия к рождеству отменить, — сказал Мандриков, — ввиду того, что оно есть не что иное, как буржуазная подачка, давно осужденная революционным движением. И сообщить об этом служащим радиотелеграфной станции.

— Правильно! Верно! Только так! — согласились члены ревкома.

Берзин с теплотой подумал о Мандрикове: можешь же ты, Михаил Сергеевич, безошибочно понимать и решать сложные вопросы. Почему все время начинаешь с «я». Зачем это?

Мандриков вернулся к чтению секретных документов. И с каждым письмом все больше мрачнели лица товарищей. Они узнали, что Малков забил до смерти эскимоса, который не соглашался за бесценок продать партию тюленьих шкур, что братья Караевы закупили у американцев партию винтовок, что Громов и Струков приказали всем, находившимся на государственной службе, следить за окружающими и о каждом, кто выскажет недовольство Колчаком или союзниками, немедленно сообщать.

Мандриков посмотрел на Струкова:

— На вас лежит большой позор! — Он вспомнил о Бучеке, Галицком и других.

Струков чувствовал на себе тяжелые взгляды ревкомовцев. И снова между ним и ревкомовцами пропасть, которая почти исчезла в этот вечер. Струков вскочил, прижал руки к груди и воскликнул с отчаянием:

— Товарищи, товарищи! Я был вынужден подписаться под этим позорным документом. У меня не было выхода. Я…

— Знаем, знаем. Садись, — махнул рукой Мандриков. — Не о тебе сейчас речь. — Он посмотрел на товарищей. — Напоследок я приберег самое интересное.

— Что там такое? — заинтересовались ревкомовцы.

— Тут характеристики на многих из вас. Их составили Суздалев с Толстихиным. Слушайте.

— Мефодий Галицкий. Конокрад. Якуб Мальсагов в Америке был приговорен к тюремному заключению за грабеж.

— Ай, какой нехороший человек писал, — воскликнул Мальсагов непосредственно. — Зачем неправду писал? Я в тюрьме был, за решеткой был, а почему был — справедливости хотел.

Мандриков остановил его.

— Александр Булат (Булатов) подозрителен. Член союза фронтовиков. Несомненно, тяготеет к большевикам.

— В этом они не ошиблись, — засмеялся Булат.

— А обо мне есть? — не терпелось Гринчуку.

— О тебе-то и нет, обидели тебя колчаковцы, — засмеялся Мандриков. — А вот о Фесенко пишут, что он единственная ненадежная фигура на радиотелеграфной станции, но держать следует, так как хороший моторист.

— Похвалили, значит, тебя, Игнат, — захохотал Мальсагов. — Дружки хорошие у тебя были.

Заседание окончилось. Мандриков подошел к Струкову, протянул ему руку:

— Спасибо за то, что немедленно сообщил о письме Малкова и…

Мандриков умолк и помрачнел. Он не сказал о страшной посылке, но все о ней подумали. Струков горячо ответил на рукопожатие Мандрикова:

— А как же иначе? Это мой долг.

Берзин выждал, когда все уйдут, и, оставшись наедине с Мандриковым, сказал, стараясь скрыть свое недовольство:

— Михаил, ты должен пересмотреть свое отношение к вопросу о заложниках…

— Опять за свое! — с раздражением воскликнул Мандриков и стал одеваться, давая понять, что он не расположен разговаривать. Все решено.

— Еще не поздно… — Берзин не успел закончить фразы, Мандриков оборвал его:

— Я не пересматриваю свои решения. Я…

— Я, я, я, — повторил с досадой Берзин. — Неужели ты не слышишь, как это высокомерно звучит. Выходит, что ты здесь один, а остальные члены ревкома…

— Я не намерен выслушивать нотацию, предназначенную для гимназиста-выскочки! — Мандриков натянул рукавицы. — Мы с тобой не в гимназии. Меня не учили выбирать выражения.

— Этим не гордятся.

Берзин понял, что разговор, о котором он думал, не состоится. А жаль, очень жаль. Август Мартынович не Хотел ссориться с Михаилом Сергеевичем, но не мог побороть себя и не высказать своего мнения о Струкове:

— Ты слишком доверчив к этому колчаковцу, да и к Треневу. Этот торговец хитер, как лис. Как бы он не укусил.

— Слушай, Август, — Мандриков в упор посмотрел на Берзина, — я очень сегодня устал и прошу тебя, прекратим этот разговор. Он бесполезный и бессмысленный. Ты почему-то во всех людях видишь врагов.

— Неправда! — закричал Берзин, и грудь его обожгло.

— Ты получил имя Железного комиссара в Хабаровске заслуженно, — напомнил Мандриков. — Там требовалось быть жестоким, прямым и беспощадным. Там был фронт, шли бои. Здесь иное. Ты это должен понять. Одними твоими методами мы ничего не добьемся. Умерь свою подозрительность. Когда это сделаешь, я с удовольствием буду говорить с тобой, советоваться и, может быть, последую твоему предложению. А сейчас не могу. Ну, я тороплюсь. Будь здоров. Иди отдыхай. Набирайся, сил. Скоро тебе в дальнюю дорогу.

Мандриков легонько хлопнул Берзина по плечу и стремительно вышел. Его шаги быстро удалялись по коридору, хлопнула выходная дверь, и все затихло. Август Мартынович горестно покачал головой и, неторопливо одевшись, вышел. В коридоре, у открытой дверцы печки, на корточках сидел Еремеев. Он курил, устремив взгляд больных глаз на огонь. На его неопрятное лицо падал багровый отсвет, и оно было мрачным и безрадостным. Берзин хотел поговорить с Еремеевым, но не было сил. Он очень устал.

Август Мартынович медленно брел домой. Он по-прежнему жил у Клещина. Бывший красногвардеец ждал его. Они съели скудный ужин и легли спать. Август Мартынович слышал, как захрапел Клещин. Берзин зажег лампу и, загородив свет, чтобы не мешать Клещиным, достал тетрадь.

Еще в детстве, в далеком родном Цесисе, как только он научился писать, Август начал вести свой первый дневник. Тогда просто нравилось писать, заносить на бумагу свои наблюдения и потом их перечитывать. Позднее в дневнике Август уже оценивал события. Дневник стал близким и верным другом, которому можно было доверить все, что заставляло думать.

На войне с дневником пришлось расстаться: офицеры подозрительно косились. А затем волнения на фронте, Петроград, революция, штурм Зимнего, Смольный, отъезд на Дальний Восток, подполье… не было ни времени, ни возможности вести дневник. И только сегодня, после неприятного спора с Мандриковым, у него было непреодолимое Желание вернуться к нему.

Август Мартынович взял карандаш и начал писать о том, что больше всего беспокоило: «Обязательно надо ехать, и как можно скорее, в Белую и Марково, потому что там творится полный развал. Кроме того, там голод. Я больше интересуюсь насчет той бедноты, которая находится в Марково и Белой…» Берзин перечитал написанное и остался недоволен. Он не смог точно передать свою мысль. Август Мартынович писал по-русски, и это давалось ему с трудом. Он перешел на латышский язык:

«Мандриков недооценивает сложности обстановки. Он все еще находится под впечатлением переворота, который мы совершили довольно легко. Но ведь это начало. Настоящая борьба только начинается. Она будет очень тяжелой. Я готов к ней. Чем и как помочь Мандрикову? Он…»

Берзин хотел написать о женитьбе Михаила Сергеевича, о своем отрицательном отношении к Елене Дмитриевне, но не стал. Он подумал, что может быть пристрастным, так как стал волноваться. Его бросило в жар. И новый приступ слабости охватил его. Через силу он написал: «Сегодня не хочется больше писать. Буду ложиться спать. Ну, спокойной ночи, мой дневник!..»

Август Мартынович жадно глотнул воздух и торопливо захлопнул дневник. Он хотел встать, но не успел. Изо рта тугой, горячей струей хлынула кровь…

Глава четвертая

1

— Боже мой, какой ужас! — прижав ладони к побледневшим щекам, тихо проговорила Нина Георгиевна.

Михаил Сергеевич только что рассказал о гибели Новикова, Он сидел с женщинами за столом и торопливо ужинал. Как бы долго Мандриков ни задерживался в ревкоме, его всегда ожидали жена и Нина Георгиевна. Они подогревали ужин и прислушивались, не раздастся ли шум шагов за стеной. Чем больше времени жена Мандрикова и Нина Георгиевна проводили вместе, тем все ярче проступало их различие. Даже сейчас это было очень заметно и бросилось Мандрикову в глаза. В то время как Нина Георгиевна была потрясена услышанным, Елена Дмитриевна с жадным любопытством расспрашивала:

— А кто же голову отрезал?

Ее глаза стали еще шире, и в них горели маленькие ослепительные точки. Как они похожи на кошачьи! — невольно сравнивал Мандриков. Ему был неприятен вопрос Елены, ее нездоровое любопытство.

— Не знаю. Берзин все расследует.

Михаил Сергеевич наклонил голову. Он всегда по вечерам рассказывал женщинам о том, что было сделано, что произошло за день. Михаил Сергеевич как бы проверял себя: все ли проведено правильно. Сейчас у него исчезло желание говорить дальше, и виновата в этом была Елена. Наступила пауза. Елена Дмитриевна не замечала ее. Она кончиком языка провела по губам и качнула пышной шапкой волос.

— Как это Лампе мог везти голову?

Мандриков сделал вид, что не слышал вопроса Елены, Нина Георгиевна понимала, что ему очень тяжело. Новиков, его друг, погиб так страшно. Нине Георгиевне хотелось как-то успокоить Михаила Сергеевича. Ей хотелось погладить его осторожно, нежно по густым волосам и тихо, очень тихо сказать какие-то слова. Она с трудом подавила этот порыв. Елена, показав мелкие зубы, спросила мужа:

— Куда вы девали голову? Будете хоронить или…

— Да замолчи ты! — с болью и яростью закричал Мандриков и, резко оттолкнув от себя тарелку, встал из-за стола. — Как ты можешь… — Он не догбворил. Его лицо исказила мучительная гримаса.

— А что я такого сказала? — Рыжие брови Елены удивленно полезли вверх.

Мандриков посмотрел на нее, словно впервые увидел, и, круто повернувшись, направился из комнаты. Ница Георгиевна вдруг поняла, что Михаил Сергеевич ей дорог.

Она любит его. Да, да, любит, От своего открытия она пришла в смятение и не слышала что ей говорила Елена, а торопливо одевалась, чтобы уйти из дому. Так она делала всегда, чтобы оставить Мандрикова и Елену вдвоем.

Сейчас ей хотелось остаться одной и попытаться разобраться в своих чувствах. Она шла под звездным небом без цели. Да, она любит Мандрикова. Когда же в ней родилось это чувство? Может быть, в то утро, когда Мандриков пришел из ресторана в ее квартиру и так необычно для случайного гостя вел себя? Или, может быть, любовь родилась в Ново-Мариинске? Да стоит ли искать начало…

Главное в том, что она любит этого большого и сильного человека, его благородное сердце, его трудную и опасную жизнь, которую он отдает людям, но она никогда не скажет ему о своей любви. Михаил Сергеевич первый отнесся к ней как к человеку. Он помог ей вернуться из того страшного кошмара, всяком она жила во Владивостоке, и стать человеком, нужным и уважаемым.

Нина Георгиевна вспомнила о Елене. Ее, холеную, капризную и бессердечную, любит Михаил Сергеевич. Она была уверена, что Елена недостойна Мандрикова. Елена заняла место, которое должно бы принадлежать ей. Нина Георгиевна горько усмехнулась: размечталась, дура. Я же шлюха и гожусь только для струковых. Но как ни чернила себя Нина Георгиевна, сердце кричало: ты лучше Елены!

Ей было трудно оставаться наедине с собой, и она решила пойти к Моховым. В Наташе она находила то, что когда-то было у нее: любовь, будущее материнство.

Нина Георгиевна шла к Моховым, забыв, что уже глубокая ночь. С того дня, как Бучек и Галицкий ушли из ее дома, она вдруг обнаружила, что лишилась чего-то очень ей необходимого, что делало ее жизнь нужной людям. Она взяла на себя все хозяйство, но оно не могло занять ее целиком, как и разговоры с Еленой. Ей казалось, что Елена если и не знает о ее прошлом, то что-то подозревает. Она несколько раз пыталась расспросить Нину Георгиевну, почему не хочет возвращения Струкова, уклончиво-лаконичные ответы положили конец ее расспросам, но не любопытству.

Оконце комнатки, которую снимали Моховы, желтело. Значит, они еще не спят. Антон, впустив Нину Георгиевну, с облегчением сказал:

— Как хорошо, что вы пришли. Наташа нервничает.

— Наташа лежала на кровати поверх одеяла, зарывшись лицом в подушку, и навзрыд плакала. На столе — остывший, нетронутый ужин. В сторонке сидел Оттыргин. Антон шепнул Нине Георгиевне:

— О Новикове плачет. — Он заглянул в глаза женщине, знает ли она. Нина Георгиевна кивнула. Антон продолжал: — Николай Федорович друг ее отца. Не знаю, что и делать.

Нина Георгиевна присела к Наташе, погладила ее по вздрагивающей спине.

— Не надо, Наташенька. Тебе же вредно волноваться. Подумай о ребенке.

Располневшее тело Наташи сотрясала дрожь. Нина Георгиевна начала рассказывать, как она потеряла мужа, как бедствовала сама, перебиваясь случайной работой. Как надеялась, выйдя замуж за Струкова, что счастье вернется к ней, но жестоко ошиблась.

Наташа невольно прислушивалась и постепенно перестала плакать. Она только время от времени судорожно вздыхала. Потом, повернув красное, опухшее от слез лицо, спросила:

— Почему вы так ненавидите Струкова?

— Я не верю ему, — страстно воскликнула Нина Георгиевна. — Он не тот, за кого себя выдает!

Оттыргин, тяжело переживавший гибель Новикова, сказал:

— Малкова я сам буду убивать!

— Нельзя так, Отты, — покачал головой Антон. Он мало походил на того юношу, каким его знали во Владивостоке. Похудел, отпустил русую бородку. И внутренне Антон изменился, стал рассудительнее. — Судить будем Малкова и казним по приговору.

— Как мне не хочется, Антон, расставаться с тобой, — с тоской сказала Наташа: — Я бы очень хотела поехать с тобой в Усть-Белую.

— Мы дождемся его возвращения здесь, — Нина Георгиевна обняла Наташу за плечи. — Нельзя рисковать.

— Более важное дело тебе предстоит, — Антон с нежностью и беспокойством посмотрел на зардевшуюся жену. — Уж не ревнуешь ли ты меня, не думаешь ли, что я могу влюбиться в местную красавицу? Вуву… — пошутил Антон и, обернувшись к Оттыргину, спросил его: — Как твою красавицу звали?

— Вуквуна. — Оттыргин был печален, Антон понял, что затронул глубокую рану, и виновато сказал:

— Прости, Отты…

— Куда ушла Вуквуна? — с тоской сказал Оттыргин. Он вдруг вскочил на ноги и крикнул: — Я буду искать Вуквуну!

Оттыргин уставился в темное окно. Перед его глазами расстилалась тундра. Отчаяние, тоска были на лице Оттыргина. Всем стало жаль его, и Наташа, поднявшись с кровати, сказала убежденно:

— Ты найдешь Вуквуну, Отты, найдешь. Я знаю.

— Найду, — тряхнул головой Оттыргин. — Ну, ладно, я пошел.

Нина Георгиевна вышла вместе с Оттыргиным и попросила проводить ее до дому. Ночь стояла тихая, морозная. Оттыргин и Нина Георгиевна не прошли и половины пути, как услышали, что кто-то бежит навстречу. Нина Георгиевна прижалась к плечу Оттыргина. Чукча сказал:

— Человек громко бежит. Бояться его не надо. — Он всмотрелся, — Клещин!

— Я, Отты, я. Берзину плохо. Кровь горлом, Бегу за Струковым…

Клещин хотел бежать дальше, но Нина Георгиевна его удержала:

— Я пойду к вам.

— Спасите комиссара! — умолял Клещин. — Плох он совсем.

Они быстро направились к Клещину. Берзин лежал на кровати. Около него хлопотала жена Клещина. Кровь слабо, — но продолжала идти.

Нина Георгиевна положила Берзина повыше и заставила глотать маленькие кусочки льда. Август Мартынович беспрекословно подчинялся. Лицо его осунулось. Он с благодарностью смотрел на Нину Георгиевну, Клещин и Оттыргин с испугом — на него. Он им несколько раз ободряюще улыбнулся. Постепенно кровотечение прекратилось. Нина Георгиевна с помощью жены Клещина сменила Августу Мартыновичу белье. Он знаком попросил пить. Нина Георгиевна поднесла к его сухим губам кружку, но он взял ее сам и напился. Обессилел и откинулся на подушку, Клещин бросился к нему.

— Плохо тебе, Август Мартынович?

— Еще повоюем, — слабая улыбка едва тронула губы Берзина. — У нас дел много. Рано умирать.

— Нельзя вам говорить, — запротестовала Нина Георгиевна, но Берзин продолжал:

— Помнишь, Клещин, как мы с тобой… — Он не договорил. В груди захрипело. Нина Георгиевна попросила Клещина:

— Не давайте ему говорить. Лучше сами…

— Помню, помню, Август Мартынович, — торопливо заговорил Клещин. — Да разве такое забудешь? Вы вот не знаете, — по очереди обращаясь то к Нине Георгиевне, то к Оттыргину, говорил Клещин. — А я до самой мелкой точности помню, когда нас Август Мартынович в атаку водил с гимном нашим пролетарским.

При этих словах Берзин недовольно шевельнул бровями, но Клещин, захваченный воспоминаниями, рассказывал о недавних и в то же время о таких далеких и бессмертных днях.

Оттыргин, жена Клещина, Нина Георгиевна, сидевшая у постели Берзина, да и сам Август Мартынович забыли, что они в дряхлой хибарке, а за тонкими стенами суровый мороз. Рассказ Клещина перенес их в солнечное Приморье.

…Пулемет захлебывался очередями. Он бился в руках красногвардейца и хлестал свинцовыми струями по маленьким желтым фигуркам. Обросшее лицо пулеметчика окаменело. Его глаза видели только бегущих по полю спелой пшеницы японцев. Над хлебом взметнулось белое знамя с кровавым кругом в центре, и до красногвардейцев донеслось протяжное и дикое:

— Бан-за-а-а-а-й!

Японцы и белые взбегали по насыпи на полотно железной дороги и бежали вдоль серебрившихся под августовским солнцем рельсов. Они хотели сбросить Особую роту красноармейцев в широкую речку. Красногвардеец повел стволом пулемета в сторону японского знамени, но в тот же миг вскрикнул и уронил голову на пулемет. На сухом, горячем песке расползалось пятно крови. Оборвалось злое таканье пулемета. Радостнее закричали японцы:

— Бан-за-а-а-й!

Они уже были близко и не обращали внимания на ружейную стрельбу красногвардейцев.

Наступление японцев и белых поддерживала артиллерия, а у красногвардейцев были только винтовки. Наступило замешательство, и в ту же минуту послышалось:

— Красногвардейцы не отступают!

Вдоль цепи, не обращая внимания на густой огонь японцев и белых, бежал высокий, худощавый человек с маузером в руке. Простая солдатская фуражка с красной звездочкой сдвинута на затылок. Светлые волосы разметались по потному лбу. По цепи прошло:

— Комиссар! Берзин! Наш Август!

Человек в кожанке подбежал к пулемету.

Крики японцев заставили его лечь за пулемет.

Свинцовая горячая струя невидимым мечом срубила первую шеренгу наступающих, затем вторую. Дрогнуло и рухнуло на землю знамя с кровавым пятном.

Японцев как ветром снесло с полотна дороги в хлеба. Берзин слал очередь за очередью. Красногвардейцы радостно закричали:

— У-р-ра-а-а!

Пулемет запнулся. Берзин нажал на гашетку, но пулемет молчал. Берзин взглянул на ленту, на разбросанные вокруг ящики. Патронов больше не было. Японцы, очевидно, об этом догадались, поднялись вновь. Было видно, как японский офицер размахивал над головой саблей. Берзин вскочил на ноги, рывком сбросил фуражку и крикнул:

— За мной!

Не оглядываясь, он зашагал навстречу японцам. Его худое, с обтянутыми скулами, обожженное солнцем лицо было решительно. Комиссар разжал запекшиеся губы и запел приятным баритоном:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов…

Комиссар пел с сильным акцентом. Он ни разу не оглянулся, но знал, что за ним поднялись все красногвардейцы. Бойцы подхватили:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов…

Сто четырнадцать человек шли навстречу шестистам японцам. Под безоблачным высоким небом, над широкой Иманской долиной сто четырнадцать человек, усталые, голодные, в окровавленных повязках, шли по созревшей пшенице, по полотну дороги, шли и пели:

Это есть наш последний и решительный бой,

С Интернационалом воспрянет род людской…

Командующий Уссурийским фронтом товарищ Сакович еще утром прислал в Особую интернациональную роту, приказ и просьбу удержать мост через реку. От этого зависел успех наступления против соединенных японо-американских, чехословацких и белогвардейских сил. Приказ принял комиссар отряда Август Мартынович Берзин. Командир был убит за час до получения приказа.

Шесть часов Особая интернациональная рота под командой комиссара держала подступы к мосту. А когда кончились боеприпасы, Август Мартынович повел бойцов в штыковую атаку.

Солнце, золотистая нива, бойцы, идущие на смерть, во главе с высоким белокурым человеком в черном, поблескивающем на солнце костюме, — все это было так необычно, что японцы, сбив с ног опешившего офицера, ринулись назад…

За спиной красногвардейцев послышался гул поезда. Дав короткий свисток перед мостом, паровоз и вагоны загрохотали под его фермами. Переброска частей Красной гвардии на Уссурийский фронт началась.

…Вечером у костра Берзин протирал свой маузер и негромко, стараясь правильно выговаривать русские слова, рассказывал о штурме Зимнего дворца. Он умолчал о том, что одним из первых ворвался на широкую мраморную лестницу, что под оружием вел жалких министров Временного правительства. Бойцы слушали своего комиссара, и им казалось, что свет костра был отблеском залпа «Авроры».

— А Ленина вам приходилось видеть? — спросил кто-то из бойцов.

Август Мартынович наклонил голову:

— Владимира Ильича я видел много раз…

И снова красногвардейцы вместе со своим комиссаром стояли в коридоре у Смольного, охраняли Ленина и по его указанию в группе других большевиков-военных выехали в Сибирь, на Дальний Восток, и снова оказались в Иманской долине. Гордились своим Железным комиссаром. Так называли они Августа Мартыновича за смелость, строгость, преданность революции и беспощадность к врагу.

Красногвардейцы любили его, и на Уссурийском фронте считалось большой честью быть в роте Железного комиссара. Он был одержим революцией.

Слушали бойцы рассказ о Ленине, как вдруг его прервали:

— Где тут Железный комиссар?

— Я есть тут, — встал Берзин.

Посыльный протянул ему пакет. Август Мартынович вскрыл его и при свете костра прочитал приказ. Ему надо было немедленно выехать в Хабаровск. Бойцы с горечью расставались со своим комиссаром…

Клещин прервал свой рассказ и, указав на Берзина, прошептал:

— Уснул…

Август Мартынович спал. Спал глубоко и спокойно. Нина Георгиевна просидела возле него до рассвета. Утром, когда Август Мартынович открыл глаза, она строго сказала:

— Лежите и ни в коем случае не поднимайтесь. Вам нельзя вставать.

— Я уже хорошо себя чувствую, — сказал Берзин и хотел подняться, но Нина Георгиевна, удержав его, позвала из кухни Клещина и Оттыргина.

— Я скоро приду. Не разрешайте вставать Августу Мартыновичу.

Берзин забеспокоился:

— Я буду лежать. Пусть все идут. Прошу только вас, не надо говорить о моем вчерашнем…

— Не скажем, если вы дадите слово несколько дней лежать, — пообещала Нина Георгиевна.

— Даю, — Берзину было тяжело принять эти условия, но иного выхода не было.

Нина Георгиевна не застала Мандрикова дома, Елена, зевая, говорила:

— Уже убежал в свой ревком. Ему, кажется, там больше нравится, чем со мной. А где ты всю ночь была? Михаил беспокоился, хотел идти искать, но я убедила его, что ты заночевала у Моховых, чтобы нам не мешать. — Она засмеялась и потянулась под Одеялом. — Знаешь, когда Михаил стал моим мужем и формально, исчезли скрытая прелесть, волнение. Все стало возможным, обыденным и чуточку скучным. Ну, так где же ты была?

Нина Георгиевна рассказала о болезни Берзина.

— Чахоточный он, это сразу видно. — Елена натянула одеяло под самый подбородок. К утру в домике становилось прохладно. — Долго не протянет. И что за удовольствие тебе с ним возиться? Заразишься еще. Ох, как не хочется вставать и топить печку.

Елена явно рассчитывала, что Нина Георгиевна, как обычно, возьмется за топку и предложит ей полежать в теплой постели. Но Нина Георгиевна ничего не сказала. Она торопилась в ревком. Елена проводила ее злым взглядом. С мужичьем возится. Выслуживается. И чего ей надо?

Елена попыталась заснуть, но не смогла. Становилось холодно, и она с неохотой встала. Как это утро не похоже на те, что были в доме Бирича. Каждый день портил Елене настроение. Она взялась за растопку и щепкой наколола ладонь. С раздражением посмотрела на руки. Они уже не были такими холеными. Сегодня же скажу Михаилу — пусть наймет прислугу. Я здесь за кухарку не обещала быть.

Нина Георгиевна не поверила своим глазам, К крыльцу ревкома подкатила упряжка. Оттыргин помог подняться Берзину и провел его в кабинет, значит, Берзин обманул ее. Она обиделась и повернула домой, но, сделав несколько шагов, бросилась бегом в ревком. Она не может безразлично смотреть, как человек сам себя губит. Ни на кого не обращая внимания, Нина Георгиевна ворвалась в кабинет Мандрикова.

— Что же вы делаете, Август Мартынович? Вы сами себя хотите убить.

— Что случилось?

Нина Георгиевна рассказала. Берзин сидел, сутулясь и сердито постукивая пальцами по столу, Мандриков напустился на него:

— Зачем же ты пришел, Август? Мы…

— Без меня обойдетесь? — глухо продолжал Берзин. — А я этого не желаю, и этого мне не разрешает, мой долг коммуниста.

— Ты же болен! — Мандриков с тревогой смотрел на восковое лицо товарища.

— Лучше умереть стоя, чем в постели, — отозвался Берзин.

— Я попрошу членов ревкома, чтобы они приказали тебе лежать. Лежать и отдыхать, набираться сил…

— Ты этого не сделаешь, — негромко ответил Берзин. — Я не разрешаю.

Мандриков вскипел, но сдержался и обратился к Нине Георгиевне:

— Спорить с ним бесполезно. Отдыхайте, а то на вас лица нет.

Торопливо распрощавшись, она вышла. Впереди пустая болтовня с Еленой, длинные однообразные дни. А как бы ей хотелось быть со всеми в ревкоме, делать Что-то нужное. Ох, размечталась, как девчонка. И как мне не стыдно, — корила себя Нина Георгиевна, но ничего не могла собой поделать. Возвращаться к Елене не хотелось, и она побрела к окраине Ново-Мариинска.

Задумавшись, шла Нина Георгиевна по берегу залива. Мысли были бессвязные, сказывалась трудная ночь. Грустное настроение не покидало ее. Женщина остановилась и посмотрела на далекие сопки, занесенные снегом. Солнца не было. Оно скрывалось где-то за облаками, и серый рассеянный свет делал сопки угрюмыми. Все казалось чужим, неприветливым. Никому нет до нее дела.

Нина Георгиевна плакала над своей страшной жизнью, над светлым чувством, которое никогда не принесет ей счастья, а будет лежать на сердце мучительным грузом… Молодая женщина взяла себя в руки: дурные бабские слезы. Пожалеть себя захотелось.

Она повернула к посту и только сейчас обратила внимание, что окраины Ново-Мариинска опустели, Там, где еще недавно густо стояли яранги, был лишь истоптанный грязный снег, мусор, следы костров. Бродили бездомные собаки. Нина Георгиевна подумала, что приезжие чукчи откочевали в тундру, закончив свои дела.

В стороне, под высокой обрывистой стеной берега, стояла одинокая яранга. — Около нее никого не было. Яранга была ветхая. Из простого любопытства Нина Георгиевна заглянула в нее и отшатнулась. Слишком страшным показалось ей увиденное. У небольшого костра, над которым висел котел, сидели четверо. На их лицах толстым зеленоватым слоем лежала короста: неподвижные маски с узкими щелками для глаз и рта. По трем маленьким фигуркам она догадалась, что это дети, а четвертая — женщина, их мать.

Нина Георгиевна осторожно вошла в ярангу. Стараясь подавить в себе отвращение, полная жалости и желания помочь несчастным, она подошла к костру и присела.

— Давно у вас это? — Она тронула пальцем свое лицо. — Болит давно? — В яранге было тихо, женщина и дети молчали. Может, они немые и глухие, подумала Нина Георгиевна.

— Когда лицо такое стало?

— Гуси улетели, — едва двигая губами, ответила женщина. Слова разобрать было трудно. Очевидно, движение мускулов лица причиняло ей боль.

С осени, поняла Нина Георгиевна. Ее особенно угнетал вид детей. Они сидели, как старики, и только печальные глазенки, полные любопытства, жили на лице. Короста не позволяла им двигаться, играть, бегать, бороться, как это любят маленькие дети. Можно попробовать промывать их лица сулемой, думала Нина Георгиевна. — Возможно, что это простое заболевание кожи. Попытаюсь помочь беднягам.

— Я буду лечить, — сказала она решительно, — у вас лица снова будут чистые, как мое.

Чукчи уставились на красивую женщину с очень белой кожей, с добрыми глазами, струженными усталыми морщинками. Откуда она появилась? Почему она хочет вернуть им лица?

— Пойдем со мной, — позвала Нина Георгиевна самого маленького и протянула руку. Он испуганно шарахнулся от нее. Мать осторожно покачала головой:

— Ходить нельзя. Шаман сказал — духи велели сидеть нам.

Нина Георгиевна поняла, что ничего не добьется.

— Тогда я приду с сулемой сюда.

Она вышла из яранги и направилась к амбулатории, во чем ближе под ход ила, тем нерешительнее становились ее шаги. Нине Георгиевне не хотелось встречаться со Струковым. Расскажу о несчастных Михаилу Сергеевичу, и он прикажет Струкову лечить их. Нина Георгиевна повернула к ревкому, но поговорить с Мандриковым ей сразу не удалось. Он был занят.

Михаил Сергеевич просматривал документы, составленные продовольственной комиссией. Их принес Рыбин. Он сидел в стороне и нервно поглаживал колени. Из членов ревкома у Мандрикова были лишь Куркутский, Булат и Семен Гринчук. Остальные разошлись по делам. Никто не обращал внимания на Рыбина. А он от страха то обливался потом, то мерз. Ему казалось, что члены ревкома уже знают, что документы о запасах продовольствия он составил по указанию Бирича, и сейчас его поведут на расстрел.

— Скудные у нас запасы, — говорил Мандриков. Только-только до весны хватит.

— Может, урежем норму выдачи? — предложил Булат. — Тогда растянем подольше.

— Люди голодают, — возразил Мандриков. — Дети как призраки. Нет, нельзя уменьшать норму. Надо находить другой выход из положения.

— Забрать все продовольствие у коммерсантов! — как всегда громко, сказал Семен Гринчук. Его глаза на цыганистом лице горячо сверкнули. — Я еще до Переворота предлагал национализировать все товары у американцев, и, помню, ты меня поддержал, Михаил Сергеевич. Что же ждать? Или ты на попятную?

— При чем здесь на попятную! — Мандриков был недоволен Гринчуком. Всегда он со своими замечаниями торопится. — Национализацию товаров мы всегда успеем произвести. Сейчас это делать рано. Пока не будем портить отношения со Свенсоном. Нам свои коммерсанты много хлопот доставляют.

— В Ново-Мариинске есть склад продовольствия Малкова, — напомнил Булат.

— Я поставил на его охрану Волтера, — сообщил Мандриков. — После суда, над Малковым мы его конфискуем.

— И все же продовольствия мало! — вздохнул Гринчук и, взяв один из представленных Рыбиным документов, потряс им. — Мяса совсем нет! — Он Обернулся к Рыбину. — Неужели нет в складах мяса?

Рыбин вздрогнул. Вот оно, начинается. Ревкомовцы Отправятся в склады и начнут проверять выводы комиссии. Они сразу же обнаружат подлог. У Рыбина судорожно свело челюсти, Гринчук нетерпеливо крикнул:

— Чего мотаешься, как заведенный? Я о мясе спрашиваю!

— Нет, нет его, — едва выдавил из себя Рыбин, хотя мяса действительно не было. Лицо у Рыбина стало серым. Мандриков спросил его:

— Болеешь, что ли?!

— В… в складе прохватило… простудился. — Голос у Рыбина дрожал. Еще никогда он не страдал так, как сейчас.

— Я доволен твоей работой, — похвалил председатель ревкома: — Быстро и хорошо все сделали. Молодцы! А вот простудился ты зря. Иди домой. Возьми со склада немного спирта, выпей, натрись — и под одеяло. Поправишься.

Рыбин едва поднялся и, шаркая непослушными ногами, вышел из кабинета.

— Крепко он, кажется, заболел, — сочувственно произнес Мандриков и вернулся к делу. — Без мяса мы долго не протянем с остальными продуктами. Вот еще доказательство преступного правления колчаковцев. Не позаботились о запасах мяса…

— Зато Щетинин позаботился, — вспомнил Булат о многочисленных тушах в складе копей. — Там на всех хватит. Как это я забыл?

— Возьмем у шахтеров, — решил Мандриков, довольный найденным выходом. — Займись этим ты, Гринчук, и принимай склад, ты будешь его вахтером. — Он улыбнулся. — Нашим продовольственным комиссаром. Выводы комиссии Рыбина надо сообщить населению Ново-Мариинска.

В тот же день Семен Гринчук с караваном в десять нарт приехал на копи. Шахтеры были в копях и не видели, что делалось у склада, стоявшего за жилым бараком. Гринчук застал в бараке Галицкого, который еще был слаб и поэтому не работал. Тут же находились больные милиционеры и Малинкин. Он внимательно прислушивался к тому, что говорил Гринчук.

— Конечно, берите мясо, — согласился Галицкий. — У нас его много, да если было бы и меньше, то все равно поделились бы. — Он крикнул Малинкину: — Позови Бучека.

Малинкин, схватив палку, быстро заковылял к двери. Он спешил сообщить новость шахтерам. Он сейчас устроит ревкомовцам забаву. Пусть почешутся.

— Все еще хромает? — сказал Гринчук о Малинкине, когда за ним закрылась дверь. — Здорово же его помяли!

— Придуривается больше, — проворчал Галицкий. — Еще денек-другой подождем, да и в забой его двину. Обленился.

— Сам-то как? — участливо заглянул в бледное лицо товарища Гринчук. — Дорога-то тебя длинная ждет.

— На свежем воздухе скорее сил наберусь.

Малинкин подбежал к Бучеку, когда тот только что опрокинул тачку и остановился передохнуть.

— Галицкий тебя кличет, Гринчук приехал.

— Случилось что-нибудь? — забеспокоился Бучек.

— Может, — многозначительно произнес Малинкин. В его глазах были злые огоньки.

Бучек не обратил внимания на ответ Малинкина и поспешил в барак. Маленький, толстый, он, казалось, катился по истоптанному снегу.

Когда Бучек, позвав Харлова, скрылся с ним за бараком, Малинкин, забыв о хромоте, подбежал к Кулемину и что-то ему зашептал. Тот быстро исчез в шахте, Малинкин ожидающе смотрел на каждого, кто появлялся из шахты. Показался Перепечко. Услышав свое имя, оглянулся. Малинкин поманил его пальцем. Перепечко подошел к нему и заорал:

— Чего ты, хромая кляча, меня пальцем манишь, как б… последнюю?

Перепечко, убедившись, что, не работая, он не получит есть, старательно вывозил уголь, но каждая тачка прибавляла ненависти к ревкому. Колчаковец оброс. Глаза его были воспалены. Каждую ночь Перепечко пил с Биричем и Соколовым. Водку им от Толстой Катьки тайком доставлял Кулемин.

Колчаковцы не шумели и не буянили, поэтому на них не обращали внимания, как и на то, что они все время шепчутся с Кулеминым и Малинкиным. С утра Перепечко еще не опохмелялся и был не в настроении. Он тяжелым взглядом уставился на Малинкина.

— Выкладывай, не юли! — потребовал Перепечко. — Что гад вынюхал? Или опять будешь за свои сплетни деньги клянчить?

— Я для общего блага, — Малинкин опасливо отстранился от Перепечко. — Ревкомовцы за мясом приехали…

— А мне какое дело! — Перепечко выругался. — Об этих сволочах и слышать не хочу.

— Шахтерское мясцо. — Малинкин досадовал на несообразительность Перепечко. — Могут сами голодать по милости ревкома.

— А ты шустр, — Перепечко понял мысль Малинкина. — Выкладывай подробно.

Перепечко слушал его, сворачивая папиросу.

— Черт, поздно сейчас что-нибудь сделать. — Он прищурил левый глаз. — Но попытаемся… — Он взглянул на Малинкина. — Оружие есть у ревкомовцев?

— Не видел, — признался Малинкин.

— Есть или нет? — раздраженно спросил Перепечко. — Балда! Ты только деньги видишь.

Малинкин пожал плечами. Перепечко жадно затянулся несколько раз и бросил папиросу на снег, припорошенный угольной пылью. — Пошепчи-ка угольщикам, что ревкомовцы все мясо увозят, а они Останутся с кукишем. — Перепечко сунул фигу в лицо Малинкину. — Будут голодать. Шепни, что ревкомовцы мясо продадут, а доход в карман положат.

— Я уже Кулемину… — начал Малинкин, но Перепечко толкнул его в плечо:

— Твоему дружку не каждый дурак поверит. Ты давай сам. Я… — Перепечко не договорил о себе. — Пусть шахтеры не дают мяса ревкомовцам. Понятно? Не давать — и только, а то сами околеют с голода.

Они расстались. Уже половина нарт была загружена оленьими тушами, когда до склада донесся многоголосый шум, выкрики.

Гринчук, привязывавший с каюром и Харловым тушу к нартам, поднял голову, прислушался. Прекратили работу и остальные. Из склада вышел Бучек, Гринчук сказал ему:

— Кажется, толпа сюда бежит?

— Что это? — в дверях показался Галицкий с листом бумаги. Он записывал количество взятых туш.

Каюры беспокойно затоптались у нарт. Члены ревкома переглянулись. Гринчук проверил, в кармане ли револьвер. Бучек это заметил.

— Ты не вздумай его вытаскивать. — Он уже понял, это к складу бегут шахтеры. — Эх, оплошку допустили мы. Надо было…

О какой ошибке он хотел сказать, Гринчук не услышал. Из-за барака выбежала толпа шахтеров, У многих в руках кирки, лопаты. Размахивая ими, угольщики кричали, ругались. Они тесным кольцом окружили нарты. Казалось, мгновение — и они ринутся на членов ревкома, на каюров, упряжки и подомнут их под себя, уничтожат. Бучек оценил момент и, вскочив на нарту, закричал:

— Что случилось?

Его голоса не было слышно. Брань, угрозы. Колчаковцы стояли поодаль и наблюдали за происходящим. Бучек замахал руками, требуя тишины.

— Товарищи… объясню… порядок…

Спокойствие членов ревкома несколько остудило пыл угольщиков. Кое-кто еще поносил ревком, угрожал расправой, но шахтеры хотели услышать объяснения Бучека. Они верили ему. Знали, что он всегда правдив, честен и прям. Кто-то уже торопил его:

— Говори, Василий!

— Куда мясо берете?

— Почему без спроса?

Бучек поднял руку, и стало совсем тихо. Он шумно вздохнул и улыбнулся:

— Уф-ф! Ну и жару нагнали вы на меня, дружки-шахтеры. Как увидел, что лопатами да обушками помахиваете, так решил: пришел мой конец. Пожалел, что завещание о наследстве не составил. Кому же мои капиталы достанутся?

Послышался смех. Кто-то дружелюбно ответил:

— Мне твой капитал не надо. Своих не сосчитаю.

— Ты зубы не заговаривай, — выкрикнули зло. — Ты, Бучек, зачем наше мясо грузил? По какому праву?.

— Ревком решил, — ответил Бучек и понял, что допустил ошибку. Его слова не понравились. Шахтеры закричали:

— Какое право ревком на наше мясо имеет? На чужой каравай рта не разевай! Стащить хотели!

— Да не орите! — сердито потребовал Бучек. Раскудахтались, как бабы, у которых ума и на цыпленка не хватит! Слушайте и ворочайте своими мозгами. Кто из вас не знает, что в Ново-Мариинске голодно? Там нет и фунта мяса…

— А нам какое дело? Наше мясо. Не давай его, робя!

Чьи-то руки ухватились за туши, погруженные на нарту, потянули их. Гринчук вдруг пронзительно, закричал:

— Не трога-й-й-й!

Голос у него был звонкий. Он оказался на нарте.

— Какие же вы пролетарии, если не хотите поделиться куском с детьми, со стариками, и… — У него сорвался голос, но Бучек продолжал: — Вы сами свергли колчаковцев, потому что житья вам не было человеческого. Вы пошли за правду, за справедливость, чтобы всем жилось хорошо, сытно. Вам сейчас как платят за уголь? Хорошо?

— Ну, терпимо.

— Товары по терпимым ценам берете? — продолжал допрашивать Бучек.

— Знаем это, — отозвались в толпе. — Ты о мясе…

— Неужели вы бы могли набивать животы мясом, когда рядом умирали бы от голода люди? — спрашивал Бучек. — Не верю. Рабочий человек всегда со своим братом-бедняком поделится.

— Это верно, — голоса подобрели. — А средь нас пошел слушок, что заморить нас голодом хочет ревком.

— Этот слушок пустили те, кому ревком как рыбья кость в горле, — Бучек уже был спокоен. Он видел, что шахтеры одумались и многим было стыдно. — Мяса у вас здесь много, и вам его хватит до лета. А там, — Бучек указал в сторону Ново-Мариинска, — мяса нет. Неужели вы не поделитесь, не поможете?..

— Поделиться — дело другое, — согласился кто-то. — А вот почему тайком мясо брали? Хотели скрыть от нас?

Шахтеры опять зашумели. Вопрос товарища обвинял ревком, Бучека, в обмане, Ему опять с трудом удалось добиться, тишины:

— Кто-то вашу голову морочит. Галицкий, ну-ка скажи, как было дело.

Бледный, узколицый Галицкий сменил Гринчука. Тот спрыгнул о нарты и держался за горло. Оно болело, и он не мог произнести и одного слова. Галицкий заговорил тихо, но его слушали внимательно. Все знали, как издевались над ним колчаковцы.

— Гринчук сказал мне о мясе для Ново-Мариинска при Малинкине. Он может это подтвердить. Где он?

Шахтеры оглядывались, отыскивали Малинкина. Послышались возгласы:

— Куд-да ты? Вот он! Ну, иди, говори!

Шахтеры вытолкнули вперед Малинкина. Он испуганно втянул в плечи голову и стоял, опираясь на палку. Галицкий нагнулся к нему:

— Слышал ты, как я с Гринчуком говорил о мясе?

— Нет, — затряс головой Малинкин. — Ничего я не слышал. Ты меня послал за Бучеком, и я…

— Откуда же, ты узнал, что мясо грузят и хотят увезти? — спросил какой-то шахтер. — Ты же мне так говорил.

— И мне! — подтвердили голоса. — Говорил! Шептал! Да и Кулемин! Да и другие.

— Плохо говорил! — выступил вперед Евтуга. — Плохо говорил!

— Морду ему набить! — замахнулся кто-то. — Он воду мутит.

— Подождите морду лупцевать. Малинкин общий интерес соблюдал, — встал на защиту Малинкина угрюмого вида угольщик. — Как же нам знать, сколько вы мяса забрали?

Шахтеры вновь насторожились. Галицкий поднял над головой лист бумаги.

— Вот документ, который мы составили. В нем точно указано, сколько мяса взято из склада.

— Ну, ты, влазь сюда, — пригласил Бучек угрюмого защитника Малинкина.

— Чего я там не видел? — насупился тот.

— Иди, иди, — настаивали шахтеры.

Он встал на нарту и почувствовал себя очень неловко. Шахтеры с интересом следили, что же произойдет дальше. Бучек с нескрываемой насмешкой попросил Малинкина:

— Будь другом, посчитай, сколько на нартах туш.

Малинкин неохотно повиновался:

— Семь с половиной!

— Слышите, Малинкин насчитал семь с половиной туш, — громче повторил Бучек. Он обратился к угрюмому шахтеру. — А ты вот прочти.

Бучек передал шахтеру лист Галицкого, и тот долго в него смотрел, шевелил губами. Угольщики потеряли терпение:

— Читай! Грамотей! Доллары и бутылки с водкой можешь считать, а здесь кишка тонка?

— Семь с половиной туш записано, — неожиданно гаркнул рассерженный шахтер и погрозил огромным кулаком Малинкину: — Сгинь, падла. Сам тебе морду сворочу.

Малинкин проворно юркнул в толпу. Шахтеры весело смеялись. Бучек остался на нарте один.

— Ревком — ваша власть и на обман никогда не пойдет Я виноват, что не собрал вас и не сказал о решении ревкома, Меня и казните.

— Да что там. Ладно, Мы тоже виноваты, — загалдели шахтеры. — Не разобрались, что к чему, и сразу же за лопаты. А все этот Малинкин.

Бучек увидел, как колчаковцы скрылись за бараком, убежал туда и Малинкин. Шахтеры не расходились.

— Помните, товарищи, к нам приезжал коммунист, старый рабочий? Так его нет в живых. Коммерсант Малков убил его…

В молчаливом гневе слушали шахтеры Бучека. Их руки сжимали ручки лопат и обушков. Люди дышали ненавистью, и Бучек чувствовал, какая сила идет от этих людей.

…В Ново-Мариинск все нарты возвращались с мясом. Погрузить его помогли шахтеры.

2

Учватов очень перепугался, когда к нему вечером пришел Кулик и сообщил, что Бирич хочет его видеть. От волнения его угреватый лоб сразу же взмок, Учватов, заглядывая через плечо Кулика, шептал:

— Тише! Тише!

Кулик попытался успокоить его:

— Я один. Никто не видел меня, как я к вам подходил.

— Что надо? Зачем ко мне пришел?

Кулик передал приглашение Бирича и ушел, а Учватов, сжав короткие с толстыми пальцами руки, заметался по квартире. Жена и двое маленьких дочерей уже спали. Учватов лихорадочно обдумывал приглашение Бирича. Зачем он понадобился коммерсанту именно сегодня ночью? С самого переворота они словно забыли о его существовании, и Учватов с болью и злостью думал о том, что нужен был им только как начальник станции.

Переворот и рухнувшие мечты о богатстве, о власти потрясли Учватова. Цель, ради которой он заискивал перед сильными, исчезла. Он был ошеломлен, когда ревкомовцы перевели его из начальников в рядовые телеграфисты, произвели обыск, забрали оружие и спирт. Расстрел Громова и других колчаковцев вызвал у Учватова нервное расстройство. За ним по пятам ходил страх. Учватов лебезил перед Титовым и Фесенко и готов был на все, лишь бы его не трогали.

В то же время в душе тлел огонек надежды. Учватов трезво оценивал обстановку. На Камчатке, в Приморье, в Якутии — колчаковцы. Да и в Анадырском уезде большевики захватили власть только здесь, а Ново-Мариинске. Против них коммерсанты и американцы.

В Петропавловске и Владивостоке знают о перевороте в Ново-Мариинске и обязательно с началом навигации пришлют войска и уничтожат ревком. А до весны далеко. Многое может случиться. Учватов поклялся вести себя так, чтобы не дать ревкомовцам ни малейшего повода для недовольства. Он должен дождаться весны. А когда прибудут колчаковские войска, он покажет себя. Он сам поставит к стенке Титова и Фесенко. Оставаясь один, он рисовал картины будущей расправы над ревкомовцами. Так он собрался жить тихо и незаметно до прибытия колчаковцев, и вдруг это приглашение Бирича. Оно ломало все его планы.

— Что делать? Что делать? — шептал Учватов, не находя себе места.

Зачем он понадобился коммерсанту, да еще ночью? Значит, Бирич не хочет, чтобы кто-нибудь его видел. У Учватова разыгралось воображение. Огонек надежды вспыхнул ярче, но тут же потух. Что может сейчас сделать Бирич прошв ревкома? Ничего. Но и не пойти нельзя. После Бирич может ему отомстить.

Учватов крался по ночному Ново-Мариинску, У него замирало сердце при каждом подозрительном шуме.

Бирич встретил его так, словно ничего в Ново-Мариинске и в их судьбах не произошло, а осталось так же, как было в тот день, когда он принес телеграмму о назначений Громова новым начальником Анадырского управления. В кухне был и Кулик. Он ужинал.

— Рад видеть вас, Иван Захарович, рад, очень рад, — приветствовал его Бирич, скрывая изумление.

Бывшего начальника радиотелеграфной станций трудно было узнать. Обычно приглаженные и тщательно расчесанные на пробор волосы были спутаны и уже не отливали чернотой. Лицо и угреватый лоб в пятнах. Глаза мечутся от страха. Да и одет Учватов был неопрятно.

— Давненько мы с вами не виделись, — продолжал Бирич, приглядываясь к Учватову. — Соскучился по вас, вот и решил побеспокоить.

Он пропустил вперед Учватова и незаметно кивнул Кулику. Тот отложил вилку, стал одеваться.

Убедившись, что у Бирича никого нет, Учватов несколько успокоился. Груня подала обильный ужин, и он с жадностью набросился на еду. Он хватал большие куски и, не жуя, глотал, давился, сопел и все ел, ел.

Павел Георгиевич говорил о погоде, о перспективах охоты. Из кухни донесся стук двери, мужские голоса. Учватов замер с полуоткрытым ртом. Бирич с насмешкой смотрел на него.

— Не угадаете, кто это пришел?

Из рук выпала вилка и, ударившись о тарелку, отбила край. Учватов остановившимися глазами смотрел на Струкова. Бывший начальник колчаковской милиции, а на самом деле тайный большевик Струков застал его у Бирича. Он не мог двинуть даже губами и ответить на приветствие Струкова, для которого встреча с Учватовым у Бирича была также неожиданна.

Павел Георгиевич решил убить сразу двух зайцев: выполнить просьбу Струкова о встрече с Учватовым и узнать, зачем телеграфист понадобился ему, а также по возможности привлечь их на свою сторону.

— Вы хотели встретиться с Иваном Захаровичем, — обратился Бирич к Струкову. — Он к вашим услугам. Я вас пригласил ко мне, потому что Иван Захарович неважно себя чувствует.

«Как бы Учватов сейчас не скончался от разрыва сердца», — подумал Бирич, с беспокойством следя за телеграфистом.

Струков быстро оценил обстановку: хитер Бирич. Ну что же, он первый открывает карты. Тем лучше. Струков сел за стол и, положив себе на тарелку закуску, поднял рюмку:

— За нашу первую встречу, за то, чтобы ни одна капля не пролилась за край.

Будем встречаться еще и все держать в секрете, перевел для себя Бирич. Рюмка так дрожала в руке Учватова, что он придерживал ее второй рукой. Выпили, Струков неторопливо закусил и обратился к Учватову:

— Что передает Владивосток, Петропавловск? С кем наша радиотелеграфная станция держит связь?

Вопрос был задан спокойно, словно в Ново-Мариинске не было переворота, а Струков по-прежнему начальник милиции и Учватов начальник станции.

Учватов вздрогнул. Большевик у коммерсанта расспрашивает его о работе станции. Ревком взял с нею расписку, что он будет в секрете держать все, что передаст или примет станция.

— Что же вы молчите? — уже требовательно спросил Струков. — Здесь друзья. Можно доверять друг другу.

Учватов с трудом прожевал кусок. Бирич подбодрил его:

— Ну, Иван Захарович, смелее!

— На-а-м от-от-вечает толь-толь… только Охотск, — заикаясь, произнес Учватов.

«Что я делаю?» — с отчаянием, от которого хотелось по-собачьи завыть, думал Учватов, но у него не было сил сопротивляться Струкову, и он рассказал все, что знал, сообщил, в какие часы он держит связь, и добавил, что ревкомовцы довольны его работой.

— Вы даже гордитесь их похвалой, — усмехнулся Струков.

— А разве это плохо? — испугался Учватов.

— Пожалуй, даже великолепно, — Струков был спокоен. — Это нам пригодится. Вы будете нашим человеком на станции, — тоном, не допускающим возражений, сказал Струков и, не обращая внимания на отчаяние Учватова и любопытство Бирича, продолжал: — Все, что будут большевики получать или передавать, вы должны сообщать нам.

— Все… вам? — Учватов проговорил это со стоном.

— Да, да, — резко подтвердил Струков. — Если будет радиотелеграмма обо мне, то немедленно сообщите. Ревком обо мне что-нибудь передавал в Охотск?

— Да, для Владивостока, — кивнул Учватов.

— Что? — Струков напрягся.

— Просят подпольный комитет проверить все о вас. — Он чувствовал, что каждое новое слово затягивает петлю на шее. — Владивосток не держит связи с Охотском.

— Там тоже бандиты захватили власть, — вздохнул Струков. — Но это временно, как и здесь. Соблюдайте осторожность. Вас будут навещать… — Он посмотрел на Бирича. Тот кивнул: — Кулик. Когда потребуется, то мы вас известим, — объяснял Струков. — А сейчас вы, очевидно, торопитесь домой?

— А? Что? — Учватов понял, что связан по рукам и ногам. Уже не придется спокойно ожидать колчаковцев. Он посмотрел на Струкова и только сейчас осознал смысл его слов. Суетливо выскочил из-за стола.

— Конечно… домой… пойду…

Что Струков большевик и помилован ревкомом, об этом Учватов вспомнил дома. Он пришел к выводу, что против ревкома готовится заговор и в нем нуждаются те, кто с Биричем и со Струковым. Вновь затрепыхался огонек надежды и уже не слабел, а разгорался, давая Учватову силы и некоторое спокойствие.

Об этом же говорили, оставшись вдвоем, Бирич и Струков.

— Я восхищен вашей смелостью, — с уважением признался Бирич. — Так откровенно и прямо говорить с этим трусом…

— Учватов не только трус, — с презрением сказал Струков. — Он еще и жаден на деньги. Он неудачник, а раз это так, то он завистлив, а отсюда способен на любую подлость, преступление. Он знает, что при ревкоме ему нечего ждать в будущем. При другой власти, рядом с вами, со мной он может разбогатеть. Я уверен, что сейчас Учватов уже дрожит и подсчитывает барыши за свои услуги. Это, между прочим, небольшой психологический экскурс. Для этой беседы с ним вы меня и пригласили? — Струков посмотрел в упор на Бирича. — Я, конечно, могу вас передать в ревком за намерение, попытку…

— Вы этого не сделаете, — спокойно ответил Бирич.

— Почему? — Струков с интересом следил за выражением лица коммерсанта.

— Потому что вы не большевик, за которого себя выдаете. — Бирич выбрал из блюда кусочек маринованной кеты. — И боитесь, что, прежде чем ревком будет уничтожен, большевики сумеют раскрыть ваш обман и вам грозит участь Громова. Вот почему вы добивались встречи с Учватовым.

— Совершенно верно, — улыбнулся Струков. — Хотя я и пользуюсь доверием у Мандрикова, но это до поры, до времени.

— Трудно ждать, что кто-то освободит нас от ревкома.

— Не трудно, а нельзя, — поправил Струков. — Складываются благоприятные обстоятельства. Четверо ревкомовцев уезжают в Усть-Белую. Если бы у нас были верные люди.

— Они есть, — Бирич отложил вилку и негромко заговорил…

Голос Бирича звучал ровно, но Груня из кухни не могла разобрать ни слова. Толстая дверь отделяла столовую. Кулик ушел следом за Учватовым. В этой ночной встрече было что-то тайное, тревожащее старую чуванку. Может, молодого Бирича хотят выпустить. Тогда не жди хорошего, думала Груня и беспокоилась за Елену Дмитриевну.

Груня радовалась за свою прежнюю молодую хозяйку и ее любовь к Мандрикову, Ей не нравился вечно пьяный Трифон. Если он придет домой, — размышляла Груня, — большая беда может быть. Он жену потребует назад. Плохо будет хозяйке, плохо будет Мандрикову. Груня не хотела, чтобы молодой Бирич снова стал мужем Елены Дмитриевны, и решила ее предупредить. Так она уснула и не слышала, когда ушел Струков.

Рано утром, когда Павел Георгиевич, засидевшись со Струковым почти до самого рассвета, еще спал, Груня побежала к Елене Дмитриевне.

…Мандриков с Еленой и Ниной Георгиевной завтракали. Накануне он вернулся поздно, и Нина Георгиевна перенесла свой разговор о больных чукчах на утро. Промолчала и о домашних делах Елена.

— Прошу вашей помощи! — Нина Георгиевна рассказала Мандрикову о том, что увидела в яранге на берегу залива.

— Сейчас же пошлю туда Струкова, — пообещал Михаил Сергеевич. — Ему в амбулатории скучно сидеть. Может, больных поместить к нему?

— Они не пойдут. Им шаман запретил выходить из яранги.

Нине Георгиевне Стало грустно. Опять она в стороне от дела, которое, нашла, К больным чукчам пойдет Струков и, конечно, лечить будет без охоты, а лишь кое-как. Вот если бы у нее были лекарства, то она…

— Не посылайте Струкова. Пусть он мне даст лекарства, аптечку. Я сама пойду к чукчам. Заодно обойду и другие семьи. Я очень хочу.

— Хорошая мысль.

Предложение Нины Георгиевны понравилось Мандрикову. Он внимательно посмотрел на молодую женщину. В ней было что-то новое, светлое. Не знал Мандриков, что это была любовь.

Тон Нины Георгиевны заставил Елену Дмитриевну насторожиться. В ее голосе звучало волнение. Она перевела взгляд на Мандрикова, и ей показалось, что он несколько отчужденно посмотрел на нее.

Просьба Нины Георгиевны заставила Мандрикова подумать о жене: почему бы и ей не найти себе дело. Ведь скучно весь день Блэком заниматься. Пошла бы вместе с Ниной Георгиевной. Михаил Сергеевич уже хотел предложить это, но она заговорила раньше:

— Для всех ты, Михаил, готов сделать хорошее, а вот о жене не хочешь позаботиться. Посмотри, — она протянула руку. Ладонь перечеркивала царапина. — Видишь, это я вчера поранилась, когда печку топила.

Мандриков рассмотрел царапину и засмеялся:

— Сие не угрожает жизни, но впредь надо быть осторожнее.

Елена Дмитриевна вырвала руку:

— Тебе смешно! — Она сердилась. — Я хочу, чтобы у нас была прислуга.

Мандриков засмеялся еще громче:

— У председателя ревкома прислуга! Да это же чистейшая эксплуатация.

— А это не эксплуатация, если я заменяю прислугу. — Красивое лицо Елены стало злым. — Неужели ты хочешь меня превратить в кухарку, которая для тебя будет…

— Подожди, подожди. — Михаила Сергеевича не покидало хорошее настроение, и он не замечал раздражения Елены. — Ты не кухарка и не прислуга. Ты моя жена, моя дорогая жена, — Мандриков с нежностью и любовью смотрел на нее и не видел, сколько боли и отчаяния отразилось на лице Нины Георгиевны. — Все, что ты делаешь, — это только для нас с тобой.

— Пойми ты, Михаил, — воскликнула Елена и встала из-за стола. — Я не могу вот здесь… — Она с ненавистью оглядела комнату. С разметавшейся копной рыжих волос она стала еще красивее.

Мандриков не догадывался, что Елену тяготили мелкие неудобства, которых она не ощущала в доме Бирича. Он думал, что она скучает.

— Понимаю, понимаю, что тебе тут скучно. Может быть, ты вместе с Ниной Георгиевной пойдешь к…

— Грязным чукчам? — протянула изумленно Елена и затряслась в издевательском смехе.

Мандриков и Нина Георгиевна с удивлением на нее смотрели, а она сквозь смех продолжала говорить:

— Может… ха-ха-ха… нянчить их сопливых… о-х-ха… ха… младенцев… ты… ты… смешон, идеалист.

— Замолчи, Елена!

Только сейчас он понял, что она все говорила серьезно. Его Елена, любовь к которой так трудно ему далась, которая так мечтала о новой жизни, такое говорит.

— Прошу тебя, подумай, что ты говоришь, Лена!

«Зачем ты просишь ее? — хотелось крикнуть Нине Георгиевне. — Она же не поймет. Она пришла к тебе от безделья, ради развлечения».

В этот момент и вошла Груня:

— Где молодой Бирич? Ушел домой?

— Груня! — Елена бросилась к ней.

Мандриков строго спросил ее:

— Почему ты о молодом Бириче говоришь? Он же на копях.

— Домой должен прийти, — убежденно сказала Груня. — Струков к нам приходил…

— Когда? — Мандриков почувствовал беспокойство.

— Нынче ночью.

Она рассказала, как к Биричу приходил Струков, и не упомянула об Учватове. Ведь он не имел отношения к Елене.

Слова прислуги Бирича встревожили Мандрикова. Появление Струкова ночью в доме коммерсанта было более чем подозрительно. Мандриков ушел, оставив Елену раздраженной и обиженной.

Он не хочет заботиться о ней, он высмеял ее на глазах у Нины Георгиевны и даже предлагал ей лечить чукчей. Это же издевательство. Той, ведите ли, нравится возиться с грязными туземцами, так и она должна. Нет, не бывать этому. Она не простит Михаилу, заставит его пожалеть о сказанном. Трифон не смел даже взглядом обидеть ее.

Впервые Елена Дмитриевна подумала о бывшем муже с некоторой теплотой. Она вспомнила о словах Груни. Очевидно, Трифон сбежит с копей. Об этом ночью говорили Бирич со Струковым. Вон как Михаил стремительно убежал. За побег с копей могут Трифона расстрелять. От ревкомовцев и Михаила всего можно ожидать, если он посылает ее нянчить чукчей. Елене стало жаль Трифона.

Но не жалость, а желание отомстить Мандрикову за его оскорбительное предложение толкнуло Елену Дмитриевну в амбулаторию, Струков был удивлен, когда открыл дверь и увидел Елену Дмитриевну.

— Ночью были у Павла Георгиевича? Трифон должен сбежать с копей?

— О Трифоне я не знаю, — Струков был поражен, что жена Мандрикова прибежала к нему и что она знает о его посещении Бирича.

— Дура прислуга разболтала, — не слушая Струкова, продолжала Елена. — Михаил… Мандриков арестует Трифона и может его расстрелять. А я не хочу!

Елена Дмитриевна сама не понимала, что делает. Струков сразу оценил надвигающуюся опасность. Он не стал выяснять подробности. Для этого у него не было времени.

— Немедленно возвращайтесь домой! Как вы посмели сюда прийти и выдавать секреты?

— Предупредите Трифона. Я не могу идти к Биричам, чтобы… — От крика Струкова Елена отрезвела. Она поняла, что предала Мандрикова.

Струков, прихватив сумку с лекарствами, быстро зашагал к Биричу. Павел Георгиевич еще был в постели.

— Что произошло? — Бирич был удивлен. — Что случилось?

— Лежите! Вы больны! Вы меня ночью вызывали из-за сильных болей в сердце. Я вам давал капли, а сейчас зашел проведать.

— Да объясните же, что все это значит, — потребовал Бирич.

Струков рассказал.

…Мандриков ожидающе смотрел на членов ревкома. Он только что передал им все, что услышал от Груни.

— Арестовать эту белогвардейскую сволочь! — яростно воскликнул Гринчук. — Обманул он нас.

— Арестовать! — поддержал Август Мартынович. Для него не была большой неожиданностью встреча Струкова с коммерсантом. Он не верил Струкову.

— Сюда его надо, — предложил Булат. — А там будет видно.

Мандриков послал Мохова и Оттыргина за Струковым.

— Дела-а, — протянул Клещин. — То шум на копях, то ночью большевик с коммерсантом нюхается.

— Струков не большевик, — резко сказал Берзин.

Мандриков хотел возразить ему, посоветовать не торопиться с выводами, но промолчал. Он считал себя в чем-то виноватым.

Берзин сказал:

— Сдача оружия прекратилась. — И все поняли, о чем он думает. — Надо, чтобы торговцы дали списки ружей и патронов. Мы должны знать, кто и чем вооружен.

— Прав Август Мартынович, — тихо проговорил Титов. — Сейчас все улыбаются нам, а за спиной, наверное, кулаки трут.

— Правду говоришь, — Мальсагов вытянул вперед руки. — Почему чукчи бежали в одну ночь из поста? Почему? Кто-то сказал им плохое о ревкоме? Кто?

— Мы должны быть готовы ко всему. — Берзин, все еще не оправившись от недавнего кровотечения, говорил, не напрягая голоса. — Мы уедем пятеро. Вас мало останется. Надо поставить часовых на радиостанции.

— Эх, было бы у нас хоть два пулемета! — вздохнул Клещин и вспомнил, как он с Берзиным был в Приморье. — Великая вещь пулемет.

— От кого будешь ими защищаться? — недовольно, сказал Мандриков.

— Всякое может быть — вступился за Клещина Булат. — Всем коммерсантам мы не по вкусу, да я и американцам не верю.

— Лампе смирный, — засмеялся Мальсагов.

— В тихом омуте черти водятся, — напомнил Тиров пословицу.

— Что есть омут, черти? — Волтер не понял Титова. Мандриков ему пояснил.

— А пулеметы можно сделать, — неожиданно заявил Фесенко.

Все повернулись к нему. Игнат видел, что ему не верят.

— Честное слово, можно сделать.

— Из твоей?.. — деловито осведомился Гринчук. — Гороху больше ешь.

Все засмеялись.

— У нас есть десять автоматических ружей «Ремингтон». — Фесенко обиделся, что над ним смеются, но упрямо доказывал свое: — Чего зубы продаете? Можно сделать пулеметы!

— Тише, — попросил Берзин. — Его заинтересовали слова Фесенко. — Говори, Игнат.

Фесенко тряхнул своим чубом.

— Можно из этих ружей пулеметы сделать! Можно, мы с Волтером уже прикидывали. Кажется, получится!

— Если кажется, то перекрестись, — насмешливо посоветовал Гринчук. Он не верил в затею Фесенко.

— Ты будешь креститься тогда, когда тебя колчаковцы к стенке поставят пули глотать, — огрызнулся Фесенко.

Волтер, прислушавшись к спору, понял, о чем идет речь, и встал. Мешая русские и английские слова, он говорил:

— Фешенкофф… ай[9]… делать пу-пу-пу. — Он поднял руки. — Ошен хорошо пу-пу-пу… «Ремингтон»… есть вэри гуд!

Глаза Аренса, много повидавшие на своем веку, перебегали с одного члена ревкома на другого. Ему очень хотелось, чтобы они поверили в то, что сказал Фесенко и что он, Волтер, считает осуществимым. Будет очень трудно переделать автоматическое ружье в подобие пулемета, но это можно, и тогда его товарищи будут хорошо вооружены. Его товарищи. Аренс с любовью, гордостью и благодарностью смотрел на ревкомовцев. Все они такие разные, но все они очень близки ему, они его братья. Он, Волтер, делает с ними революцию в России, помогает установить царство свободы и счастье трудового народа. Аренс волнуется, но ревкомовцы уже согласны, улыбаются.

— Так и делай, Аренс. — Мандриков похлопал его по плечу. — За какой срок ты справишься с работой?

Волтер прикидывает время, уверенно говорит:

— К весне все десять пулеметов будут готовы.

— О кэй! — Мандриков по-товарищески подмигивает Волтеру, но у самого неспокойно на сердце.

Уже прошло много времени. Пора бы Мохову к Оттыргину привести Струкова. Почему они задерживаются? И, чтобы скрыть свое беспокойство, он рассказывает о намерении Нины Георгиевны лечить больных чукчей.

— Золотое у нее сердце, — говорит Гринчук. — Не гнушается людьми.

— Чукчи не захотят у нее лечиться, — замечает Титов. — Они шаманом запуганы.

— Я помогу. — Куркутский после поединка с шаманом: готов снова ринуться в бой…

— Своих бы докторов из чукчей сделать, — мечтательно говорит Булат.

— Хватил, — усмехнулся Гринчук. — Они еще своего имени в святцах не читают.

— Будут, — с глубокой, убежденностью заговорил Мандриков и укорил Гринчука: — Какой ты революционер, если не веришь, что у чукчей свои доктора будут? Вот для того мы с тобой тут и находимся, чтобы чукчи не в святцах имя свое читали, а в книгах, которые напишут, в своих газетах, которые сами будут печатать. — Мандриков размечтался: — Города тут будут с высокими домами, и будут жить в них чукчи и сидеть за столами, и есть вилкой. Дороги по тундре пройдут, заводы в небо трубами уставятся, дета, в садах будут бегать, а сады зеленой листвой зашумят и…

Дверь распахнулась, и вошел Струков в сопровождении Мохова и Оттыргина. Ревкомовцы, увлеченные мечтой Мандрикова, вернулись к действительности, суровой и тяжелой. Струков держал в руках сумку. Он заметно волновался.

— Что случилось, товарищи? — начал он, но Гринчук оборвал его:

— Помолчи!

— Почему задержались? — спросил Мандриков Мохова.

— Подошли к амбулатории, а на дверях записка…

Мохов достал из кармана мятый клочок бумаги и протянул ее Мандрикову.

Михаил Сергеевич расправил и прочитал:

— «Ушел к Биричу. Если нужен, идите к нему. Струков».

— Что это значит? — Мандриков указал на клочок бумаги. — Зачем вы ходили к Биричу?

— Ночью у него был сердечный приступ. А утром я ходил больного проведать. Вот и оставил записку.

— Бирич здоров, как морж, — сказал Фесенко. — Я его вчера видел. Прогуливался.

— Сердце сдает неожиданно. — Струков был уже спокойнее. — Я, как врач, не мог отказать в помощи даже врагу, каким считаю Бирича.

Лжет, Берзина к этому выводу привели последние слова Струкова. Он слишком торопился убедить членов ревкома в необходимости посещения Бирича.

Обвинить Струкова в чем-нибудь Мандриков и его товарищи не могли, но у каждого зародилось сомнение в его искренности. Михаил Сергеевич вспомнил, все, что говорил Берзин о Струкове. Сейчас он чувствовал, как был прав Август. Мандрикову было тяжело отказаться от своей прежней позиции доверия к Струкову и его защиты — внешне это будет походить на признание своей ошибки, — но Михаил Сергеевич понимал, что был неправ. Ревкомовцы ждали.

— По соображениям политического характера, — Мандриков отчетливо и раздельно произносил каждое слово, — революционный комитет Анадырского Совета рабочих депутатов постановляет. — Михаил Сергеевич замолчал и взглянул на Берзина: «Не ошибусь, Август?», и, обратившись к Струкову, закончил: — Немедленно удалить вас из поста Ново-Мариинска на народные угольные шахты. Труд будет оплачиваться.

— Правильно! Нечего здесь воду мутить! — одобрили ревкомовцы. — Среди шахтеров пусть поживет, покажет, что он наш. Пусть шахтеров лечит, а не коммерсантов.

— К часу дня будьте на шахте, — добавил Мандриков. — У вас есть вопросы?

«Легко отделался», — подумал Струков.

— Какие у меня могут быть вопросы? Я, как большевик, подчиняюсь решению ревкома и, кроме того, считаю его правильным из-за сложившейся ситуации.

Со стороны казалось, что Струков совершенно искренен. У Мандрикова мелькнула жалостливая мысль: а не напрасно мы его подозреваем? Но он тут же прогнал ее и уже хотел предложить Струкову покинуть ревком, как тот сказал:

— Я очень прошу вас, товарищи, запросить обо мне подпольный комитет партии во Владивостоке, товарища Романа, чтобы рассеялись некоторые недоразумения.

— Мы учтем вашу просьбу, — кивнул Мандриков и сказал Мохову и Оттыргину:

— Вместе на шахту съездите.

Струков направился к двери. Ему хотелось скорее уйти, но он сдерживал себя и шел, опустив голову. Когда за Струковым закрылась дверь, Мальсагов пошутил:

— Был доктор — нет доктора, Бирич совсем на нас обидится.

— Есть у нас доктор! — воскликнул Мандриков, вспомнив о Нине Георгиевне. — У нее, может быть, не так много знаний, но желания…

— Ты о Нине Георгиевне? — догадался Берзин. — Очень правильно.

— Какой же она доктор? — разочарованно протянул Гринчук.

— Настоящий, — вступился за Нину Георгиевну Клещин.

— Бучека и Галицкого выходила, — напомнил Булат.

— По наследству амбулатория передается, — не унимался Гринчук. — От мужа к жене.

— Это к делу не имеет отношения. — Мандриков был недоволен замечанием Гринчука. — К тому же Нина Георгиевна ушла от мужа, не считает больше себя его женой.

— Мода на такое пошла тут, — балагурил Гринчук и осекся. Все почувствовали себя неловко. В лицо Михаилу Сергеевичу бросилась кровь. Он ничего не сказал, сдержался и, быстро подойдя к двери, ведущей в соседнюю комнату, где у Наташи была Нина Георгиевна, позвал ее.

…Счастливая Нина Георгиевна торопилась в амбулаторию. Она едва сдерживалась, чтобы не побежать. Даже предстоящая встреча со Струковым не омрачала ее радости. К амбулатории она подошла в тот момент, когда Струков укладывал вещи на нарту. Оттыргин с закинутой за плечи винтовкой, сидя на корточках, возился с одной из собак упряжки. Заслышав шага, Струков обернулся и, увидев свою бывшую жену, перестал возиться с ремнями.

— Доброе утро, Нина… Георгиевна, — Струков говорил с наигранной приветливой улыбкой.

Ненависть его к Нине Георгиевне не проходила, и он поклялся при случае ей отомстить. Сейчас же ему хотелось снова быть вместе. Нина Георгиевна была красивой и очень желанной. Ночи, проведенные с ней, не забылись и волновали его. Струков не понимал, что ее ласки — это благодарность за то, что он увез ее от страшного прошлого, но он выдал себя и перестал для нее существовать. Она не ответила Струкову на приветствие и быстро прошла мимо. В этот момент из дверей вышел Мохов.

— Ревком доверил мне амбулаторию. Я такая счастливая, Антон.

— Вот и хорошо. — Антон поздравил Нину Георгиевну. — Я очень рад, что так все случилось.

— Я и Наташу переманю сюда, — засмеялась Нина Георгиевна. — Здесь столько работы.

— Желаю вам успеха на, благородном поприще, — вмешался в разговор Струков.

От его взгляда ей стало жутко и даже счастье отступило. Она торопливо попрощалась с Антоном, вбежала в амбулаторию, плотно прикрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной. «Какими он смотрел на меня глазами!» — вспомнила Нина Георгиевна, и снова ее охватил ужас. Она услышала голос Оттыргина, покрикивавшего на собак, скрип снега под полозьями нарты. Уехали.

К ней постепенно вернулось хорошее настроение.

У нее есть дело. Правда, знания у нее небольшие, но она будет помогать всем больным, выпишет книги, справочники, руководства. К ней пойдут чукчи, и она их вылечит. О ней, как о хорошем враче, пойдет слух по тундре… Нина Георгиевна размечталась. Заметив, что в амбулатории пыльно, она разыскала тряпки и принялась наводить порядок. Незаметно для себя Нина Георгиевна стала тихонько напевать:

Вот вспыхнуло утро,

Румянятся воды…

Последний раз она пела этот романс, когда ехала сюда и не знала, что этим же пароходом плывет и Михаил Сергеевич. Когда они случайно встретились на палубе, он похвалил ее пение… Нина Георгиевна почувствовала, как загорелись ее щеки. Думать о Мандрикове было приятно.

Если бы она была женой Мандрикова, как бы она его любила, заботилась о нем, помогала ему, а не вела бы себя так, как Елена. Вмешиваться она не может, но и видеть капризы Елены не желает. Ей больно за Мандрикова. Поэтому она переберется сюда, в амбулаторию, и будет здесь жить. Ее сможет здесь застать каждый, кому потребуется помощь. Нина Георгиевна с еще большим рвением взялась за привычную работу.

В воскресное утро весь Ново-Мариинск вышел посмотреть на необычное зрелище. У ревкома стояло около двух десятков упряжек. Собаки нервно позевывали, потягивались и лаяли, часто сцеплялись в рычащие клубки, из которых летели клочья шерсти. Каюры бросались разнимать собак. Но едва удавалось утихомирить лаек в одном месте, как возникала драка в другом. Чем больше проходило времени, тем беспокойнее становились животные. Начинали терять терпение и люди. Накануне члены ревкома объявили, что все воскресенье будут бесплатно возить уголь с шахт, и приглашали к ним присоединиться. Откликнулись немногие. Кроме упряжек Тренева, Рыбина, Оттыргина, Парфентьева, которого заставил приехать Оттыргин, здесь была нарта Бесекерского, Сам он не мог управлять упряжкой и прислал своего приказчика. Так же поступил Бирич. Кулик приехал на самой лучшей упряжке. Было еще несколько упряжек жителей.

Новомариинцы посмеивались:

— Коммерсанты-то наши с ревкомовцами заодно!.

— Бирич будет возить уголок, который его сын нарубил.

— Когда же поедут? Кого ждут?

— Председателя, Мандрикова!

Мандриков задерживал всех. Булат попросил Берзина:

— Пойди-ка ты, Август Мартынович. Пусть плюнет на свое художество. Надо было вчера об этом думать.

Берзин направился в ревком. Михаил Сергеевич указал на большую географическую карту Российской империи, которая была расстелена на столе и свешивалась на пол:

— Ну как?

— Хорошо, но надо спешить!

— Сворачивай карту, Антон! — Мандриков обтер руки и Стал одеваться.

Через минуту они вышли из ревкома. Мохов нес под мышкой свернутую в рулон карту. Увидев председателя, люди оживились и стали поднимать упряжки. Мандриков подошел к своей, — которую ему дал Титов, оставшийся дежурить на радиостанции. Михаил Сергеевич выдернул из снега остол и повертел его, не зная, как с ним обращаться. За спиной раздался веселый голос:

— А знаете, для чего он?

Михаил Сергеевич обернулся. Около него стоял Смирнов. От него, как всегда, попахивало водкой. Большие выпуклые глаза смотрели дружелюбно и немного насмешливо. Какие у него чистые глаза! Уже в который раз Мандриков обращал внимание на белки Смирнова. Они соперничали со снегом.

— Честно признаться, не очень уверен, — в тон Смирнову ответил Мандриков и обратил внимание, что Смирнов сменил старенькую кухлянку на новую. На нем щегольски расшитые торбаса и варежки. Борода подстрижена.

— Давайте-ка я вас научу, мне все равно нечего делать. Ну, садитесь на нарту!

Мандриков послушно сел. Смирнов привычно, даже с некоторым изяществом, взмахнул остолом, крикнул, и упряжка дружно взяла с места. Мандриков уцепился за нарту. Смирнов догнал собак быстрее. За упряжкой Мандрикова двинулись остальные. Воздух наполнился криками каюров, скрипом снега, пожеланиями и шутками остающихся.

Длинный караван двигался к копям. Смирнов легко бежал рядом.

— Для кого же вы уголь будете возить бесплатно?

— Для тех, у кого нет упряжек, кто беден.

Мандриков приглядывался к своему попутчику. Что он делает в Ново-Мариинске, чем занимается? Сколько раз Михаил Сергеевич собирался поговорить со Смирновым и разузнать подробнее о Киселеве, но все не было времени. Сегодня обязательно расспрошу, решил он и оглянулся. За ним резво бежали упряжки. Кто ехал на нарте, кто, как Смирнов, бежал рядом с ней. За Мандриковым ехал Берзин. Больное лицо его казалось очень бледным на фоне заснеженного простора.

Глаза Михаила Сергеевича скользили по заливу, по далеким сопкам, по проторенной дороге, ведущей к шахтам. Она темно-серой лентой перерезала толстый слой мягкого, пушистого снега. От всего веяло спокойствием, а от шума каравана — радостью.

— Значит, вы добренькие, о всех заботитесь, — улыбался Смирнов.

— О тех, кто в этом нуждается. — Мандриков не понимал, к чему клонит Смирнов. — И не добренькие, а справедливые.

— Слыхал я уже о справедливости. — Смирнов взмахнул остолом. Лицо его стало замкнутым, и больше в разговор он не вступал.

На дороге стали встречаться шахтеры. Поодиночке, небольшими группами они шли к Ново-Мариинску. Первым, кого увидел Мандриков, был Кулемин. Лицо его было испитое, обросшее. Он угрюмо смотрел на, пролетающие мимо упряжки. Гринчук крикнул:

— Толстая Катька о тебе закручинилась. Беги шибче!..

— Пшел ты к …! — выругался Кулемин, кутаясь в дырявый, обшарпанный тулуп.

Затем Мандриков увидел четырех шахтеров. Он попросил Смирнова остановить упряжку, встал с нарты.

— Куда путь держите?

— На пост. В трактир, — охотно ответили шахтеры и поинтересовались: — А это что за табор?

Мандриков объяснил и добавил:

— Возвращайтесь. Послушайте о том, что в мире происходит.

— Человек человека за глотку жмет, — проговорил один.

— Колчак-то где? Знаешь? Расскажи! — заинтересовался другой.

— Знаю. — Мандрикову очень хотелось, чтобы шахтеры вернулись. — По карте покажу.

Воздух огласили нетерпеливые голоса. Мандриков задержал весь караван. Он снова предложил вернуться и сел на нарту. Смирнов оглянулся.

— Надо же, от водки отказались шахтеры. Обратно шагают.

Шахтеры действительно возвращались. Так сделали почти все, кого они встретили. Только несколько человек, поколебавшись, продолжали свой путь в Ново-Мариинск.

Караван нарт на копях заметили издалека. Встретили его все шахтеры. Вид у них был настороженный, у некоторых испуганный.

К Мандрикову первым подошел Бучек.

— Что за эшелон? За углем? Ну, надо бы предупредить, а то переполох подняли.

Харлов укоризненно покачал головой:

— Увидели ваш поезд и давай всякую чушь болтать. А мы не знаем, что и говорить. Эх, разве так можно?

— Мы хотели сюрпризом, — смутился Мандриков.

— Погляди, что твой сюрприз с грозными колчаковцами сделал!

Трифон Бирич и Перепечко стояли бледные. Малинкин прятался за спинами шахтеров. Неизвестно нам пущенный слух быстро облетел всех: ревкомовцы приехали суд-расправу чинить за то, что не хотели мясо давать. Мандриков, увидев, что их встречают хмурые лица, беспокойные, злые глаза и недобрая тишина, встал на нарту и приветливо крикнул:

— Здравствуйте, товарищи! Принимайте гостей!

Шахтеры недружно откликнулись:

— Здравствуй!

— Здравствуй, коли не шутишь!

— В гости, кажись, не звали!

— Незваный гость хуже татарина!

— А с ними и Мальсагов!

От такой встречи упало настроение. Тут на помощь Мандрикову пришел Якуб.

— Я татарин — я гость!

Шахтеры засмеялись. Мандриков снова заговорил:

— Сегодня ночью наша радиостанция приняла из Охотска, где тоже Советы, сообщение, что вчера в Шкотово, под Владивостоком, восстал белогвардейский гарнизон. Солдаты перебили офицеров и с оружием и боеприпасами перешли к партизанам.

Сообщение произвело впечатление. Кто-то крикнул:

— А где это самое Шкотово?

— Сейчас я вам покажу на карте. — Мандриков видел, что в настроении шахтеров наступила перемена. — Но стоять на улице холодно. Приглашайте к себе в барак. Поговорим там…

— Пошли! Айда! — Шахтеры зашумели. Опасения исчезли. Да и приглядевшись, шахтеры увидели, что у приехавших нет оружия. Но кто-то осторожно спросил:

— А чего вас так много приехало?

Мандриков объяснил.

— Чудно, — покачал головой шахтер.

— А чего чудно? — возразил хмурый детина. — Дело стоящее — беднякам помочь. По-нашему, по-шахтерски.

— Ну, ведите к себе.

Михаила Сергеевича окружили шахтеры. С ними смешались ревкомовцы, и все вошли в барак. Тут же были зажжены снесенные со всех копей лампы. Мохов быстро прикрепил к стене у двери карту. Она свешивалась от потолка до самого пола. Старая надпись «Административная карта Российской империи» была замазана черной краской, а поверх красной было выведено: «Революционная карта Советской России». Кто-то громко по слогам читал:

…Со-вет-ской Рос-с-ии…

Карта была выкрашена в красный цвет. Прежняя расцветка осталась лишь там, где еще были белогвардейцы и интервенты. Дальний Восток и часть Восточной Сибири отливали бледно-зеленоватым глянцем. Эту типографскую окраску Мандриков и Мохов не тронули: от Иркутска до Владивостока и Петропавловска были колчаковцы. И тем ярче горели на бледной зелени красные знамена, нарисованные Моховым у точек с подписью: «Ново-Мариинск» и «Охотск».

В бараке стоял гул. Шахтеры обсуждали фронты, спорили. Мандриков увидел в стороне Струкова. Он сидел на боковых нарах, положив ногу на ногу, и внимательно изучал карту. Лицо его было задумчиво. В самый угол барака забились колчаковцы. Михаил Сергеевич отвел глаза от Трифона. Он вспомнил о Елене. Все-таки к ним перешла Груня. Остается еще мне перебраться в дом Биричей, с тоскливой внутренней усмешкой подумал Мандриков и, прогоняя невеселые мысли, сказал:

— Кто-то спрашивал, где Шкотово, в котором восстал гарнизон против колчаковцев. Так вот оно.

Михаил Сергеевич, наклонившись, указал точку недалеко от Владивостока, почти в самом низу карты. Многие повскакивали с мест, навалились на впереди сидящих товарищей. Михаила Сергеевича обрадовал этот интерес, и он, позабыв о своих огорчениях, которые ему доставляла Елена и встреча с Трифоном Биричем, убедительно заговорил:

— Скоро алый свет революции зальет всю Россию и освободит от колчаковцев и интервентов эти берега. — Рука Михаила Сергеевича скользила по карте до Омска к востоку. — Красная Армия у Иркутска. Верховный правитель Колчак, которого американцы Так щедро продолжают вооружать, одевать и подбадривать, бежит, Но еще бесчинствуют над жителями Приморской области японцы. — В его голосе было столько боли и гнева, что в бараке стало необыкновенно тихо. Всем передалось состояние Михаила Сергеевича. А он уже рассказывал о Новикове: — Вы, конечно, помните, как ночью к вам приезжал наш товарищ, большевик, Николай Федорович Новиков и сообщил вам о том, что Громов понизил плату за уголь?

— Да, помним! — зашумели шахтеры.

— Убили его гады, колчаковцы!

Шахтеры стали оборачиваться в сторону Трифона Бирича, Перепечко, Соколова. О смерти Новикова и о надругательстве над его трупом шахтеры знали. Михаил Сергеевич видел, что достаточно слова, чтобы вспыхнул пожар расправы. Он поспешно объяснил:

— В смерти Новикова виноват коммерсант Малков. В Усть-Белую выезжают наши товарищи, и там…

— Расстрелять убийцу! — закричали шахтеры. — Не прощать! Так с каждым могут поступить!

Мандриков посмотрел на Берзина. Тот с одобрением смотрел на шахтеров. Михаил Сергеевич попросил тишины и продолжал:

— Красная Армия идет на восток] Недалек Тот день, кода Иркутск, Хабаровск, Владивосток будут свободны и вы, первыми сбросившие ярмо колчаковщины, будете приветствовать своих братьев. Под красным флагом навсегда исчезнет нищета, голод, бесправие. На этой северной земле горячее солнце Советов осветит новую жизнь, ростки которой уже проклевываются.

…Струков внимательно слушал Мандрикова и, несмотря на свою к нему ненависть, не мог не признать, что он хороший оратор и может увлечь слушателей, но вместе с тем Струков безошибочно уловил, что в распоряжении Мандрикова очень мало, сведений о том, что происходит в России.

Оказавшись на копях, Струков пока ко всему присматривался. Шахтеры встретили его по-разному. Одни отнеслись к его появлению равнодушно, другие — с насмешкой, третьи — с недоумением, но через день-второй перестали даже замечать его присутствие. Струков старался держаться незаметно. Очень настороженно по отношению к нему держались колчаковцы.

Он был со всеми одинаков и прилежно, даже чересчур, делал перевязки и примочки милиционерам. Струков выжидал. Он был уверен, что за ним установлена слежка, и каждый свой шаг, каждое слово тщательно обдумывал. Первые дни он ожидал, что на копи будут, высланы и Бирич и Учватов, во они не появлялись. Значит, ревкомовцы не все знают об их ночной встрече. Это радовало его, и он ждал момента, когда можно будет снова установить связь о Биричем.

Струков не сложил оружия. То, что сообщил ему Павел Георгиевич, давало уверенность, что против ревкома можно успешно выступить. Уничтожить его, восстановить прежнюю власть — вот о чем мечтал Струков. Это было очень заманчиво. Он тогда стал бы значительной фигурой и по-иному говорил бы с Фондератом, да и с американцами. Уж чего-чего, а раскошелиться и дать ему теплое местечко им бы пришлось, Струков даже подумывал о том, что неплохо бы стать управляющим Анадырским краем. Сладкие мечты отвлекли его. Он прислушался, Мандриков отвечал на вопросы шахтеров:

— Вы, товарищи, справедливо жалуетесь, что у вас не во что переодеться, а в лавках у коммерсантов выбор небольшой и все стоит дорого, Ревком решит этот вопрос так. — Мандриков заметил, что все члены ревкома посмотрели на него. В ревкоме об этом не говорили, но он был уверен, что не ошибется. — Мы, если не получим заверения, что будут присланы товары из Владивостока, закупим их у Америки на то золото и пушнину, которые колчаковцы награбили здесь и хотели, себе присвоить. Продавать товары будем по самой, какой только возможно, низкой цене. Советская власть никогда не будет наживаться на трудовом люде и его нужде!

Шахтеры одобрительно зашумели. Мандриков и его товарищи были довольны. Собрание шахтеров, которое так хорошо прошло, убедило их, что угольщики вместе с ревкомом и полностью одобряют его действия.

Весь день между копями и Ново-Мариинском сновали упряжки. Уголь вывозили дружно, весело. Если приказчики коммерсантов делали это неохотно, а Тренев и Рыбин ради того, чтобы ревкомовцы видели их усердие, то остальные работали о новым, до сих пор незнакомым им чувством. Каждый словно стал сильнее. Возили уголь бедным бесплатно и раньше. Нет-нет, да кто-нибудь подбросит мешок-другой, но это была милостыня. То, что делали члены ревкома и остальные, было большим и значительным. Впервые в это воскресенье на копях было меньше пьяных.

Мандриков возил уголь со Смирновым. Весело покрикивая на собак, Смирнов шагал крупно, сильно и с какой-то хозяйской уверенностью. Казалось, что все: погрузка угля, поездки — доставляло ему удовольствие.

— Где вы так научились управлять собаками? — спросил Мандриков.

— Да тут, на Чукотке. — Смирнов махнул остолом. В его руке он казался соломинкой. — Нужда-матушка — злая теща, всему научит.

И он рассказал о себе. Мещанин из Твери, он в поисках лучшей доли добрался до Камчатки, там он прослышал о пушнине Чукотки и, скопив немного деньжонок, перебрался сюда, стал торговать.

— Разбогатеть не успел, — горько рассмеялся Смирнов. — Братья Караевы меня слопали, как щука пескаря. Не успел оглянуться, как стал у них агентом. А куда денешься? Платят хорошо, обиды на них не имею. Я сам бы при случае их проглотил.

— Зачем же сюда с Дежнева приехали?

— Караев-старший приказал узнать новости, цены да кое-что у Свенсона купить… Одним словом, купеческие справки навести. А тут уж новая власть. — Он покрутил головой, усмехнулся: — Чудная власть: всем доброй хочет быть.

— Не доброй, а справедливой, — поправил его Мандриков. Ему нравилась откровенность Смирнова. Тот махнул рукой, словно что-то от себя отбросил.

— Байки… каждая власть свою выгоду блюдет, как каждый купец.

— Поживете тут у нас, сами убедитесь. Вот хотя бы этот уголь, что мы возим…

— Уголек разок можно привезти, а вот всю жизнь не будете. — Смирнов взмахнул остолом над собаками. — А жить я тут долго не буду. Новый год отгуляю да в путь-дорогу буду собираться к себе на Дежнев.

Мандриков и Смирнов не видели, что за ними ревниво следит Тренев. Он был недоволен, что Смирнов завладел вниманием Мандрикова, и мучительно гадал, о чем они говорят.

— Киселева знаете? — спросил Мандриков.

— А как же? — опять усмехнулся Смирнов. — Тоже вроде вас. Приехал к нам на Дежнев, такое наговорил, что бедняки уши развесили. Не жизнь, а рай на земле большевики сделают. А что же получилось? Сам едва дышит.

— Болен? — встревожился Мандриков.

— На чужих харчах живет, — пренебрежительно пояснил Смирнов. — На работу не очень силен, к охоте глаза не допускают. Очки носит. Сюда ехать — опасается колчаковцев. Счастье, что жив еще. Коммерсанты могли его запросто сунуть под лед и ищи-свищи. Ну, пошли!

Он снова погнал собак. Мандриков задумался о Киселеве. Видно, несладко ему приходится в вотчинах купцов Караевых. Доберемся и до Караевых.

Вечером, усталые, но довольные результатами дня, ревкомовцы разошлись. Мандриков и Берзин остались одни. Михаил Сергеевич рассказал Августу Мартыновичу о Киселеве:

— Вернусь из Марково и Усть-Белой, поеду на Дежнев, — сказал Берзин. — А этому Смирнову ты не очень доверяй.

— Тебе бы не следовало ехать и в Усть-Белую, — пропустив замечание Берзина, сказал Мандриков. — Болен ты, Август, слаб.

Михаил Сергеевич, искренне заботясь о товарище, нанес удар по самому чувствительному месту. Август Мартынович сухо спросил:

— Может быть, ты поедешь в Усть-Белую?

— Конечно, — воскликнул Мандриков, решив, что Берзин согласился с ним. — Для тебя эта поездка…

— Ты разжалобишься и отпустишь Малкова, — перебил его Берзин и с огорчением добавил: — Нет в тебе революционной строгости, Михаил Сергеевич!

— Революция — это не только стреляющий маузер!

— Маузер стреляет по приказу революции, — ответил Берзин.

Но спор между ними не успел разгореться. Вошел Куркутский с Кулиновским.

— Учитель из Марково, от наших товарищей, — представил его Куркутский, — только что приехал.

Этого можно было не добавлять. По усталому, измученному лицу марковца видно было, что он после трудного пути. Мандриков крепко пожал ему руку:

— Что в Марково?

— Плохо. — Кулиновский достал письмо и передал его Мандрикову. — От Чекмарева…

Разговор предстоял долгий. Мандриков знал, что он задержится в ревкоме, но не огорчался, что придет поздно. Впервые его не потянуло домой, и он был доволен этим.

…Елена Дмитриевна не находила себе места. Она старалась разобраться, что с ней происходит. Она машинально поглаживала Блэка, положившего голову ей на колени, но мысли были далеко. Елена не понимала себя, своего отношения к Михаилу Сергеевичу. Любила ли она его? Да, она полюбила его с той первой встречи, когда Блэк набросился на Оттыргина и Мандриков спас его от клыков собаки. С того дня Елена все больше думала о Мандрикове, сама призналась ему. Наконец он стал ее мужем.

Казалось, она должна быть счастливой, самой счастливой женщиной на всем Севере. Она жена сильного, смелого человека, который совершил переворот, стал хозяином края, и от него зависит здесь жизнь любого человека. Но Елена не испытывала счастья. Вскоре после того как в ревкоме был подписан акт о их браке, Елена с удивлением увидела, что перед ней образовалась пустота. Она добилась своего, и теперь не к чему было стремиться. У Биричей она испытывала презрение к своему мужу, мечтала о какой-то иной жизни и другом мире, где бушевали страсти, где были сильные, мужественные, интересные люди. Таким человеком ей казался и Мандриков.

Теперь она все чаще думала, что ошиблась. Сейчас ее оскорбляло, что Мандриков просил у ревкомовцев разрешения на право любить ее. А кто же эти люди, от которых зависела ее любовь? Неудачники, Жалкие оборванцы, шахтеры, копавшие уголь за гроши, вышвырнутый безработный матрос, чахоточный латыш… Елена перебирала в уме всех ревкомовцев, и ни для одного не могла найти светлых красок.

Акт, который утвердили ревкомовцы, тоже казался Елене отвратительным. Составляя его, Михаил как бы оправдывался перед ревкомовцами. В Елене поднималось презрение к Мандрикову. Она вспомнила слова из акта о том, что «вступила в брачный союз для совместной борьбы за лучшую жизнь».

Елена Дмитриевна усмехнулась. Блэк навострил уши. Он не сводил умных глаз с хозяйки. Ему передавалось ее нервное состояние.

А если бы ревкомовцы были против нашего брака, как латыш, тогда бы Михаил струсил и отказался бы от меня. — Эта догадка так ее поразила, что она, оттолкнув собаку, встала, прошлась по комнате, остановилась у стола. В квартире было тепло, чисто. На кухне возилась Груня, и оттуда доносился запах свежего пирога.

В комнате стояла тишина, и в этой тишине Елена была очень одинока, словно одна во всем срете. Она с недоумением огляделась. Как томительно медленно тянулось здесь время. У Биричей она чего-то ждала, о чем-то мечтала. А здесь ее словно обокрали. Мечтая о Мандрикове, Елена жаждала необыкновенной жизни, а ее не было. Мелькали недолгие чаек близости с Михаилом, когда ничего, кроме них, не существовало, и снова начинались ее мучения.

Правда, Михаил Сергеевич рассказывал ей о том, что происходило в ревкоме, что и кто сказал, кто с кем спорил, что ревком собирается сделать. Да она и не понимает, как это можно всерьез говорить о голодающих чукчах. Чукчи же не поймут заботы о них. Да и какая разница, вымрет ли их сотня, другая? Их и так много. Вон сколько оборванных и голодных бродит по Ново-Мариинску.

Елена вспомнила о Нине Георгиевне. Уход ее оскорбил Елену, усилил одиночество и в то же время принес облегчение. Она подозревала, что не одно стремление заняться врачеванием чукчей заставило переехать Нину Георгиевну. Елене было неприятно, когда Мандриков хвалил ее. Елена считала Нину Георгиевну ниже себя, и предложение Мандрикова помогать ей лечить чукчей тоже было оскорбительным. Елена не могла объяснить себе, почему она побежала к Струкову.

Она подумала о бывшем муже, и ничего, кроме равнодушия к нему, у нее не было. Не было даже прежнего раздражения и презрения.

Елена побродила по комнате, не зная, чем заняться. Остановилась у этажерки с книгами. Все прочитаны.

А у Биричей шкафы непрочитанных книг. Еще не слишком поздно. Сейчас можно зайти за книгами. Она торопливо оделась, взяла Блэка и вышла. Морозная ночь неохотно впустила Елену. Она сразу же поскользнулась и едва не упала. Снег под ногами неприветливо скрежетал. В густом мраке было что-то угрожающее. Маленькие освещенные окна, казалось, неодобрительно смотрели на нее. А кого мне бояться? — подбадривала себя Елена. Трифон привез меня, и, если я ушла от него, это не значит, что обязанности по отношению ко мне закончились. Я имею право на многое, а сейчас хотя бы на книги.

Все медленнее шла к дому Биричей. Она убеждала себя, что идет только за книгами, не желая признаться, что ее тянет прежнее жилье.

Бирич умело скрыл свое удивление. Более неожиданного посещения он не мог предвидеть. Он поздоровался с Еленой так, словно она вернулась с прогулки. А сам терялся в догадках. Что ей здесь надо? Зачем пришла эта с…? Может быть, ее прислал Мандриков посмотреть, что делается в его доме? Надо с ней быть осторожнее. Бирич жил в постоянной тревоге и ожидании, что ревкомовцы вот-вот придут за ним. Первые дни Бирич даже не выходил из дому, разыгрывая больного.

К нему не раз приходила мысль о бегстве к Малкову под защиту Стайна или в Кресты к Караеву, но у ревкомовцев заложником его сын, и к тому же Бирич не был уверен, что за ним не следят. Вел он себя осторожно и ждал удобного момента для свержении ревкома. Блэк бросился к Биричу.

— Соскучился, пес, по старику? Я тоже по тебе.

— Вас не удивляет мой визит?

— Я уже в том возрасте, когда ничему не удивляются, — ответил Павел Георгиевич с улыбкой. — Да и время сейчас такое. К тому же я по-прежнему считаю, что это ваш дом и вы вольны войти в него, когда вам заблагорассудится.

Теперь пришла очередь удивляться Елене. Чего-чего, а вот такого она не ожидала услышать. Елена знала, что Павел Георгиевич хитрый и нельзя верить его словам, но слышать это было приятно. Она же теперь жена самого могущественного человека в Ново-Мариинске, и Бирич, конечно, хочет заручиться ее расположением. Елена Дмитриевна с превосходством посмотрела на коммерсанта: трусишь, старикашка, юлишь передо мной. Она хотела увидеть в Бириче страх. Но он был прежний — спокойный, уверенный в себе человек, знающий цену каждому жесту и слову, привыкший повелевать и приказывать. Она не знала, чего это стоило Биричу. Расстегнула шубку и, чтобы не молчать, сказала:

— Студеная ночь наступает.

— Может, чашечку кофе? — предложил Бирич и тут же рассмеялся: — Предложил и испугался. Груни-то нет, а из меня плохой повар. Я бы сам с удовольствием выпил чашечку такого, который вы готовили.

Елена Дмитриевна неожиданно для себя пошла хозяйничать в кухню. Вскоре они сидели за столом и, попивая ароматный кофе, неторопливо беседовали.

Павел Георгиевич, помешивая дымящуюся густую жидкость, незаметно наблюдал за женщиной. Он уловил, что она с жадностью осматривается. Тянет тебя сюда. Видно, несладко со своим ревкомовцем. Посмотри, посмотри, может, совесть и заговорит в тебе. Еще попросишься назад, но я тебя возьму с одним условием — лечь в постель со Свенсоном. Кажется, большевики рано или поздно доберутся сюда, и мне придется перебраться на ту сторону пролива. Иметь там близких, почти родственников Олафа, будет не только полезно, а просто необходимо.

Приход Елены и ее поведение подали ему надежду. Он осторожно сделал первый шаг:

— Спасибо за предупреждение Струкова.

— Я пришла взять, если разрешите, несколько книг почитать, — заторопилась сразу Елена.

— Пожалуйста, — Павел Георгиевич был доволен. Испугалась. Это хорошо.

Он не удерживал Елену. Она смотрела на ряды корешков, но не могла прочитать названий книг. Глаза ее застилал туман. Она же предала Мандрикова, и об этом ей прямо сказал Бирич. Елена почувствовала себя беззащитной. Что заставило ее прийти и сидеть в доме, который она оставила? Только ли желание взять книгу?

Так и не сделав выбора, Елена Дмитриевна вытащила какой-то том и почти выбежала на улицу. В ушах звучали последние слова Бирича: «Приходите, мы всегда рады вам».

Кто такие мы? Елену Дмитриевну трясло. Она уже подходила к дому, когда вспомнила о книге. Она показалась ей очень тяжелой. На книгу может обратить внимание Мандриков, спросит — откуда. Как она объяснит, почему была у Биричей в доме? Что может, подумать Михаил? Елена Дмитриевна размахнулась и швырнула книгу в сугроб. Блэк рванулся за книгой, но Елена удержала собаку.

Освободившись от книги, Елена облегченно вздохнула, будто сбросила с плеч тяжкий груз: Мандрикова дома не было. Елена обрадовалась. У нее есть время, чтобы окончательно успокоиться. Она впервые не была огорчена, что их встреча откладывается…

Михаил Сергеевич так и не пришел в эту ночь домой. Он провел ее в ревкоме с Кулиновским и Берзиным. Письмо Чекмарева и рассказ учителя требовали от ревкома немедленных действий. Они прозвучали для Мандрикова и Берзина тяжелым укором: убийцы Новикова на свободе, продолжают бесчинствовать. Быть может, из арестованных уже никого нет в живых. При этой мысли у Берзина сжались кулаки.

— Сегодня уезжаю в Белую. — Август Мартынович посмотрел в темное окно, точно хотел поторопить наступление рассвета. — Не буду ждать, пока соберем нарты! Один с Оттыргиным уеду и возьму этого Малкова за глотку. — Голое у Берзина стал угрожающим. — С американцем тоже нечего церемониться.

— Стайна привезешь сюда. Он американский подданный. Мы не вправе его судить, — предупредил Мандриков. — И горячиться перестань. Одного не отпущу, а нарты найдем.

Ревком решил послать в Усть-Белую и Марково десять упряжек, Четыре — для перевозки людей, а остальные — для продовольствия. Но неожиданный уход из Ново-Мариинска чукчей поставил ревком в затруднительное положение. Началась охота, и все, кто имел упряжки, устремились в тундру.

Мандриков посмотрел на часы. До рассвета было еще далеко, но он не стал дожидаться и послал бодрствовавшего Еремеева за членами ревкома. Тот прежде всего забежал к Биричу и поднял его с постели.

Павел Георгиевич впустил его, не зажигая света. Еремеев огорошил Бирича:

— Завтра комиссар в Белую едет душить Малкова. Американца заарестует и сюда приволокет… — И от себя высказал предположение: — Не иначе как казнить.

— Откуда узнал? — Бирич кутался в теплый халат.

— Кулиновский — учитель с Марково приехал. — Еремеев, глотая слова, передал все, что подслушал.

Бирич отпустил Еремеева и стал торопливо одеваться. Он спешил к Лампе. Нельзя допустить, чтобы Стайна арестовали. Тогда против ревкома уже ничего не сделаешь. Сил у нас будет мало. Стайна надо предупредить!

Павел Георгиевич разбудил Лампе и Маклярена, которого ревкомовцы выпустили из тюрьмы. Американцы были встревожены появлением ночного гостя и еще больше известием. Маклярен выругался. Обычное спокойствие и невозмутимость изменили ему.

— Эти большевистские ублюдки готовы всех перебить. Я должен немедленно ехать в Усть-Белую. Наш долг — опередить комиссара. Стайн должен подготовиться к встрече.

Многословность Маклярена удивила Бирича. Американцу не терпелось поскорее убраться из Ново-Мариинска туда, где было поспокойнее, К тому же торговля в Усть-Белой сулила большие возможности для барыша.

— Ваше мнение? — Бирича беспокоило молчание Лампе.

— Я с вами согласен. Стайн должен быть предупрежден, Маклярен возьмет две лучшие упряжки, чтобы быстрее доехать. Он их будет менять в пути.

Ново-Мариинск еще спал, когда Маклярен, ни кем не замеченный, покинул пост…

Утром жители Ново-Мариинска были взволнованы новой вестью. Революционный комитет приговорил коммерсанта Малкова к смертной казни, а все его товары и имущество объявлялись народным достоянием. Что это значило? Люди гадали, спорили, каждый доказывал свое, но точно никто ничего не знал. Новомариинцы поглядывали в сторону ревкома, но идти туда остерегались и жадными глазами провожали смельчаков, которые рискнули это сделать.

Тренев был очень расстроен, что его на заседание ревкома не пригласили. По дороге нагнал его Смирнов и весело сказал:

— Кажется у вас все меньше конкурентов становится, Иван Дмитриевич.

— Я не понимаю вас, — сухо отозвался Тренев, Ему не нравилось, что Смирнов стал сближаться с Мандриковым.

— Исчезнет Малков, исчезнет Бирич, Бесекерский, и, смотришь, вы с помощью ревкома останетесь единственным коммерсантом. Ха-ха-ха!

Кровь бросилась в лицо Треневу. Он знал, что его жажда стать богатым и влиятельным коммерсантом давно уже стала темой для насмешек, но прямо ему об этом никто не говорил.

— Только Караевых вам не переплюнуть, — похо хатывал Смирнов. Он спозаранку был навеселе, и ему очень хотелось поговорить. — Один братец к американцам в дружбу влез, другой ратует за Советы, а вот третий — сам по себе. Какая бы власть ни пришла, они с любой в ладах будут. — Смирнов уже не шутил. — Вам бы так устроиться, а? Или уже устроились? Ха-ха-ха! Вы совсем ревкомовцем стали.

Тренев уже не слушал Смирнова. Караевы заинтересовали его. Вот о ком он при случае скажет Мандрикову. Правда, против Караевых у него нет документов, фактов, но можно будет что-нибудь придумать. Надо все время о ком-то сообщать ревкому, чтобы казаться необходимым.

Следом за Треневым и Смирновым потянулись и многие новомариинцы. В помещении ревкома быстро стадо тесно, шумно, накурено. Все толпились у стены и читали постановление. В нем говорилось, что Берзин, Галицкий, Мальсагов, Куркутский и Мохов командируются Советом рабочих депутатов Анадырского края в села Усть-Белую и Марково для установления Советов и ликвидации представителей колчаковской власти. Им вменяется в обязанность произвести проверку наличия товаров в продовольственных складах, а в случае обнаружения злоупотребления или неподчинения власти Советов им предоставлено право увольнения или арестов с правом наказания, предусмотренным Революционным трибуналом, а также предоставлено право конфискации имущества и товаров у купцов-мародеров. Конфискованное имущество и товары объявить народным достоянием и присоединить их к народной продовольственной организации.

О Малкове нигде не было сказано, но все знали, что это постановление прежде всего касается его. На душе у коммерсантов было неспокойно. Бесекерский, последнее время редко выходивший из дому, прослышав о постановлении, счел лучшим посетить ревком. Его беспокоило, что он имел торговые дела с Малковым, и он опасался, как бы вина Малкова не задела и его.

По дороге он думал: Малков убил товарища ревкомовцев и поэтому они ему отомстят, но не последует ли за ним и наша очередь? Каждый из нас если не явный противник рабочей власти, но под определение купца-мародера подходит. Недаром же есть поговорка: «Не обманешь — не продашь».

Опираясь на трость, Бесекерский постоял в коридоре ревкома, послушал людей. То, что они говорили, заставило сильнее забиться сердце. У Исидора Осиповича был свой план. Как-нибудь пережить здесь зиму и бежать в чужие, спокойные края — в Англию, где никогда и ничто не изменяется. Россия уже большевистская, Анадырский уезд, вся Чукотка тоже станут большевистскими. В этом Бесекерский не сомневался.

Вначале он думал до весны быть ниже травы и тише воды и тщательно соблюдать все приказы. Показать, что он во всем с ними согласен, и завоевать их расположение, но в то же время делать это так, чтобы не бросалось в глаза новомариинцам. На всякий случай. А вдруг колчаковцы опять возьмут верх. Бирича, как и Тренева, он считал конченым человеком. Рано или поздно они погибнут. Себя Бесекерский хвалил за осторожную политику. Но вот и она не помогла. Жизнь вытащила его из дому и привела к дверям ревкома.

Люди входили и выходили. У всех был озабоченный, деловой вид. Бесекерский оказался у дверей и на секунду замешкался. Из них он должен выйти с уверенностью, что ревком не тронет его хотя бы до начала навигации. А там он сумеет оказаться подальше от этих снегов, которые становятся красными от крови. О своем счете в английском банке Бесекерский думал с надеждой. Воспоминание о нем придало Бесекерскому смелость, и он вошел в кабинет Мандрикова.

Здесь было накурено и шумно. Люди разбились группами, что-то обсуждали. Сразу говорило несколько человек. Мандриков был занят с Лампе. Бесекерский не ожидал увидеть американца. Чего ему тут надо? Ревкомовцы не осмелятся Свенсона тронуть, Так чего же он беспокоится! Бесекерский прислушался к их беседе. Американец спрашивал председателя ревкома:

— Имеет ли постановление ревкома какое-либо отношение к фирме Олафа Свенсона?

— Несомненно. — Лицо Мандрикова хранило следы бессонной ночи. У глаз залегла усталость, Михаил Сергеевич строго смотрел на Лампе. — Оно будет к вам применено, если вы нарушите наши порядки или не будете выполнять наши требования.

— О, фирма Свенсон всегда была лояльна к переменам власти, — не совсем удачно сказал Лампе и, поняв это, запыхтел. По его жирному лицу скатывались крупные капли пота, Мандриков сердито качнул головой:

— Лояльны… Пожалуй, это бывает выгодно.

— О, да! — опять оплошал Лампе.

Мандриков усмехнулся:

— Вот что, Лампе: желаете с нами жить лояльно, помогите нам в закупке продовольствия в Америке.

— Чем будете оплачивать? — Маленькие глазки американца жадно блеснули. Он почувствовал возможность наживы.

— Золотом, пушниной. — Ответ Мандрикова распалил торговца.

— Сколько продовольствия, какого? Я берусь поставить его вам. Гарантирую доставку с первым пароходом.

— Вот это лояльно. — Мандриков улыбнулся, но взгляд его не изменился. — Дети умирают от голода. — Мандриков отвел глаза. Он не мог спокойно смотреть на оплывшее лицо американца. Мандрикову хотелось выгнать Лампе, но он только встал, давая понять, что разговор окончен.

— Могу я послать радиограмму в Ном? — Лампа продолжал сидеть.

— Текст ее я должен знать. — Мандриков сверху смотрел на тучного Лампе. Несмотря на кажущуюся неповоротливость, Лампе быстро написал радиограмму и подвинул ее через стол Мандрикову. «В Анадыре советская власть, во главе которой стоят Мандриков и Берзин. Совет просит прислать продовольствие, которое будет оплачиваться золотом и пушниной…»

Дочитав до конца радиограмму, Михаил Сергеевич написал сбоку: «Передать» — и поставил свою подпись. Довольный Лампе ушел. Бесекерский занял его место, Мандриков устало поднял не него глаза. Исидор Осипович догадался, что он пришел не вовремя, но отступать было поздно.

— До меня дошло, что в Белой, да и в других селах, голодают люди. У меня нет своих детей, но я очень люблю ребятишек и…

— И что же? — перебил его Мандриков.

Его раздражал и елейный голосок Бесекерского, и его угодливая физиономия. За всем этим укрывался хитрый и беспощадный враг. Попадись такому в руки, он не выпустит живым, а о детях что-то печется. Мандриков смотрел на тонкие костистые пальцы Бесекерского. Они обхватили набалдашник трости, Михаилу Сергеевичу показались эти пальцы знакомыми. Он их уже где-то видел. Где? Когда? У кого? Голос Бесекерского мешал ему сосредоточиться:

— …Я хотел бы помочь им. Прошу принять от меня бесплатно для детишек сахару, консервов…

Когти! Пальцы у него похожи на когти орла, вспомнил Мандриков двуглавого орла на гербе Российской империи.

— Благодарю за внимание к детям, — сухо ответил Мандриков. — Больше бы о детях вспоминали, господа коммерсанты.

— Правда ваша, — согласился виновато Бесекерский.

Он был разочарован и даже обижен. Исидор Осипович ожидал, что его широкий жест вызовет куда более теплый прием. Ему ничего не оставалось делать, как откланяться, но тут внимание всех привлек плаксивый голос Парфентьева. Он стоял перед Берзиным и, переминаясь с ноги на ногу, жалобно тянул:

— Собацки-то мои плохонькие. Много собацки безали, совцемь худые стали. Как таких собацек назад в Белую погонишь? Пропадут собацки…

У Парфентьева было такое жалкое лицо, что Берзин махнул рукой:

— Уходи.

Парфентьев, приседая, выбежал из кабинета.

Август Мартынович с укоризной сказал Оттыргину:

— Зачем его привел? Видел, наверное, что его собаки плохие?

— Может его упряжка с моей бежать, — настаивал Оттыргин. — Не хочет он ехать.

— Парфентьева все равно возьмем с собой, — сказал Берзин. — Он будет нужен в Белой. Пойди растолкуй ему. — Оттыргин вышел. — Скоро полдень, а нарт не имеем.

— Разрешите одну предоставить вам, — предложил Бесекерский. — Взаимообразно. Собаки у меня сильные.

— У вас одна упряжка? — поинтересовался Мандриков.

— Одна, но я обойдусь, — заверил Бесекерский.

— Беру. Спасибо, — сказал Берзин.

— Тогда и у меня возьмите. — Тренев был сердит на себя: не догадался раньше Бесекерского. — Я могу обойти кое-кого.

— Было бы хорошо, — согласился Мандриков. — Я не хотел бы прибегать к конфискации упряжек. Мы должны как можно реже пользоваться своей властью в ущерб жителям.

Игнат Фесенко этого не знал. После заседания ревкома он вспомнил, что хорошая упряжка есть у Толстой Катьки, и направился к ней. Когда-то Игнат хорошо знал дорожку к кабаку и частенько по ней хаживал. Одиноко было моряку на чужом неприветливом берегу. Тоска по родному Черноморью грызла его, и он эту тоску заливал водкой. Чернявый матрос приглянулся любвеобильной кабатчице, и не уйти бы ему из ее объятий, если бы, не дружба Игната с Булатом.

Потеряла Толстая Катька не только щедрого, любившего широко кутнуть клиента, но и лишилась его симпатии. Когда Фесенко перестал ходить к ней, забеспокоилась, затосковала и побежала к нему на радиостанцию с узелком гостинцев, с бутылкой лучшего рома. Думала, Игнат больной. Хотела пожалеть его, показать свою любовь, чтобы он ответил тем же. Но не пришлось Толстой Катьке развязывать узелок, откупоривать бутылку. Игнат вышел к ней здоровый, сопровождаемый многозначительными улыбками и ядреными словечками. Не на шутку разозлился на незваную гостью.

— Чего тебе?

— Пришла вот… я… думала… больной… — Хмурый вид Игната смутил ее. Толстая Катька протянула ему узелок. — Вот гостинцев тебе напекла… сама…

Ее рука с узелком повисла в воздухе. Так и стояла Толстая Катька перед Игнатом. Фесенко охватил гнев. Он не знал, куда деваться от стыда. Учватов вышел к Фесенко и ядовито спросил:

— Что же это ты, Игнат, не сказал нам, что тебя можно поздравить с законным браком? Как же величать твою нареченную, твою законную супругу? Кажется, Екатерина Тол… — Смех помешал ему договорить. Фесенко, не помня себя, зашипел на Толстую Катьку:

— Ты, толстая свинья, годная на шашлык моржу, зачем сюда пожаловала? Какого… — дальше Игнат выговаривал такие слова и в таком сочетании, что ему бы позавидовали самые свирепые боцманы Одессы и Марселя.

Толстая Катька, многое перевидавшая на своем веку, отскочила от Игната и в испуге уронила узелок с гостинцами. Игнат поддал его ногой, и узелок ударился в массивную спину кабатчицы. Это был самый тяжкий момент в жизни Толстой Катьки. Он надругался над ее чувством, разбил ее надежды. Она возненавидела Игната, и в глубине ее могучей груди тлел неугасимый огонь мести.

Случая не представлялось. Когда же Игнат стал членом ревкома, кабатчица не смела и мечтать о расплате. И вот неожиданно представилась возможность. Толстая Катька еще спала, когда Фесенко, забыв о прошлом, явился к ней.

— Ты… Вы… Игнат… господин… — Толстая Катька лепетала, не зная, как обращаться с Фесенко. Она была уверена, что он явился к ней как член ревкома, чтобы наказать за тайную торговлю по ночам в будничные дни. «А может быть, узнали, что я по наказу Бирича на мухоморе да махре питье настаиваю». Толстая Катька с ужасом думала о том, что ее поведут в тюрьму, кабак разорят и найдут под полом банку с золотом, с деньгами.

— Господа подо льдом плавают, — сердито оборвал кабатчицу Фесенко. — Плавают, да курса к полынье не найдут.

Эти слова нагнали на Толстую Катьку еще больший страх. Уж не собираются ли ревкомовцы расправиться с ней, как с Громовым? Лицо Толстой Катьки стало расплываться в плаксивую гримасу, что делало ее безобразной. Кабатчица собиралась повиниться в своих грехах и просить прощения, но этого не потребовалось. Фесенко, видя, что сейчас потекут слезы, быстро сказал:

— Упряжку свою дай на время!

— О, батюшки! — вскричала так радостно и облегченно Толстая Катька, что Игнат настороженно, посмотрел на кабатчицу: не пьяна ли она, в своем ли уме. А она восклицала:

— Да берите же! Да с удовольствием! Да разве я против? Ох, господи!

Фесенко все еще подозрительно следил за Толстой Катькой. Тут она стала приходить в себя и повеселев да, увидев, что ей не грозит беда. Игнат собрался уходить, но Толстая Катька схватила его за руку:

— Нет, нет, так я вас не отпущу, Игнат Филиппович. Угощу стаканчиком! Не обижайте одинокую женщину. Ромчик у меня для вас припасен!

У Толстой Катьки для почетных гостей хранилось несколько бутылок рому. Она хотела чистосердечно угостить Фесенко и вдруг вспомнила о той бутылке. Толстая Катька в этот момент даже почувствовала на спине боль, и в ней поднялась старая обида, вспыхнул жаркий огонь мести. Вот оно, долгожданное… Своего Толстая Катька не упустит. Она слышит снисходительный ответ Игната:

— Чтобы упряжка резвее бегала, стаканчик можно.

Он снова присел к столу и увидел, что это тот самый стол, за который он когда-то сел в первый раз. Игнат усмехнулся. Разве мог он тогда предполагать, что придет время и он присядет к нему уже членом ревкома Анадырского уезда. Игнат так задумался, что не обратил внимания на задержавшуюся в своей комнатушке Толстую Катьку. Она вынесла на железной, рябой от отскочившей эмали тарелке полный стакан темной жидкости и несколько маринованных грибов.

— Пригубьте…

Толстая Калька волновалась, как бы Игнат не разгадал ее злого замысла, но он только снисходительно улыбнулся и взял стакан. В горле у него пересохло, и он уже предвкушал удовольствие.

— Ну, будем здоровы! — Игнат залпом осушил стакан. Жидкость обожгла горло, показалась слишком крепкой, но он подумал: отвык, видно. В желудке жгло. Не намешала ли чего-нибудь эта морская корова? Покосился на Толстую Катьку, но ничего подозрительного не увидел в ее лице.

Она сбегала за вторым стаканом.

— Хватит.

Он решительно встал, но внутри так пекло и так захотелось пить, что он с удивившей его жадностью и легкостью взял стакан и вторично залпом опорожнил его.

— Пока! Я пошел! А где твоя уп… ря… ж-ка-ка!

Игнат сделал пару шагов к двери и больше ничего не помнил. Сознание исчезло, а дальше уже бушевал дурман. Толстая Катька, насмешливо наблюдавшая за быстро пьянеющим Игнатом, ждала, когда он станет беспомощным. Отдубасю его и на нарте доставлю к ревкому, строила она планы. Скажу, что грозил револьвером, отобрал деньги, золото. Сколько же сказать?

Она следила за Игнатом, который, качаясь, старался дойти до двери. Он уже плохо видел, а еще хуже соображал, Шаря перед собой руками, он все-таки добрел до двери, ударился о нее головой. Дверь распахнулась, и, прежде чем кабатчица успела схватить Игната, чтобы он не оказался на улице, Фесенко вылетел и уткнулся головой в грязный снег. Толстая Катька остановилась в двери, поглядывая по сторонам: не видит ли кто-нибудь. Но никого поблизости не было. Сорокаградусный мороз прохватил Катьку, и она побежала одеваться. Возвращаясь из своей комнатки, она увидела Фесенко. Он стоял посредине кабака и, поводя головой из стороны в сторону, что-то мычал. Шапки на Игнате не было. В открытую дверь крутыми клубами входил мороз. Кабатчица бросилась ее закрывать, но тут Фесенко крикнул:

— Стой! Стрелять буду!

Толстая Катька только сейчас увидела в руке Игната оружие. Она дико закричала, Фесенко навел на нее револьвер. Выпученные глаза Толстой Катьки не отрывались от темного отверстия дула. Кабатчица словно налилась свинцом. Она не могла пошевелиться, даже не могла закричать, хотя крик бился в горле.

— Сволочи…

Игнат с трудом нажал курок. Грохнул выстрел. Желтое пламя ударило в лицо Толстой Катьке, пуля взвизгнула где-то у уха. Кабатчица, не помня себя, выбежала на улицу с таким пронзительным криком, что его услышали почти во всем посту. А Фесенко, не зная, что делает, стрелял и стрелял по воображаемым колчаковцам. Пули впивались в стены, пробили в стеклах ровные, круглые отверстия с тонкими лучиками трещин.

Люди сбегались к кабаку, к кричавшей в истерике Толстой Катьке. В тревоге выбежали члены ревкома. Когда они подбежали к кабаку, уже собралась большая толпа. Выстрелы прекратились, но никто не решался войти. Булат смело шагнул в распахнутую дверь. Он увидел Фесенко. Игнат стоял на том же месте у стола и продолжал в кого-то стрелять. Он нажимал на спусковой крючок, но патронов больше не было. Лицо Игната перекосилось… С губ тянулась клейкая слюна. Булат окликнул его, но тот не слышал. Булат подошел и отобрал у него револьвер, Это было трудно сделать. Пальцы точно приросли к оружию, но Фесенко не сопротивлялся. Булат вывел его на улицу. Люди испуганно отступили. Булат поднял с земли шапку, надел ее на Игната.

— В ревком его! — сквозь зубы пробормотал Мандриков. Ему было стыдно перед людьми за Фесенко — члена ревкома. Толстая Катька, видя, что ей больше ничего не грозит, закричала:

— Ратуйте, люди добрые! Ратуйте! Ограбил меня ревкомовец, большевик! Вот, как они…

— Замолчи, ты опоила его дрянью, — не повышая голоса, сказал Берзин.

Толстая Катька поперхнулась и мигом исчезла в кабаке, с грохотом захлопнув за собой дверь. Вид у Берзина был такой суровый, что начавшие было шептаться новомариинцы поспешно стали расходиться.

Фесенко, пока его вели, стал приходить в себя. К нему возвращалось сознание. Он застонал, потер лицо, глаза, стал зевать, огляделся.

— Что случилось? — Он попытался освободить свой локоть из руки Булата. — Куда меня ведешь? Почему вы все тут?

— Ты помнишь, где был? — спросил Булат.

Фесенко нагнулся, захватил пригоршню снега и жадно стал его есть. Снегом обтер лицо и тяжело, с болью, выдохнул:

— Ох… — Он вспомнил, что был у Толстой Катьки, что выпил у нее стакан, нет, два стакана рому, а что было дальше… Наверное, что-то нехорошее, иначе бы его не вели все ревкомовцы.

— Ты соображаешь вполне? — спросил его Мандриков, когда они оказались в кабинете.

— Да, — Фесенко опустил голову.

На него осуждающе смотрели товарищи.

— Расскажи, Булат, что натворил Фесенко!

Игнат был в ужасе от услышанного, Берзин заговорил сразу же после Булата:

— Фесенко был отравлен. За это кабатчица должна быть наказана, но это не оправдание для Фесенко. Он опорочил звание члена революционного комитета. Он совершил преступление. Я предлагаю расстрелять его.

Фесенко вздрогнул и сжал голову руками. Мандриков возразил Берзину:

— Фесенко достоин сурового наказания. Он подорвал авторитет ревкома, веру людей в него, он повредил нашему делу. Но я против расстрела. Фесенко надо исключить из членов ревкома. Пусть все видят, что мы никому не потакаем.

Фесенко вышел из ревкома. Он не знал, куда деваться от горя. Игнат шел на радиостанцию, не разбирая дороги. Плакал моряк, мужчина. Ревком оставил его работать на радиостанции, и Игнат считал за счастье, что его пожалели и не считают чужим.

Вместо Фесенко в состав ревкома был избран Кулиновский, как делегат от трудящихся Марково. Он, по совету Мандрикова, остался в Ново-Мариинске. Ревком становился органом революции всех трудящихся уезда.

Толстую Катьку за тайную торговлю водкой и отравление Игната ревком арестовал на неделю, конфисковал упряжку и наложил большой штраф. У кабака выставили охрану.

…Парфентьев, выбежав из ревкома, на крыльца столкнулся со Смирновым, ударил его в бок. Тот выругался и схватил Парфентьева.

— Ты что на людей бросаешься? Пьян или слеп?

— Я нисего… нисего… я… — Парфентьев узнал в огромном человеке Смирнова с мыса Дежнева. «Вот куда надо уехать от глаз и рук ревкома», — мелькнула мысль.

— Тебе каюр надо? Мои собаки бегают. Холосо бегают. Я каюр молодецкий.

— Это и видно, — захохотал Смирнов. Вокруг них собирались любопытные. Подошел и Рыбин, которого ревком пока ничем не занимал. Он по-прежнему возил уголь с копей. — Ну, так и быть. Повезешь меня на Дежнев. Только чтобы упряжка быстро шла, вот так же, как сам бегаешь. — Он снова захохотал.

Парфентьев направился к окраине Ново-Мариинска. С тех пор как Оттыргин следит за ним, он не имел возможности ускользнуть из Ново-Мариинска. Его упряжку Оттыргин держал на замке. Днем сбить его незаметно было невозможно, а ночью Парфентьев был под присмотром Оттыргина или Мохова. Проходили дни. Парфентьева уже больше никто не спрашивал о Новикове. С ним даже не говорили о его гибели. Каюр надеялся, что о нем забыли и никто не узнает, что он столкнул Новикова с нарты. Он даже решил остаться в Ново-Мариинске, Видел, что ревком защищает таких, как он, и не дает в обиду.

И вот неожиданно, когда Парфентьев был совершенно уверен в своей безопасности, Оттыргин сказал ему, что они завтра едут в Усть-Белую, где арестуют всех, кто виновен в гибели Новикова.

— Я не поеду.

— Ты не хочешь, чтобы мы захватили убийц Новикова? — удивился Оттыргин.

— Я не поеду, — упрямо твердил Парфентьев.

Тогда Оттыргин потянул его к Берзину. Парфентьев сослался на плохих собак. Разговаривая с Берзиным, каюр уже прощался с жизнью. Ему казалось, что Берзин догадается и тут же его пристрелит.

Парфентьев дошел до одинокой, стоявшей на берегу яранги Ульвургына. Около нее лежали ездовые собаки. Опытным взглядом каюра он стал рассматривать их. Это отвлекало от тяжелых мыслей. Он уже думал о том, что если этих собак хорошо подкормить, а вон тех двух с грустными глазами заменить, то упряжка будет отличной.

В это время он услышал, что его зовет Оттыргин. Парфентьев хотел куда-нибудь спрятаться и юркнул в ярангу. Пронзительный крик заставил его растерянно остановиться. Происходило что-то непонятное. Женщина и двое мальчиков сидели у костра, склонив покрытые толстой коростой лица.

Маленькую девочку держал Ульвургын. Девочка истошно кричала и билась в руках отца, а русская женщина стояла перед ней на коленях и осторожно водила по засохшей коросте ватой, намотанной на палочку, Время от времени она капала на вату прозрачную жидкость из бутылки.

За спиной Парфентьева послышалось учащенное дыхание Оттыргина. Он тоже удивленно смотрел, на происходящее. Девочка все продолжала кричать, но уже с перерывами. Паузы становились продолжительнее, и в одну из них Оттыргин спросил Ульвургына:

— Почему твоя дочка кричит, жена и сыновья свои больные лица прячут?

— Эненылин[10] сказал, что надо им сидеть у костра. Он своим дымом снимет с их лиц больную кожу. Не послушаются — келе на всю жизнь такое лицо оставит. Ревком прислал белолицую женщину, и она мажет больную кожу водой из бутылки. Жена боится, дети боятся, что эненылин рассердится и напустит на них келет. А я не верю эненылин. Я верю ревкому. Он справедливый, он все видит, он все знает. Он добро Ульвургыну сделал. Снасти ему вернул, Я верю ревкому.

— Таньгыт[11] снимет больную кожу, — подтвердил Оттыргин.

Нина Георгиевна обмыла лицо девочки, и отец ее выпустил. Она торопливо села к костру. Ульвургын подошел к жене. Она закричала и закрылась. К ней присоединились дети. Ульвургын не смог отвести руки жены. Ему стал помогать Оттыргин. Но женщина так сопротивлялась, что Нина Георгиевна ничего не могла сделать. Оттыргин крикнул Парфентьеву:

— Помогай бабу держать!

Только тогда Нина Георгиевна смогла ей, кричащей и извивающейся в руках трех мужчин, обмыть лицо. Затем последовала очередь мальчиков. Они сопротивлялись меньше.

— Девушка им больную кожу снять хочет, а они как глупые евражки, — сердился Ульвургын.

— Я приду еще вечером.

Нина Георгиевна застегивала сумку. Больные снова уселись у костра как ни в чем не бывало. По ним не было заметно, что они только что кричали, бились и старались увернуться. Дети с любопытством наблюдали за чужими лукаво блестевшими глазенками. Нина Георгиевна расстроенно спросила:

— Кто же вечером будет помогать их держать?

— Теперь держать не надо, — заверил Ульвургын. — Эненылин кричать будет, сердит будет.

— Почему же держать не надо? — не понимала Нина Георгиевна.

— Келе знает уже, что его не боятся, — начал объяснять Ульвургын.

Нина Георгиевна внимательно слушала и с большим трудом скорее догадалась, чем поняла, что после первой процедуры наказ шамана потерял свою силу. Теперь жена и дети свободны от наговора и будут послушно делать все, что им скажет Нина Георгиевна.

Она ушла довольная. Оттыргин сказал Парфентьеву:

— Ты врал комиссару. Твоя упряжка сильная. Она добежит до Белой.

— Мои собацки… — начал свою песню Парфентьев, но Оттыргин не стал его слушать.

— Я на твоей упряжке поеду. А тебя все равно повезут в Белую. Комиссар едет больной. У него изо рта кровь течет. А ты собак жалеешь.

К Парфентьеву вернулся страх.

— Я Смирнова на Дежнев повезу.

— Тебя свяжем и повезем в Белую, — пообещал Оттыргин. — А упряжку возьмет ревком. Ревкому, надо много упряжек. Смирнов подождет.

— Ревкому надо упряжки? — вступил в разговор Ульвургын.

— Надо, — кивнул Оттыргин и вернулся к Парфентьеву.

Каюр видел, что ему не избавиться от поездки в Усть-Белую. Как же быть? Лучше ехать каюром, чем пленником. Он нашел выход, он хитрее всех. Какой он умный! Парфентьев с превосходством посмотрел на Оттыргина и Ульвургына.

— Ладно, поеду. Побегут собацки мои, не буду собацек жалеть.

— Я, — хозяин яранги хлопнул себя по груди, — я, Ульвургын, даю ревкому свою упряжку. Я поеду каюром.

Оттыргин обрадовался и потащил обоих каюров к Берзину.

Вечером Август Мартынович записал в своем дневнике: «Был Парфентьев, говорил, что он сначала не хотел ехать на Белую, а потом подумал, что люди своей жизнью рискуют, а он собак жалеет. Береговой чукча Ульвургын сам предложил свою упряжку, но я подозреваю, что это дело Оттыргина. Если действительно так все камчадалы рассуждают, то мы все-таки начнем разделываться с кулаками и покажем им где раки зимуют. И тогда чукча, эскимос, камчадал… коряк поймут, в чем состоит большевизм.

Я думаю, на будущий год объявим «республику» Советов под северным сиянием. А пока это одна фантазия. Увидим, что будет весной…»

Август, Мартынович в полуночной тиши дописал последние строчки и, закрыв дневник, уложил его в свой мешок. Вот и последнее, что он сделал в Ново-Мариинске перед выездом. Впереди длинный путь в незнакомые далекие села. Но у Берзина нет ни волнения, ни особого дорожного настроения. Он, как обычно, по-деловому буднично думает о том, — все ли в дорогу приготовлено, перебирает в памяти все мелочи. Кажется, ничто не упущено. Можно и отдохнуть.

Август Мартынович смотрит на крепко спящего Галицкого. Шахтер посапывает. Август думает о том, что поездка должна укрепить здоровье Мефодия. Вернется он полный сил и возьмется за работу на шахте. Приходит мысль о себе, но Август Мартынович гонит ее. Он гасит лампу и осторожно, чтобы не разбудить, укладывается рядом с Галицким.

Он смотрит в темноту, и ему тяжело дышать под ее тяжестью. А может быть, потому, что на сердце Берзина неспокойно. Нет, не то, что предстоит сделать, его тревожит. Берзин уверен, что он все выполнит так, как до сих пор выполнял приказы партии и своего сердца. Он тревожится за Мандрикова. Как Михаил без него? Они сегодня как следует и не поговорили друг с другом.

В трудном положении остается Михаил Сергеевич. Кто может поручиться, что не повторится что-либо похожее на историю с Фесенко? Август Мартынович недоволен собой. Зачем сомневаться в товарищах? Если ищешь в них слабости, не сам ли ими обладаешь?.

Так в чем же причина его тревоги? Елена Бирич! Август Мартынович как бы видит эту красивую женщину, и все в ней вызывает у него протест. Холодное лицо, надменный взгляд, капризные волевые губы… Чужая, чужая! С какой ненавистью и с каким презрением смотрела она на ревкомовцев, когда Мандриков ждал ответа на свое признание. Счастлив ли Михаил с ней? Август Мартынович не спрашивал Мандрикова ни разу, но думал, что едва ли. Он бы никогда не женился на такой, как Елена.

Берзин вспомнил девушку, которая перевязывала его в Петрограде, когда он был ранен во время штурма Зимнего. Он так и не знает ее имени, но очень хорошо помнит ее. Вот было бы чудесно, если бы удалось ее встретить. Она, наверное, по-прежнему в Петрограде. Август поедет туда и, конечно, встретит ее и скажет, что он тот самый солдат, рану которого Она так ловко перебинтовала, и что он ее любит. Что она ответит? Она спросит, почему он так долго не говорил ей об этом. Тогда он расскажет о Севере, о том, как он устанавливал Советы…

Берзину казалось, что он несется на нарте по искристому снегу и рядом девушка с серыми глазами. На ней кожаная тужурка. На рукаве белая повязка с красным крестом. Август улыбается ей. С легкой улыбкой Берзин заснул. Ему снился радостный сон…

Также долго не могли заснуть в эту ночь Антон и Наташа. Когда ревком решил, что в Усть-Белую поедет и Антон, Наташа приняла эту весть почти спокойно. Приближался день отъезда, и Наташа заволновалась, Прижавшись к груди Антона, она, не переставая, плакала, Антон нежно обнял ее, пытался успокоить:

— Ну, не надо, Наташа. Перестань. У тебя такие горячие слезы, что они мне грудь прожгут.

Он старался говорить шутливо, а у самого тяжело было на сердце. Месяц, на который рассчитана поездка, кажется им бесконечно длинным. Антон понимал, что она будет себя чувствовать очень одинокой, и просил Нину Георгиевну как можно больше бывать с Наташей. Наташа, всхлипывая, шептала:

— Никого мне не надо. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу. Я такая, такая несчастная. Почему я не могу ехать с тобой, быть с тобой вместе? — В ее голосе зазвучало отчаяние. — Зачем мне ребенок, зачем, если я не с тобой, если с тобой что случится…

— Клянусь на северных красавиц не смотреть, — пошутил Антон и взволнованно продолжал: — Береги себя, дорогая, любимая моя, береги, я очень хочу, чтобы у нас скорее был сын. Или ты хочешь, чтобы была дочка?

— Сын, сынок… — вздохнула Наташа, — весь в тебя.

И она снова заплакала. Антон поцеловал жену, я нежность захлестнула его. Он был счастлив и чувствовал себя сильным, готовым к любым трудным дорогам.

Ни он, ни Наташа, ни их товарищи не знали, какие у них впереди трудные пути, что многие погибнут и не раз на них обрушатся испытания, которые потребуют силы, выдержки, веры в свое дело, но они все выдержат и в этом им очень поможет любовь.

…После отъезда Берзина и его спутников члены ревкома собрались у Мандрикова. В коридоре никого не было. Новомариинцы готовились к встрече Нового года. Ревкомовцы вяло переговаривались. После проводов всегда немного грустно. Михаил Сергеевич громко заговорил:

— Товарищи! Завтра наступает тысяча девятьсот двадцатый год! Пожелаем же, чтобы он был годом завершения разгрома всех врагов нашей молодой Советской России и на всей ее земле была счастливая жизнь трудового народа. — Он повернулся к карте, которая занимала стену кабинета. — Чтобы свет зари новой жизни залил все ее окраины…

Михаил Сергеевич говорил торжественно. Его слова о долге северных большевиков всех взволновали. Закончил же он неожиданно:

— Всем оставшимся членам ревкома приказываю сегодня в двадцать два часа тридцать минут прибыть в мою квартиру для встречи Нового года!

Ревкомовцы оживились, послышались шутки. Кулиновский кричал:

— Как Новый год встречать? Катька Толстая в тюрьме, где водку брать будем?

— Выпустить ее на один день, — шутливо предложил Гринчук. — Без горилки какой Новый год? Да и похмелиться надо будет.

— Обойдемся без кабатчицы, — смеялся Мандриков. — У меня кое-что найдется. Приходите! Кроме жены, Нины Георгиевны и Наташи, у меня никого не будет. Женщины уже готовят закуску.

— Я приду! — закричал Булат.

— Я, и я… — один за другим повторяли Гринчук, Кулиновский.

— Разрешите и мне с вами? — попросился Тренев.

— Конечно, конечно.

Мандриков подумал о Смирнове. Вот бы кого он с удовольствием пригласил, но это будет неловко. А жаль. Смирнов ему нравился.

Выяснилось, что Клещин и Титов не смогут прийти. Первый из-за жены, которая Новый год встречает только дома, второму надо было дежурить на радиостанции. Мандриков заметил, что Волтер грустный стоит у окна. Мандриков подошел к нему:

— Так не опаздывать, Аренс. Ровно в двадцать два тридцать.

— О! — обрадовался матрос. — Я очень благодарен.

Мандриков пораньше пришел домой, чтобы помочь женщинам подготовиться к вечеру. Он был доволен и тем, что товарищи приняли его приглашение, и тем, что накануне Елена охотно согласилась на такую встречу Нового года. Он не знал, что это стоило ей больших усилий. Она чувствовала за собой вину и решила ее искупить. Предпраздничная суета, составление меню и приготовление закусок увлекли ее, прогнали скуку. Она весело болтала с Ниной Георгиевной, Наташей и Груней и встретила Мандрикова радостно.

— Не нужен ли вам кухонный мужик? — пошутил Михаил Сергеевич. — За стакан водки готов на любую работу.

Женщины засмеялись. Нина Георгиевна, бросив на Мандрикова взгляд, полный любви, быстро спрятала глаза. Елена схватила Михаила Сергеевича за руку:

— Тут ты будешь нам только мешать. Иди переоденься. Я тебе новую рубашку выгладила.

Нина Георгиевна проводила их Грустным взглядом. Михаил Сергеевич вошел в комнату и воскликнул:

— Кто это придумал?

В правом углу на подставке зеленела маленькая елочка. Пахучая, украшенная цветными бусами, бумажками, она придавала комнате праздничный вид.

— Тебе не нравится? — Елена уловила в голосе мужа осуждающие нотки.

Михаил Сергеевич действительно был против елки. Это же церковное. А он большевик. Как на елку посмотрят его товарищи? Надо ее выбросить, пока они не пришли, но, взглянув на Елену и не желая портить ей новогоднее настроение, он обнял ее:

— Молодец ты, Лена! Хорошо придумала. — Мандриков поцеловал ее. Как он ее любит!

— Ух, — Елена едва оторвалась от мужа. — Чуть не задохнулась.

Она стала еще красивее. Поправляя одной рукой волосы, другую Елена снимала с его плеча.

— Будем с тобой счастливы в Новом году. Очень счастливы. — Михаил Сергеевич снова обнял ее. Он верил, что будет так.

Ревкомовцы явились точно. Все они старательно побрились, причесались. Они принесли с собой запах крепкого одеколона и табака. В квартирке стало тесно. Поблескивающими глазами следили мужчины за принарядившимися женщинами. Все чувствовали себя неловко. Елена Дмитриевна старательно разыгрывала гостеприимную хозяйку, но гости не доставляли ей удовольствия.

Она с брезгливостью заметила несвежую рубашку Гринчука, обломанные ногти на больших узловатых пальцах Булата. В каждом Елена находила что-нибудь неприятное. Неужели я должна буду всю жизнь быть среди такого мужичья, сброда, думала она, с фальшивой улыбкой приветствуя гостей. Потом, когда кончится война и Михаил станет во всем уезде хозяином, я не пущу ни одного из этих хамов на порог своего дома, я отучу Михаила с ними водить Знакомство. Он поймет меня и согласится. Эти шахтеры, матросы нужны лишь сейчас, а потом их можно будет поставить на место и вести дружбу с порядочными людьми.

Она вспомнила, как встречала прошлый Новый год, и окружающее показалось еще хуже. А может быть, так будет всегда, — кольнула тревога. — Может быть, Михаил просто, неудачник, а она ему приписала какие-то романтические черты…

Гости все еще чувствовали себя связанно. Только Гринчук шумно ухаживал за Ниной Георгиевной, но она почти не слушала его. Нина Георгиевна незаметно наблюдала за Еленой.

— Наливайте свои стопки, стаканы, кружки, рюмки, — весело перечислял Мандриков. — Все, что перед вами стоит. Ты, Булат, поухаживай за Наташей. Ей рюмку вина можно выпить.

— Булат знает, как ухаживать за леди, — воскликнул он радостно и, не слушая возражений Наташи, наполнил ее рюмку.

Выждав, когда все налили вина, Михаил Сергеевич встал и заговорил, посматривая на часы:

— Приближается, дорогие товарищи, Новый год. Год тысяча девятьсот двадцатый, который…

Кто-то сильно забарабанил в окно.

— Пожар! Пожар! Мандриков! Пожар!

Все на мгновение оцепенели. Мандриков стоял с рюмкой в руке. С улицы донеслись тревожные крики. Снова забарабанили в окно, хлопнула дверь, и кто-то в кухне закричал:

— Копи горят!

Это был голос Еремеева. Ревкомовцы хватали шубы, кухлянки, полушубки, на ходу одевались и выбегали в морозную ночь. На востоке ярко полыхало зарево. В темноте слышались встревоженные голоса новомариинцев. Кто-то куда-то бежал. Скрипел снег.

— На копи! — крикнул Булат. — Скорее!

— Проверить оружие! — приказал Мандриков. — Держаться всем вместе!

Он взглянул в сторону копей. В густом мраке новогодней ночи огонь казался зловеще красным.

Глава пятая

1

Упряжки быстро неслись по снежной равнине. Наст был твердый, и собаки дружно тянули алык. Их лапы прочно упирались в снеговую корку, и бежать было легко. Август Мартынович, пряча лицо в пушистый воротник, ехал на передней нарте. Упряжку вел Оттыргин. Нарта время от времени наскакивала на крепкие заструги, и тогда полозья начинали скользить, Августа Мартыновича встряхивало. Это напоминало поездку на шлюпке по Рижскому взморью, когда неожиданно крупная волна ударяла в днище и руки сами хватались за борт, На больших застругах могла перевернуться и нарта, но Оттыргин вовремя соскакивал, придерживая нарту за баран, она выпрямлялась, и каюр снова оказывался впереди Берзина.

Четвертые сутки нартовый отряд, как Август Мартынович называл свой караван, двигался по речной долине. Ново-Мариинск остался далеко позади. Пока путешествие проходило спокойно и погода стояла тихая, Август Мартынович оглянулся на караван. Следом шли упряжки Парфентьева, Ульвургына и других.

— Какомэй! — привлек внимание Берзина возглас Оттыргина.

— Ты что, Отты? — спросил Август Мартынович.

— Большой ветер будет, большой снег упадет… — Оттыргин указывал рукой влево, где на фоне белесо-синего неба фиолетовыми изломами тянулся горный хребет. Встревожились и другие каюры.

— Большой ветер будет, — повторил Оттыргин, и тут только Берзин обратил внимание на темные тучи. Они быстро ползли из-за сопок. Небо чернело, и уже потянул сбоку ветерок, неся холод. Сухое, неприятное, вызывающее тревогу шуршание наполнило воздух. По насту поползла поземка, еще робкая, малосильная. Полупрозрачные косицы снежной пыли вскидывались, но тут же рассыпались, припадали к насту.

— Пурга идет! — закричал со своей нарты Галицкий.

Оттыргин быстрее погнал упряжку. Он торопился к речному берегу. За ним двинулись остальные, а пурга как бы хотела им помешать. Она уже взметала ввысь белые гривы: казалось, что снега вспыхнули белым огнем.

Берзин уже ничего не мог различить. Снежная пелена застилала воздух. Упряжки бежали в белой мгле. Снег больно хлестал. Лицо, лоб стало ломить от холода и снега. Август Мартынович затянул капюшон, оставив лишь отверстие для глаз. Он крепко уцепился за нарту, чтобы не вылететь. Неожиданно они провалились. У Августа Мартыновича захватило дух, но он ухватился за баран и не упал. Нарта нырнула с берега в сугроб и остановилась.

Около сгрудились едва различимые в снежному вихре другие упряжки. Каюры перекрикивались. Собаки улеглись на снег. Их быстро засыпало. К Берзину подошли Галицкий, Мохов и Куркутский.

Каюры тем временем строили убежище. Выбрав место, они быстро и ловко вырезали снег большими кирпичами и укладывали их так, как укладывает каменщик. Росли снежные стены. Пурга мешала строителям и помогала им, забивая щели между кирпичами. Стены становились гладкими.

Берзин потерял представление о времени. Мальсагов, Куркутский и Мохов помогали каюрам. Галицкий и Берзин сидели на нарте. Их постепенно превращало в сугроб. Подбежал Куркутский:

— Двигайтесь, больше движений! Не разрешайте себе замерзнуть.

Август Мартынович заставил себя шевелиться и потянул за собой Галицкого. Порыв ветра ударил в них с таким остервенением, что Галицкий и Берзин не устояли на ногах. Их подхватили чьи-то руки и поволокли куда-то, заставили встать на четвереньки ползти. Берзин, ослепший, озябший, уставший, послушно все исполнял. Ему показалось, что он ко всему еще и оглох. Вой пурги стал глухим и далеким.

— Тут можно сидеть, — раздался рядом голос Куркутского.

Берзин открыл глаза и увидел, что он с товарищами в снежном укрытии. В руках Куркутского горела свечка. Снежные стены сверкали. Даже потолок был из снежных кирпичей. Его поддерживали доски из нарт и жерди, которые каюры везли с собой. На постройку дома пошли нарты. Оттыргин с Ульвургыном и Парфентьевым втаскивали в убежище узлы.

— А где же остальные каюры? — спросил Берзин.

— Все от пурги укрылись, — заверил его Куркутский. — Будем готовить чайпатык[12], но прежде очистимся от снега.

Выколотили кухлянки. Пол устлали оленьими шкурами. Куркутский достал пузырь моржа, в котором хранился керосин, и заправил примус. Оттыргин набил большой чайник снегом. Скоро загудел примус, и в снежном домике стало тепло и уютно. У входа лежали вожаки упряжек и несколько собак. Они не ссорились, а, свернувшись калачиком, следили за людьми голодными глазами, ожидая своей порции. Остальные собаки были под снегом снаружи.

Скоро вскипел чай. Все пили его с наслаждением. Берзина начало лихорадить. Он боролся с ознобом. После двух больших кружек крепкого чая его стало клонить в сон, и Август Мартынович, отгоняя от себя мысль о том, что может заболеть, забрался в куколь и задремал. Последнее, что он слышал, слова Галицкого:

— К утру должна утихомириться седая ведьма.

«Это он о пурге», — думает Берзин, и на память приходит сказочка, которую он слышал от матери, когда еще жил в Цесисе. Ведьма из сказки была тоже седая. Старая, слабая, она хотела заманить к себе детей. Ею пугали ребятишек.

Берзин спит, а за снежной стеной бушует, ярится совсем не слабая пурга. Она не затихла ни к утру, ни к следующему вечеру и только на пятый день унеслась к океану. В дневнике Августа Мартыновича появилось всего три строчки: «31 декабря выехали. 1, 2 января были далеко от Ново-Мариинска, 3 января разыгралась пурга. Соорудили убежище. 4, 5, 6, 7 января пришлось выжидать и — снова в путь».

Убежище Берзина и его спутников так сильно занесло, что им пришлось пробивать в снегу туннель, чтобы выбраться наружу. Все вокруг, ослепительно сверкало. Удивительная тишина была в мире. Она заставляла людей говорить вполголоса и в изумлении осматриваться. Цветная радуга снежных алмазов. Оставалось лишь протянуть руку и взять их.

Август Мартынович чувствовал себя в сказочном мире. Сейчас выйдет Снегурочка или прекрасная принцесса с серыми глазами и повязкой Красного Креста на руке. Он тряхнул головой. Какая чепуха лезет! И поторопил спутников.

Мысль о принцессе в этой чистоте снега, прозрачности воздуха, голубизне неба напомнила ему о той черной жизни, которая встретит его в Усть-Белой и которую он должен уничтожить.

Опять понеслись упряжки. Качались, как лодки в бурю, на застругах нарты. То подгонял, то притормаживал собак остолом Оттыргин, а когда дорога становилась спокойной, однообразной, он начинал петь:

— Ои-о-о-о-о-и-и-и-о…

Это была бесконечная и вечная, как сама жизнь, песня, песня без слов, и она как бы сливалась с фиолетовыми вершинами сопок, цеплялась за края заструг и оставалась, а Оттыргин все тянул и тянул песню. Она не надоедала Берзину, не утомляла. Он задремал под нее. Восклицание каюра вернуло его к действительности. Берзин увидел впереди две яранги. Они одиноко стояли среди снежного безмолвия и казались покинутыми. Оттыргин осторожно подъехал. Снег вокруг яранг лежал гладкий и сверкающий. Собаки заволновались. Одна взвыла, но каюр прикрикнул на нее.

— Собацка мертвяка чует, — сказал Парфентьев.

Оттыргин и Берзин вошли в ярангу. Ее чоттагин[13] был полузанесен снегом. Пурга надула его в многочисленные дыры. На очаге сквозь снег проглядывала зола. В нее были воткнуты деревянные, грязные от копоти и жира дощечки, отдаленно похожие на человеческие фигуры.

— Мильгэ-миль, — указал на дощечки Оттыргин.

Берзин догадался, что это идолы, которым предназначено охранять яранга, отпугивать злых духов. В яранге стало темнее. Вход загородили. Антон спросил:

— Никого нет?

— Смотреть надо, — Оттыргин направился к пологу, отогнул чоутин[14] и заглянул внутрь. Мохов, учившийся говорить по-чукотски, спросил:

— Цекатце?[15]

— Люди. — Оттыргин пригласил всех подойти.

В пологе лежало шесть человек. Четверо стариков и двое юношей. Трое стариков оказались мертвыми. В остальных еще теплилась жизнь. Люди умерли от голода. Они походили на скелеты, обтянутые кожей.

— Спасти их надо. — Берзин приказал сделать остановку.

Старика и юношей напоили горячей мучной болтушкой. Каждому влили в рот не больше стакана, но, видимо, и это было смертельно. Через несколько часов они скончались. Остался в живых лишь один. Его перенесли поближе к костру, и здесь он тихо заговорил.

Оттыргин наклонил ухо к самым его зубам. Юноша смог произнести всего лишь несколько фраз и умолк, обессиленный.

— И он умер? — Берзин много раз видел, как умирали люди, но чтобы вот так, тихо, — впервые.

— Человек говорит — жив будет, — успокоил его. Оттыргин. — Спать хорошо. Силы будут.

— Что он тебе сказал? — допытывался Берзин.

— Малков за долги оленей всех забрал… — Оттыргин не успел закончить. Берзин спросил:

— Когда будем в Белой?

— Еще два дня упряжкам бежать.

— Ночуем здесь, — решил Берзин и указал на спящего юношу. — Его заберем с собой.

На следующий день нартовый отряд встретил маленькое стойбище. Мужчины ушли на охоту и не возвращались. Берзин приказал поделиться с жителями стойбища продуктами и сделать последний привал перед Белой. Он хотел приехать рано утром, чтобы врасплох застать Малкова, Стайна и всех тех, кто может оказать им сопротивление. Галицкий с Моховым отмеряли продукты и раздавали их чукчам. Тем, кто был слаб и не мог ходить, Оттыргин с каюрами разносили продукты.

В ярангах ярче запылали костры, запахло едой, радостно зазвучали голоса, но в них улавливалась неуверенность. Чукчи с суеверным страхом смотрели на Берзина, узнав от каюров, что «человек с солнечными волосами» очень большой начальник. Почему же этот начальник раздает продукты и ничего не требует? Тайну эту постигнуть им было не под силу.

Когда жители стойбища немного приглушили голод, каюры, пригласили их в самую большую ярангу. С ними хотел говорить «человек с солнечными волосами». Чукчи приуныли. Их зовут для того, чтобы потребовать плату за еду. «Человек с солнечными волосами» и его люди видят, что у них ничего нет.

С опаской шли чукчи в ярангу, где был Берзин с товарищами, и одно предположение мрачнее другого терзало их. Каюры посмеивались над ними и подбадривали. «Человек с солнечными волосами» и его спутники о состраданием смотрели на них. В приезжих не было ничего грозного и надменного. Они держались как старые знакомые. В ведрах над огнем кипел чай.

— Пауркен, пауркен[16],— приглашал Берзин, указывая на ведра.

Оттыргин и Ульвургын, который очень гордился перед жителями стойбища, что он один из товарищей «человека с солнечными волосами», разливали чай по кружкам. Чай располагает к неторопливым беседам.

— Не могу спокойно смотреть на этих людей, — тихо сказал Берзин сидящим рядом товарищам. — Довести до такого…

Он не договорил, сжал зубы. Темные, худые лица жителей стойбища напомнили ему лица крестьян, рабочих родной Латвии. Между ними было что-то общее при всем внешнем различии. Что? Август Мартынович пристально рассматривал чукчей, искал ответ.

Плечи. Они были точно придавлены огромным грузом, который год за годом прижимал их к земле.

И люди не могли вздохнуть с облегчением и посмотреть, как широк, светел и прекрасен мир под ярким солнцем, как глубоко и бесконечно небо. Тяжелым грузом была их сегодняшняя жизнь. Будь она проклята! Август Мартынович сжал кулаки. Он должен сказать этим людям с темными, усталыми лицами и, с печальными глазами, что у них есть силы сбросить груз со своих натруженных плеч. Берзин — коммунист, и он научит их, как это сделать.

— Нет прощения. — Нервное лицо Галицкого передернулось.

Август Мартынович знал, о чем говорит Мефодий. Да, нет прощения тому, кто обижал, обирал этих людей и спокойно обрек их на голод и смерть.

— Амын, гыеттури[17], — приветливо произнес Берзин, исчерпав свой запас чукотских слов.

— Ам ии! — многоголосо ответили чукчи.

В яранге повеяло теплом взаимной симпатии. Берзин говорил по-русски, Куркутский переводил. Его голос сливался с голосом Берзина. Собравшиеся удивлялись, недоверчиво покачивали головами, вскрикивали. Они удивлялись и надеялись. Да, да, надеялись.

В их тоскливых глазах, которые еще два-три часа назад видели лишь скорбный путь к верхним людям, затеплились огоньки надежды. Они были робкие, похожие на те далекие звезды в Песочной реке[18], которые могут разглядеть лишь очень немногие, остроглазые.

Но чем дольше слушали чукчи «человека с солнечными волосами», тем сильнее разгорались эти огоньки. Бывает так. Маленькая искорка вылетит из костра, упадет на сухой ягель и под ветерком зажжет костер.

Слова Берзина были этой искоркой. Они упали в сердца обездоленных людей. Они упали на сухой ягель жизни чукчей, и он затлел, чтобы потом вспыхнуть могучим гудящим пламенем и выжечь вокруг гнилое, враждебное…

Удивительные вещи рассказывал «человек с солнечными волосами». Он говорил, что есть великий вождь, более великий, чем вождь Хунлелю[19], более могущественный, чем Ворон. Имя у него необычное для чукчей — Ленин.

Он узнал, как живут луороветланы, и решил, что живут они плохо, что им рано приходится уходить к верхним людям. А они должны пройти по земле своей дорогой до конца. Уходили они к верхним людям рано, потому что с ними нечестно поступали купцы, начальники. Они обманывали их, а чукчи им верили и думали, что так и должно быть. Великий вождь Ленин, более великий, чем Хунлелю, решил, что чукчам нельзя дальше так жить. Он прислал к ним своих родичей. Слушатели были твердо убеждены, что Берзин — родня Ленину, потому что и вождь и его посланец — «человек с солнечными волосами» назывались новым для них словом — большевик. Значит, они из одного рода.

Чукчи слушали Берзина доверчиво, внимательно. Он говорит лучше шамана. Шаман пересказывает то, что услышит от Ворона, и часто не исполнялось его пророчество. «Человек с солнечными волосами» говорит о том, как будут жить чукчи, и будущее видится им таким солнечным, таким ощутимым, что они восторженно встречают каждое слово Берзина. Они верят ему, родственнику великого вождя.

Посланец Ленина дал им еду. Он везет с собой юношу Череле, который собирался к верхним людям, кормит его. Он зовет с собой все стойбище. Очень хочется чукчам увидеть, как завтра в Белую придет новая жизнь, но они не могут сняться с места. Они будут ждать мужчин, ушедших на охоту.

Люди не считают время, они забыли о нем, они забыли, что Давно наступила ночь, и не слышат, что в ночи ветерок играет с ускользающими локонами поземки. Никто не заметил, когда Из яранги выскользнул Парфентьев. Он отыскал свою упряжку, положил куль с мукой и погнал упряжку в ночь. Поземка бежала за его нартой.

Парфентьева хватились перед рассветом, когда нартовый отряд собрался выехать в Усть-Белую. Берзин приказал обыскать все стойбище. Поземка замела его следы.

— Скорее в Белую! — приказал Берзин. Он винил себя в том, что Парфентьев сбежал, что поверил в его искренность.

— У меня не проходило подозрение, что Парфентьев как-то связан с гибелью Новикова. Если бы не это, он бы не сбежал, — говорил Берзин товарищам.

Оттыргин виновато молчал. Ему было стыдно, что он проглядел Парфентьева. Вор! Оттыргин был потрясен, что Парфентьев присвоил продукты для голодающих и удрал.

Строже, строже надо быть, а я размяк, укорял себя Берзин. Враг не только в погонах и дорогой шубе, враг может быть и в лохмотьях бедняка. Август Мартынович задумался. Враг ли Парфентьев?. Но не было времени разбираться. Нартовый отряд выехал из стойбища.

До утра было еще далеко. В густой темноте посвистывал холодный ветер. Берзин взглянул на небо. Редкие звезды плавали в черном океане. Нарту встряхнуло. Упряжка летела во мраке. Дыхание перехватывал мороз. Берзин только сейчас вспомнил, что он всю дорогу почти не кашлял и боль в груди исчезла. Чувствовал он себя хорошо. Может, действительно здешний воздух целебен для легких, с надеждой подумал Берзин. Тогда сюда должны приезжать все больные чахоткой. Нет, не сейчас, а когда мы очистим этот край от врагов. Построим здесь большие светлые санатории…

Август Мартынович не бывал в Швейцарии, но слышал о чудесных санаториях в горах, и сейчас его воображение рисовало прекрасные здания с огромными зеркальными стенами. Здания выкрашены в желтые, оранжевые, голубые цвета, а за стеклом буйная зелень зимних садов, оранжерей, гроздья чудесных плодов, яркие цветы и бассейны.

По дорожкам гуляют люди. Всюду слышен смех. Они не похожи на больных. Среди них много его знакомых. Вон и девушка с серыми глазами. Только она одета не как все, а в кожаную куртку. Через плечо — тяжелая санитарная сумка. Она с улыбкой идет к Берзину…

Август Мартынович пытается улыбнуться одеревеневшими губами. Он рад, что никто не видел его лица.

— Там Белая, — сказал Оттыргин.

Берзин напряженно всматривался в темноту, но ничего не мог разобрать. К ним подъехала упряжка. Куркутский пояснил:

— Половина версты до Белой.

Берзин, заранее составивший план действий, приказал Мохову с нартовым отрядом оставаться на месте. Сам он с остальными товарищами направился в Усть-Белую. Упряжки бежали по слабо серевшему снегу. Сейчас Августу Мартыновичу каждая минута казалась часом.

— Белая, — тихо сказал Оттыргин.

Темные халупы бедняков походили на низкие холмики, и, если бы Оттыргин не сказал, что это и есть дома, он не обратил бы на них внимания. Только склады и несколько настоящих домов в центре селения убедительно говорили, что здесь живут люди. Ревкомовцы приехали.

Устьбельцы спали. Только ветер и поземка хозяйничали в селении. Оттыргин подъехал к домику Дьячкова, осторожно, но достаточно громко постучал. Тихо. Он постучал еще раз, и тогда сразу же из-за двери раздался мужской голос:

— Кто тут?

Куркутский назвал себя и добавил:

— Мне нужен Дьячков. Я с товарищами из Ново-Мариинска. Привез Дьячкову привет от Кулиновского.

За дверью послышался облегченный вздох, зазвенел сброшенный с петли крючок. Заскрипели петли, и дверь медленно отворилась.

— Скорее проходите.

Ревкомовцы и каюры вошли в теплый коридорчик. С упряжками остался Ульвургын. Дьячков провел неожиданных гостей в комнату, которую до ареста занимали Кабан и Наливай. Жена и дети Дьячкова перешептывались в темноте. Жена тихо спросила?

— Кто это, Никифор?

— Свои, свои, ты лежи.

Никифор нашел в темноте лампу и вышел в комнату к ревкомовцам. Прежде чем зажечь свет, он тщательно затянул оконце тряпьем, хотя эта предосторожность была излишней. Маленькое оконце снаружи было занесено снегом. Зашуршали спички. Было слышно, как Дьячков старается достать их со дна коробки. Наконец он зажет лампу. Она осветила напряженные лица. Никифор пристально рассматривал гостей. Старая, заплатанная рубашка висела на его костлявых плечах… В черных волосах блестела седина. Истязания в застенке Малкова прибавили и новые Морщины и изменили выражение его лица. Посуровел рот, глаза смотрели решительно.

— Неси чай, консервы, все, что есть, — попросил Берзин Оттыргина.

Никифор невольно проглотил слюну и посторонился, пропуская каюра.

— Малков, американцы здесь?

— Малков тут. — Дьячков о ненавистью произнес фамилию. — А американцев нет. Свенсон давно уехал в Марково, а Стайн днями спешно побег в Ново-Мариинск. В тот же день, как новый приказчик Свенсона прибыл.

Ревкомовцы переглянулись. Галицкий засмеялся:

— Выручать Громова поехал, да маленько опоздал.

— Михаил Сергеевич его встретит, — сказал Куркутский.

— Что-нибудь в Ново-Мариинске случилось? — Дьячков ожидающе смотрел на ревкомовцев.

— Случилось. — Галицкий коротко рассказал о перевороте.

— Слава тебе господи! — по привычке перекрестился Дьячков и обернувшись, крикнул в соседнюю комнату: — Жинка! Поди сюда! Какое дело сделано! Какое дело!

Он затоптался, не зная, что дальше сказать, что сделать. Лицо его сразу стало моложе, засветились глаза. Тут же помрачнел:

— А как же Кабан, Падерин, Наливай? Они же у Малкова.

— Живы? — спросил Берзин.

— Дышат. Поизмывались над ними Малков и Стайн, а ничего не узнали. Молчат.

Вернулся Оттыргин и вместе с женой Никифора Занялся приготовлением завтрака. Дети жадно грызли мороженую колбасу.

Ревкомовцы, выслушав обстоятельный рассказ Дьячкова, решили немедленно действовать. Мальсагов, Галицкий, Куркутский и Берзин направились к дому Малкова, Еще было рано, и все спали. Темнота по-прежнему была густая и метельная. К дому Малкова подходили осторожно. Главное — арестовать его, и тогда отряд охраны общественного порядка будет не опасен. По опыту Ново-Мариинска они знали, что отряд сразу рассыплется и едва ли кто осмелится выступить в защиту Малкова.

Галицкий постучался. Ему долго не отвечали. Потом послышался заспанный, недовольный женский голос.

— Кто здесь? Какого серта по носям носит?

— Служанка Малкова, — шепнул Дьячков Берзину.

— Разбуди господина Малкова, — сказал Галицкий, — Да поживее. Скажи, почта пришла и ему есть ценный пакет. Слышишь?

— Слисю, слисю. — Хлопнула вторая входная дверь.

Ревкомовцы молчали. Слабая метель сыпала снежком, обдавала холодом. Малков не заставил себя долго ждать. Очевидно, он ждал почту из Ново-Мариинска и, наверное, от Стайна. Ключ дважды щелкнул в замке, и дверь распахнулась. Укутанный в шубу Малков, всмотревшись в стоявшего у порога Галицкого, недовольно пробурчал:

— Где пакет? Давайте быстрее!

— Расписаться надо, — Галицкий повернулся и зашагал. Малков захлопнул дверь и быстро догнал Галицкого: — Вы из Ново-Мариинска?

— Да, — коротко ответил Галицкий.

— Ну, как там? — жадно спрашивал Малков. — Как там…

— Об этом мы расскажем вам позднее. — Галицкий остановился. Берзин, Мальсагов и Куркутский стояли за спиной Малкова.

— Почему? — в голосе Малкова появилась настороженность.

— Вы арестованы! — Галицкий направил на Малкова револьвер.

— Что-о?! — вскрикнул Малков и отступил назад, но в спину уперлось дуло маузера Берзина, по бокам с оружием стояли Мальсагов и Куркутский.

— Что это значит? Кто вы такие?

— Вы арестованы по постановлению Анадырского ревкома, — сказал Берзин.

— Я не признаю никаких ревкомов. — Малков рванулся.

— Спокойно! — потребовал Берзин. — Слушайтесь, или я застрелю вас.

Тон Берзина убедил. Коммерсант покорно шел к домику Дьячкова и растерянно думал о том, что произошло. Где же Стайн? Успел ли он добраться до Ново-Мариинска и жив ли?

Когда в Усть-Белую приехал Маклярен и рассказал о перевороте в Ново-Мариинске, американец пришел в ярость. Он проклинал Громова и его помощников за то, что они допустили выступление большевиков, и совершенно не жалел о их гибели. Еще больше неистовствовал Стайн, когда узнал, что Струков — сообщник подпольщиков. Отменив поездку по другим селам уезда, он в тот же день собрался в Ново-Мариинск. Перед выездом Стайн сказал Малкову:

— Я постараюсь помочь уничтожить ревком.

Стайн понимал, что переворот в Ново-Мариинске грозит ему большими неприятностями, если он не сможет представить убедительное оправдание. А какое? Большевики в Ново-Мариинске. Значит, он слишком понадеялся на колчаковцев. Есть только один выход — как можно скорее свергнуть большевиков, пока они не пустили глубоко корни, пока есть люди, на которых он может рассчитывать.

— Арестованных большевиков не выпускать! — приказал Стайн коммерсанту. — Ждите моего письма из Ново-Мариинска.

— Вы слишком рискуете, — напомнил Малков.

— Большевики не решатся поднять руку на меня. Они не захотят ссориться с Америкой. А потом я ни в чем не замешан. И у меня талисман удачи. Ваш подарок. — Он погладил старую трубку Новикова.

Стайн уехал, и жизнь в Усть-Белой пошла своим чередом. Малков несколько раз по тревоге поднимал отряд, и бойцы так быстро собирались, так старательно выполнили все приказы, что он был уверен в его боеспособности и своей безопасности. И так глупо оказаться в руках большевиков! Он даже вышел без оружия, в чем убедились ревкомовцы, быстро обыскав его… Сейчас бы поднять тревогу.

Малков снова рванулся. В ту же секунду Берзин предупредил его:

— Только спокойно, без шума.

И тут коммерсант с потрясающей ясностью увидел, что он бессилен. Вчерашний мир рухнул и придавил его своими тяжелыми обломками. Пришел новый мир, в котором для него не было места. Обреченность сковала Малкова. Он не хочет погибать, и спасти его может только бегство. Бежать, бежать от них, разбудить Усть-Белую… Малков с силой вырвался и закричал:

— Спа-а-а-а… — крик его оборвался.

Берзин ударил рукояткой маузера по голове коммерсанта. Малков потерял сознание и рухнул в снег. Мальсагов и Галицкий связали ему руки и заткнули рукавицей рот. Мальсагов приговаривал:

— Зачем шуметь? Не надо шуметь. Зачем кричал? Плохо…

Август Мартынович, сжимая в руках маузер, настороженно вслушивался в темноту, в невнятный шум слабой метели. Не услышал ли кто крик Малкова? Нет. Было по-прежнему тихо.

Малков застонал. Ревкомовцы помогли ему подняться и, подталкивая, повели. Коммерсант стонал от боли. Удар Берзина был сильный, и от смерти Малкова спасла толстая меховая шапка. Ноги его дрожали, и каждый шаг стоил больших усилий.

В хибарке Дьячкова Берзин спросил коммерсанта:

— Живы арестованные?

Малков тяжело дышал. Он исподлобья, затравленным зверем смотрел на ревкомовцев. Светлые волосы рассыпались по выпуклому лбу.

Коммерсант судорожно зевнул, но сказать что либо не смог. Все увидели, как посерело его лицо. Коммерсант вспомнил, как расправился с Падериным, Кабаном и Наливаем.

— Я… я…

Малков хотел бы забыть все, что он делал с арестованными, чтобы все это обернулось тяжелым сном. Если бы не приезд Стайна, он бы не решился. Стайн! Вот виновник всех его бед. Стайн. Это имя блеснуло спасительным огоньком, и он, захлебываясь, заговорил:

— Стайн. Это все американец…

— Кто с охотой сам шел в отряд? — перебив Малкова, повторил свой вопрос Берзин.

— Пусыкин, — тихо сказал Малков.

Он старался вспомнить тех, кто охотно откликнулся на приглашение Стайна, и не мог. Имена мешались, лица стремительной вереницей бежали перед глазами.

— Пусыкин молодой, дурной, за доллар пошел, — пояснил Дьячков. — Другие из-под палки, из-за долга господину Малкову.

— Нет господина, — перебил Берзин и сказал Оттыргину:

— Поезжай за Моховым.

Ревкомовцы со слов Дьячкова и Малкова составили список тех жителей Усть-Белой, которых на всякий случай решили разоружить. Таких набралось одиннадцать. Когда приехал с нартовым отрядом Мохов, они по списку обошли членов отряда охраны общественного порядка. Прежде всего побывали у Пусыкина. Он открыл им дверь и попятился от револьверов. Берзин сказал:

— Именем революционного комитета Анадыря сдайте оружие и поклянитесь, что выходите из отряда Малкова и больше не будете подчиняться его приказам!

Пусыкин упал на колени:

— Смилуйтесь! Виноват! Каюсь! Клянусь, не буду!

— Цыц, — крикнул на него Дьячков и снял со стены винчестер. — Всю Белую всполошил.

Пусыкин ошалело заметался по комнате, бестолково тычась в углы. Заглянул в торбаса, перевернул их, потряс. Дьячков потерял терпение:

— Патроны где, дурья башка? Патроны?

Тогда он из-под кровати выволок сумку из нерпичьей шкуры. Сумка была набита патронами.

— Запасливый, — Галицкий взял тяжелую сумку и заглянул в нее.

— Ага, — подтвердил Пусыкин.

— Сиди дома! Выйдешь на улицу, когда позовут, — приказал Берзин, и ревкомовцы вышли.

Никто из одиннадцати не пытался возражать. Все с видимым облегчением отдавали оружие и с любопытством рассматривали ночных посетителей, спрашивали:

— У нас тоже будет ревком?

— Будет, — отвечал Дьячков.

Никифор говорил с торжеством в голосе. Впервые в своей жизни он никого не боялся. Прав оказался старый рабочий — пришла и к нему новая жизнь.

Ревкомовцы действовали быстро и тихо. Разоружив часть отряда Малкова, они вернулись к его дому и постучали.

— Это вы, Константин Михайлович?

— Гости его, — весело откликнулся Мальсагов. — Открывай!

Женщина спросонья, не разобрав, что сказал Мальсагов, открыла дверь, и ревкомовцы, отстранив ее, вошли в дом.

Мохов приказал:

— Тихо! Ни слова!

Жена Малкова, тоненькая корячка, увидев вошедших в спальню незнакомых людей, испуганно бросилась к дочке.

— Не бойтесь. Вам ничего не угрожает, — успокоил Мохов. — Где у вашего мужа хранятся деньги?

Маленькая женщина с темным скуластым лицом молча указала на старинный, окованный полосами меди сундук, что стоял в углу под мерцающей лампадой. Мохов подошел к сундуку. Берзин сказал Мальсагову и Галицкому:

— Освобождайте заключенных товарищей.

Они с Дьячковым и Ульвургыном перешли в кухню. Впереди с лампой шла служанка. В кухне спали трое мужчин. Это были работники Малкова. Их подняли. И прежде чем они успели понять, что происходит, Мальсагов скомандовал:

— Руки вверх!

Работники Малкова повиновались.

Дьячков с искаженным злобой лицом подскочил к ним.

— У, гады. Попомним, как мучили нас.

— Ты это что? — спросил Галицкий.

— Эти подлюки помогали Малкову нас бить и пытать.

— Не по своей воле… — начал один из арестованных. — Малков приказал:

— Молчи, сволочь! — Дьячков ударил его.

Мальсагов оттащил Никифора.

— Они псы. Ты тоже хочешь быть псом? Зачем бить? Судить надо.

— Верно, Якуб, судить их будем. — Галицкий укоризненно посмотрел на Дьячкова. — Нельзя революционеру так счеты сводить.

Оставив арестованных под наблюдением Оттыргина и Ульвургына, ревкомовцы с Дьячковым прошли к кладовой за кухней. На ее двери висел большой замок.

— У кого ключ? — спросил Галицкий у арестованных.

— На полке лежит, у двери, — пробурчал один.

Галицкий нашел ключ, открыл. В темной кладовой от духоты тошнило. Мальсагов взял из рук служанки лампу, подняв ее, осветил кладовую. Она была превращена в тюремную камеру. На полу, на подстилке из рваных мешков, лежали, прижавшись друг к другу, Кабан, Падерин и Наливай. Они, подняв головы, смотрели на столпившихся в дверях людей. Молчание их было тяжелое и враждебное.

— Товарищи, товарищи! — взволнованно говорил Галицкий. — Мы из Ново-Мариинска, мы члены ревкома, Малков арестован нами, и вы теперь свободны.

— Малков арестован? — Падерин при этих словах вскочил на ноги и тихо охнул. Прихрамывая, он подошел, вплотную к Галицкому: — Вы… вы из ревкома?

— Да, в Ново-Мариинске переворот, — сказал Галицкий.

— Красный флаг там и красный флаг надо тут, — добавил Мальсагов.

— Наконец-то! — выдохнул Падерин.

Поддерживая друг друга, поднялись Кабан и Наливай.

На лице Кабана повязка закрывала левый глаз. Наливай стоял согнувшись. Они все еще не могли осознать случившееся. К ним между Галицким и Мальсаговым протиснулся Дьячков.

— Поняли? Ревком. Колчаковцев нет. Малков у меня связанный сидит. Его каюры сторожат.

— А где американец? Стайн? — спросил Кабан.

— Здесь нет, но поймаем его, — пообещал Галицкий.

— Бешеная собака к смерти бежит, — добавил Якуб.

Ревкомовцы помогли товарищам выйти из кладовки, а на их место водворили работников Малкова, навесили замок. Ключ Галицкий положил в карман.

Вышли в кухню. Только сейчас ревкомовцы увидели, как плохо выглядят освобожденные. Грязными, кровавыми тряпками свисала одежда. Заросшие лица в сгустках запекшейся крови.

— Живо горячей воды! — приказал Галицкий прислуге, и та испуганно метнулась к печке.

— Поесть бы, — попросил Наливай.

— Все, что есть, на стол! — отдал новое распоряжение Галицкий. Мальсагов заглянул в кастрюли.

— Суп есть! Мясо есть! Каша есть!

— А я вам что-нибудь из одежды Малкова принесу, — сказал Галицкий. Он обязан вам заменить платье. Он многим обязан и должен.

— Платить будет! — откликнулся от плиты Мальсагов. Он нес к столу, за который уже сели Кабан, Падерин и Наливай, огромный чугунок. — За все платить будет!

— За все. — Падерин нетерпеливо потребовал от Мальсагова: — Рассказывай, как все в Ново-Мариинске произошло!

Галицкий вошел в спальню Малкова в тот момент, когда Мохов топором взломал крепкий запор старинного сундука. Медная толстая накладная петля, изогнувшись, отлетела от крышки, вырвав большой кусок доски. Мохов поднял крышку сундука. В нем аккуратными пачками лежали деньги. Здесь были и русские, и американские, и английские, и японские.

— Деньги, — Берзин посмотрел в сундук и обернулся к Галицкому, — пойдут на покупку продовольствия для голодающих.

Ревкомовцы отобрали необходимую одежду, чтобы переодеть освобожденных товарищей. Затем вернулись к сундуку и стали пересчитывать деньги. Их оказалось: русских — двадцать три тысячи рублей, американских долларов — одна тысяча двести и почти столько же других. На дне сундука — золотой песок в мешочках и самородки.

— Банк Малкова, — усмехнулся Берзин и в ярости крикнул: — Все эти деньги, все это золото крови. Оно оплачено голодом, смертью людей!

Мохов, как и Галицкий, поняв, что Малкову уже подписан смертный приговор, молча его одобрил. Приговор был справедливый. Антон спросил:

— Когда же начнем допрос Малкова?

— Немедленно. — Берзин поторопил Антона: — Быстрее пиши.

Пока Мохов составлял акт о деньгах и золоте. Август Мартынович подошел к жене Малкова. Маленькая женщина, укутавшись в платок, сидела со спящей дочкой на коленях. Широкое лицо с серповидными верхними веками, внимательные живые глаза не выдавали ее волнения. Если при появлении ревкомовцев она испугалась, то сейчас, видя, что ей ничего не угрожает, с интересом следила за всем происходящим.

— Как звать вас? — спросил Берзин.

— Женя Беляева. — Женщина заволновалась: — Где Константин Михайлович?

— Ваш муж арестован и будет судим. Но вас мы не тронем. — Август Мартынович удивился, что у женщины другая фамилия.

— Константин Михайлович не женился на мне. У него есть жена там, — она неопределенно махнула рукой, — в Америке.

— А вы? — недоумевал Берзин.

— Меня Константин Михайлович так взял, ведро водки отдал моему батьке. — И с робкой надеждой спросила: — Мне можно уехать к батьке?

— Вы свободны и поступайте как желаете, — Берзин осторожно коснулся темных волос девочки: — У нее будет другая жизнь. Хорошая.

Допрос Малкова подходил к концу. Ревкомовцы сидели в небольшой комнате вахтера государственного продовольственного склада, куда утром был переведен Малков. Коммерсант отвечал на вопросы Берзина обстоятельно, с нескрываемым пренебрежением к ревкомовцам. Малков даже ругал себя за тот страх, что пережил при аресте. — Эти бандиты не посмеют что-либо со мной сделать. Они знают, что я в дружбе с американцами. А уж с ними они не будут ссориться. Скорей бы вернулись Стайн и Свенсон.

— Значит, Новиков не был убит, а застрелился сам? — Берлин тщательно устанавливал подробности гибели Николая Федоровича.

— Да мы даже его не ранили, — ответил Малков. — Мы хотели взять его невредимым, а он убил наших двоих, а потом сам застрелился.

— Это не спишет вины с вас.

Малков только пожал плечами.

— Если бы он не пытался бежать, он бы остался жив, как…

— Как эти товарищи, измученные вами! — Берзин посмотрел на Кабана, Наливая и Падерина.

Малков молчал. Берзин сделал знак Оттыргину и Дьячкову вывести из комнаты Малкова. Когда закрылась за коммерсантом дверь, все заговорили, зашумели, но Берзин потребовал тишины.

— Новиков не мог сам упасть с нарты. Если бы даже это случилось, то каюр должен был остановиться, помочь ему. Парфентьев этого не сделал. Я думаю, что…

Берзин остановился, еще раз проверяя свои выводы. Мохов неожиданно воскликнул:

— Парфентьев его предал!

На Мохова было тяжело смотреть. Мальсагов подсел к нему, осторожно коснулся плеча:

— Ты, Антон, сыном будешь Новикову?

За этими простыми словами стояло так много. Мохов с благодарностью поднял на Мальсагова глаза и молча кивнул:

— Отомщу…

В комнату быстро вошел Дьячков.

— Что в Белой творится! Люди из своих нор повылазили. Ждут, что им скажут.

Берзин встал.

— Пошли, товарищи.

У складов собрались все, кто мог ходить. Они шумно обсуждали событие, но при появлении ревкомовцев и бывших узников Малкова смолкли.

У склада Малкова Берзин встал на приготовленный ящик и посмотрел на молчаливо стоявших людей. Жалость охватила его при виде истощенных лиц, голодных взглядов, рваных одежд, но тут же жалость уступила место гневу. Август Мартынович вспомнил сытое лицо Малкова, его дом.

— Товарищи! Трудящиеся Севера! Наступил час вашего освобождения от рабства, власти буржуазии и купцов-спекулянтов. Час освобождения от голода и нищеты. — Тут взгляд Берзина упал на груду винчестеров и патронов. Они лежали рядом.

— Вас запугивали большевиками. Вас готовили к тому, чтобы вы убивали вот таких, как я и мои товарищи, таких, как ваши знакомые — Падерин, Кабан, Наливай, Дьячков. Для чего это Малкову и Стайну нужно было? Для того, чтобы в сундуках коммерсанта прибавилось золота, а американцы стали бы хозяевами всего края. Кто из вас сегодня утром досыта поел, у кого в доме достаточно припасов на зиму?

В первые секунды устьбельцы растерялись. Никто и никогда не спрашивал их об этом.

— Я, наверное, ошибся, и вы все сыты, а ваши кладовые набиты продуктами.

— Ребятишки помирают! — Утренний морозный воздух прорезал истошный крик. Из глубины толпы вырвалась женщина и, остановившись перед Берзиным, снова закричала: — И что делается? Сыночек мой… куска хлеба нет… — Она схватила себя за голову и заплакала.

— Да что ты спрашиваешь? Пухнем с голодухи.

— Рыбалки, рыбы нас лишили. Одно нам теперь — в гроб, — поддержал другой, и вдруг все закричали, не слушая и перебивая друг друга:

— Малков жиреет!

— Нам жизни, света нету!

Женщины громко заплакали. Шум нарастал. Падерин крикнул:

— Да замолчите же! Дайте товарищу Берзину говорить.

Но его никто не услышал. Август Мартынович остановил его:

— Пусть выскажутся все.

— Малков за каждую копейку за горло берет! — продолжали негодовать устьбельцы. — По его воле голодуем.

— Не один Малков на нашем горе жиреет!

Постепенно люди стали успокаиваться, и Берзин смог говорить:

— Кончилась старая власть и наступила новая, ваша! Вы должны избрать свои Советы и сами управлять своей жизнью. Малкова будем судить!

— Смерть ему! — разом закричало несколько человек.

И словно испугались своих слов. Кому они желают смерти? Малкову, который мог любого из них уничтожить. Берзин уловил колебание и твердо, утверждая приговор, сказал:

— Да, Малкову смерть! А все его товары объявляются достоянием трудового народа! Все товары крупных купцов, а также Свенсона национализируются! Мы, большевики, не позволим, чтобы на горе и голоде народа наживались спекулянты.

— Верно-о-о! Правильно-о-о! Ура-а-а большевика-а-ам!

В стороне стоял Маклярен и мелкие купцы. Земля уходила из-под ног вчерашних хозяев. Берзин продолжал:

— Товары мелких коммерсантов должны быть представлены для учета местному Совету. Купцы, спрятавшие товары, предаются революционному трибуналу, а товар объявляется народным достоянием!

Новый шквал одобрения и радости пронесся над селением. Маклярен злобно прикусил мундштук трубки: и здесь его настигли большевики. Американца переполняла ненависть. Он не мог простить ревкомовцам своего пребывания в тюрьме. Тут же Маклярен обозлился на Свенсона. Олаф всегда уходит от неприятностей и подставляет под удары своих агентов. Что захотят делать с товарами Свенсона большевики, то пусть и делают. Я не буду ни в чем им возражать. Не хочу, чтобы снова меня держали за решеткой. А Мартинсона предупрежу, чтобы не попал в неприятность.

Маклярен обдумывал письмо своему коллеге из Марково, а ликование жителей продолжалось.

Берзин поднял руку, и все сразу же замолкли. Устьбельцы боялись пропустить хоть одно слово, Августа Мартыновича.

— Рыбалки тоже переходят в собственность народа, и вы вместе с марковцами будете работать на них. Улов пойдет для вас…

Последние слова Берзина захлестнула буря восторга. Устьбельцы ринулись к Августу Мартыновичу, подхватили Берзина и его товарищей на руки и стали подбрасывать. Десятки дружеских рук посылали их в низкое хмурое небо. Берзин взлетал, и у него захватывало дыхание. Весело смеясь, он кричал устьбельцам:

— Отпустите! Хватит!

Но его снова и снова бережно и дружно вскидывали вверх, в небо, которое продолжало сыпать снегом, словно конфетти на большом празднике, Когда устьбельцы особенно высоко подбросили Августа Мартыновича, он увидел цепочку упряжек. Это спешили в Усть-Белую жители стойбища, у которых ночью был нартовый отряд. Берзин удовлетворенно улыбнулся: поверили оленеводы его словам, поверили в советскую власть и к ней едут…

2

— Шахтеры просят разрешения ходить в Ново-Мариинск. — Бучек осторожно поправил перевязь, на которой висела правая рука. Он сильно обжегся во время пожара. — Надо отменить запрет ревкома. Обижаются угольщики.

Мандриков хмурился и молчал. Гринчук стремительно подошел к столу и раздраженно крикнул:

— Твоим шахтерам погулять захотелось, похлебать водки у Толстой Катьки. А закуска у них есть. Мясца поджарили добре.

— «Твоим шахтерам», — горько повторил Бучек слова Гринчука. — Быстро ты, Семен, забыл, что сам недавно был с ними.

— Я не забыл! — У Гринчука гневно дрожали крылья носа. Он обиделся. — Я не забыл. Они забыли, что…

— Склад с продовольствием подожгли не шахтеры, — устало произнес Бучек. Он в течение десяти дней упорно отстаивал свое убеждение. — Это сделал кто-то из колчаковцев. Сколько я могу…

— Так почему же шахтеры не помогут нам найти ту сволочь?.. — Гринчук уже кричал. Мандриков болезненно поморщился:

— Не кричи.

Когда члены ревкома из квартиры Мандрикова прибежали на копи, склад с продовольствием горел. Затушить пожар удалось не сразу. Облитые керосином стены пылали. Утром недалеко от склада нашли банки из-под керосина. Сбежавшиеся на пожар шахтеры, среди которых было много подвыпивших, бестолково суетились и больше мешали друг другу, чем гасили пламя.

Бучек с Харловым кое-как установили порядок, и шахтеры стали засыпать огонь снегом. Но огонь не сдавался и грозил уничтожить все запасы продовольствия. Когда один из углов склада обвалился и пламя чуть расступилось, Бучек бросился к пролому. Надо было спасать имущество склада. Он исчез в дыму и тут же появился с ящиком в руках. Одежда Бучека дымилась. Швырнув ящик на снег, он побежал назад. За ним бросилось несколько шахтеров. В этот момент обрушилась часть крыши, и они невольно остановились. Горящие обломки придавили Бучека. Шахтеры услышали его крик и, поборов страх, ринулись в огонь. Они вытащили Бучека, загасили одежду. С обгорелой рукой и обезображенным огромными пузырями лицом, он кричал:

— Оставьте меня! Оставьте! Спасайте…

Шахтеры решительно пошли на приступ. Ревкомовцы подоспели уже тогда, когда пожар начал отступать перед людьми. Часть продовольствия сгорела, но много и осталось. Его перенесли в другой склад. Мандриков приказал установить усиленную охрану. Он с товарищами на копях провел остальную ночь и весь следующий день. Сколько ни бились ревкомовцы, а найти поджигателя склада никак не смогли. Вот тогда-то Мандриков, не подумав, и заявил шахтерам:

— Ни один из вас с сегодняшнего дня не смеет покидать копи, пока вы сами не найдете преступника. Он среди вас!

Шахтеры угрюмо слушали Мандрикова. Они чувствовали за собой вину, но в то же время решение председателя ревкома было обидным, даже оскорбительным. Выходило, что ревком не доверяет им, считает всех шахтеров пособниками поджигателя и его укрывателями.

— Неправильно будет это, — не согласился кто-то из шахтеров.

— Вы слышали, что я сказал? — Мандриков не видел иной, возможности. — Я не отменю этого решения.

Но чем больше проходило дней, тем сильнее у Михаила Сергеевича крепло убеждение, что он допустил ошибку.

Уже одиннадцатое января, а о поджигателе так и не удалось ничего узнать. Конечно, он не из шахтеров, но Мандрикову трудно было признать свою ошибку. Самолюбие связывало его, и сейчас он был доволен тем, что Бучек настойчиво требует отменить запрет.

— Как же вы, товарищи, не понимаете, что наносим этим распоряжением вред прежде всего себе, Шахтеры начинают о ревкоме недовольно поговаривать. Мы их всех превратили в арестованных…

Мандриков тяжело вздохнул. От правдивых слов Бучека повеяло тревогой, и, как ни трудно было Михаилу Сергеевичу, он решил:

— Ты прав, Бучек, прав. Пусть шахтеры…

— Отступление ревкома? — закричал в гневе Гринчук. — Значит, мы ничего не могли сделать…

— Да, не могли, — Мандриков расстроенно провел по лицу рукой, подумал о Берзине. Как его здесь не хватает… Был бы Август Мартынович, он бы наверняка нашел преступника, который так расчетливо нанес удар. Несомненно, это кто-то из колчаковцев, но кто?

— Кто? — Мандриков незаметно для себя произнес вслух.

— Что «кто»? — не понял Бучек.

— Я так, — смущенно махнул рукой Мандриков. — За колчаковцами внимательно следили?

— Ведут себя тихо, не придерешься, — Бучек качнул головой. — Даже водку им больше Кулемин не носит. Ну с тех пор как вы Толстую Катьку в каталажку закатали. Да, не по душе мне эта тишина. Обманчивая. Как бы она шумом не сменилась. Уж больно волками смотрят.

— Если еще что на копях случится, — Мандриков заговорил сурово, — я беспощадно буду расправляться. Самым жестоким образом.

С шумом распахнулась дверь, и в кабинет вбежал Титов. Его обычно бледное лицо было красным.

— Товарищи, братцы!

Титов от радости дрожал. Он торопливо рылся в кармане. Ранние посетители ревкома заглядывали в дверь.

— Вот! — Он протянул Мандрикову бланк радиотелеграммы. — Вот, из Петропавловска…

— Петропавловска… — Михаил Сергеевич жадно схватил листок и быстро прочитал немногословный текст: «В ночь с 9 на 10 января сибирская власть свергнута, временно избран военно-революционный комитет. В городе спокойно. Председатель комитета Маловечкин».

— Наконец-то! — воскликнул Мандриков.

— Да что там у тебя, читай! — нетерпеливо потребовал Гринчук.

— Власть Колчака на Камчатке свергнута! Там установили советскую власть! — Михаил Сергеевич прочитал радиограмму из Петропавловска и посмотрел на карту. Его примеру последовали остальные. — Несколько дней назад радио принесло весть о том, что колчаковские войска окончательно разгромлены, а сам Колчак арестован рабочими Иркутска.

— Наша берет! — закричал Гринчук и от избытка чувств закружился по кабинету. Бучек только повторял:

— Хорошо. Очень хорошо…

— Мы не одни, понимаете, не одни, — радовался Мандриков. — Сейчас же надо о перевороте в Петропавловске сообщить всем новомариинцам. Собирайте, Василий Николаевич, всех на митинг, а ты, Бучек, мигом на шахты. А я сейчас ответ петропавловским товарищам напишу. Зовите всех членов ревкома.

Михаил Сергеевич, взял карандаш. «С 16 декабря мы были отрезаны от всего мира, но мы твердо верили, что неизбежен ход событий, который должен привести к всеобщему взрыву против Колчака на Камчатке…»

Бирич не помнил, как вернулся с митинга домой. Речь Мандрикова, сообщение об установлении Советов в Петропавловске. Конец, всему конец. Как наивны были его мечты о том, чтобы уничтожить ревком, восстановить здесь прежнее положение. Как вовремя его удержали Пчелинцев, Щеглюк, все те, кому он еще совсем недавно предлагал выступить против ревкома. Они оказались дальновиднее его, а он был на краю гибели. Бирич задумался. Сын под арестом. Ревкомовцы и с Трифоном, И о ним, и с любым могут поступить как им заблагорассудится. Бежать, бежать из России! Теперь таким, как он, Бирич, в ней нет места. Уж если Колчак оказался не в силах остановить большевиков, то чего же еще ждать? Надо немедленно готовиться к побегу. Нарты он найдет. Вырыть из земли все, что у него припрятано, и вместе с Трифоном тайно ночью бежать.

Бирич ни минуты не мог оставаться на месте. Он то садился в кресло, то вскакивал и начинал бесцельно метаться по квартире, Впервые в жизни он был так расстроен и Не знал, с чего же лучше начать. В голове возникали различные планы, но ни на одном он не мог остановиться: в каждом видел слабые места. Сомнения терзали его.

Бирич не замечал времени, и, когда в окно кто-то осторожно постучал, Он машинально взглянул на часы. Была уже полночь. Бирич удивился и тому, что так быстро пролетело время, и позднему посетителю. Может, Трифон или Струков с копей сбежали? — мелькнула у Бирича догадка, и он поспешил к выходу, торопливо отодвинул крепкий засов. В коридор заскочил человек, стремительно захлопнул дверь, по-хозяйски задвинул засов.

— Кто вы? — спросил Бирич.

— Кто у вас есть?

— Стайн? Вы? — с ужасом вскричал Бирич, узнав американца по голосу. — Вы с ума сошли! Вас расстреляют!

— Тише! — зашипел Стайн. — Кто у вас есть?

— Я один, — Бирич попятился в кухню. При свете он увидел обмороженное, давно не бритое лицо Стайна. В руках Сэма был револьвер. Неслышно ступая и держа оружие наготове, он обошел квартиру. Убедившись, что Бирич действительно один, Сэм устало сел и бросил на стол револьвер. Стянул с головы малахай, прохрипел:

— Рюмку чего-нибудь…

Бирич поспешил к буфету. Когда он наполнял рюмку, то горлышко бутылки выбивало о ее край звонкую дробь. Стайн раздраженно крикнул:

— Да перестаньте, черт вас возьми!

Бирич поставил бутылку на буфет и поднес Стайну рюмку коньяку. Он выпил и в упор посмотрел на Бирича.

— Ну, рассказывайте, как предали Громова.

— Предал? — Биричу показалась, что Стайн сошел с ума.

Бирич взглянул на револьвер. Стайн криво улыбнулся:

— Не бойтесь. Я не собираюсь вас казнить за гибель Громова, хотя вы и виноваты.

— В чем же? — Бирич почувствовал, как по его спине пробежала струйка холодного пота. — Я не понимаю, что вы говорите?

— Вы живы, а они подо льдом! — крикнул Стайн, и его бесцветные глаза стали совершенно прозрачными. — Как же все тут получилось?

Узнав от Маклярена о перевороте в Ново-Мариинске, Стайн сразу же выехал из Усть-Белой. Он гнал упряжки, не жалея ни собак, ни каюров, ни себя. Пурга задержала его в пути. Это дало возможность передохнуть всем, и снова началась гонка.

Каюры, которых Стайн, не задумываясь, подбодрял и кулаком и револьвером, загоняли собак до смерти. Он брал в попадавшихся на пути стойбищах новых, расплачиваясь щелканьем взводимого курка, и снова несся по тундре. Стайн спешил в Ново-Мариинск. У него еще не было твердого плана, как действовать против ревкома, но он хотел уничтожить его. Оставались люди, которые будут послушным орудием в его руках против большевиков.

Но как ни спешил Стайн, он был осторожен. За три дня пути до Ново-Мариинска он объезжал стойбища стороной. Сэм хотел появиться в Ново-Мариинске незаметно, разведать обстановку, а затем уже показаться. Вот почему он, когда после полудня впереди показались вершины мачт радиостанции, приказал каюру остановиться и ждал наступления ночи.

Несмотря на огромную усталость и большое желание спать, Сэм внимательно слушал Бирича. И едва коммерсант замолк, потребовал:

— Давайте ужинать! Голоден, как все собаки Чукотки.

Бирич быстро выставил холодные закуски, мясо и несколько бутылок. Коммерсант недоумевал, почему Сэм не задал ни одного вопроса. Сэм выпил рюмку коньяку и пододвинул к себе блюдо с маринованной рыбой.

— Мое любимое кушанье.

Бирич не подозревал, что спокойствие Стайна наигранное. Сообщение об аресте Колчака, установление власти Советов в Петропавловске расстроили Сэма. Он не знал, что делать дальше. Не пойдет ли правительство Штатов на установление дружеских отношений с большевиками? Сэм ел и думал. Бирич не нарушал молчания позднего гостя.

Новый стук в дверь заставил их испуганно вздрогнуть. Сэм, бросив вилку, схватил револьвер и, вскочив из-за стола, стал у двери.

— Гасите лампу!

— Свет все равно видели в окне, — возразил Бирич.

— В темноте лучше отстреливаться. Это, наверное, ревкомовцы. — Сэм говорил быстро и проверял в кармане запасные обоймы для браунинга. — Они меня выследили.

— Может быть… — начал коммерсант и замолк, увидев, что Сэм направил на него револьвер.

— Хотите меня предать? Прежде чем это произойдет, вы будете лежать с пробитым лбом. Гасите! Ну!

Бирич задул огонек в лампе. На них хлынул мрак, плотный, вязкий. Каждое движение Биричу давалось с большим трудом. Ему казалось, что дуло револьвера все время направлено на него.

Бирич подошел к двери и спросил:

— Кто там?

— Я, Лампе, — ответил агент Свенсона.

— Вы… Вы… одни… — У Бирича тряслись губы.

Он вслушивался в голос Лампе. Не звучит ли в нем тревога?

Лампе был спокоен:

— Со мной один человек. Он только что приехал. Он хочет видеть вас.

— Открывайте, — шепнул Стайн. Он стал так, чтобы видеть тех, кто появится на пороге. Меткие выстрелы расчистят дорогу к нартам, которые он предусмотрительно оставил у склада Свенсона. Добраться бы до нарт, думал Сэм. А там я уйду от ревкомовцев. Им потребуется время на сбор упряжек, чтобы пуститься за мной в погоню.

Бирич отворил дверь. Сэм поднял револьвер, но стрелять ему не пришлось. Низкорослый Лампе спросил:

— Чего же вы лампу погасили? Давайте огня.

— С… с вами никого больше нет?

— Да нет же! Кого-нибудь ждете?

— Нет, нет, — торопливо бормотал Бирич. — Проходите, проходите в дом!

За спиной коммерсанта стоял Сэм. Бирич ожидал, что сейчас начнется стрельба, но, когда мимо него прошел, шаркая ногами, спутник Лампе, Сэм с удивлением спросил:

— Рули?

— Кто здесь? — Рудольф отскочил в сторону и присел, готовый к схватке.

— Рудольф, это я, Стайн! — Сэм обрадовался неожиданной встрече. — Я, Сэм, старина.

— Ты, Стайн? — Рули все еще не верил Сэму и переменил место, чтобы в него не попали, если будут стрелять на голос.

— Томас прислал тебя справиться, о моем здоровье? — невесело пошутил Сэм и этим рассеял все сомнения Рули.

Через несколько минут Бирич и его ночные гости сидели за столом. Бирич повторил Рули все, что только что рассказывал Стайну. Склонив голову набок, Рули неторопливо ел, и по его скуластому темному лицу нельзя было понять, как он относится к услышанному.

— Надо немедленно собак загнать в их будки, а тех, кто взбесился, пристрелить, — высказал свое мнение Рули.

— Падение Колчака может изменить отношение Штатов к большевикам? — высказал свое опасение Сэм.

— Может. — Рули пожал плечами. — Какое отношение это имеет к нам? Есть приказ командора Томаса, и он должен быть выполнен.

— Я готов. — Стайн почувствовал себя виноватым, и к тому же Рули был старше его по чину.

— Моя миссия наполовину сокращается, — с насмешкой сказал Рули. — Мне не придется произносить надгробную речь над твоим телом, как об этом просил Томас. Большевики бережно к тебе относятся?

— Я с ними еще не встречался, — с вызовом ответил Стайн, — но сувенир уже есть. — Стайн, вспомнил о трубке Новикова и вынул ее из кармана.

— Коллекции будем рассматривать потом, а сейчас за дело. — Рули обратился к Биричу: — На кого мы можем рассчитывать?

— Вы, кажется, намереваетесь… — начал коммерсант, но его перебил Рули:

— Теперь вопросы буду задавать я, — не повышая голоса, равнодушно предупредил Рули, и Бирич понял, что ему отныне остается только повиноваться, но это его не обидело. Приезд Рули, его уверенность вновь оживили его надежды.

…Тишина, боязливая с новогодней ночи, сменилась шумом. Новомариинцы и шахтеры гуляли. Ревком не только снял запрет с посещения поста шахтерами, но и разрешил всем, в том числе и колчаковцам, свободное хождение. Это было сделано Мандриковым в честь установления советской власти в Петропавловске. Вновь открытый кабак Толстой Катьки дрожал от криков и нестройных песен. Освобожденная из тюрьмы-кабатчица не только бойко торговала, но и щедро угощала. Пьяные шахтеры бродили по посту, горланили. Их голоса доносились в квартиру Мандрикова. Он только что вернулся из ревкома и, все еще переживая радостное волнение по поводу победы в Петропавловске, взволнованно говорил Елене:

— Вот и сбывается то, о чем Владимир Ильич говорил, когда я был в Петрограде.

— Пьянство шахтеров в будний день? — Она зябко куталась в платок.

Михаил Сергеевич не обратил внимания на тон жены. Он лишь снисходительно улыбнулся.

— Нет, Владимир Ильич о таком, не говорил, и я уверен, что не скажет. Знаешь, Лена, я верю, что в будущем люди не будут себя подхлестывать ни табаком, ни вином, как не будут искать утешения в религии. Жизнь-то иная будет!

Он отложил ложку и прислушался, С темной улицы доносились озорные голоса:

В нашем саде,

В самом заде,

Вся трава помятая.

Ох, да отчего, да почему?

Да все любовь проклятая…

Михаил Сергеевич покачал головой:

— Гуляют, веселятся.

— Веселятся, — странным тоном повторила Елена. — Ты вот тоже веселый.

— Веселый, — тут же подтвердил Михаил Сергеевич. — Знаешь, какая будет дальше жизнь, когда везде победим мы!

Михаил Сергеевич забыл об ужине. Он встал из-за стола, подошел к жене. Она недовольно отстранилась:

— Скажи, Михаил, только откровенно…

Мандриков поставил стул рядом с Еленой и сел, обняв ее за талию. Ему хотелось ласки, покоя. Елена по-прежнему стояла, скрестив на груди руки. За окном шумели загулявшие шахтеры.

Елена продолжала:

— Ты действительно веришь в то, что вот сейчас говорил, что говоришь в своем ревкоме, на митингах?

— О чем ты?

Он поднял голову и увидел розовую мочку ее уха, червонного золота волосы, и нежность к жене охватила его. Какая она красивая, теплая! Михаил Сергеевич закрыл глаза и снова прижался щекой к Елене.

— Да о том, — уже с раздражением заговорила Елена, — что ты говоришь о будущем, что обещаешь всем этим. — Она головой указала на окно. — Ты правда веришь в то, что говоришь?

Мандриков насторожился. Он убрал руку и отстранился от Елены.

— Что ты смотришь на меня?

У Михаила Сергеевича были какие-то странные глаза. Таких она у него еще не видела. Мандриков тяжело поднялся со стула. Пальцы так сжали спинку, что побледнели.

— Что я такого особенного сказала?

— А ты не веришь в то, что я говорю и тебе и всем этим людям? — Он указал рукой в окно и повторил: — Не веришь?

— Нет! — бросила вызывающе, точно ударила, Елена, и лицо ее стало злым. — Нет, не верю! Я не могу поверить, что такой умный человек, как ты, может всю свою жизнь бросить под ноги всему этому мужичью, этим человеческим отбросам, жить с ними и жить так же, как они!

— Подумай, Елена, что ты говоришь! Я хочу думать, что ты ошибаешься.

— Нет, не ошибаюсь, нет! — Елена Дмитриевна топнула ногой. — Я говорю то, что думаю, что у меня давно на душе. Понимаешь ли ты, Михаил, что я не могу вот так жить? Какая это жизнь? Прозябание. Чем ты отличаешься от тех же шахтеров, от твоих ревкомовцев. Чем? Посмотри, что ты ешь? У нас такая же еда, как у…

— Замолчи!

Он побледнел. Сейчас перед ним была новая, но настоящая Елена Дмитриевна, а не та, какой он ее до гну пор знал. Елена несколько раз поговаривала о том, чтобы он взял со склада больше продуктов, но он не принимал это всерьез и забывал.

— Нет, выслушай меня, Дон-Кихот Чукотский, — с издевкой произнесла она. — Я хочу знать, кто же ты такой? Тот ли, за кого я тебя принимала — смелый, храбрый, сильный и все могущий человек, который станет здесь хозяином, или же ты… — Она сдернула с плеч платок и швырнула его на стул.

В глазах стояла ненависть, как у человека, который убедился, что его обманули в самом лучшем. Елена поняла, что она перешла все границы и, что бы она дальше ни сказала, ничего нельзя будет ни улучшить, ни ухудшить.

— Так, власть и здесь и на Камчатке ваша. А дальше что?

— Я тебе уже много раз объяснял, — Мандриков с трудом говорил. Слишком больно и тяжело было слушать Елену. Он чувствовал, как рушится большое, светлое. И душу охватил холод.

Елена захохотала звонко, весело и издевательски:

— Ты мне сейчас напомнил мое детство. Я как-то тяжело заболела, и доктор прописал какое-то отвратительное лекарство. Я не хотела его глотать. Меня уговаривали, стращали, но я не соглашалась. Тогда меня обманули. Мать оказала, что если я выпью ложку, то мне дадут конфету — большую, шоколадную, с очень вкусной начинкой. Я поверила и проглотила лекарство, но конфетки не получила.

— Ты… ты… как ты смеешь, Елена?

— Вот и твои разглагольствования о будущем, о социализме, о счастье всех — это та же конфетка, которую никто и никогда не получит. Вы водите за нос, обманываете несчастных людишек, соблазняете их будущим, как магометан раем с гуриями, лишь бы самим…

— Замолчи, дрянь!

Мандриков шагнул и поднял руку. Она лишь выпрямилась и презрительно бросила:

— Бей! Когда не хватает правдивых слов, хватаются за дубинку.

Мандриков круто повернулся и вышел из комнаты. Вслед несся голос:

— Ты убегаешь потому, что тебе нечего ответить, потому что я права!

Чужая, чужая, совсем чужая, — сверлило мозг. Он прошел мимо испуганной Груни, которая торопливо крестилась, и не помнил, как оказался на улице. Было уже поздно. Гуляки утихомирились, и только кое-где еще изредка раздавались голоса.

Михаил Сергеевич шел бесцельно и вспомнил слова Елены. Так могла говорить лишь женщина, которая не Любит его, не разделяет его взглядов. Недаром же против женитьбы был Берзин. Мысль об Августе Мартыновиче отвлекла Мандрикова. Где сейчас он и его товарищи?

Как там Мохов? Наташа очень переживает его отъезд. Это Михаил Сергеевич видит по лицу. У нее красные, опухшие веки.

Любит она Антона и он ее. Как я Елену, сказал себе Михаил Сергеевич и его потянуло к жене. От этого стало еще горше. Любил он ее и ничего не мог поделать. Отчаяние охватило Мандрикова. Он огляделся и увидел, что стоит перед крыльцом амбулатории. Свет в окнах говорил о том, что Нина Георгиевна еще не спала. Мандриков постучал. Ему хотелось поговорить с Ниной Георгиевной, всегда внимательной и понимающей.

Молодая женщина была не одна. У нее оказались Наташа и Бучек, которому Нина Георгиевна меняла повязку. Михаил Сергеевич поздоровался, но приветствие у него прозвучало невесело.

— Что-нибудь случилось? — От Бучека не укрылось расстроенное лицо Мандрикова.

— Насморк схватил. Вот и пришел за помощью к нашему эскулапу.

Все поняли, что Мандриков отговорился, Нина Георгиевна женским чутьем угадала: опять Елена чем-то его обидела. Ей хотелось его успокоить.

— Вовремя пришли. Сейчас чай будем пить.

Она кончила перевязку и захлопотала у печки.

— Ну, а ты чего хмурая? — Мандриков присел рядом с Наташей. — Все о своем Антоне скучаешь?

— Почему от него так долго ничего нет? — Наташа с тоской смотрела на Мандрикова. Материнство давалось ей тяжело. Лицо Наташи опухло.

— Ничего с твоим Антоном не случится, — стал успокаивать ее Мандриков. — Почта «гав-гав» везет тебе его письмо, завтра или послезавтра ты получишь его. Держим пари?

Михаил Сергеевич старался убедить и Наташу и себя. Его тоже начало беспокоить долгое молчание Берзина. Пора бы ему прислать хоть маленькую весточку. Прогоняя от себя тревожные мысли, спросил Бучека:

— Что так разбушевались твои, шахтеры сегодня?

Бучек кивнул лысой головой, но ничего не ответил. Он сердился на Мандрикова, который придумал «домашний арест» рабочих копей и долго его не снимал. Шахтеры были недовольны. Этим можно было объяснить и то, что вечером в кабаке побывали почти все угольщики.

— Ты чего свой нос повесил? — Мандрикову не понравилось молчание Бучека. Тот уклонился от ответа:

— Нина Георгиевна пообещала чай, а сама что-то тянет с ним. Никак пожалела.

— Сейчас. Сейчас я вас напою таким чаем, какого еще на Чукотке и не было.

Она произносила ничего не значащие слова, а сама думала о Михаиле Сергеевиче. Бучек поглядывал на Мандрикова и терялся в догадках. Жена у него молодая, днями с ней не видится, а по ночам бродит по посту. Зачем он к нашей фельдшерице заявился? Что-то в поведении Нины Георгиевны привлекало его внимание. С приходом Мандрикова она изменилась. Бучек не успел присмотреться. С улицы донесся отчаянный стон.

— Что это? — вскрикнула Наташа. Она хотела вскочить, но Мандриков удержал ее.

Нина Георгиевна с чашкой в руке застыла у плиты. Бучек оказался на ногах. Они с Мандриковым выбежали из амбулатории в темноту. Кричал человек где-то рядом.

Мандриков спустился с крыльца. Глаза его уже привыкли к темноте. Вокруг никого не было. Он сделал несколько шагов и чуть не упал, споткнувшись о лежащего на земле человека.

— Кто тут?

Мандриков нагнулся и услышал прерывистое со свистом дыхание и какое-то непонятное бульканье. Пьяный, наверное, — подумал Михаил Сергеевич и хотел растормошить его, но рука наткнулась на мокрую липкую шерсть кухлянки, и в лицо ударил запах крови.

— Бучек! Скорее сюда! Кого-то порезали.

Тут Михаил Сергеевич вспомнил, что у Бучека рука на перевязи. Он поднял со снега застонавшего человека и внес его в амбулаторию.

— Да это же Харлов! — крикнул Бучек. Узнал шахтера и Мандриков. Он осторожно положил Харлова на кушетку и стал помогать Нине Георгиевне, хотя видел, что шахтера уже не спасти.

Из глубокой раны на груди непрерывно шла кровь. Серое лицо Харлова на глазах менялось. Черты лица заострились, челюсть отвисла. Прежде чем Нина Георгиевна успела наложить повязку, шахтер умер не приходя в себя.

…Трифон Бирич и Перепечко, услышав от Харлова, что ревком разрешает всем ходить в Ново-Мариинск, немедленна отправились на пост.

— Ох и выпьем мы сейчас у отца! — говорил Трифон Бирич и жадно облизывал губы, предвкушая удовольствие. — А закуски у нас какие! Помнишь?

— Быстрее их сожрать надо, а то как бы ревкомовцы не отобрали. — Перепечко выругался.

В нем, заросшем, грязном, трудно было узнать того щеголеватого офицера, который еще недавно командовал отрядом в Ново-Мариинске. Глаза его горели ненавистью. Он сплюнул на снег, и по лицу пробежала усмешка:

— Ревкомовцы еще получат от меня сюрпризец, и не один.

— Ты о чем? — не понял Трифон.

Перепечко заколебался и неопределенно ответил:

— Да так, всякая ерунда в голову приходит.

— Вымоемся в горячей воде — и за стол, — продолжал говорить Бирич. — А затем в чистую и мягкую постель.

— И была бы под боком мягкая баба, — захохотал Перепечко и тут же оборвал смех, увидев, как Трифон яростно на него взглянул. — Ты чего?

Перепечко не понимал, что произошло с Трифоном. Лицо Бирича налилось кровью, и он ускорил шаг. В крупной фигуре Бирича было что-то угрожающее Перепечко догнал Трифона и услышал, как тот бормочет:

— Убью, гадину, убью…

Тут Перепечко догадался, что Трифон вспомнил о своей жене. За все время, что они находились на копях, Бирич ни разу не заговорил о Елене. Даже тогда, когда на копи пришла весть, что Елена стала женой Мандрикова. Кое-кто подшучивал над Биричем по этому случаю, но он держался так, словно ничего не произошло.

— Не ее надо, а его, — сказал Перепечко. — Она баба, что с нее возьмешь? Не будь его, она была бы по-прежнему с тобой.

— Отец ее Свенсону готовил, — глухо сказал Бирич. — Хотел подороже продать и потом дивиденды получать, как с хорошей акции.

Перепечко только присвистнул от удивления. И тут же бесшабашно:

— Ну чему быть, того не миновать, Трифон. И не надо унывать. Все на свете трын-трава. Эх, выпить бы сейчас! А ревкомовцам я кое-что устрою. Попомнят они меня.

Перепечко опять выругался и оглянулся, не услышал ли его кто. Шахтеры шли группами, но вблизи Перепечко и Трифона никого не было. Они шли по дороге, ведущей в Ново-Мариинск. Короткий день уже клонился к вечеру. Хмурое небо было забронировано толстыми снеговыми тучами.

— Чего ты ревкому сулишь? — пренебрежительно спросил Трифон. — Болтовня одна. Они нас вон как упекли. Спасибо скажи, что вслед за Громовым не отправили.

«Трус, — с презрением подумал о товарище Перепечко и похвалил себя за осторожность. — Давно бы послал тебя, слюнтяя и тряпку, к чертовой матери, да мошна у твоего отца полная».

Перепечко покровительственно похлопал Бирича по спине — выше он не доставал.

— Не горюй, гусар. Мы еще споем под гитару отходную ревкомовцам.

Бирич ускорил шаги. Он увидел дом отца. К его удивлению, старый Бирич встретил их без особой радости.

— Нас власти отпустили, — пояснил Перепечко. — Все законно, и нет места для ваших волнений.

— Знаю, знаю, — закивал Бирич. Он все еще на приглашал их войти.

— Гремя кандалами, вернулись в отчий дом, — шутил Перепечко. Он был оживлен и разговорчив. Прогулка, ощущение свободы и ожидание предстоящей выпивки и вкусной еды, по которой он особенно соскучился, подняли его настроение. — Вот ваш блудный сын и его верный оруженосец.

— Проходите, — Бирич неохотно пропустил их и тщательно запер дверь.

— Надолго вас отпустили?

— Утром мы снова честным и прилежным трудом будем добывать себе на пропитание. — Перепечко декламировал: — Первый принцип социалистического, нового, грядущего строя: «Кто не работает, тот не ест» — так провозгласил его северный пророк товарищ Мандриков. Ха-ха-ха! — Он разделся, швырнул в угол грязную шубу и шапку, раскинул руки. — Что же вы нас не заключите в отеческие объятия? А, понимаю, мы грязные, как тысяча бездомных аристократов. Воды нам, воды!

— Добрый день! — Эти слова, произнесенные по-английски, заставили Перепечко круто повернуться, а Трифона от удивления приоткрыть рот. Из комнаты выходил Стайн.

— Сэм, дружище! — закричал Перепечко и бросился к американцу. — Жив, здоров!

— Пребывание у большевиков на каторге не повлияло на ваш оптимизм, — улыбнулся Стайн и пожал руку Перепечко. — Рад видеть вас бодрым.

Сэм поздоровался и с Трифоном и, оценивающе их оглядывая, поинтересовался:

— Вам, кажется, пришлось по вкусу добывать уголь у большевиков?

— Вы угадали, дорогой сэр, — театрально раскланялся Перепечко и огрызнулся: — Я бы хотел посмотреть на вас, как бы вы в угольной норе себя чувствовали.

— Я не стремлюсь к сильным ощущениям, — Сэм затягивал разговор, чтобы лучше присмотреться к своим собеседникам.

— При случае большевики вам их доставят, — пообещал Перепечко и вновь напустился на Сэма: — Вы тоже хороши. Чего только не наобещали, а отдуваться нам пришлось. Посмотрите на нас.

— Не надо столько эмоций, — остановил его Сэм. Его радовал гнев Перепечко и хмурый вид Трифона. — Экономьте свою энергию: она понадобится для более серьезных дел.

— Когда? — Перепечко насторожился. Слова Сэма прозвучали многозначительно и веско.

— Об этом вам скажет мой капитан Рули. — Сэм пригласил Перепечко и Биричей в комнату. Там их у стола ждал Рули…

Через час Бирич вышел из своего дома и неторопливо пошел по Ново-Мариинску. Он дошел до ревкома, незаметно поздоровался с Еремеевым, потолкался среди собравшихся у объявлений о перевороте в Петропавловске и направился к кабаку Толстой Катьки. Бирич выпил стопку рому и шепнул кабатчице:

— Не жалей водки для пролетариев. Такой, какой ревкомовца напоила.

— Боюсь я, Павел Георгиевич!

— Осторожнее, — посоветовал Бирич и, убедившись, что в кабаке нет того, кто ему нужен, вышел.

Уже смеркалось, а Бирич все еще не возвращался домой. Он заглянул к Лампе, но у него было несколько покупателей, и Бирич снова направился к ревкому. Теперь ему посчастливилось. Он еще издали заметил сутулую фигуру Рыбина и подошел к нему. Рыбин увидел Бирича, когда тот был уже рядом.

Встреча с Биричем не была для него приятной, и коммерсант это видел, но отнесся безразлично. Он знал, что Рыбин в его руках. А большего и не надо. Он незаметно сделал Рыбину знак, чтобы тот следовал за ним, и повернул к своему дому. Рыбин скоро нагнал его и пошел рядом.

— Давненько я вас не видел, — сказал Бирич и мельком посмотрел на худое, нервное лицо Рыбина.

— Неспокоен я. Я сделал все, как вы велели. Гринчук выдает продукты, а они скоро кончатся. Что тогда будет со мной? Ревком узнает, что я…

— Все будет хорошо, дорогой мой! — Бирич ободряюще улыбнулся. — Вам ничто не угрожает, поверьте мне. Вы еще будете щедро отблагодарены и… — Тут Бирич многозначительно помолчал и спросил: — Чем вы сейчас занимаетесь?

— Вожу уголь с копей. — Рыбин с надеждой смотрел на коммерсанта. С тех пор как в Ново-Мариинске власть взял ревком, он ни разу не видел Бирича таким довольным.

— Отлично, отлично! Я попрошу вас еще об одном одолжении. Передайте вот эту записочку господину Струкову.

Бирич незаметно сунул Рыбину маленький квадратик бумаги. Рыбин зажал его в моментально вспотевшей ладони: опять что-то против ревкома. Но Струков же большевик. Рыбин не мог разобраться в своих мыслях.

— Да, я в записке забыл упомянуть о времени. Передайте Струкову на словах, что боли у меня, — коммерсант похлопал себя по груди, — наступают в то же время, как и в первый раз. Не забудете?

— Н… н… нет. — Рыбин больше не сомневался, что Бирич передает через него какой-то шифр.

— Вот и отлично. — Бирич притворно вздохнул: — Что-то я устал. Так вы сейчас на копи и поезжайте. Ну, будьте здоровы и помните, за все вы будете щедро вознаграждены. За все, дорогой мой.

Он свернул в сторону и зашагал к своему дому. Рыбин беспомощно посмотрел ему вслед и, тяжело вздохнув, направился за упряжкой.

По дороге на копи он мучительно думал, как незаметно передать записку. Так будет безопаснее. Рыбин прочитал записку, как только выехал из Ново-Мариинска. Бирич жаловался на боли в сердце и просил вновь прописать лекарство.

На копи Рыбин приехал перед вечером. Вручить записку Струкову не представляло труда. Струков не воспользовался разрешением ревкома и остался на копях. Да и идти ему было не к кому. Встречаться же с Биричем или Учватовым он опасался: ревкомовцы могли установить за ним слежку, и Струков коротал время над куском сухого сучковатого дерева. Вот уже неделю он пытался вырезать из него голову бородатого старика. Осторожно работая ножом, Струков обдумывал свое положение. В правдивости сообщения из Петропавловска он не сомневался. Там Советы.

Могут ли большевики захватить власть во Владивостоке? Едва ли, несмотря на падение Колчака. Ни американцы, ни японцы, оккупировавшие большие районы Дальнего Востока, не допустят возникновения Советов. Кроме всего прочего, это будет пагубно влиять на солдат, и они могут привезти большевистскую заразу к себе домой. Струков вспомнил, что еще во Владивостоке ему приходилось слышать о переходе японских и американских солдат к партизанам…

А пока Владивосток в руках генерала Розанова и союзников, ему нечего опасаться, что ревкомовцы смогут установить связь с товарищем Романом. Да если это и удастся, то надо будет доказать, что Струков не тот Струков. Он улыбнулся и еще прилежнее заработал ножом. Кончиком он вырезал волнистую прядь бороды. За этим занятием его и застал Рыбин.

Прежде чем подойти к Струкову, он осмотрел барак. Без шахтеров он показался большим, пустынным и особенно неуютным. На нарах в полутьме лежало несколько угольщиков. Они спали. Четверо бывших колчаковских милиционеров шумно резались в карты и не обратили внимания на Рыбина. Он подошел к печке, погрел о нее руки, зачерпнул из ведра кружку воды и стал неторопливо пить, следя за нарами. Все в порядке.

— Как живой получится.

— Нравится?

Струков выпрямился, оглядел скульптуру и перевел взгляд на Рыбина. Тот показал глазами на дверь и едва заметно качнул головой. Струков, прикрыв глаза, молчаливо ответил, что понял его. Рыбин, побродив по бараку, вышел.

Струков отложил нож и поднялся, стряхнул с колен мелкую древесную стружку, оделся и вышел. Рыбин заканчивал погрузку угля. Он испуганно вздрогнул, когда услышал голос Струкова:

— У вас что-то ко мне есть?

Рыбин, придерживая одной рукой мешок угля на нарте, другой достал из кармана записку Бирича и сунул ее Струкову.

— Павел Георгиевич просил передать…

Струков встревожился: может, Учватов что-нибудь принял — и тут услышал Рыбина, который передал слова Бирича о времени.

Я должен быть у него ночью, — понял Струков и, повернувшись к бараку спиной, незаметно развернул записку. «Снова начало пошаливать сердце, жду сильного приступа, не смогли бы вы мне снова любезно оказать внимание и выслушать сердце, прописать каких-либо капель. Прошу прощения за беспокойство. Признательный вам П. Бирич».

Дождавшись, когда наступила ночь, Струков ушел с копей в Ново-Мариинск.

…Рудольф Рули действовал быстро и решительно. Узнав от Бирича о Струкове, он потребовал пригласить его немедленно. Стайн, жаждущий расправиться со Струковым, даже позавидовал его изворотливости. Так ловко уйти от расправы, быть таким предусмотрительным. Но тут же у него появилось сомнение:

— А может быть, вся история Струкова подстроена ревкомом, чтобы…

— У вас здесь вымерзли последние мозги, — грубо оборвал Рули. — Какими же идиотами должны быть большевики, чтобы упрятать своего агента на копи, где он только установит связь с теми, кто недоволен ревкомом. Стайн, поболтайте головой, может быть, в ней всплывут остатки сообразительности.

— Ревком может… — защищался Сэм, но Рули снова не дал ему говорить:

— В ревкоме люди умнее вас. Они вас в дураках оставили. Вам сейчас надо не рассуждать, а делом доказать, что вы на что-то еще способны.

Стайн обидчиво умоли, но вынужден был признать, что Рули прав. Когда Струков явился к Биричу, ужин был в разгаре. Окна квартиры тщательно занавешены. Струкова встретили как давнишнего и желанного друга. Перепечко, уже изрядно выпивший, с пьяной откровенностью и фамильярностью произнес:

— Знаете, Дим Димыч, а я вас хотел пощекотать ножичком, когда вы на копях появились. — Он помахал рукой и засмеялся: — Боженьке было бы интересно с душой большевика побеседовать, исповедать ее. Слава богу, что он удержал мою руку, да и не было подходящего случая.

— Тогда бы мне пришлось прежде всего боженьке сказать о том, какой вы нехороший, злой человек, — с улыбкой заговорил Струков, — что хотели обречь на голод всех шахтеров и подожгли в новогоднюю ночь склад с продовольствием.

У Перепечко вытянулось лицо. Остановившимися глазами он уставился на Струкова. За столом стало тихо. Слишком неожиданным было сообщение бывшего начальника милиции.

— Вы… Вы… знаете? — Перепечко с трудом приходил в себя.

Трифон уставился на своего друга. Неужели это правда? Почему же он ничего не знает? Перепечко скрыл от него. Струков наслаждался произведенным эффектом. Рули спросил Перепечко:

— Это правда?

— Да-а-а…

Перепечко вспомнил новогоднюю ночь. Желание сжечь все запасы продовольствия появилось на другой день после того ужина, который колчаковцы получили от шахтеров. Перепечко поклялся угольщикам отомстить за насмешку. Прежде всего Перепечко раздобыл две банки керосина, и припрятал их в снегу, а чтобы уничтожение склада произвело более сильное впечатление, он наметил поджог в новогоднюю ночь.

Струков, появившись на копях, приглядывался к колчаковцам и ждал удобного момента, чтобы сблизиться с ними. Но они держались отчужденно, и ему не хотелось делать первый шаг. В новогоднюю ночь он не спал. Вспоминал, как прежде встречал Новый год, подумал о детях. Тоска прогоняла сон. В бараке стоял громкий храп. Струков захотел пить и только поднялся, как мимо его нар бесшумно кто-то прокрался к выходу и, придерживая дверь, чтобы не скрипнула лишний раз, выскользнул из барака. Струков последовал за неизвестным, соблюдая осторожность. Человек шел к складу с продовольствием. До Струкова донесся окрик часового:

— Стой! Кто идет?

Ответа он не разобрал и осторожно двинулся вперед. Можно будет поднять тревогу, прикидывал Струков. Это принесет мне пользу, и ревком позабудет о своих подозрениях. Не успел он пройти и десятка шагов, как услышал короткий вскрик у склада. Струков обогнул сарайчик, стоявший между бараком и складом, и тут же отпрянул назад. На снегу лежал часовой. Над ним склонился человек.

Он пытался рассмотреть убийцу, но темнота скрывала его лицо. Затем неизвестный, убедившись в смерти часового, схватил его винтовку и побежал в сторону Струкова. Струков хотел броситься к бараку, но удержался. Тогда убийца сразу же заметит его и выстрелит в спину. Он попятился, прижимаясь к стене, и оказался за углом. Убийца часового подбежал к сарайчику. Струков по звукам определил, что тот разрывает сугроб.

Характерный звук жестяной банки, полной жидкости, безошибочно подсказал Струкову, что убийца достает керосин. Неужели намеревается поджечь склад? Струков даже обрадовался. Надо захватить этого человека во время поджога. Он спасет продовольствие, избавит угольщиков от голода. Послышался металлический стук банки о банку. Он отчетливо услышал, как человек ругался.

Перепечко! — узнал голос колчаковца Струков. Тщедушный и так смело действует. У Струкова появилось уважение к Перепечко, и он заколебался. Выдать Перепечко ревкомовцам? Пожалуй, это будет предательством. Перепечко же его сообщник, хотя и не подозревает об этом. Его гибелью Струков ничего бы существенного не достиг. Временно он бы вернул доверие ревкома, но если позднее из Владивостока поступят разоблачающие материалы, то его без колебания поставят к стенке.

Струков вернулся никем не замеченный в барак и притворился спящим. А позднее, когда свет бушующего пламени проник сквозь замерзшие окна и поднял на ноги шахтеров, он вскочил вместе со всеми и бросился тушить пожар. Недалеко от него Перепечко старательно бросал лопатой снег в огонь…

Рули с одобрением смотрел на Перепечко, и, когда Струков закончил свой рассказ, американец подошел к Перепечко и протянул ему руку:

— Вы решительный человек, И я рад пожать вам руку.

— Почему же вы до сих пор не дали мне понять, что знаете историю с пожаром? — Перепечко недоумевающе уставился на Струкова.

— Ждал, когда вы признаетесь в своем намерении пощекотать меня ножичком, — криво улыбнулся Струков. — Ждал подходящего момента обменяться с вами любезностями.

— Ха-ха-ха! — Перепечко визгливо засмеялся. На худом горле вздрагивал кадык.

Удобная поза, чтобы полоснуть ножичком… — мелькнуло у Струкова.

Засмеялись и остальные. Трифон укоризненно сказал Перепечко:

— И от меня утаил.

— Оберегал тебя от лишних волнений.

Перепечко, гордый собой, потянулся за рюмкой.

Он не мог сказать, что не надеялся на Трифона. Все выпили в честь Перепечко, и Рули заговорил:

— Пример господина Перепечко убеждает меня, что я имею дело с мужественными людьми, готовыми, восстановить справедливость. Мы, Стайн и я, как верные ваши друзья, пришли к вам в самый тяжелый для вас час. Русские помогли в трудный час нашей борьбе[20]. Мы, американцы, сейчас поможем вам. Ревком должен быть уничтожен. Такова ваша основная цель?

— Да, — за всех высказался Перепечко.

— Это можно сделать в кратчайший срок. — Рули отодвинул от себя тарелку и взялся за трубку, готовясь к длинному разговору. Вначале он обратился к Струкову: — Господин Бирич подробно рассказал мне, какими шансами вы тут располагаете и на каких людей полагаетесь. Ваш удар должен быть точен, как выстрел канадского траппера[21]! Но прежде надо прицелиться быстро и безошибочно.

— Что надо сделать?

Струков уже профессионально заинтересовался. Американец нравился ему спокойствием и убежденностью. Со стороны, не слыша, о чем он говорит, можно было подумать, что Рудольф ведет скучноватый для него рассказ. Но Рули узкими глазами внимательно следил за своими слушателями. По лицам, по их поблескивающим глазам он видел, что они готовы на все.

— Прежде всего надо вызвать недовольство шахтеров ревкомом, — говорил Рули. — Тогда в решительный час они не вступятся за большевиков.

— С шахтерами, я думаю… — начал Перепечко, но Рули движением руки остановил его:

— Копите ваши думы, как ростовщик деньги. Не спешите пускать их в оборот. Можно продешевить. Надо убедить шахтеров и жителей поста, что члены ревкома — не те большевики, за которых себя выдают, а просто авантюристы, бандиты. Прикрываясь именем большевиков, они захватили власть для того, чтобы награбить золото, пушнину и затем бежать в Америку.

— Поверят ли? — засомневался Бирич.

— Обязательно. — Рули указал на Струкова: — Вы — лучшее доказательство. Настоящего большевика, который разгадал, что ревком — ложная вывеска грабительской шайки, сослали на копи, чтобы он им не мешал, и хотят убить.

Эти слова не понравились Струкову. Уж не намеревается ли он действительно сделать меня мертвым и превратить в героя-мученика большевика?

Рули увидел его беспокойство:

— Ваша жизнь будет вне опасности.

Струков только пожал плечами.

— Вы должны знать все, что происходит в ревкоме. Вы должны знать, какие сообщения получают большевики по радио и что передают сами, о чем говорят в ревкоме.

— Это мы будем иметь, — заверил старый коммерсант.

— Отлично, — Рули почесал мундштуком трубки широкую переносицу, задумался. — И последнее. Надо собирать силы. У вас, — Рули указал мундштуком на Перепечко, — у вас, — мундштук уставился на Струкова, — у вас, — Рули целился мундштуком на Бирича, — должны быть группы надежных людей, которые бы по приказу стремительно ликвидировали ревком.

— Такие группы мы создадим. — Бирич посмотрел на всех.

— План боевой операции разработаю я. — Рули за все время не изменил голоса. Говорил он спокойно и немного монотонно. — Срок проведения операции установлю позднее. О сохранении тайны Стайна и моего присутствия не забывайте и во сне.

— О вашем прибытии на пост известно ревкому? — спросил Струков американцев.

— Нет, и не должно быть известно, — ответил Рули. — Мы не залежалый товар, который надо рекламировать.

…Заговорщики покидали дом Бирича. Первым запел Струков. Рули и Стайн дождались глубокой Ночи, чтобы перейти к Лампе. Находиться у Бирича было рискованно. Ревкомовцы всегда могли нагрянуть. Лампе не вызывал подозрения. Трифон предложил Перепечко закладываться спать, но тот отказался:

— Подышу свежим воздухом, пройдусь, посмотрю, как гуляют мои дружки — това-а-а-рищи шахтеры. — Ненависть исказила его лицо.

— Остались бы, — посоветовал Бирич.

Перепечко с упрямством пьяного человека стоял на своем и побрел да ночному Ново-Мариинску. Когда-то он тут был видным человеком, одним из тех, кто командовал, считался хозяином. А сейчас он каторжник. И во всем виноваты большевики. Этот Мандриков, Берзин, все их соучастники. Злоба душила Перепечко и требовала выхода. Он с наслаждением рисовал картины будущей расправы над ревкомовцами, и это немного облегчило его. Перепечко, покачиваясь, шел к кабаку Толстой Катьки. Ему снова захотелось выпить… Он ругнул старого Бирича, который не предложил еще вина.

Рука в кармане наткнулась на большой складной нож с шершавой рукояткой. Перепечко вытащил его и раскрыл. Лезвие тускло белело в темноте. Этот нож увидел он однажды в лавке Свенсона. Маклярен тогда сказал:

— Это не нож, а складной кинжал. Таким можно убивать оленя и подрубать деревья.

— Возьму его зубочистки строгать, — пошутил Перепечко.

Нож пригодился в ту новогоднюю ночь. Он хотел уже сложить его, как впереди послышались шаги. Поздний прохожий шел навстречу. Если это ревкомовец, то я его… — Перепечко проверил, свободно ли рука вынимается из кармана.

Человек подошел близко, и они узнали друг друга. Харлов, заметив, что колчаковец пьян, хотел посторониться, чтобы пропустить его, но Перепечко грубо схватил его за рукав полушубка.

— Гуляешь…

— Не хватай! Я спешу.

Харлов, засидевшись с шахтерами у Толстой Катьки, торопился к семье.

— Поговорить хочу, — Перепечко дышал перегаром. — Помнишь ты, блюдолиз ревкомовский, как мне кусок хлеба бросил?

Харлов, видя, что Перепечко затевает пьяную ссору, молча вырвал руку. В этот момент колчаковец не размахивая, коротким, но сильным ударом вогнал нож Харлову в горло между ключиц и повернул его. Харлов вскрикнул, выронил из рук сверток с гостинцами детям и упал. Перепечко исчез в темноте…

Утром, причесываясь у зеркала, Мандриков заметил, что Елена притворяется спящей. Он в раздражении швырнул расческу на комод. С того памятного вечера они не разговаривали. Михаил Сергеевич считал, что она должна извиниться перед ним и отказаться от своего убеждения. Мандриков еще верил, что многое Елена наговорила тогда по запальчивости. Ему трудно было молчать, и он ждал малейшего повода, чтобы помириться, обнять ее и снова быть счастливым. Но она держалась замкнуто.

Они жили как чужие. Михаил Сергеевич страдал и уже не раз порывался поговорить с Еленой, простить ее и помочь во всем разобраться, но находил силы остановить себя. Он знал, что если первым сделает шаг, то она истолкует это как слабость и уверует в правоту своих убеждений. Тогда он не только не сможет ей помочь, но и навсегда потеряет ее. А этого Мандриков не мог себе представить. Елена Дмитриевна была для него та единственная, которой он отдал свою первую настоящую любовь.

Михаил Сергеевич вздохнул и торопливо вышел из дому.

Вторые сутки после похорон Харлова Ново-Мариинск был погружен в серую и тревожную мглу. Ветер нес густые, сухие снежинки. Они заполнили воздух, покрыли пост непроницаемой пеленой, и казалось, что во всем мире один Ново-Мариинск. Люди неохотно, только в случае крайней необходимости, выходили из домов. Заблудиться, уйти в сторону и замерзнуть в трех шагах от дома было легко. От домика к домику протянули веревки. Только держась за них, можно было ходить.

Эта погода перекликалась с настроением Мандрикова. Второе убийство так же не было раскрыто, как и первое. Кто Же преступник? Ревкомовцы долго обсуждали этот вопрос и пришли к одному выводу, что ям может быть кто-то из тех, кто занят на копях. Харлов был убит точно так же, как сторож у склада. Чувствовалась одна рука. Мандрикова окружала непроницаемая стена. Он чувствовал бессилие и не знал, что же сделать.

Ревком, по настоянию Мандрикова, вновь запретил шахтерам покидать копи до тех пор, пока они сами не найдут убийцу и не предадут его революционному трибуналу. Бучек опять протестовал:

— Вы, товарищи, поступаете ошибочно! Это оскорбляет людей и вызовет недовольство.

— Недовольство! — закричал Гринчук. — Убийство сторожа, убийство Харлова, что, по-твоему, должно вызвать? Поклониться мы должны братишкам-шахтерам, которые среди себя ховают душегуба.

— Наше решение поможет быстрее найти убийцу, — сказал Булат.

— И ты будь на копях потверже. — Мандриков сердито посмотрел на Бучека. — Сегодня же увези на копи коммерсанта Лоскутова. Он до сих пор не привез ни одного мешка угля.

Слова Мандрикова были равносильны приказу уезжать. Бучек понял это и вышел из кабинета, хлопнуз дверью.

— Обиделся, — заметил Гринчук.

Никто не откликнулся на его замечание.

— А ты чего здесь околачиваешься? Кто за тебя в складе будет работать?

— Иду, иду, — миролюбиво замахал руками Гринчук.

Члены ревкома разошлись по делам, и Мандриков остался с Булатом.

— Тебя ничем не проймешь. Сосешь свою трубку, как младенец мамкину грудь…

— Кому что нравится, — спокойно произнес Булат, но все же выбил трубку и подсел ближе к столу председателя. — Ты очень волнуешься, Мандриков. Я понимаю. Плохое случилось у нас. Харламова нет. Не надо на товарищей кричать. Они друзья тебе.

— Ладно меня по головке гладить, — смягчился Михаил Сергеевич.

Вскоре явился посыльный с радиостанции:

— Василий Никитович зовет!

— Что там у вас еще приключилось? — недовольно спросил Мандриков. — Титов сам не мог прийти?

— Какая-то важная телеграмма из Петропавловска.

Мандриков и Булат, закрывая лица от снежного ветра, долго шли к радиостанции.

— Что тут у вас стряслось? — Мандриков с облегчением стаскивал кухлянку. — Не шуба, а парная. Уф! — Он носовым платком обтер мокрые брови, усы и поискал расческу, но ее не оказалось. Михаил Сергеевич вспомнил, что утром оставил ее дома, и подумал о Елене с болью и волнением: что она делает сейчас? Опять в одиночестве. Ему стало жаль ее, и он окончательно решил помириться.

— Так зачем ты нас позвал? — оторвался Мандриков от своих дум.

— Странная телеграмма. Из Петропавловска получили. — Титов пригласил товарищей в маленький кабинет, который раньше занимал Учватов.

Бывший начальник радиостанции сидел с наушниками у аппарата и с преувеличенным старанием вслушивайся в эфир. Перед Учватовым лежали бланки и карандаши.

Рядом сидел Фесенко. При появлении Мандрикова и Булата он еще ниже наклонил голову. Фесенко тяжело переживал свой позор у Толстой Катьки.

Титов плотно прикрыл за ревкомовцами дверь, достал из кармана кольцо, унизанное ключами, и, выбрав один из них, отомкнул ящик письменного стола. Из него он взял листок и протянул его Мандрикову:

— Вот… — Листок мелко дрожал в его руке.

— Ты его так держишь, словно боишься, что может тебя ужалить, — пошутил Мандриков. — И почему все так таинственно?

— Странное воззвание. — Титов слабо улыбнулся. — Учватов не ошибся, когда его принимал. Я проверял, Петропавловск несколько раз передавал его.

Михаил Сергеевич тут же стал читать:

— «Обращение Камчатского временного военно-революционного комитета ко всем ревкомам о высылке представителей по подготовке съезда Советов. Всем! Всем! Всем! После свержения власти Советов, вами избранных, в Камчатской области приспешниками буржуазии и капитала, власть насильно была захвачена диктатором Колчаком. Он обманул население и вместо учредительного собрания создал братоубийственную войну на всей территории Сибири». — Мандриков посмотрел на Титова. — Все правильно. Чем же оно тебе показалось странным?

— Читайте дальше.

— «Власть Колчака стремилась восстановить монархию, прибегала к расстрелам десятков ни в чем не повинных мирных граждан, разгромам и сожжению деревень Сибири, разгону избранников народа, земских!»… «земских», — повторил Мандриков и покачал головой: — Тут петропавловские товарищи напрасно о земствах заговорили. Нам с ними не по пути, и Жалеть их нечего. Все равно они бы нас предали.

— Читайте дальше! — вновь попросил Титов.

— «…и городских управ», — закончил предложение Мандриков и рассердился: — Ну, это явная ошибка. Нашли о чем жалеть. Всепрощенцы! Ты прав, Василий Никитович, воззвание с душком.

— Дочитай его! — сказал Булат.

— Слушай! — Михаил Сергеевич присел на стул. — «В Камчатской области до захвата власти бандами Колчака не было пролито ни одной капли крови». Но это же ложь! Сколько людей пострадало при Временном правительстве! — Он вернулся к воззванию: — «Накануне переворота вновь предполагался массовый расстрел на Камчатке ваших сынов, народовластие…» — Мандриков вздохнул: — Эх, как им далось это слово! — «…народовластие… в области было заменено управляющими, бывшими полицейскими и жандармами.

Вместо нужных школ, больниц и Продовольствия колчаковцы дали вам усиленные отряды милиций, взяв у вас без права и закона ваших сыновей на братоубийственную бойню. Неугодных лиц без всяких причин арестовали и выслали из пределов области. Среди них коренные жители Камчатки. Нормальная жизнь замерла, торжествовал лишь кулак и самопроизвол приспешников капитала и буржуазии.

Видя такое положение, в ночь на девятое января в гор. Петропавловске-на-Камчатке военно-революционным Комитетом при помощи восставших крестьян, рабочих и солдат была свергнута власть Колчака и колчаковские ставленники заключены в тюрьму. Временной формой правления избран Камчатский областной военно-революционный комитет впредь до созыва областного съезда.

Военно-революционный комитет стремится к проведению в жизнь лозунгов свободы, равенства и братства».

— Рано еще, рано такие лозунги выдвигать, — сердился Мандриков, но следующее предложение разозлило его совсем:

— «Предлагаем объединиться во временные революционные комитеты, организованные по принципу народовластия!» — Кто же в Петропавловске пришел к власти? — Мандриков посмотрел на Булата и Титова. — Кто? Народники или большевики? Понимают там товарищи, что они предлагают?

— Вот это меня и смутило, — сказал Титов.

— Да тут любой увидит либералов и слюнтяев! — Мандриков быстро и энергично закончил чтение воззвания:

— «Просьба прислать в самом непродолжительном времени для работы областному военно-революционному комитету не менее одного представителя от волости для организационной работы, созыва уездных, областных съездов, для разработки материалов о нуждах населения.

Областной временный военно-революционный комитет в дальнейшем будет своевременно оповещать население о своих работах посылкой протоколов, постановлений, циркуляров, агентских телеграмм и прочих материалов, интересующих население. Впредь, до созыва областного съезда, признать телеграфом Камчатский областной военно-революционный комитет. По получении сего отстраните управляющих, милицию и прочих лиц, поддерживающих старую власть. Приняв дела, просьба соблюдать спокойствие и поддерживать порядок.

Председатель Петр Маловечкин, товарищ его Елисеев.

Секретарь Барминский, члены: Сосновский, Черпанов, Гладюк».

Михаил Сергеевич швырнул на стол воззвание и ударил по нему кулаком:

— Не большевистская программа, а черт знает что!

— Еще есть телеграмма. — Титов передал второй листок Мандрикову. — Это частная. Фома Гладюк, член Петропавловского военно-революционного комитета спрашивает Учватова о здоровье Громова.

— Что-о? — Мандриков тряхнул головой. Ему показалось, что он ослышался. — О здоровье Громова?

— Ну да! — Титов все еще держал бланк радиограммы.

Булат внимательно прочитал телеграмму и занялся своей трубкой. Сообщения из Петропавловска вызывали тревогу. Судя по телеграмме, на Камчатке положение необычно сложное. У руководства ревкома не одни большевики. Там, наверное, есть и эсеры, и максималисты, и черт знает кто еще. В общем, всякой твари по паре. Но влияние этих пар сильное, если шлют такие телеграммы.

— Почему это их беспокоит здоровье колчаковца Громова, а не жизнь обреченных ими на голод жителей? Петропавловский ревком претендует на руководящую роль, но мы не можем с ним согласиться. Дайка мне карандаш и бумагу, Василий Никитович! — Михаил Сергеевич быстро начал писать. Титов и Булат, стоя, читали:

«Петропавловскому ревкому о контрреволюционных указаниях Червлянского.

Доводим до сведения ответ Червлянского на сообщение 16 декабря о том, что группа большевиков-коммунистов ведет агитацию против колчаковщины, пытается захватить власть и объявить Советы. Червлянский отвечает 18–19 декабря: «В случае выступления большевиков объявите в уезде осадное положение и не стесняйтесь с расстрелами».

Далее Фома Гладюк, подпись которого на воззвании, запрашивает частной телеграммой отстраненного Учватова о здоровье контрреволюционера Громова. Действия эти необходимо расследовать с точки зрения Анадырского революционного комитета. Такие лица опасны для революции. Ваши воззвания не убеждают нас в понимании вами интересов трудящихся.

Анадырский Совет рабочих депутатов, помня интересы только трудящихся, объявляет в Чукотско-Анадырском крае, что власть принадлежит только пролетариату. А также просит петропавловских товарищей не бредить при социальной революции народоправством до полного уничтожения классовой несправедливости.

Предстоящий ваш съезд, по нашему мнению, должен состоять из пролетариата Камчатской области, но ни в коем случае не из мародеров, спекулянтов, которые так тонко, как видно нам, подвизаются и которых так много на Камчатке. Более подробную точку зрения на деятельность советской власти Камчатской области сообщим через несколько дней.

Председатель Мандриков».

Михаил Сергеевич подал карандаш Булату:

— Подпишись!

Булат расписался за секретаря ревкома.

— Немедленно передайте в Петропавловск! — приказал Мандриков комиссару радиостанции. — Все, что будете получать из Петропавловска, немедленно в ревком!

Ревкомовцы собрались уходить. К Мандрикову подошел Фесенко.

— Посмотрите наш пулемет?

Игнат очень волновался. Исключение из ревкома было для него большим горем, Мандриков, взглянув на напряженное лицо моториста, пожалел его, но только спросил:

— Уже сделали?

— Один сегодня пробовать собирались, да вот погода помешала. Мишени не увидишь за снегом.

Фесенко провел ревкомовцев в мастерскую радиостанции. Волтер, склонившись над тисками, осторожно подпиливал зажатую в них деталь. Руки его были усыпаны мелкой металлической пылью. Она искрилась при каждом движении.

На верстаке лежали части разобранного ружья «Ремингтон», инструменты. Услышав шаги и голоса товарищей, Аренс плавным движением отвел напильник от детали, протер ее ладонью и, придирчиво осмотрев, поднял руку с напильником:

— Утро добрый…

Он с гордостью показал им стоявшие в стороне ружья с переделанной казенной частью. Чтобы понятнее объяснить ревкомовцам, что они с Фесенко сделали, он перешел на английский язык. Выслушав его, Мандриков лукаво сказал:

— Ты так быстро нам растолковал, Аренс, как ружье превратилось в пулемет, что мы убеждены — оно и стреляет так же хорошо и быстро.

Аренс чуточку обиделся на недоверчивость Михаила Сергеевича и схватил переделанное им ружье:

— Сейчас убедитесь, что Аренс и Игнат не теряли времени понапрасну.

Ревкомовцам стоило большого труда отговорить Волтера от немедленного испытания оружия.

Мандриков и Булат вернулись в ревком. Здесь их ждала приятная новость. Из Усть-Белой вернулся почти весь нартовый отряд за исключением тех упряжек, на которых уехали члены ревкома и Мохов. Каюры в коридоре ревкома ожидали Мандрикова. Михаил Сергеевич пригласил их к себе. Ему навстречу бросилась радостная Наташа:

— Жив Антон, живы и здоровы все. — В руках у нее было письмо Антона. Наташа разрумянилась, похорошела.

— Я рад, очень рад. — Мандриков с нетерпением вскрывал пакет от Берзина.

Август Мартынович со стенографической точностью описывал и путь к Усть-Белой, и то, что он увидел и застал в селении, и что им с товарищами сделано. Чем дальше Михаил Сергеевич читал, тем суровее становилось его лицо. Парфентьев предал Новикова. В этом нет никакого сомнения. Каюр бежал, но ревком найдет его и будет судить за смерть Новикова. Нет, Парфентьева ревком не будет наказывать. Каюр не все понимает, не во всем разбирается. Его надо убедить. Таких парфентьевых много.

Мандриков взглянул на терпеливо сидевших каюров. Они на корточках примостились у стен и посасывали трубки. Берзин писал, что отправил их назад в Ново-Мариинск, потому что ни в Усть-Белой, ни в других селениях, как ему рассказывали жители, нет корма. Михаил Сергеевич приказал Булату выплатить каждому каюру по две тысячи рублей, как об этом просил Август Мартынович, и отпустил их.

Мандриков вернулся к письму Берзина. Август Мартынович действовал решительно. Малков расстрелян им собственноручно. Да, коммерсант заслужил эту кару.

«…На Марково едем только Куркутский и я, — писал Берзин, — потому что нету собак и корма нету. Здесь даже люди кушают один сухой хлеб: рыбы нету, мяса также нету, а Малков пировал. Я не мог смотреть спокойно на голодных людей, когда рядом в складах коммерсантов лежали продукты.

Мы, по закону революции и права народа, национализировали компании крупных коммерсантов: Свенсона, Малкова. В Марково будет сделано то же самое, и вам в Ново-Мариинске и во всем уезде такое же надо провести… В Усть-Белой местный Совет. Трудящиеся избрали председателем рыбака Падерина, товарищем председателя Дьячкова, секретарем товарища Кабана, а вахтером всего продовольственного склада товарища Наливая. Все эти товарищи на своей шкуре узнали зверя Малкова. Они шли к революции, и коммунисты Чекмарев и Новиков учили их. Они надежные наши люди и первые тут строители свободной республики. С ними остаются Галицкий и Мальсагов. Они помогут Совету навести в Усть-Белой порядок. На обратном пути заеду за ними, и мы вместе вернемся в Ново-Мариинск.

Собрание в Усть-Белой и выборы Совета проходили при участии голодных, обобранных коммерсантами Охотников и оленеводов. Мы вернули им оленей, а также ликвидировали все долги жителей. В доме Малкова, который стал пустой, мы сделали больницу и первым там лечим молодого чукчу, которого привезли с собой из тундры.

Жена Малкова тоже получила свободу и уехала. Я думаю, что надо позаботиться нам о ней и воспитать ее дочку советским человеком. Американец Стайн бежал в Ново-Мариинск. Его надо поймать и судить. Он пришел сюда как бандит. Если он в Ново-Мариинске, то схватите его и посадите за решетку. Я приеду и будем его казнить».

Мандриков качнул головой: «Железный комиссар остается верен себе. А, впрочем, он прав. Если бы не поддержка американцев, давно бы над всей страной развернулся флаг Советов. Где же Стайн? На посту его нет, и едва ли он сюда приедет. Может, направился к Караеву?

Мыс Дежнева ближе к Америке. В случае опасности Стайн перебежит через пролив. Коммерсанты Караевы ничем не лучше Малкова. Надо скорее послать туда товарищей. Ждать возвращения Берзина не буду. Пройдет много времени. Стайна и Караевых надо захватить врасплох. Кого же послать в Кресты?» Михаил Сергеевич перебирал в памяти оставшихся в Ново-Мариинске членов ревкома и решил, что новый нартовый отряд возглавит Булат, а с ним поедут Кулиновский и Клещин. Мандриков снова вернулся к письму.

Дальше Берзин сообщал, что устьбельцы решили «общими силами вытащить на берег катер и отремонтировать его и просят национализировать рыбалки Грушецкого и Сооне. Это они являются причинами голода в этом году. Рыбалки будут обрабатываться общими силами жителей. Передай привет всем знакомым, — заканчивал свое письмо Берзин. — Я очень соскучился по тебе, но это не имеет важности и значения сейчас. Мы должны все делать для революции в все для нее отдавать».

…Радиотелеграфная станция революционного Ново Мариинска передавала Петропавловскому ревкому: «Товарищи! Граждане Анадырского края, рабочие и крестьяне взяли власть для того, чтобы положить конец эксплуатации человека человеком и чтобы водворить на земле знамя всеобщего труда. Только социалистическое равенство, когда каждый трудящийся имеет право пользоваться равной долей материальных благ на земле, вдохновляет пролетариат России вести борьбу со всем спекулятивным миром буржуазии.

Буржуазия, горя жаждой наживы, пустила свои безжалостные щупальца по всему земному шару. Даже далекий уголок Севера не остался без ее внимания. Бывший морской пират Свенсон, ныне «Свенсон и К^0», пользуясь климатическими условиями, когда полярные морозы отрезают Анадырский край от всего мира, монополизировал всю торговлю и стал властелином над жизнью как инородцев, так и европейцев.

Товарищи, кто из вас не записан в его книгу долгов?! Никакая политическая свобода при данной капиталистической системе не спасет рабочего от его капиталистического рабства. Только полное уничтожение самой системы капиталистической эксплуатации обещает человечеству истинную свободу, равенство и братство.

Революционный комитет, стоя на страже интересов бедноты, которая при существующей эксплуатации обречена на холодную и голодную смерть, вынужден объявить все ценности торговой фирмы «Свенсон и К^0» собственностью Российской Советской Федеративной Социалистической Республики и тем освободить все население края от экономической неволи и хотя бы в какой-то мере облегчить борьбу за жизнь.

Председатель Мандриков,

Секретарь Булат».

Когда на радиостанции появились Мандриков и Булат, ледяной страх сковал Учватова, Он подумал, что ревкомовцы пришли за ним. Телеграмма из Петропавловска на его имя и обрадовала и испугала Учватова. Обрадовала, потому что за ней он увидел осуждение действий Анадырского ревкома в отношении Громова и остальных колчаковцев, а также и себя. Телеграмма убеждала Учватова, что Петропавловский Совет отличается от Анадырского. Его членом является приятель Учватова, бывший почтовый чиновник Фома Петрович Гладкж, которого никак нельзя было заподозрить в симпатиях к большевикам.

Страх же был вызван опасением, что ревкомовцы заподозрят Учватова в тайных переговорах с Петропавловском и расправятся с ним. Все время, пока Мандриков и Булат находились на радиостанции, Учватов едва не терял сознание от ожидания чего-то ужасного. Когда дверь открылась и порог переступили ревкомовцы, Учватов закрыл глаза. Он ждал, что ему сейчас прикажут выйти из станции, и за воем ветра не будет слышно ни выстрела, ни его предсмертного крика…

Учватов не услышал, когда ревкомовцы ушли в мастерскую. Он долго не верил, что опасность миновала, и не шевелился. Из этого состояния его вывел Игнат:

— Заснули вы, что ли? Время слушать Сиэтль.

— Да… да… да… — залепетал Учватов. Огромных усилий стоило каждое движение. Руки онемели, и он едва их чувствовал.

Вечером, сменившись с дежурства, Учватов уже думал о том, как бы ему сообщить Биричу о петропавловских телеграммах и ответе ревкомовцев. Он знал, как будет обрадован коммерсант. Петропавловские сообщения давали Биричу большие надежды, и Учватов решился. Дождавшись ночи, с большими предосторожностями, он тихо постучался в дверь Бирича.

…Тренев испытывал противоречивые чувства, когда к нему пришел Еремеев и сказал, что его приглашает к себе Бирич. Наконец-то он понадобился коммерсанту. Бирич ищет с ним дружбы. А будет еще и не то. Он, Тренев, заставит Бирича взять его в компаньоны.

Удача шла в руки Тренева, и он ее не упустит. Биричу нужен защитник в нынешние тревожные времена. Лучшего ему не сыскать. Он же знает, что Тренев свой человек в ревкоме. Отправляясь к коммерсанту, Тренев думал о том, как бы ему не продешевить свою благосклонность к Биричу. Вместе с тем он понимал, что ему не совсем удобно идти к коммерсанту, к которому очень неодобрительно относится ревком. Если Мандриков, да и другие ревкомовцы узнают о его посещении Бирича, то могут изменить к нему отношение, перестанут доверять и, чего доброго, сошлют на копи, как Струкова. Пришел он к коммерсанту в поздний час.

Бирич приветливо встретил Тренева:

— Рад вас видеть, Иван Иванович. Проходите, проходите!

«Вспомнил и мое имя-отчество, — насмешливо подумал Тренев, — сейчас будет лебезить. Но меня на мякине не проведешь». Тренев держался высокомерно и отвечал Биричу с нескрываемой снисходительностью. Они вошли в комнату и сели у стола. Тренев был неприятна удивлен, что у Бирича не видно и признаков близкого ужина. Павел Георгиевич наблюдал за гостем из-под нависших бровей и от души веселился: сейчас я спесь с тебя собью и сделаю более ручным, чем Блэк у Елены. Надо сделать это эффектно.

После нескольких бесед с Рудольфом коммерсант начал активно действовать по им самим же составленному и одобренному Рули плану. В нем Треневу отводилось большое место.

— Я надеюсь, что вы пригласили меня не для того, чтобы помолчать вдвоем.

— Нет, конечно, — рассмеялся Бирич. — Я вызвал вас, — он подчеркнуто громко произнес эти слова, — я вызвал вас, чтобы поручить вам кое-что.

— Мне поручить? — Тренев был возмущен.

— Да, вы не ошиблись, — кивнул Бирич. — Поручить вам внимательно следить за всем, что делается в ревкоме, и сообщать мне о намерениях Мандри…

— Замолчите! — закричал Тренев. — Вы понимаете, что вы говорите? Да я вас сейчас же арестую, и ревком вас…

— Не кричите! — остановил его Бирич. — Если вас обнаружат в моем доме, то вас ждет большая неприятность. Я вам очень нужен и хочу спасти от расстрела ревкомовцами.

Меня от расстрела? Уж не сошел ли с ума коммерсант. Что он говорит? Тренев еще не успел все обдумать, как услышал:

— За те товары, что вы прячете у себя в подполье.

У Тренева кровь отлила от лица. Биричу известно то, что он считал тайной. Он в руках Бирича. Если тот скажет ревкому о запасах Тренева, то ему не миновать суровой кары. Как спастись? Убить Бирича? Наброситься на него и задушить, но старик крепче его, а вдруг кто-нибудь слушает их беседу в соседней комнате? Тренев бросил пугливый взгляд на дверь. Бирич лишь улыбнулся, и это окончательно лишило Тренева мужества.

— Что вы хотите от меня?

Он понимал, что единственный путь к спасению — беспрекословное подчинение Биричу.

— То, что я вам уже сказал. — Бирич сидел в кресле, положив ногу на ногу. — Но не это главное. Надо, чтобы из Ново-Мариинска уехало несколько членов ревкома.

— Куда? И как я это смогу сделать?

— Ну, хотя бы послать их к Караеву. — Бирич достал из бокового кармана куртки мятый синий конверт и, постукивая им по колену, продолжал: — Вот это письмо вы через какого-нибудь каюра передадите Смирнову.

Тренев, соглашаясь, кивнул головой. В том, что предлагал Бирич, ничего не было рискованного. Павел Георгиевич, все еще не отдавая письма Треневу, говорил:

— Когда оно будет в руках Смирнова, вы немедленно отправьте с поста каюра, а сами скажите Мандрикову, что Смирнов получил какое-то подозрительное письмо от Караевых. Смирнова предупредите, что ревком собирается его арестовать и без суда расстрелять. Вот и все.

Бирич смотрел на Тренева так, словно предложил ему что-то приятное. Тот чувствовал, что стоит на краю гибели. Если он не выполнит поручение Бирича, то коммерсант выдаст его ревкому. Если же он выполнит приказ Бирича, то, если узнает об этом ревком, ему опять несдобровать.

— Вы ничем не рискуете, — дав Треневу время подумать, сказал Бирич.

— Хорошо, я сделаю, как вы хотите.

— Я не сомневался в вашем согласии, — в голосе Бирича звучала насмешка. — Вы поступили правильно, что решили помочь нам, — Бирич выделил последнее слово, чтобы обратить на него внимание Тренева. — Ревком скоро перестанет существовать.

Тренев уставился на Бирича. Слишком уж неожиданным было его заявление. Оно произвело большее впечатление, чем все предыдущее.

— Вы разве не знаете, что Петропавловский Совет не согласен с действиями вашего ревкома? Я говорю вашего, потому что вы активно участвуете в его работе. Расстрел господ Громова, Суздалева и Толстихина незаконный, как и незаконный сам ревком.

Тренев совсем потерял под ногами почву. Он вспомнил разговоры в ревкоме о сообщении из Петропавловска и был полностью согласен с Мандриковым. Сейчас же все представлялось ему иначе.

— Вы тоже повинны в гибели законных представителей власти, — продолжал добивать Тренева коммерсант. — Вы же были членом следственной комиссии и судили их.

— Меня избрали, — прошептал Тренев.

— Вы могли бы отказаться, — жестко ответил Бирич. — Вы этого не сделали. За вами много грехов, Иван Иванович, вполне достаточных для того, чтобы вы, когда весной прибудут военные силы из Петропавловска, были расстреляны вместе с Мандриковым и другими ревкомовцами.

Мандриков, Берзин и Мохов — авантюристы, которые выдают себя за большевиков. Они выкрали документы у большевиков и приехали сюда, чтобы награбить больше золота, денег, пушнины и бежать в Америку. Вы могли бы мне не поверить, но их действия лучше меня убеждают в этом. Кого они грабят, убивают? Тех, у кого есть что взять. Почему они сослали Струкова и готовятся его убить? Потому что он настоящий большевик. Разве настоящий большевик будет жить с женой им же арестованного человека? Мандриков и Берзин — хитрые и ловкие пройдохи. Под видом борьбы за Советы они делают свои дела. А помощь чукчам, уничтожение налогов и судебных дел — эффектный трюк для отвода глаз и для обмана доверчивых.

— О боже! — вырвалось у Тренева. — Да если бы я знал…

— Вас может спасти лишь точное выполнение моих поручений.

Бирич был убежден, что теперь Тренев будет послушным орудием в его руках. И он не ошибся. Тренев готов был на все, лишь бы уцелеть. Он принял от Бирича конверт с письмом Смирнову и спрятал его в карман.

Провожая его к двери, Бирич как бы между прочим заметил:

— Нам как-нибудь потребуется ваш дом. Разрешите воспользоваться?

— Конечно, пожалуйста…

Тренев даже не поинтересовался, для чего Биричу и этим таинственным «нам» потребуется его дом. Он на все соглашался.

На другой день он сделал все так, как наставлял его коммерсант.

…Михаил Сергеевич глубоко ошибался, считая, что Елена раскаивается и только самолюбие удерживает ее от признания своей ошибки. Она же ни в чем не раскаивалась и гордилась своей смелостью. Елена была убеждена, что Мандриков не посмеет ей причинить неприятность. Он слишком ее любит. Елена знала об этой любви, но она уже не доставляла ей приятных ощущений, не вызывала гордости, а Мандриков в ее глазах стал заурядным человеком.

Она теперь не любила его. Да и раньше не было у нее к нему настоящего, глубокого чувства. Просто скука, однообразная жизнь у Биричей заставила ее искать чего-то нового. Необычная встреча с Мандриковым произвела на нее впечатление. Обаяние и мужественная красота Мандрикова увлекли Елену, и она потянулась к нему, желая необыкновенного. Мандриков, пообещав это необыкновенное, обманул ее. Не сбылись ее мечты и надежды.

Вместо яркой и романтической жизни, какую Елена рисовала, наступили серые будни. Михаил Сергеевич пекся о чукчах и совсем не думал о том, чтобы его и ее жизнь проходила в довольствии. Он даже отказал Елене в просьбе брать со склада редкие и дорогие продукты, к которым она привыкла у Биричей.

Мы должны жить, как все, вспомнила Елена слова Мандрикова. Эти слова бесили Елену. Он считает ее одной из «всех». Пусть себя считает одним из «всех», это его дело. А она больше не намерена прозябать с Мандриковым. Елена призналась себе, что ее переход от Биричей к Мандрикову не дал ей ничего. Она проиграла.

Елена долго не вставала с постели. Она должна все обдумать и что-то решить. Елена потерла лоб, нахмурила брови. Да, она проиграла. Проиграла комфорт в доме Бирича, сытую и спокойную жизнь. Что же нашла? Мандрикова и его близость. Так интереснее было бы сделать его своим любовником. А сейчас он ей не нужен и как любовник. Все в Мандрикове раздражало Елену, и она сделала окончательный вывод: с Мандриковым надо расстаться.

Елена поднялась с постели и, когда Груня подала ей завтрак, спросила ее:

— Домой не хочешь, Груня?

— Домой? — Прислуга не понимала, о чем она говорит. — Разве мы не дома?

— Нет. — Елена тряхнула пышными волосами. — Мы в гостях, и хозяева нам надоели. Они не очень гостеприимны.

— Я не знаю, — с недоумением проговорила Груня. — Я хочу, чтобы было вам хорошо.

— Будет хорошо. — Елена повеселела.

Она быстро поела и, тщательно одевшись, вышла из дому вместе с Блэком. На улице Елена приказала собаке:

— Домой, Блэк! Домой!

Собака повернула к двери, но Елена дернула ее за поводок.

— Это уже не наш дом!

Она повела Блэка к дому Биричей. Как ее примет старый коммерсант? Может быть, с презрением выгонит? Елена волновалась. Ей стало стыдно. Кажется, я становлюсь сентиментальной, подумала о себе с издевкой Елена. Какой может быть стыд, если я от всего этого, выигрываю. Ну, а если старик и выгонит нас — она посмотрела на Блэка, — тогда дождусь возвращения Свенсона и буду жить с ним, но с условием, что весной он отвезет меня в Америку. Нет, я ничего не позволю ему, пока не окажусь на его судне в море. Только безобидные поцелуи, не больше. Пусть распалится. Чем сильнее меня захочет, тем быстрее увезет.

И все же Елена вошла в дом Биричей с тревожно бьющимся сердцем. Она поразилась, что Бирич без удивления выслушал ее.

— Я знал, что вы вернетесь. Так должно быть. Я вас хорошо знаю. Жизнь с большевиками для вас была приключением, и, конечно, вы надеялись вытянуть выигрышный номер. Вы даже, наверное, мечтали стать некоронованной королевой Севера.

Елена Дмитриевна прикусила губу. Бирич сказал то, что она прятала от самой себя.

— Мы всю жизнь играем в надежде на крупный выигрыш, но, к сожалению, чаще проигрываем.

— Я хочу услышать ваш ответ.

— Я подхожу к ответу, который вам нужен. Так вы с Мандриковым проиграли. Он не та лошадь, на какую надо было ставить. Вначале я был и огорчен и сердит. Честно могу признаться, подумывал о том, чтобы вас наказать за предательство.

Елена поняла эта слова Бирича как отказ и хотела встать со стула, но он удержал ее:

— Сидите, сидите! Я был мелочен. Вот почему я сейчас рад вас принять в свой дом и забыть все, что было.

— Мне можно вернуться? — Елена не скрывала своей радости.

— Да, но есть два препятствия, — остудил ее порыв Бирич. — Вы законная жена Мандрикова, и захочет ли Трифон, чтобы вы вновь стали его женой.

Елена насторожилась. Она уловила, что за последними словами что-то кроется. Что же Бирич имел в виду?

— С Мандриковым я порвала, и их акт о нашем браке не имеет для меня никакого значения. — Елена внимательно следила за коммерсантом. Это ли он хотел услышать от нее? — Я христианка, и только церковный брак имеет силу. Я так же свободна, как была свободна, когда жила здесь…

— С моим сыном, — закончил на нее Бирич.

— Да, именно это я и хотела сказать.

— Вы не ответили на мое замечание о Трифоне, — напомнил Бирич.

Елене стало понятно, чего он добивался.

— Если Трифон не примет меня, то я согласна стать женой, любовницей, чем угодно для Свенсона. Вы, Павел Георгиевич, можете мной располагать по своему усмотрению. Я знаю, что вы не ошибетесь, и мы оба вытянем, как вы говорите, выигрышный билет. Мы оба будем довольны.

— Умница вы моя! — восхищенно и даже растроганно произнес Бирич и положил свою руку на руку Елены. — Как жаль, что я стар. Из нас бы получилась хорошая пара, и мы бы многое сделали…

Бирич чуть заметно улыбнулся своей игривой мысли и, видя, как Елена насторожилась, сказал несколько торопливо:

— Итак, мы решили вопрос о вашем возвращении в этот дом, который всегда оставался вашим. Но с самим переездом нужно повременить.

— Почему же? — Елена подозрительно посмотрела на Бирича.

— Я должен подготовить Трифона. — Бирич думал о том, что появление Елены в его доме поминает заговору против ревкома. Он не может Елене доверять.

— К тому же я опасаюсь, что Мандриков с вашим переходом может и…

— Он ничего не посмеет вам сделать! — воскликнула Елена с такой, горячностью, что Бирич твердо решил оттянуть переезд Елены: она слишком переоценивает свое влияние на мужчин, и это может привести ее когда-нибудь к непоправимой ошибке.

— Я вам передам, когда вам удобнее будет сюда переехать, — сказал Бирич, и Елена поняла, что она должна уступить коммерсанту. Они еще поговорили, и Бирич поинтересовался:

— Не знаете, какие планы у ревкома на будущее? Михаил Сергеевич не делится с вами?

— Он так много мне обо всем рассказывал, что я перестала его слушать, — призналась Елена.

— Напрасно, напрасно, — укоризненно покачал головой Бирич. — Было бы весьма любопытно и пользительно знать о намерениях ревкома и его затруднениях.

— Это нетрудно сделать. — Елена поняла, чего ждет от нее Бирич. Это будет ее платой за согласие на возвращение.

Вечером, когда Михаил Сергеевич вернулся из ревкома, она с наигранно виноватым видом сказала ему:

— Прости меня, Миша. Я злая, нехорошая и взбалмошная бабенка, но я люблю тебя.

Счастливый Михаил Сергеевич обнял ее.

…Тренев из-за угла наблюдал, как подосланный им каюр остановил направляющегося к ревкому Смирнова и передал ему конверт. Смирнов с удивлением повертел в руках конверт и, прочитав на нем свое имя, вскрыл его. Тренев с жадностью следил за лицом Смирнова, стараясь узнать о содержании. Сам он не отважился вскрыть конверт. Лучшеменьше знать, а особенно в таких случаях.

Было утро, ветер стих еще ночью, но было сумрачно и холодно. Ново-Мариинск лежал под низким тоскливым небом, и казалось, что оно вдавило маленькие домишки в снег. Пост совсем обезлюдел. На промысел ушли последние охотники и рыбаки. В Ново-Мариинске было тихо и скучно.

Смирнов быстро пробежал письмо глазами и растерянно огляделся. «Хватился когда, — со злорадством подумал Тренев. — Сейчас каюр уже вовсю погоняет упряжку».

Смирнов, держа в руках письмо, зашагал к ревкому. У Тренева от страха закололо в груди. Неужели Смирнов Докажет письмо Мандрикову? Все получается не так, как рассчитывал Бирич. Тренев хотел выбежать из своего убежища, остановить Смирнова и сказать то, что ему наказывал старый коммерсант, но Смирнов замедлил шаг, потом сунул в карман письмо и, повернувшись, зашагал от ревкома.

Клюнул, обрадовался Тренев и, обежав склад, вышел ему навстречу.

— С добрым утречком!

Смирнов только молча кивнул. Тренев видел, как он обеспокоен. Он остановил Смирнова и тихо, оглянувшись по сторонам, проговорил:

— Ревком вчера получил из Крестов пакет. Киселев там убит. Мандриков хочет вас арестовать.

Агент Караева был бледен. Тренев торопился все высказать:

— Кто-то обвиняет и вас в гибели Киселева. Послушайте добрый совет, бегите скорее отсюда. Только не медлите!

— Да я же не виноват! — с отчаянием воскликнул Смирнов. — Когда я уезжал из Крестов, Киселев был жив, и никто не собирался его убивать. Сейчас мне письмо какой-то каюр передал. Странное письмо.

— Какое письмо, от кого?

Но Смирнов только махнул рукой.

— Я пойду к Мандрикову и все ему объясню…

— Вы с ума сошли! — Тренев был в этот момент искренен. — Да вы все погубите! Ревком уже решил вас… Бегите, бегите, пока не поздно! Ради бога, только никому не говорите, что я вас предупредил. Ревкомовцы не пощадят и меня. Они сейчас за Новикова, за Харлова будут мстить. К тому же есть слухи, что Стайн уехал к Караеву. Вас посчитают агентом не только Караевых, но и американца. Мы коммерсанты хоть и маленькие, должны друг другу помогать. И вы когда-нибудь мне поможете. Ну, торопитесь, пока вас не хватились!

— Спасибо, не забуду! Простите, что я иногда позволял себе… Прощайте, — Смирнов, с благодарностью посмотрел на Тренева, пожал ему руку и почти побежал к домику.

Тренев, проводив его взглядом, так же быстро направился в ревком. Он вошел в кабинет Мандрикова с таким встревоженным видам, что все обратили на него внимание.

— Никак, чертяки за тобой гонятся? — пошутил Гринчук.

— Случилось что-нибудь? — Клещин никогда не видел Тренева таким, взволнованным.

— Случилось, — Тренев подошел к столу Мандрикова. — Киселев убит…

— Что? — Мандриков поднялся и наклонился через стол к Треневу. — Откуда это вам известно?

— Смирнов письмо получил от Караевых… Сам мне сказал по секрету и хочет бежать из поста. — Тренев говорил, запинаясь от ужаса. Он понимал, что если обман раскроется, ему несдобровать.

— Где сейчас Смирнов? — спросил Мандриков.

— Дома, собирается!

— Надо немедленно арестовать его. — Мандриков обратился к членам ревкома: — Вы все пойдете со мной!

— Я тоже, — сказал Тренев, но Мандриков отклонил его предложение:

— Смирнов не должен знать, что вы нам сообщили о нем.

Тренев с трудом скрыл облегчение Ревкомовцы ушли. Он остался один, но спокойно сидеть не мог. Как все обернется со Смирновым?

Мандриков с товарищами быстро дошли до домика, в котором жил Смирнов, и без стука вошли. Хозяйка, пожилая чувашка, испугалась. Мандриков спросил ее:

— Где Смирнов?

— Там, — она указала на дверь, ведущую в соседнюю комнату.

Мандриков подошел к двери и взялся за ручку, но открыть не мог. Дверь была закрыта изнутри. Михаил Сергеевич постучал в нее кулаком:

— Смирнов! Отворите! Мы из ревкома!

За дверью было тихо. Немного подождав, Мандриков снова ударил в дверь, предупредив:

— Если не откроете, будем ломать!

Ревкомовцы увидели одетого Смирнова. На полу лежал мешок. На него был брошен патронташ, полный патронов, и винчестер.

— Стрекача хотел дать? — сказал Гринчук.

— Я… — Смирнов был испуган. — Я…

— Где письмо с Крестов? — требовательно спросил Мандриков.

Смирнов вынул из кармана смятые конверт и письмо и протянул его Мандрикову. Михаил Сергеевич расправил листок и прочитал:

«Мы ждем вашего возвращения с подробной информацией о большевистском ревкоме. Его конец уже близок. Вчера нами ликвидирован большевик Киселев, а теперь очередь за Мандриковым и всеми его соучастниками. Мы получили большую партию оружия, которым вооружим верных людей и восстановим законную власть в Анадырском уезде. Ждем вашего возвращения. Уверены, что все наши поручения вы выполнили и установили связь с теми жителями Ново-Мариинска, которые нам помогут в борьбе против большевиков. Вы можете хорошо подработать, если вам удастся подстрелить хотя бы одного ревкомовца и его голову привезти сюда. Мы заплатим за голову хорошо, и вы сможете открыть свою торговлю.

Караевы».

— Вы арестованы! — Лицо Мандрикова было суровым. — Идемте!

— Я… я… — начал Смирнов, но Гринчук прикрикнул на него:

— Заткни хайло!

Смирнов испуганно замолк. Ревкомовцы взяли его винчестер и патронташ. Мандриков сказал Клещину:

— Обыщите арестованного!

Клещин из первого же кармана вынул наган с барабанам, полным патронов, и показал его растерянному Смирнову.

— Для чего вам это оружие? Из него охотиться на сиводушек неловко.

Ревкомовцы привели Смирнова в ревком. Михаил Сергеевич послал Еремеева за Волтером и Титовым.

— Пусть на станции за него останется Фесенко. Ожидая Волтера и комиссара станции, Мандриков приказал запереть Смирнова в комнатке Наташи:

— Придут наши товарищи; и начнем допрос Смирнова.

— Гадина подколодная, — погрозил Гринчук кулаком. — Ходил тут, воздухом одним с нами дышал…

Из комнатки Наташи донесся щелк крючка. Гринчук подбежал к двери и рванул ее. Она не открылась.

— Заперся, гад! — Гринчук пнул в дверь ногой. — А ну, отвори!

Смирнов не откликался. Ревкомовцы посмотрели на Мандрикова. Он подошел к двери.

— Зачем вы закрылись, Смирнов? Отворите! Мы во всем разберемся, и если вы ни в чем ни виноваты…

Звон разбитого стекла прервал его. Гринчук закричал:

— Он окно бьет!

— Бежать хочет! — испугался Тренев. Ревкомовцы повскакивали с мест. Мандриков, который был очень расстроен, что Смирнов оказался скрытым врагом, повысил голос:

— Не пытайтесь бежать, Смирнов! Это ухудшит ваше положение.

В ответ донесся звон стекла и треск дерева. Мандриков приказал:

— Все на улицу! Здесь останется Булат. Схватить Смирнова!

— Он сбежит, сбежит! — нервно повторял Тренев.

Ревкомовцы выбежали из кабинета. Впереди был Мандриков. Он первый выскочил на крыльцо без шапки и шубы. В руках у него был револьвер. Михаил Сергеевич побежал вокруг здания и увидел, как Смирнов выпрыгнул из окна в высокий сугроб. Снег ему доходил до пояса. Михаил Сергеевич крикнул:

— Стой, Смирнов!

Но агент Караева, казалось, не слышал Мандрикова. Разгребая снег руками, он выбрался из сугроба быстрее, чем Михаил Сергеевич успел к нему подбежать, и на мгновение обернулся. На его лице ужас, Отчаяние, беспомощность. У Мандрикова мелькнула мысль, что, может быть, Смирнов не виноват. Что-то в лице его наталкивало на это. Но Мандриков не задержался на этой мысли. Он видел, как Смирнов, пригнувшись, ринулся от него. Бежал он большими скачками, с какой-то звериной ловкостью. Смирнов быстро достиг угла здания:

— Стой, Смирнов! Не беги! — закричал Мандриков. Но тот его не послушался. Сейчас он спрячется за углом, подумал Михаил Сергеевич и прицелился из револьвера в спину Смирнова, но прежде прозвучали выстрелы Тренева, а затем Гринчука и Клещина. Мандриков тоже выстрелил. Он не знал, попал или нет, но чья-то пуля настигла агента Караевых.

Смирнов остановился и запрокинул голову, точно хотел рассмотреть небо. В это время снова выстрелили Тренев, Гринчук и Клещин. У Смирнова подогнулись ноги, и он упал на снег… Никто не видел, как торопливо перекрестился Тренев. Он первый оказался у Смирнова и, нагнувшись над ним, сдерживая радость, крикнул:

— Готов!

…В этот день Ново-Мариинская радиостанция передала сообщение для Охотска:

«Переворот в Анадыре совершился 16 декабря. 31 декабря отправлен на нартах отряд вверх по реке Анадырь в Белую и Марково для ликвидации ставленников Колчака. Две крупные монопольные фирмы национализированы согласно постановлению революционного комитета. 15 января отправляем отряд на мыс Дежнева для ликвидации колчаковщины, конфискации имущества купца Караева — поставщика оружия для белых. Ждите указания о ликвидации частной торговли и замены ее натуральным обменом.

Председатель Совета Мандриков».

Анадырский ревком устанавливал связь с товарищами в Охотске. Он уже не доверял Петропавловскому временному военно-революционному комитету и не верил в правильность его революционной линии.

Глава шестая

1

Легко скользят нарты. Хорошо бегут олени. Нежные облачка пара вырываются из их ноздрей, серебрят морды. Качаются ветвистые рога. Хрустит, поскрипывает снег под полозьями нарт. Вылетают из-под копыт спрессованные кружочки снега. Весело бегут олени. Приятно мчаться по залитой солнцем белой долине. Она сверкает золотистыми, голубыми, ослепительно белыми искорками и похожа на небо, но в белой долине больше разноцветных звезд, чем на ночном шатре, который огромным рэтэмом накрыл мир, превратил его в одну ярангу.

Аренкау сидит на передней нарте довольный и важный. Ему даже кажется, что он мчится по звездам, потому что он умнее и хитрее всех. В каждой яранге живут и умные и глупые люди. Так вот, в большой яранге, что накрыта звездным рэтэмом, он самый умный. Не было еще в тундре такого ловкого и хитрого [человека, как он, Аренкау.

Запорошенный снежной пылью Аренкау едет во главе длинной цепочки нарт. На нартах пушнина. Аренкау везет ее в Марково и предвкушает, как будет доволен Мартинсон. Американские торговцы хитрые. Самый хитрый из них Свенсон, но он хитрее. На те товары, что он получил от Мартинсона, Аренкау столько выменял пушнины, что сам не ожидал. Надо переманить к себе должников Микаэлы, Черепахина, Виттенберга, Малкова и других коммерсантов.

Многие охотники тайком пришли к Аренкау и получили за пушнину не только полную плату товарами, а даже взяли кое-что в кредит. Теперь они будут прятаться от коммерсантов, которым должны, и станут у него как олени в упряжке. Охотникам теперь некуда идти со своей пушниной. Коммерсанты беспощадно расправляются с каждым, кто пытается их обмануть. Они отбирают у охотников все, могут и убить.

Аренкау довольна покряхтывает. Теперь он самый важный человек в тундре. Каждый охотник его уважает и боится. Стоит только Аренкау сказать какому-нибудь коммерсанту о неверном кредиторе, и его можно считать у верхних людей. Да, теперь охотники у Аренкау в упряжке. У американцев надо взять еще больше товаров, и тогда еще больше охотников придут к Аренкау. Он поедет в далекие места… Приятные мечты у Аренкау. Он прикидывает барыши. А к этому еще прибавить подарки Мартинсона. Он должен щедро одарить Аренкау за его сметку.

Приятные мысли не могли заглушить большое огорчение, которое доставляла ему Вуквуна. Аренкау посмотрел на следовавшие за ним нарты, На них ехала Вуквуна. Аренкау вез молодую жену в Марково. Он злился и на Сеягутегина, отца Вуквуны, и на русского попа Агафопода, и на Вуквуну. Все они обманули его. Молодая жена не собиралась стать матерью детей Аренкау. Он даже заподозрил ее в хитрости: не сбрасывает ли она недоношенных? Сколько раз мял Аренкау своими жесткими пальцами живот Вуквуны, расцарапывая ногтями кожу и причиняя ей боль, но не находил признаков материнства. Живот Вуквуны оставался по-девичьи плоским.

Аренкау звал одного шамана, другого. Возил Вуквуну к живущему на далекой Чаунской губе великому шаману. Все они говорили о Вуквуне с Вороном. (Обещали, что она станет матерью, брали за свое камлание много пушнины, но все было напрасно.

Аренкау заподозрил, что это дело рук чертей. Вуквуну его женой объявил русский поп. Он пробормотал над ними свои заклинания и затем ткнул в губы медный крест с фигуркой голого человека на нем. Вот Агафопод и поможет ему. Он снова побормочет над Вуквуной, а если надо, то и над ним заклинания. Аренкау хорошо ему заплатит, возьмет у Мартинсона много рома и напоит попа, а когда Вуквуна родит первого сына, он снова привезет ее в Марково к Агафоподу, и снова Вуквуна станет матерью его второго сына.

Аренкау повеселел. Он попросит Агафопода и о том, чтобы Вуквуна стала веселее. С того дня, когда он привел ее из русской церкви в свою ярангу, Вуквуна никогда не улыбалась, не болтала весело, как все женщины, и даже не хвасталась перед другими, какой у нее умный и хитрый муж.

Этого Вуквуна, казалось, не замечала. Она делала в яранге все, что положено жене, но с таким безразличием, словно ее здесь и не было. Ее глаза были устремлены куда-то и не смотрели на Аренкау. Сидя в нарте, Вуквуна жадно всматривалась вдаль, собираясь увидеть Марково, церковь, колокольню. Ее далеко видно. На ней звонкие колокола. Их песню она слушала вместе с Оттыргиным.

Вуквуна вздохнула. Она никогда не сможет забыть этого юношу, такого красивого и умного. Не забыть ей, как он обрадовался, увидев ее в Марково на ярмарке. Расставаясь, они договорились встретиться следующим утром у церкви. Но Вуквуна против своего желания стала женой жирного и старого Аренкау, и он ее увез.

Может быть, юноша не рассердился на нее и все еще помнит? Она придет к церкви, послушает колокола. Может быть, в этот момент и Оттыргин, где бы он ни находился, услышит звон и вспомнит о Вуквуне.

А может, он в Марково…

Олени побежали быстрее, и, упряжка, объехав черный мысок леска, оказалась перед Марково. Вуквуна с волнением смотрела на церковь. Она так хотела остановиться около нее, но Аренкау свернул к берегу, Анадыря, переехал реку и направился к складу Свенсона.

Нарты выехали на окраину Марково. В облике поселка появилось что-то новое, незнакомое. Новое — это многолюдье, оживленные лица людей, их громкие голоса. То и дело до Аренкау доносился смех. Он подумал, что в Марково раньше времени открылась ярмарка или же какой-нибудь русский праздник. Но почему тогда не стучит колокол на церкви?

У склада Мартинсона толпились люди, тут же стояли собачьи и оленьи упряжки. Из помещения носили и грузили ящики с кирпичным чаем, мешки с мукой, крупой, ящики со спичками. Аренкау наметанным глазом определил количество товара. Одной муки было погружено больше тридцати пудов. Аренкау забеспокоился. Кому же так много продал товару Мартинсон?

Аренкау окружили, но он подошел к складу. Оттуда вышел Гэматагин. Чукча согнулся под тюком и, чуть покачиваясь, брел к одной из свободных нарт. Аренкау вошел в склад важно и неторопливо, как и подобало солидному торговцу, компаньону Мартинсона. Но где же сам американец?

Аренкау поискал его глазами. Всюду были незнакомые люди. Товары отпускал Чекмарев. Аренкау недоумевал. Вахтер государственного продовольственного склада, в котором уже давно не было товаров, торгует у американца. Не зная, что делать, он вышел из склада и столкнулся с возвращавшимся Гэматагиным. Тот тяжело отдувался. Увидев Аренкау, он от удивления покачал головой.

— Где Мартинсон?

— Лес пилит.

— Чего болтаешь? Какой лес?

— Новые начальники заставили американца деревья пилить, — начал объяснять Гэматагин, но Аренкау потребовал:

— Где Мартинсон? Веди меня к нему!

Гэматагину не хотелось идти с Аренкау, но он не смог ему отказать и повел от склада в сторону церкви. Чем больше слушал его Аренкау, тем больше росло его удивление и тревога. Странные перемены наступили в Марково, и они не нравились Аренкау. Он еще не все уяснил из путаного сообщения Гэматагина, но вполне достаточно для того, чтобы понять, что эти перемены пагубно отразились на Мартинсоне и других коммерсантах, а следовательно, могут коснуться и его.

Аренкау нашел американца у школы. Вместе с Микаэлой он пилил бревно, а ее муж Джо колол чурбаки. Видно, работали они уже не первый день. У школы возвышалась большая поленница свеженаколотых и аккуратно сложенных дров. Лица у американцев были злые. Аренкау удивился тому, что Мартинсон не обрадовался его приезду. Он хмуро пробормотал:

— Какой черт тебя принес сейчас?

— Я привез много пушнины, — начал хвастать Аренкау, но Мартинсон грубо оборвал:

— Потом расскажешь. — И обернулся к Микаэле: — Я пойду обедать.

— Как мне сказать комиссару, если он придет? — спросила с насмешкой Микаэла. — Гость приехал и вы ушли на банкет?

— Как хотите, — огрызнулся Мартинсон и быстро отвел Аренкау от супругов, которые подозрительно следили за Аренкау и Мартинсоном.

— Сейчас же уезжай к себе в стойбище, дальше на север! — потребовал Мартинсон от Аренкау, когда тот рассказал о своей торговле. — И все увози.

— Зачем? — недоумевал Аренкау.

Без переводчика они плохо понимали друг друга. Мартинсон повел Аренкау к Агафоподу. Подходя к дому попа, они услышали его могучий голос и треньканье балалайки.

Покажись луна златая,

И пролей свой свет.

Агафопод лежал на кровати одетый и с увлечением играл на балалайке.

Здесь невеста молодая

Друга сердца ждет.

Увидев гостей, он сел на кровать, все еще держа в руках балалайку. Вид у него был заспанный. Накануне Агафопод изрядно выпил и сейчас томился от жажде опохмелиться. Выйти из домика он не мог. Матушка, чтобы он не напился и не осрамился перед новой властью, унесла из дому его теплую одежду.

— Толмач нужен, — обрадованно констатировал Агафопод и, отбросив балалайку на постель, пригладил огромными ладонями всклокоченные волосы и бороду и предупредил: — Плату вином приму.

Мартинсон пообещал. Агафопод с большим рвением взялся за обязанности переводчика. Теперь Аренкау понял все и перепутался. Бежать, бежать из Марково, а то и его постигнет несчастье. Агафопод ради озорства еще сильнее сгущал краски. Он был недоволен новой властью и считал себя больше всех обиженным.

Когда в Марково из Усть-Белой приехал каюр с письмом от Маклярена, в котором тот рассказывал о приезде большевиков и последовавших за этим событиях, Мартинсон сразу же познакомил с ним коммерсантов. Черепахин немедленно уехал из Марково, захватив с собой деньги и ценности, оставив склад на попечение жены.

Американские коммерсанты решили, что большевики не посмеют обидеть иностранных подданных. Каково же было их разочарование, когда общее собрание марковцев, созванное приехавшими большевиками, национализировало их товары, а самих принудило к общественным работам. С них взяли подписку, что они не будут подрывать советскую власть агитацией и слухами, а «при неисполнении сей подписки согласны принять все меры наказания, предвиденные революционным трибуналом…».

Агафоподу было запрещено рассказывать ученикам о священном писании, и, кроме того, из церкви в школу была забрана переносная железная печка. Агафопод попытался за нее получить у Совета плату вином, но над ним посмеялись, и он стал считать себя жертвой «узурпаторов богом установленной власти». Маклярен через Агафопода просил Аренкау:

— Поезжай на Большой Анюй, на Колыму! Там должен быть Свенсон. Разыщи его и передай ему письмо!

Мартинсон вручил Аренкау приготовленное для Олафа послание. Мартинсон рассказывал о событиях в уезде и опрашивал совета, как быть.

Аренкау заторопился уходить. Мартинсон и Агафопод нагнали на него такого страху. Сейчас же из Марково. Скорее к своим упряжкам, которые он оставил у склада Свенсона. Тут Аренкау вспомнил о Вуквуне, о том, ради чего он ее привез в Марково. Агафопод, выслушав его и про себя обругав старым пакостливым козлом, с глубокомысленным видом сказал:

— Шаман язычник! Вы с женой христианской церковью на брак благословлены. Церковь вам и поможет. Веди сюда свою жену, я над ней молитву сотворю, господа-бога нашего попрошу наградить тебя потомством и окроплю твою жинку освященной водой… — Агафопод покосился на бочку в углу у печки. Есть ли в ней вода? Еще вчера матушка жаловалась, что донышко уже видно.

Аренкау побежал к двери.

— Спирту принеси! — напомнил поп.

Мартинсон ушел следом за Аренкау, напутствуемый Агафоподом:

— Ром пришлите за труды мои!

…Чекмарев сделал отметку в расходной книге.

Еще шестнадцатого декабря прошлого года жители Еропольского селения обратились к марковцам с просьбой выделить им «по случаю голодовки товар с продовольственного склада до хороших годов в кредит». И только сейчас, после установления в Марково Советов, эта просьба была удовлетворена. Василий Иванович еще раз проверил записи об отпущенном товаре.

Сколько будет радости в Ерополе, когда туда они прибудут! Но не все их дождались. Голод так же беспощадно косил людей в Ерополе, как и в Марково, а ведь всех можно было спасти. Продовольствие лежало в вкладах. Чекмарев с ненавистью подумал о коммерсантах, о сбежавшем Черепахине. Если его поймаем, решил он, то я сам его пристрелю, как Берзин Малкова. Чекмарев заторопился. Нади было спешить в Совет. На вечер назначено последнее заседание с участием Берзина. Утром он уезжает в Ново-Мариинск.

Чекмарев положил между страниц карандаш и захлопнул книгу. В дверях появился Гэматагин.

— Ты где пропадал? Я тут не мог найти, где леденцы лежат, хотел еропольским ребятишкам послать!

Чекмарев еще плохо знал расположение товаров в складе, и Гэматагин служил ему живым справочником.

— Аренкау здесь? — заинтересовался Чекмарев. — Зачем же он приехал?

— Пушнину американцу привез. Шесть упряжек.

Чекмарев быстро вышел из склада. Он вспомнил, как осенью Аренкау был у Мартинсона. Тогда уже прошел слух о их сговоре. Гэматагин спешил следом. От склада отъезжали последние упряжки еропольцев.

Чекмарев сразу же узнал нарты Аренкау и, увидев, что они нагружены, послал Гэматагина за Берзиным, а сам подошел к нарте, около которой стояла Вуквуна.

Где я ее уже видел? Чекмареву было знакомо ее лицо, но вспомнить, кто это, он не мог. Его поразила печаль молодой женщины. Она безразлично отнеслась к тому, что Чекмарев внимательно осмотрел поклажу нарт и стал расспрашивать каюров о пути, которым они ехали в Марково, о том, где и с кем по дороге вел торговлю Аренкау.

Громкий крик, в котором была и радость и неверие, заставил Чекмарева обернуться. Он увидел, что к упряжкам спешат Берзин с Моховым и Оттыргиным. Молодая чукчанка кинулась от нарты к Оттыргину.

— Вуквуна! — узнал Оттыргин свою любимую. — Вуквуна!

Сбылось то, о чем он мечтал. Он встретил Вуквуну. Все эти дни в Марково Оттыргин бродил по тлению, снова и снова подходил к церкви. Он ждал любимую. Оттыргин бросился навстречу Вуквуне. Они взялись за руки и забыли обо всем.

Мохов, радуясь за товарища, с тоской вспомнил о Наташе. Скоро они так же радостно встретятся. Утром он с Берзиным и Оттыргиным уезжает из Марково в Усть-Белую, Там они захватят Галицкого и Мальсагова — и домой, домой. Наташа тень обрадуется, когда узнает, что Оттыргин отыскал свою любимую, и, конечно, она с Вуквуной подружится. Мохов, как и все, был рад за Оттыргина и считал, что Вуквуна теперь будет с ним. Берзин кивнул ей и прошел мимо молодых людей с чувством легкой хрусти. Он думал о девушке с серыми глазами.

— Здравствуйте, Вуквуна, — подошел к девушке Мохов, но она, плохо понимавшая по-русски, прижалась к Оттыргину. Она не знала этого молодого бородатого русского, но Оттыргин ее успокоил:

— Это мой друг, Антон. Он как мой брат.

Вуквуна робко улыбнулась.

— Ан-тын…

— Ну вот и познакомились, — рассмеялся Мохов и хотел узнать от Оттыргина, откуда приехала Вуквуна, как его окликнул Берзин:

— Подойди-ка сюда, Антон! Смотри, какое богатство!

Ревкомовцы стояли около одной из нарт. Перед ними лежал ворох шкурок голубого песца.

— Ветерок перебирал мех, и шкурки казались живыми зверями.

— Видно, ловок купец, — сказал Берзин, которому Чекмарев коротко рассказал об Аренкау, и оглянулся: — Где же он?

— Сейчас явится. Побежал за справками к Мартинсону. — Василий Иванович хмуро смотрел на пушнину. Он знал, сколько обманутых, полуголодных охотников стоит за ней. — За бесценок скупал, а то и обманом вытянул…

— Конфискуем, — безоговорочно произнес Берзин. — Объявим товар народным достоянием. Местный кулак еще беспощаднее, чем приезжий коммерсант.

К нартам подбежал взволнованный Аренкау.

— Нельзя… мое… — Аренкау оттолкнул Чекмарева от нарт.

Чекмарев коротко ему объяснил:

— Ты на товары американца выменял эту пушнину. Товары американца теперь наши, и пушнина теперь наша. За то, что ты ее выменивал и ездил, Совет тебе заплатит.

— Не дам! Не дам! Шкурки мои! — закричал Аренкау. — Я сам бил зверя.

Он загородил пушнину спиной и начал дрожащими руками запихивать шкурки в мешок, но тут на его плечо легла тяжелая рука. Над ним стоял Мохов. Аренкау пытался освободить плечо, но Мохов только сжал его крепче.

— Пусти! — закричал Аренкау.

— Отойди! — Мохов хотел отвести Аренкау от нарт, но тот упал на груду пушнины, зарылся в нее лицом, вцепился пальцами.

— Забрать все в склад! — приказал Берзин. — Берите пока с других нарт.

Аренкау думал, что его оставили в покое, но тут он увидел, что ревкомовцы считают тюки пушнины с соседских нарт, и ринулся к ближней, у которой был Оттыргин. Он ударил каюра в бок, и тот от неожиданности упал на снег. К нему с криком бросилась Вуквуна. Аренкау пнул Оттыргина:

— Вор! Вор!

Сзади Аренкау схватили сильные руки и оттащили от Оттыргина. Мохов крепко держал купца, которой кричал и бился в его руках. На губах Аренкау появилась пена.

— Свяжите его, — сказал Берзин, болезненно морщась от пронзительного крика Аренкау.

Оттыргин вскочил на ноги и помог Мохову скрутить вырывающегося Аренкау. Он крикнул Вуквуне:

— Давай ремни!

Вуквуна схватила с нарты ремни и сама быстро и ловко связала Аренкау руки и ноги, затянув их тугими узлами. Аренкау ошалело следил за Вуквуной. Он даже перестал кричать и ругаться. Поведение жены было настолько странным, что он не мог как следует его обдумать. К тому же его поразило лицо Вуквуны. С него исчезли задумчивость и печаль. Да Вуквуна ли это? Жена ли его? Та ли это женщина, которая должна стать матерью его детей? Аренкау не узнавал Вуквуны. С ней произошло что-то загадочное. Наверное, в нее вселились злые духи, если она связывает мужа.

Аренкау, вспомнив о пушнине, снова закричал в отчаянии, злобе и тоске, но тут же замолк. У него иссякли силы. Он видел, как люди переносят тюки с пушниной с нарт в склад. Вуквуна, Мохов и Оттыргин, оставив Аренкау на снегу, присоединились к работающим. Аренкау позвал жену, но она даже не оглянулась. Краем глаза Аренкау увидел, как она помогает Оттыргину поднять тюк и смотрит на него горячими глазами, какими никогда не смотрела на Аренкау. Он понял, что потерял не только пушнину, но и жену…

Разгрузка нарт Аренкау подходила к концу, когда к складу подъехала собачья упряжка и с нее соскочил запорошенный снегом человек.

— Салям алейкум!

— Якуб! — узнал приезжего Мохов.

— Мальсагов! — Берзин с некоторой тревогой посмотрел на товарища. — Что случилось с Белой?

— Чего случилось?! — Мальсагов был рад встрече с друзьями. — Ничего не случилось! Я в гости приехал.

— Зачем оставил Белую? — Берзин не принимал шутливого тона Якуба.

— Весть хорошую привез. — Мальсагов достал пакет из-за ворота и протянул его Берзину. — Благодарить будешь!

— От Мандрикова! — воскликнул Берзин, узнав почерк Михаила Сергеевича, и торопливо развернул письмо.

Мальсагов был прав. Привез он хорошую весть. «Колчак окончательно разгромлен. Красная Армия заняла Иркутск. Об этом должны знать все жители нашего северного края, — писал Михаил Сергеевич. — Я очень жду тебя и беспокоюсь о твоем здоровье. Береги себя». За этими лаконичными строчками Август Мартынович чувствовал большую братскую теплоту. «Был тут у нас небольшой инцидент с агентом купцов Караевых. Мы узнали, что они вооружают отряд для борьбы против нас, и решили послать туда наших товарищей, но потом передумали и отменили отъезд до твоего возвращения. Туда должен ехать ты, потому что положение в вотчине Караевых сложное и опасное и требуется твердость твоей руки».

Мандриков не писал об убийстве Харлова, не писал о многом, но Август Мартынович уловил за скупыми строчками скрытую тревогу и озабоченность Михаила Сергеевича. Завтра обязательно выезжаем. Август Мартынович сложил письмо и громко обратился к окружавшим его товарищам:

— Мальсагов действительно хорошую весть привез. Колчака больше нет!

…Общее собрание жителей Марково подходило к концу. Последним говорил Чекмарев. Он стоял у края стола президиума, за которым сидели Федор Дьячков, избранный председателем Совета, и Давид Каморный. Рядом — Мальсагов, Куркутский и Берзин. Август Мартынович устало смотрел на собравшихся. Пришли почти все марковцы, пришли, чтобы еще раз взглянуть на ревкомовцев, которые так круто изменили их жизнь и дали надежду на лучшее. Берзин думал о Чекмареве.

Вот настоящий большевик. Побольше бы таких! За эти дни, находясь в Марково, Берзин убедился, как тщательно и умело Чекмарев готовился к установлению Советов.

Нашлись люди, которых можно было поставить во главе Совета. Сам Чекмарев взял на себя самые трудные обязанности — секретаря Совета и вахтера продовольственного склада, в котором хранились все товары, национализированные у коммерсантов… В их распределении требовалось быть строгим, справедливым и честным. Берзин был уверен, что ключи от склада в надежных руках.

Август Мартынович перебрал в памяти все, что сделано в Марково. Коммерсант Черепахин, возивший вместо лекарств товары, бежал. На основании того, что он спекулировал товарами, все его имущество национализировано в пользу бедного населения. Другим коммерсантам стоимость товаров будет частично выплачена. Для школы найдено новое помещение и начат ремонт.

Совет принял постановление об установлении нового курса на иностранные деньги. Берзин на память помнил формулировку:

«Так как курс денег, исходящий от всемирных капиталистов является тормозом социализма, то таковой уничтожить».

— Я предлагаю, — Чекмарев повысил голос и оттек Берзина от размышлений, — все долги, числящиеся до свержения Колчака, уничтожить!

— Верно! Из долгов не выходили! — встретило собрание слова Чекмарева.

Август Мартынович снова задумался. Он проверял, все ли самое важное, самое неотложное сделано в Марково. Утверждены доступные для всех расценки на товары. Все марковцы впервые сыты, и, кажется, никто не обижен несправедливо. На лице Берзина промелькнула улыбка. Он вспомнил о том, что Совет положил жалование священнику в пятьсот рублей, а псаломщикам по двести пятьдесят ввиду того, что у них нет дохода.

Тут Берзин уступил марковцам. Сразу веру в бога не уничтожишь. Вот только плохо, что маленькое жалованье определено наблюдателю метеорологической станции. Правда, у Совета мало денег. Надо, чтобы, ревком помог марковцам средствами. Август Мартынович хотел сделать пометку в своем блокноте, но вспомнил, что об этом записано в наказе делегату, которого марковцы избрали от себя в состав ревкома. Он сейчас болеет и приедет в Ново-Мариинск позднее. С ним же на пост будет доставлена и вся пушнина. Марковны горячо одобрили намерение ревкома закупить продовольствие в Америке.

— Сегодня мы отправили продовольствие в Еропол, — снова привлек внимание Берзина голос Чекмарева. — Помочь братьям-трудящимся — наш пролетарский долг.

— Сами голодали! Знаем! — послышались в ответ одобрительные крики. — У нас сейчас сытно!

— Сегодня к нам приехали из Пенжино, — сообщил Чекмарев, когда шум немного улегся. — Они просят муки пудов сто!

— Сто-о-о?! — прокатилось по собранию. Цифра всем показалась гигантской. — А сами-то с чем останемся? Дяде отдай, а сам слезы глотай!

— У них есть свои коммерсанты! Пусть возьмут у них товары, как мы!

— Не давать! Сами с голоду околеем!

— Дать! У нас хватит! А ежели мало, то и пояс можно потуже затянуть.

Люди повскакивали с мест, заспорили, задрипали. Федор Дьячков, надрываясь, требовал тишины, но его не слушали.

Тогда встал Берзин и, не произнося ни слова, поднял руку, Марковцы, одергивая друг друга, возвратились на свои места. Август Мартынович понимал, что мука для них не просто еда, а сама жизнь. Он негромко и убежденно сказал:

— Пенжинцы, конечно, должны последовать вашему примеру и взять власть в свои руки.

— О чем и толкуем! — обрадовался бородатый старик. Он встал на ноги и закричал: — А нечего им на чужой каравай…

— Вы не правы, товарищ, — Берзин прервал говорившего. — Мы сыты, а они голодны. У нас есть запас. У них нет. Им надо помочь. Можем ли мы дать пенжинцам муки, но чтобы самим не голодать?

Берзин спрашивал Чекмарева. Собрание притихло. Никто не решался высказаться против Берзина, у которого был авторитет справедливого человека. — Можем! — громко, чтобы слышали все, ответил Чекмарев и обратился к собранию: — Поможем пенжинцам?

— Чего там! Конечно! Надо!

Старик опять вскочил на ноги и хотел возразить, но махнул рукой и с веселой решимостью прокричал;

— Эх-ма! Дадим пенжинцам! Но и уму-разуму их поучить надо. Письмецо им требуется послать. Пускай по нашей дорожке следуют.

Собрание приняло тут же написанное Берзиным обращение к населению Пенжино:

— «Пробил час, когда мы, люди Севера, заговорили на открытом языке со всеми народами. Власть сибирского правителя-кровопийцы Колчака свергнута, палачи народа разогнаны. В Сибири, Анадыре и у нас в Марково переворот, и с переворотом власть перешла в руки бедного населения, везде установлены Советы, то есть власть бедных жителей. Как в Анадыре, так и в Марково все товары у коммерсантов отобраны, а у мелких торговцев взяты на учет. Ввиду вышеизложенного призываем вас, товарищи, соединиться в одну братскую семью и жить Мирно и дружно. Также призываем вас к борьбе с коммерсантами, которые годами сдирали с вас последнюю рубашку. Мы в Марково у всех крупных коммерсантов отобрали товары в пользу бедного населения, и цены у нас на них самые дешевые, так же сделайте и вы.

Обо всем этом объявите всем жителям Пенжино и окрестностей».

— Истинно добро творят для страждущих и несчастных, — одобрил Агафопод решение Совета. — Ростовщикам воздается по заслугам. — Он сидел на последней скамейке у стены. Возвышаясь над всеми, он хорошо видел, что происходило вокруг. Вон сидит жена Аренкау с молодым каюром большевиков. Они не слушают, что говорят, о чем спорят дюди. Они о чем-то перешептываются, и Агафопод знает о чем.

Но он сердит на Вуквуну и на Оттыргина. Из-за них лишился выпивки: Аренкау не привел жену. Да и привести не мог. Его арестовали. Агафопод не сочувствует Аренкау-ростовщику и — старому прелюбодею. Сколько бы Агафопод ни молил бога о милости дать Аренкау потомство, его бы все равно не было. «Да не взойдет зеленым всходом над матерью-землей трухлое зерно, — подумал Агафопод. Только молодое и здоровое родит тучные нивы». Конечно, все это так, но Агафоподу не легче. Каюр не приведет жену Аренкау в Церковь, чтобы Агафопод снял с нее первые брачные узы и надел новые. Агафопод недовольно вздохнул. Он был зол и на Мартинсона. Американец тоже обманул его. Не принес обещанный ром. Не видно Мартинсона и на собрании. Агафопод ощутил такое непреодолимое желание выпить, что двинулся к двери. Он решил сейчас же пойти к американцу и потребовать свой ром. Матушка схватила его за рукав:

— Куда, Окаянный? Сиди!

Агафопод осмелел. Раз матушка шипит, а не орет во все горло, значит, можно ее не бояться. И он, вырвав из ее пальцев рукав, буркнул в ответ:

— До ветру!

Матушка поверила Агафоподу и не стала больше его держать, потому что соседи на них недовольно зашикали.

Чекмарев читал:

— «Заслушав доклад товарища комиссара охраны Берзина о перевороте в Сибири, все с великой радостью встретили свержение всем нам ненавистного кровопийцы Колчака. За его безжалостные расстрелы и за уничтожение трудовой массы Колчаку, купцам и его прислужникам шлем позор и презрение. А передовым бойцам за святую свободу и товарищам, находящимся у нас на Родине, на холодном Севере, как-то: товарищу Мандрикову, Берзину, Куркутскому и другим их сотрудникам — шлем свой привет и от всего сердца Желаем им успеха в их трудовой работе.

В свою очередь мы, изнуренные холодом и голодом, протягиваем вам свою мозолистую руку, и все, от мала до велика, заявляем всему народу, что мы стоим за власть Советов, за власть своих рабочих и всеми силами будем поддерживать ту власть, которая нам показала путь к спасению, хотя бы от нас потребовалось для всеобщего освобождения отдать наши Жизни.

Да здравствует власть Советов на земном шаре!

Да здравствует Анадырский революционный комитет!

Да здравствуют передовые работники!»

Агафопод выбрался на свежий воздух. Было уже темно. Поеживаясь от крепчавшего мороза, он побежал к Мартинсону. «Пользительно для нутра будет принять кровь христову», — думал Агафопод.

Он так был захвачен этим желанием, что чуть не налетел на каких-то людей у двери американца. Они хлопотали около собачьей упряжки. Агафопод вывернулся из-за угла в тот момент, когда Аренкау и Мартинсон укладывали на карту мешок с продовольствием. Появление Агафопода было неожиданным. Мартинсон облегченно вздохнул:

— А, это вы? Я испугался. Думал — большевики.

Аренкау невнятно что-то добавил, но Агафопод не слушал их. Он с трудом соображал. Как же так? Аренкау арестовали большевики, а он на свободе и готовится куда-то уезжать. Убежал, старый козел, из казенного дома от справедливой кары. И ему помогает американец. Нет, Агафопод не может допустить этою бегства, этого противозаконного деяния. Аренкау и Мартинсон нарушают порядок, и если Агафопод не помешает бегству Аренкау, то он будет их соучастником. Агафопод, забыв про ром, закричал:

— Куда, Аренкау?

— Домой! В стойбище… — Голос у Аренкау был плаксивый и злой. — Я всем расскажу, какая плохая новая власть.

— Поезжай, — Мартинсон хлопнул по плечу Аренкау. Тот взялся за остол и хотел поднять собак, но Агафопод вырвал из рук Аренкау остол и отшвырнул его.

— Стой! Из темницы ты самовольно ушел.

— Пусть уезжает, — сказал Мартинсон.

— Умолкни! — прикрикнул Агафопод на американца и, схватив Аренкау за ворот, поволок от нарты. Маленький, низенький Аренкау пытался упорствовать, но Агафопод без особого напряжения вел его впереди себя на вытянутой руке. Мартинсон, придя в себя от неожиданности, подбежал к священнику:

— Отпустите его… Я…

— Изыди! — Агафопод не останавливался. Мартинсон схватился за Аренкау, пытаясь помочь ему вырваться. Священник грозно предупредил его:

— Не потворствуй закононарушителю, ибо кара постигнет тебя!

Мартинсон не обратил внимания на угрозу и продолжал тянуть Аренкау к нартам. Священник, чувствуя, что Аренкау вот-вот вывернется, размахнулся и наотмашь, левой рукой ударил Мартинсона по лицу. Американец, глухо вскрикнув, рухнул на снег. Не обращая на него внимания и не задерживаясь, Агафопод побежал на собрание, подгоняя Аренкау. Тот покорно бежал. Так они и ворвались на собрание. Агафопод перебил Чекмарева могучим рыком:

— Беглого узника на судилище привел! Разбив оковы, ростовщик бежать намеревался!

Чекмарев и Берзин с улыбкой переглянулись. Они хотели для острастки продержать Аренкау до утра, а затем отпустить, но сейчас все изменилось. Берзин сказал президиуму:

— Осудите Аренкау и изгоните из Марково, а Агафопода надо поблагодарить!

— Веди сюда его! — крикнул Чекмарев священнику, и тот торжественно, не выпуская Аренкау, под смех и шутки собрания вывел его к столу.

— Да свершится суд скорый и правый!

2

— Ваше мнение, товарищи? — Мандриков говорил медленно, но в душе его бушевал гнев. Он не хотел первым, высказать свое отношение к новым телеграммам Петропавловского ревкома. Члены ревкома молчали. Телеграммы, полученные из Петропавловска, вызывали недоумение. Михаил Сергеевич знал, о чем думали ревкомовцы. У него тоже появились тревожные мысли: а правильно ли он и Анадырский ревком делали? Так ли надо было поступать?

Молчание становилось тягостным, но Мандриков терпеливо ждал. От того, что скажут члены ревкома, зависело многое: продолжать линию, которой ревком придерживался до сих пор, или же все менять. Но это значило бы признать себя не только виноватыми, но и вызвать, у коммерсантов, уцелевших колчаковцев ликование, а у пострадавших от них — разочарование в Советах.

Нет, он не согласен с петропавловскими директивами и не будет их выполнять. Неужели товарищи там, не понимают, что отступление преступно? У врагов Советов развязались бы руки, и они, осмелев, попытались бы вернуть и прежние порядки, и свести счеты и восполнить свои потери.

Нет. Он не послушается директив Петропавловского временного военно-революционного комитета. Они тянут к отказу от завоеванного, к сдаче позиции Октябрьской революции. Мандриков тщательно перебрал в памяти все, что он запомнил на всю жизнь, когда слушал в Петрограде Ленина, читал его статьи и книги, директивы партии и подпольного партийного центра во Владивостоке, наконец, последние указания товарища Романа. Михаил Сергеевич ни в чем не мог упрекнуть себя или кого-нибудь из товарищей. Они действовали в интересах революции и народа.

Мандрикову стало легче. Он был уверен в правильности ревкома и поклялся себе, что не уступит Ни одному требованию петропавловцев, а будет продолжать, служить партии и народу так же, как до сих пор. Даже если его товарищи почему-либо согласятся с требованиями петропавловцев, он будет бороться за сохранение прежней линии ревкома. Михаил Сергеевич с презрением по смотрел на телеграммы Петропавловского ревкома и отодвинул их от себя. Тишину нарушил Клещин:

— Петропавловский ревком советует нам…

— Говори прямее, чего тут вилять! — взорвался Гринчук. — Петропавловский ревком хочет, чтобы мы красный флаг спустили.

— Ты, Семен, не понял весь смысл указаний петропавловцев, — возразил Клещин. — Они опасаются, что национализация товаров Малкова, Свенсона и других ухудшит снабжение населения. Из Владивостока колчаковцы не выпустят товары, даже если бы кто их и отправил на имя ревкома. А будь адрес Малкова, Бирича или Бесекерского, товары без всяких препятствий были бы погружены на пароход.

— Я согласен с Клещиным, — волнуясь, заговорил обычно молчаливый Титов. — И американцы не пошлют товаров.

— Я договорился с Лампе! — напомнил Мандриков. — Клещин и Титов не поняли трусоватый и вредный смысл петропавловских указаний.

— Можно… разрешите мне высказать свои мысли, — робко попросил Кулиновский.

— Говори, говори, — Мандриков был уверен, что представитель марковцев также осудит петропавловцев и соглашательство Клещина и Титова, но он присоединился к ним:

— Мы находимся далеко и не все знаем, а петропавловцы имеют лучшую связь с Россией. Наш ревком очень резко изменил положение в уезде.

— А по-вашему, революцию надо делать с реверансами? — рассердился Мандриков и подумал, что поступил правильно, отложив поездку товарищей в Кресты. Они могли бы пойти на соглашение с Караевыми, которых надо уничтожить. Мандриков почувствовал, как ему не хватает Берзина.

Кулиновский смутился и замолчал. Михаил Сергеевич, посмотрев на карту, продолжал:

— Я поторопился поставить красный флаг над Петропавловском. Там больше заботятся о здоровье колчаковцев и благополучии коммерсантов, чем о трудовом люде, который постыдно эксплуатируется. Только при ревкоме народ в здешних местах впервые вдохнул воздух свободы и узнал, что он сам себе хозяин и что Советы — единственная власть, которая заботится о нем.

— Все это так, — Бучек потер ладонью лысину. — Ты прав, Михаил Сергеевич, но нельзя совершенно, отвергать Советы петропавловцев.

— Почему же?

— Того, что нами сделано, не нужно переделывать. Мы действовали правильно, но дальше нашему ревкому надо строго следовать советам петропавловцев.

Члены ревкома с одобрением встретили предложение Бучека, Он, по их мнению, разрешил трудную задачу. Мандриков про себя обозвал Бучека «соглашателем».

— Твое предложение означает капитуляцию! Неужели ты не понимаешь, что петропавловцы ведут не боевую, не революционную линию. От их телеграмм идет душок керенщины, Временного правительства!

— В Петропавловске Советы, колчаковцы отстранены от власти, — напомнил Бучек.

Он спокойно и убежденно возражал Мандрикову. После вторичного запрета не покидать шахтерам копи — у Бучека поколебалась вера в непогрешимость распоряжений Михаила Сергеевича. Бучек считал, что Мандриков больше из самолюбия отвергает замечания Петропавловского ревкома, что он сторонник крайних решений. Поэтому более спокойные и, очевидно, более продуманные действия петропавловских товарищей вызывают у него протест.

Бучек говорил:

— Мы не должны дальше так же круто расправляться с коммерсантами, как это делали до сих пор. Их надо взять под строгий контроль, о чем мы забыли. Клещин не ошибается. Белые еще не скоро будут вышвырнуты из Владивостока…

— Откуда это тебе известно? Может быть, ты от Розанова телеграмму получил? Уверяю тебя, что во Владивостоке Советы возьмут власть если не сегодня, то завтра. Там боевая, сильная партийная организация! — горячился Мандриков.

— Поэтому-то она не полезет сломя голову в петлю. — Бучек начинал сердиться. — Во Владивостоке интервенты. Ни японцы, ни тем более американцы не дадут своих белых псов в обиду. Слишком много они им скормили денежек, чтобы вот так, за здорово, смотреть, как Советы с ними расправятся.

Довод Бучека был убедителен. Мандриков заколебался:

— Возможно, ты и прав, но это еще не значит, что мы должны сложить руки, потому что петропавловским товарищам так хочется.

— Они трезво оценивают обстановку, — заметил Кулиновский. — Осторожность, осмотрительность…

— Оглядка, — прервал Кулиновского, стукнув кулаком, по столу, Мандриков. — Может быть, и Караевых вежливо попросить, чтобы они свои замыслы против нас отложили?

— Через Караевых снабжается большой край, — напомнил Титов.

— И мы не имеем права перерезать этот источник, — добавил Клещин.

— Да вы что? — закричал Гринчук. — Белены, что ли, объелись? Чего в защитники купцов лезете?

— Ты, продовольственный комиссар, — прищурился на него Бучек, — накормишь сам всех жителей?

Гринчук вдруг потерял воинственный пыл. Он с нескрываемой тревогой оглядел ревкомовцев.

— Товарищи, — он постучал себя по лбу, — запамятовал. Хорошо, что ты, Бучек, напомнил.

— Что?

— Не сходятся концы с концами. — Голос Гринчука дрох нул.

— Да объясни толком! — раздраженно потребовал Мандриков. — Что за концы…

— В наших складах товаров совсем мало.

— Обокрали? — разом спросили Мандриков и Булат.

Гринчук покачал головой:

— Не… со складов глаз не спускаем. Рыбинская цидулька фальшивая…

И он рассказал о том, что обнаружил несоответствие между наличием товаров на складах и сведениями продовольственной комиссии, которую возглавил Рыбин.

— До весны, — он безнадежно махнул рукой, — не дотянем. И думать нечего. Много лишку давали. Приберечь следовало.

Ревкомовцы почувствовали надвигавшуюся беду. Она появилась неожиданно и нависла над самой головой.

— Обманул Рыбин или ошибся? — спросил Бучек.

— Промах такой дать мудрено, ежели злой думки нет, — проговорил Гринчук.

Мандриков вспомнил, как Берзин упрекал его за излишнюю доверчивость к Рыбину, но он не хотел и не мог поверить, что Рыбин мог вредить ревкому, их делу. Он же сам пролетарий, злая судьба пригнала его сюда.

— Надо еще раз проверить, разобраться. — Мандриков оглядел ревкомовцев и задержался на Кулиновском и Волтере. — Они тебе помогут.

— Проверять не проверять, а товаров от этого не добавится, — вздохнул Гринчук.

— Нехватка на руку коммерсантам. — Булат нахмурился. — Если Рыбин умышленно увеличил цифры запасов, то это он делал по заданию коммерсантов, и его надо… — Булат не договорил. Его пальцы крепко сжали трубку.

— А петропавловцы требуют вежливого обращения с коммерсантами, — загремел Мандриков. — Какие же Они коммерсанты? Это мародеры, спекулянты, готовые на любые преступления ради наживы. Нет, товарищи, мы не только не имеем права принять указания Петропавловского ревкома, но и обязаны сказать ему свое мнение. Товарищи в Петропавловске заблуждаются. Надо предостеречь их от ошибок, которые могут привести к гибели!

— Да, — подтвердил Булат, и никто не возразил.

Тяжелое сообщение Гринчука помогло восторжествовать мнению Мандрикова, и через час радиотелеграфная станция Ново-Мариинска, установив связь с Петропавловском, передала Петропавловскому временному военно-революционному комитету:

«Из всех телеграмм ваших видно полное непонимание социальной революции. Все ваши распоряжения копируются из постановлений Временного правительства Февральской революции 1917 года. Вы забыли элементарные принципы советской власти. Товарищи, необходимо убедиться, что власть Советов — есть власть только трудящихся.

Мирная коалиция с мародерами и спекулянтами неизбежно ведет к буржуазному толкованию революции.

Кроме того, некоторые члены Петропавловского ревкома, о чем известно по принятой нами телеграмме, сносятся с контрреволюционными элементами Анадыря. Ваши распоряжения по продовольствию бестолковы и опоздали. Совершив переворот 16 декабря, мы арестовали всех колчаковцев, не исключая продовольственников, причем у последних укрыты склады спирта, которым они, спаивая чукчей, обирали их. Вы же, Петропавловский ревком, телеграммой 313 даете распоряжение оставить их на местах.

Слушайте, что делается в Анадыре. Введена трудовая повинность. Все, кто хочет пользоваться продуктами питания, находящимися в Анадыре, должны работать. Работа заключается в добыче угля, куда нами отправляются все буржуазные дармоеды. С неумолимой решительностью, без конфликтов проводим в жизнь уничтожение частной торговли и заменяем ее натуральным общественным обменом, для чего национализируются все акулы, глотавшие десятки лет рачков — трудящихся инородцев. Устанавливается количество отпуска товаров, удовлетворяющих чукчей, коряков, эскимосов, ламутов.

Анадырский ревком состоит только из пролетариата, при коем право выборов в Советы принадлежит только трудящимся и тем коммерсантам, которые добровольно пожелают передать все свое торговое имущество в полное достояние Российской Советской Федеративной Социалистической Республики.

20 января будут национализированы капиталистические рыбалки, владельцы которых для наживы загородили устье реки и тем оставили весь край голодным. Отсутствие рыбы для собак грозит их уничтожением, а это дальних инородцев обрекает на смерть. Чтобы выйти из положения, принимаются меры распределения оставшейся рыбы. Товарищи Петропавловска предлагаем вам шире смотреть на интересы трудящихся и отбросить методы строительства новой жизни путем Февральской революции. Да здравствует власть трудящихся!»

Сквозь морозный мрак полярной ночи летели эти слова над снегами, над скованными льдом морями и реками, над вершинами заснеженных сопок и вызывали бурю в Петропавловском временном военно-революционном комитете. Там были за более спокойное решение острых вопросов. Мандриков и его товарищи знали, что без разрушения старого нового на этом же месте не возведешь.

Вечером он, как всегда, торопливо умываясь, говорил Елене:

— Мы с петропавловскими товарищами расходимся по самым основным вопросам. Ну какой же там военно-революционный комитет, если он озабочен не судьбой умирающего от голода человека, а тех, кто у этого человека отбирал последний кусок хлеба.

Михаил Сергеевич умолк. Он смотрел на ломтик хлеба в руке. Хлеб напоминал ему далекую родную деревушку, хату, в которой никогда не прекращался разговор о хлебе. Хлеб — жизнь. Это всегда было одно и то же. Мандриков тряхнул головой. В последнее время к нему все чаще приходит грустное настроение. Михаил Сергеевич не стал доискиваться причин. Он все еще не сводил взгляда с куска хлеба. Чтобы у каждого человека в руках был всегда хлеб, когда ему захочется есть, он и прислан сюда партией. И он сделает все, чтобы так было.

Мандриков не замечал, с каким вниманием прислушивалась к его словам Елена Дмитриевна. Она неторопливо вышивала на куске холста фигуру бегущего оленя, в которого целился из лука охотник. Этой работой Елена занялась после того, как Бирич приказал ей все выспрашивать у Мандрикова. Делая крестик за крестиком, она как бы между прочим, затягивала вечерние беседы. Женская хитрость удалась.

Елена за вышивкой, мягкий свет лампы под зеленым абажуром, посапывающий во сне у печки Блэк — все это создавало уют, и Михаилу Сергеевичу приятно было посидеть и высказать все, что было у него на душе, тем более, что и слушатель у него был внимательный. Мандриков отдыхал после трудных часов, проведенных в ревкоме.

Елена Дмитриевна вскинула на Мандрикова глаза и тут же их опустила, чтобы не выдать себя:

— Чего же ты замолчал? О чем думаешь?

— Да так, — неопределенно ответил Мандриков. — Может, тебе и неинтересно, что я говорю.

— Очень, очень интересно. — В голосе Елены зазвучала такая искренность, что он обрадовался. Наконец-то произошло то, о чем он мечтал. Его жена разделяет его интересы, его заботы. — Я теперь поняла, как важно все, что ты тут делаешь. У меня словно вуаль с глаз сняли.

— Так слушай же, — Михаил Сергеевич оживился. — Эти камчатские товарищи стоят на позициях буржуазно-демократических преобразований. Как они отстали от нас! — Мандриков весело, заливисто рассмеялся.

Елена удивленно посмотрела на него:

— Ты чему это?

— Они же временные, временные… — Михаил Сергеевич откинулся на спинку стула и продолжал хохотать. — Сами, очевидно, понимают свою неполноценную революционную сущность.

— Ну, а вы? — У Елены в глазах загорелись презрительные огоньки. — Вы полноценные?..

— Мы правильно решаем вопросы. — Мандриков с огорчением продолжал: — Но сколько же у нас забот! Иногда даже не знаешь, за что скорее взяться.

— Может, я тебе помогу, — Елена улыбнулась. — Ты, наверное, знаешь, что есть восточная мудрость о том, как мулла советовался с женой. Чтобы она ему ни говорила, он делал наоборот, и все у него получалось правильно.

— Последую восточной мудрости, тем более, что ты сама предлагаешь. Помоги мне решить три вопроса. — Он умолк.

Дела, заботы вновь обступили его и были так ощутимо тяжелы.

— Первый? — напомнила Елена.

— Ах да, первый. — Михаил Сергеевич оторвался от своих дум. — В Ново-Мариинске кончаются запасы мяса. Произошло какое-то недоразумение. Кто-то напутал. Может быть, Рыбин по своей неопытности. Боюсь, что и другие продукты учтены не совсем точно. Сейчас во всем разбираемся Гринчук. Этот не ошибется. Умная и хитрая хохлацкая башка. А потом найдем виновного и тогда… — Мандриков сжал кулак. — Если умышленно, то ревком будет беспощаден. Хотя виноваты и мы. Эх, надо было… Да после драки кулаками не машут… Так вот, у нас нет мяса. Можно снова позаимствовать его у шахтеров? Там запасы большие.

— Нельзя, — покачала костром золотистых волос Елена. — Они могут обидеться.

— Значит, возьмем, — засмеялся Мандриков. — Задаю второй вопрос. Слушаться ли нам распоряжений Петропавловска?

— Конечно. — Елена воткнула иголку в холст. — Слушаться во всем.

— Только в полезном для нас.

— Ну, а третий вопрос? — не отставала Елена.

— Третий… — Михаил Сергеевич подумал. — Вооружаться или нет ревкому до зубов?

— А зачем? — насторожилась Елена Дмитриевна.

— Кажется, Караевы и остальная коммерческая компания готовят на нас поход. — Мандриков подумал о Смирнове и опять ощутил беспокойство. — Как бы и местные господа торговцы к ним при случае не присоединились. Пусть только попробуют. Встретим горячим свинцом. Волтер оказался чудесным оружейником. Сегодня пробовали его первый пулемет. Для начала хорошо. Надо, правда, кое-что переделать. К весне десяток пулеметов будет. Эх, скорей бы Берзин приехал. Как он тут нужен.

— Зачем же так скоро? — несколько торопливо спросила Елена.

— Откуда у тебя такое любопытство? — удивился Мандриков. — Раньше и слушать не хотела о ревкоме, а теперь…

— Не говори ничего, — обиделась Елена и нагнула голову, но Мандриков успел заметить, как покраснело ее лицо. Чувствуя себя виноватым, он подошел к ней, поцеловал:

— Прости, дорогая, неудачно пошутил! А Берзина мы ждем, чтобы помог разобраться во многом. Поджог, убийства, слухи. Кто-то против нас действует. Берзин вмиг все распутает, найдет врага.

Елена со злорадством думала, что ее предательство Мандрикова будет скоро должным образом оценено Биричем и Свенсоном.

— Отдыхать пора, — сказал Михаил Сергеевич. — Ты напрасно так много по вечерам вышиваешь. Глаза портишь.

Елене уже была неприятна его ласка и забота.

— Глаза у женщин, как и у кошек, не портятся. Ты ложись, а я немного пройдусь с Блэком.

Мандриков посмотрел в окно.

— Поздно уже.

— С Блэком мне никто не страшен, — Елена потрепала по голове подбежавшую собаку. — Это только ты мог его укротить.

Выйдя из дому, она прямиком направилась к Биричу, не опасаясь, что ее заметят. Стояла беззвездная, ночь. Блэк весело бежал к дому старого коммерсанта. Здесь ему всегда перепадал вкусный кусок.

Павел Георгиевич внимательно слушал Елену Дмитриевну. Старательно зарабатывает свое возвращение, подумал о ней Бирич. Он обрадовался, когда услышал угрозы Мандрикова в адрес Караевых, давних своих соперников. Как было бы чудесно, если бы провокация со Смирновым была доведена до конца и ревкомовцы уничтожили бы крестовских коммерсантов.

И тут же Бирич испугался. У ревкома есть какие-то подозрения о врагах, действующих в поселке и копях. Ревком срочно вооружается. Холодок пробежал по спине старого коммерсанта, и он, спешно отправив Елену, несмотря на поздний час и опасения, что за ним могут следить, пришел к Лампе.

Торговца он застал за Библией.

— Мне нужен Рули.

Лампе снял очки, положил их на Библию и вышел из комнаты. Его жилье соединялось с самым большим складом. Бирич прислушался, но ничего не мог разобрать. Явился заспанный Рули.

— На берегу расцвели орхидеи, и вы хотите мне их показать?

— Ревкомовцы что-то о нас знают, — сказал Бирич.

— Точнее, — Рули перешел на деловой тон, — будьте точны, как бухгалтерский отчет.

Он раскурил трубку и, не обращая внимания на гримасы Лампе, усиленно задымил. Павел Георгиевич пересказал все, что услышал от Елены, и несколько растерянно спросил:

— Что делать? Ревком…

— Ревком нам помогает, — перебил его Рули. — Надо действовать. И вот с чего начните…

Рано утром Рыбин помчался на копи. На его приезд никто не обратил особого внимания. Рыбин почти каждый день возил уголь. Он незаметно передал Перепечко записку от Бирича и, нагрузив нарту углем, поспешил уехать.

День на копях шел как обычно, и ничто не предвещало грозы. Бучек с увлечением рубил уголь обушком. Он любил работать и особенно хорошо себя чувствовал, когда видел, что труд его полезен и нужен. Прицеливаясь, чтобы сразу отвалить большую глыбу, Бучек обдумывал свое житье. Его давно тянуло в родные теплые края. Теперь уже можно было туда пробираться, но, видно, не скоро это случится. Установление советской власти на Чукотке только началось.

Бучек помрачнел. Неправильно, ох как неправильно ведет себя ревком в отношении шахтеров. Прав Мандриков, что здесь много плохих людей, много подозрительных, но большинство настоящие рабочие. Бот кто опора ревкома, а не только охотники, рыбаки. Зачем же ревком всех — честных шахтеров и колчаковцев — под одну гребенку стрижет? Всех под домашним арестом держит? Бучек решил вечером побывать в ревкоме и снова попытаться уговорить Мандрикова снять запрет.

За этими мыслями и застал его обеденный перерыв. Шахтеры потянулись в барак. Все шло как обычно. Бучек, вымыв руки, сел за стол рядом с Евтуги. Старый чукча, отдыхая, дымил трубкой. Он пододвинул Бучеку свой кисет, но тот с улыбкой отодвинул назад:

— Не поймаешь меня, Евтуги. Я жить еще хочу.

— Будешь курить, — заверил чукча.

Эта шутка повторялась каждый день. Евтуги усиленно угощал Бучека крепчайшим табаком, а тот, несмотря на свое пристрастие к куреву, отказывался. Однажды Бучек набил свою трубку табаком Евтуги, сделал первую затяжку и чуть не потерял сознание. Это была какая-то адская смесь, от которой у него помутилось в голове и разрывало горло. Он выбежал на улицу и долго глотал снег, стараясь прийти в себя. Потом Бучек пытался узнать у Евтуги секрет табака, но тот так и не рассказал.

— Нет, не буду я курить твой табак, — говорил Бучек. — Пойду за супом.

Он увидел, что очередь у плиты уменьшилась, и встал в конце. Артельщик налил две миски густого крупяного с олениной супа. Бучек вернулся к своему месту. Одну миску он передал Евтуги, пошутил:

— От этого не умирают! Ешь!

Бучек не замечал, что некоторые шахтеры переглядываются, перешептываются между собой. Перепечко и Трифон Бирич ели, не отрывая глаз от своих мисок. Струков, сидевший против Бучека, мелко крошил в суп хлеб. Его лицо было замкнуто, но пальцы чуть дрожали.

Едва Бучек проглотил первую ложку супа, как послышался ехидный голос Малинкина:

— Ну, как супец, комиссар?

— Только у тещи такой едал, — шуткой откликнулся Бучек и продолжал есть. Он все еще ничего не замечал. Остальные шахтеры перестали обедать. Они ждали, что дальше произойдет.

Малинкин тем же тоном продолжал:

— А не маловато ли в супце мясца?

Бучек помешал ложкой в миске.

— Вполне достаточно.

— Комиссару оно, конечно, — протянул Малинкин.

— Что это значит? — Бучек поднял голову. Он только сейчас заметил, какая напряженная тишина стоит в бараке. Бучек всех оглядел. — Как мне понимать твои слова?

— Пряменько, пряменько. — Малинкин швырнул ложку на стол и вскочил на ноги. — Вы, ревкомовцы, себе брюхо до отвала набиваете, а нас, шахтеров, — Малинкин ударил себя в грудь, — на голодном пайке держите!

— Верно! Комиссары все до себя тащут! — зашумели со всех сторон. — Даже чужую бабу!

Бучек медленно отодвинул от себя миску и подождал, пока наступит тишина.

Угольщики уже шумели:

— Мясо взяли раз! Мало! Снова хотят взять! С чем же мы останемся? Кто им дал такое право?

Бучек внимательно слушал. Больше и громче всех кричал Малинкин:

— Мы им колчаковцев помогли сбросить, а они как к нам, шахтерам, относятся? Сидим на копях. Мы что — воры, мы что — в тюрьме?

— Да такого и при Громове не было! — поддержал его Кулемин.

— Вот тебе и Юрьев день, тетка, — стукнул кулаком по столу бородатый шахтер. — Мы да вы, мы Советы, а сидим, как в кутузке!

Шахтеры расходились все больше. Бучек наконец заговорил:

— Товарищи!

— Мандриков тебе товарищ! — ответил старый рябоватый забойщик. — Чего тут для близиру сидишь с нами? Зенки нам замазываешь? А сами что за нашей спиной творите?

— По какому такому праву Смирнова убили? — заворочался рыжий человек, все свободное время проводивший над молитвенником. — Кровь безвинного пролили!

— А им это так, что нам уголь рубать, — пояснил бородатый и встал. — Вот что, милый, шагай до своих товарищей и скажи им, что шахтеры — народ свободный и больше вашего запрету не признают. Сегодня идем гулять к Толстой Катьке!

Шквал восторженных криков, встретил эти слова. Перепечко и Бирич перешептывались. Струков невозмутимо продолжал есть, словно вокруг него ничего не происходило.

Бородатый снова ударил по столу:

— Ша! Замолкни!

Все послушались его. Бучек воспользовался этим и быстро спросил:

— Разве вы меня не знаете? Разве мне не верите? Ничего не пойму.

— Знали, верили, — бородатый был зол. — А теперь точка. Ты снюхался с Мандриковым и катись к нему, а мы себе сами хозяева. И еще скажи, что мяса мы ему не дадим.

— Какого мяса? — Бучек ничего не знал о решении ревкома. Он не был на посту несколько дней.

— Не морочь нам башку! — закричал Малинкин. — Ишь, дитятей притворяется, несмышленышем! Не дадим мяса, ежели даже со своими пулеметами придете. Не дадим!

— Подождите, товарищи! — крикнул Бучек. — Я не понимаю, что вы говорите.!

— Правду, — Бородач снова ударил по столу. — А коли не понимаешь, то дуй до своих дружков. Они тебе все и растолкуют. Покеда!

Бучек хотел возразить, но шахтеры зашумели, послышался пронзительный свист, и ошеломленному Бучеку ничего другого не оставалось, как уйти. За ним последовал Евтуги, Бучек не видел, с каким торжеством смотрели им вслед Перепечко, Бирич и остальные колчаковцы. Струков ел с прежним видом. Шахтеры провожали Бучека одни угрюмыми, другие виноватыми глазами.

Когда за Бучеком и Евтуги захлопнулась дверь, шахтеры загалдели, и в этом шуме Перепечко и Струков уловили неуверенность. Кто-то проговорил:

— Напрасно мы так его. Он же с нами всегда и…

— Бучеку-то верить можно, — добавил другой, но тут вскочил Перепечко:

— Вы знаете, что творит ревком? Он убивает коммерсантов, грабит их добро, чтобы со всем бежать в Америку. Разве не оттуда приехали сообщники Мандрикова и Берзина — татарин Мальсагов и Волтер?..

Перепечко говорил и говорил. Он повторял все то, что услышал от старого Бирича, и Трифон удивлялся памяти товарища. Он бы, конечно, не запомнил всего, что рассказывал им отец. Слова Перепечко произвели впечатление. Бородач сокрушенно вздохнул:

— Вот это да, обкрутили нас.

— Птицу по полету видно, — воскликнул другой. — То-то ревкомовцы под лед засунули Громова…

— В Петропавловске тоже ревком, тоже советская власть, — снова заговорил Перепечко. — А там все по закону делается. Никого не убивают, никого не грабят, пролетариев под запрет не сажают. Мандриков и Берзин не большевики, которые за народ.

Кто-то сомнительно хмыкнул, и тогда Перепечко пустил в ход самый эффектный козырь. Он указал на Струкова, который сидел молча:

— Вот настоящий большевик. По тайному заданию партии прибыл сюда, так что с ним ревкомовцы сделали? Сослали к нам. А потом, перед бегством в Америку, расстреляют его, как и всех нас, из своих пулеметов, которые Волтер делает.

Шахтеры обеспокоенно заговорили. Перепечко сделал незаметный знак Струкову, и тот поднялся;

— То, что вы слышали от товарища Перепечко, — истинная правда. Ревком в Ново-Мариинске не большевистский. Под красным флагом прячется группа бандитов и грабителей.

— Да что же это такое? — перекрестился один из шахтеров. — Да как же после этого людям верить! Как жить нам!

— Надо разогнать этот ревком! — неожиданно крикнул Трифон Бирич. — Взять их всех — и под лед! Перебить!

Струков и Перепечко с возмущением смотрели на Бирича. Струков сквозь зубы процедил:

— Дурак!

Своей поспешностью Трифон Бирич испортил все, что они так долго и тщательно готовили. Призыв К физической расправе нужно было бросить тогда, когда шахтеров окончательно удастся убедить в необходимости избавления от ревкома. Этого еще не было, и поэтому Биричу возразили:

— Хватит душегубством заниматься. Человеку окромя рук еще и язык даден, чтобы говорить, и голова, чтобы думать.

— Правильно! — подхватил Струков. — Кровавая расправа не всегда улучшает дело. А по-хорошему поговорить можно. Тогда, смотри, и толк выйдет.

Струков подстраивался под настроение бородатого шахтера, который неожиданно вышел в вожаки. Шахтеры слушали его внимательно. Перепечко, не понимая, куда клонит Струков, спросил:

— Что же вы предлагаете, Дмитрий Дмитриевич?

— Избрать делегатов от шахтеров и потребовать, чтобы они вошли в состав ревкома, знали, что он там делает!

— Правильно! — Шахтерам понравилась мысль Струкова. — Правильно!

— И насчет мяса им надо сказать, — приказал рыжий. — Самим, нечего скоро жевать будет!

— Кого же изберем? — спросил Перепечко.

Он не хотел терять главенствующей роли в борьбе с ревкомом, и Струков, поняв это, уступил. Он сел на место и больше не вмешивался в происходящее и даже отказался войти в состав делегации:

— Надо настоящих шахтеров, настоящих людей труда, а мы и так поможем, когда потребуется.

…Мандриков устало перебирал пачку радиотелеграмм, которыми Петропавловск засыпал Анадырский ревком, и каждая из них содержала требование об отмене какого-нибудь из решений ревкома. Последняя за номером 667 возражает против национализации товаров у крупных купцов, и почему-то особенно в Марково.

«Может быть, кто-то из продуправы Петропавловского ревкома заинтересован в сохранении купцов в Марково, — появляется у Мандрикова подозрительная, мысль, но он гонит ее, как постыдную, и убеждает себя: — В Петропавловске просто не представляют, как здесь необходима национализация. Надо им ответить».

Он вздохнул, подумал и написал:

«Жители Марково и Белой в отчаянном положении. За отсутствием рыбы целыми нартами погибают собаки. Плохая охота, недоступные цены на товары лишают возможности получать продукты от купцов… Приезд товарищей встречен как спасение. Единственный выход — национализация в Марково имущества всех крупных спекулянтов, что и делается по воле трудящихся.

Ваш 667 комиссии продуправы противоречит нашей деятельности. Склады Анадыря подчинены ревкому.

Председатель Мандриков».

Расписавшись, Михаил Сергеевич передает листок Булату. Оба молчат. И так все понятно. Булат ставит свое имя и посылает Еремеева на радиостанцию. Михаил Сергеевич в задумчивости ходит по кабинету. Много бы он сейчас дал, чтобы увидеться с товарищем Романом, посоветоваться и еще раз убедиться, что он поступает правильно и что только так надо поступать в этих случаях. Радиотелеграммы Петропавловска посеяли в душе сомнения.

Булат понимает состояние товарища, но не может ему ничем помочь. Трудно бороться, когда рядом боец мешает. Таким мешающий товарищем и оказался Петропавловский ревком, появление которого они так радостно приветствовали. Тягостное молчание председателя и секретаря ревкома было прервано Бучеком. Не здороваясь, он стащил с головы малахай и швырнул его на стол:

— Вы решили снова взять мясо у шахтеров?

— Да. — Мандриков угрюмо смотрел на Бучека.

Тот вскочил:

— Понимаете вы или нет, что делаете?

— Зачем кричать?

Булат, как и Мандриков, недоумевал, почему Бучек так взволнован. У того даже лысина покрылась потом. Он выдохнул:

— На копях недовольство!

Только сейчас Мандриков понял, что Бучек не по пустякам покинул копи и явился в ревком. Михаилу Сергеевичу показалось, что в кабинете стало душно, тяжело заныло сердце. Он негромко попросил:

— Говори…

Первым движением Мандрикова, когда он выслушал Бучека, было собрать весь ревком и мчаться на копи, арестовать колчаковцев, без суда и следствия расстрелять Перепечко, Бирича и заодно с ними Струкова. Какой же он большевик, если не разглядел контрреволюционного выступления? Это же дело рук колчаковцев. Как же непростительно были мягки он и Берзин при следствии! Мандриков жалел, что отправил колчаковцев на копи.

Бучек словно догадался, о чем думает Мандриков.

— Не вздумай сейчас арестовывать колчаковцев! Дело хуже может обернуться.

— Ты тоже член ревкома… — Мандриков хотел обрушиться на Бучека, но вспомнил, что у того хотя меньше опыта и знаний, но он не раз предупреждал и его, и ревком о неправильном отношении к шахтерам.

Впервые за все время Михаил Сергеевич не знал, что делать.

Булат сказал:

— Против своего класса с оружием не пойдешь. Поговорить надо по душам.

— Это предоставляю тебе, — иронически произнес Бучек и провел ладонью по горлу: — Я вот так наговорился и наслушался.

— Соберешь товарищей. — Мандриков остро нуждался в совете и поддержке.

Едва ревкомовцы собрались и Бучек повторил свой рассказ, как в коридоре раздался шум, возбужденные голоса, топот ног. Ревкомовцы не успели сообразить, в чем дело, как от сильного удара распахнулась дверь и в комнату ввалились возбужденные шахтеры. И тут же остановились. Задние напирали:

— Чего уперлись? Входи все! Наши Советы!

— Тихо! — крикнул бородатый шахтер. Он был в запорошенной короткой кухлянке. Большая черная борода прострелена сединой. Лицо, безжалостно измятое жизнью, дышало решимостью, но много повидавшие на своем веку глаза смотрели не совсем уверенно. Он неторопливо стащил с себя рукавицы, похлопал ими одну о другую, словно выстрелил.

Мандриков неторопливо поднялся из-за стола.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здорово! — ответил бородач, и вслед за ним вразнобой поздоровались еще несколько человек, но тут же раздался голос Малинкина:

— Не здороваться пришли, а дело делать.

— Это так, — бородач снова хлопнул рукавицами и обратился к Мандрикову: — Делегация, значит, пришла от угольщиков. Хотим, значит, чтобы мы тоже были ревкомом. Хватит нам в стороне оставаться. Таю вот значит…

Он замолк. Мандриков увидел среди шахтеров Перепечко и Бирича. Сразу же вспомнилась Елена. Заставил себя не думать о ней.

— Еще что хотите?

— Мяса больше не дадим. — Бородачу становилось говорить все труднее и труднее.

— Да за прошлое мясцо заплатить надо! — крикнул Малинкин. — За него нашими кровными шахтерскими денежками плачено!

Угольщики одобрительно поддакнули.

— Все? — коротко, почти ласково спросил Мандриков.

— Угу. — Черная с сединой борода елозила по кухлянке.

— А мы вот только сейчас об этом же говорили, — сказал Мандриков.

— Раньше бы надо! — крикнул Малинкин, но на него зацыкали.

Перепечко с тревогой видел, что воинственное настроение шахтеров быстро падает. Он шепнул Малинкину:

— Требуй роспуска ревкома.

Малинкин отрицательно покачал головой. Он видел, что предложение Перепечко может ему дорого стоить, и, вытянув шею, прислушивался к словам Мандрикова. Председатель ревкома говорил:

— За мясо, что раньше было взято, ревком, конечно, заплатит. Решайте сами: деньгами или товаром.

— Товаром, товаром! — закричали угольщики.

— Теперь о новой партии мяса, — говорил Мандриков. — Мы ведь не силой хотели его взять для новомариинцев, а хотели купить у вас. Если не продадите, то поедем в тундру, в стойбища.

— Зачем же? — Бородач испугался решения Мандрикова. Получить взамен мяса, которого было много на копях, мануфактуру, обувь, было заманчиво. — По-божески мы завсегда можем поделиться. Как?

Бородач повернул голову к своим товарищам. Те не возражали. Перепечко, с трудом сдерживаясь, чтобы не обругать шахтеров, стал выбираться из толпы. За ним последовал Бирич и еще несколько колчаковцев. Шахтеры не обратили внимания на их уход.

— А теперь о введении вас в состав ревкома. Да не стойте в дверях! Здесь не церковь, а ваш Совет. Проходите, садитесь кто где может.

Шахтеры так набились в комнату, что сразу стало душно. Одни прислонились к стенкам, другие уселись прямо на пол.

— Закурить разрешается в ревкоме? — улыбнулся бородач.

Разрешается, — улыбнулся в ответ Мандриков, и от этих улыбок в кабинете растаяла настороженность. Кисеты пошли по рукам. Шахтерские к ревкомовцам, ревкомовские к шахтерским. Задымились цигарки и трубки.

Мандриков пошутил:

— На посту осталось мало жителей. Кто ушел в тундру, кто рыбачит, — начал объяснять Мандриков.

— Сами знаем об этом, нечего волынку тянуть, — задирался Малинкин. — Пиши…

— Знаешь, да не все, — ответил ему Мандриков, который уже возненавидел этого красно-рыжего пухлого человека с бегающими и наглыми глазами.

Малинкин хотел возразить, но Мандриков предупредил его:

— Вас, шахтеров, мы введем в комитет, а от охотников рыбаков и оленеводов никого не будет. Справедливо ли это?

Члены ревкома не вмешивались. Гринчук несколько раз порывался наброситься на Малинкина, но его взглядом останавливал Михаил Сергеевич.

— Так оно не совсем ладно получается, — согласился бородач.

— Давайте порешим так. — Мандриков уже сидел за столом и спокойно говорил: — Дождемся возвращения всех на пост и тогда изберем новый комитет, а сейчас вы можете принимать участие в решении всех общественных дел.

— Это каких же? — не понял бородач.

— Ну, к примеру, — давайте обсудим — учить неграмотных шахтеров письму, чтению или нет? Грамотный человек во всем разберется, да и то осечку может в важном деле дать, а темный по чужому наущению такое натворит, что потом и свету белого не захочет видеть.

— Хитер ты, Михаил Сергеевич. — ухмыльнулся бородач и поудобнее устроился на диване, давая понять, что он расположен к длинному и обстоятельному разговору…

…Бирич с презрением и негодованием смотрел на Струкова, Перепечко и Трифона. Так глупо, бездарно упустить из рук удачу. Старый коммерсант не зажигал лампы. Он ждал прихода Рули и Стайна.

— Ну, что вы скажете?! — Бирича охватило возмущение. — Как вы могли допустить, что голытьба, которая готова была разнести в клочья этот проклятый ревком, вдруг превратилась в послушную овечку при первом же слове Мандрикова?

— Меня при этом не было, — оправдывался Струков.

— И очень жаль, — со злостью сказал Бирич. — Вы слишком осторожничаете, господин Струков!

— Но позвольте… — Струков посчитал последнее замечание оскорбительным.

— Не позволю, — оборвал его Бирич. — Хватит спектакля. Начинается настоящая жизнь, и будьте любезны…

Легкий, условный стук в окно остановил старого коммерсанта. Он вышел из комнаты. Это пришли американцы. Рули заметил:

— Когда в доме люди, а окна черные, то и у прохожих появляются черные подозрения. Надо всегда жить при свете, так легче делать даже самые черные дела. — Он коротко хохотнул и занялся своей трубкой.

Бирич засветил лампу. Стайн, который после приезда Рули держался в тени, воскликнул:

— Какие мрачные лица, как у наследников богатой бабушки, что все свои миллионы завещала любимой собачке.

Колчаковцы молчали. Бирич начал рассказывать, но его остановил Рули:

— Длинные дебаты могут позволять члены сената. У них много времени и еще больше долларов. У нас нет ни того, ни другого.

В голосе Рули для колчаковцев зазвучала надежда. Они просительно смотрели на него, но на широком бесстрастном лице американца нельзя было ничего прочитать. Рули обратился к старому коммерсанту:

— Вы послали визитную карточку мистеру Трен?

Так американец для удобства произношения называл Тренева. Бирич торопливо кивнул;

— Да, да… Он будет в десять вечера.

— В двадцать два. — Рули взглянул на ручные часы. Большие, забранные никелированной решеткой, они всем показывались магическим прибором, в котором заключено их будущее. — А мистер Учватов тоже точен, как хронометр?

— Можете надеяться, — ответил Бирич.

— Надеются лишь безвольные. — Рули был заметно резок, и это выдавало его волнение. — А мы должны сейчас все точно знать и действовать. Запомните, мистеры, мир будет принадлежать только тем, кто может действовать быстро, умело и беспощадно. Ну, а теперь к делу, Стайн!

Сэм ждал этой команды. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и, отодвинув в в сторону лампу, развернул его, разгладил на столе. Это был схематический план новомариинского поста.

— Великолепно исполнено! — восхитился Перепечко и указал на красный крестик: — Это здание ревкома, а это, — его палец заскользил по бумаге от одного зеленого крестика к другому, — радиостанция, дом Сукрышева, дом Петрушенко, дом Бесекерского и Тренева. Все ясно.

— Вы читаете карту, как пастор утреннюю молитву, — похвалил Рули. Он выбил трубку и убрал ее в карман. — Ревком завтра должен быть уничтожен.

И хотя все ждали этих слов, прозвучали они как-то неожиданно и жутко.

Рули продолжал:

— Операция, которой я даю имя «Белый медведь», начнется в десять утра. Она должна быть молниеносна и сокрушительна, как удар медвежьей лапы по нерпе. Наш удар будет точен. Сейчас ревкомовцы ни о чем не подозревают. Они довольны тем, что договорились с шахтерами, которые сейчас пьют плохую водку в салоне очень толстой женщины…

— Толстая Катька, — услужливо подсказал Трифон Бирич.

— Пусть она будет толста, как все Кэт мира, лишь бы точно выполнила то, что ей сказано, — ответил спокойно Рули.

— На нее я над… — Бирич проглотил окончание, вспомнив замечание американца, и поправился: — Она сделает то, что необходимо.

Рули удовлетворенно кивнул и обратился к колчаковцам:

— Слушайте внимательно, я даю каждому приказ! Он должен быть выполнен точно. Если приказ не будет выполнен, я сам расстреляю оплошавшего. — Голос Рули звучал холодно, так же холодно блестели его глаза.

Ночь над Ново-Мариинском лежала беззвездная и ветреная. В воздухе чувствовалось приближение пурги, но на это мало кто обращал внимание. Шумно было в кабаке Толстой Катьки. Шахтеры, довольные тем, что размолвка с ревкомом закончилась, гуляли легко и весело В табачном чаду слышались голоса:

— Мандриков — наш. Как душевно говорил!

— А Булат, а Бучек? И чего мы на них озлились? Бандитами называли. Они же нашей шахтерской косточки.

— Все это колчаковцы смуту сеют…

— Им самим добраться хочется до власти…

— …Власть ревкома — наша… Катька, водки!

— А сегодня ночка наша. Эй, давай еще вина…

Рекой льется водка в кабаке Толстой Катьки. Хмелеют шахтерские головы, тяжелеют от подмешанного кабатчицей дурмана, бессмысленными становятся глаза и разговоры путаными. Ты взвизгивает, то переходит на глухие басы и хрипит гармошка. Пьяные голоса поют:

Эх, шарабан мой, американка,

А я девчонка да шарлатанка.

Куплеты, занесенные из владивостокского кафе-шантана, перебивает песня обездоленного:

Вот, умру я, умру я,

Похоронят меня,

И родные не узнают,

Где могилка моя…

А над Ново-Мариинском острее посвистывает ветерок. Будет сильная пурга, но о ней никто не думает. Люди заняты своими делами и хорошими, и плохими, и нужными, и бесполезными, и добрыми, и злыми. Люди, в которых так много накопилось.

Оживлен в эту ночь Ново-Мариинск, хотя никто и не видит этого оживления. К дому Бирича трусливо пробежал Учватов и, пробыв там несколько минут, оглядываясь, побежал назад. Осторожно, ровно в десять вечера, пришел к старому коммерсанту Тренев и так же скоро вернулся…

Было уже около полуночи, когда Струков и Стайн постучались в дверь Бесекерского. Исидор Осипович любезно принял поздних гостей.

Он страдал старческой бессонницей и, как обычно, сидел над картой, утыканной разноцветными бумажными флажками на булавках, обозначавшими фронты, и гадал: успеет ли он покинуть северные края до прихода Красной Армии или нет. Англия, страна обетованная, манила его, и ради осуществления своей мечты он был готов на все. Исидор Осипович бросился угощать гостей.

— Рад, страшно рад, что посетили одинокого старика, — говорил он быстра и слишком сладко улыбался, чтобы можно было поверить в его правдивость. — Забыли меня, совсем забыли, и я…

— Вы сами в сторону ушли. — Струков превратился в прежнего Усташкина.

Бесекерский тревожно переводил взгляд с одного ночного гостя на другого:

— Я… я…

— Завтра ревком будет уничтожен, — продолжал Струков. — Мы все готовились к этому решительному бою, а вы…

— Я ждал реальной возможности для борьбы с большевиками, я готов хоть сейчас… — Исидор Осипович не удивился тому, что услышал. Он давно замечал, что в Ново-Мариинске назревают события, и превращение Струкова не удивляло его.

Струков спросил:

— Чем вы подтвердите свои слова?

— На чердаке моего дома десяток винчестеров, два ящика патронов к ним, и оттуда хорошо вести стрельбу по зданию ревкома.

Струков изучал ответ Бесекерского. Он взглянул на Стайна. Бесекерский то же самое сказал по-английски. Сэм широко улыбнулся:

— Россия — загадочная страна, но русские загадочнее своей страны.

Что этим хотел сказать американец, ни Струков, ни Бесекерский толком не поняли, но были довольны.

Мало кто спал в эту ночь в Ново-Мариинске.

Пуржистый ветер яростно рвал красный флаг.

3

Утро начиналось как обычно. Из труб потянулись дымки, но их тут же подхватывал ветер и рассеивал. Пурга медлила. Она словно чего-то выжидала и лишь изредка проводила по окнам косматой белой лапой.

Солнца не было видно, и серый унылый свет лился на землю, скованную морозом, людскими страстями, печалями.

Шахтеры, заночевавшие у Толстой Катьки, опохмелившись, потянулись на копи в обманчиво приподнятом настроении. Съезжались на пост упряжки. Это из ближних и дальних стойбищ приехали оленеводы, охотники и рыбаки за товарами. Они останавливали упряжки у складов и лавок, которые открылись в привычное для всех время. Прежде всего приехавшие обменяли шкурки на спирт и, усевшись на нарты, начали выпивать, закусывая мороженой рыбой и олениной.

Мандриков проснулся рано. Михаил Сергеевич, поцеловав потягивающуюся в постели жену, отправился, в ревком. Он решил сегодня же как можно тщательнее обсудить положение на копях. Что-то надо делать с колчаковцами, думал он, крупно шагай по протоптанной в снегу тропинке, затейливо перебегавшей замерзшую Казачку. Они все время будут мутить народ, вранье разводить.

К ревкому шли Булат и Клещин. У входа их встретил Еремеев.

По-обычному начиналось утро и в школе… Сбежались ученики. Кулиновский, заменявший Куркутского, предоставил им ломать головы над загадочным бассейном, в который вода вливается по одной трубе, а вытекает по двум, и все же уровень остается неизменным, а — сам пошел встречать Нину Георгиевну. Еще накануне, они договорились, что она осмотрит ребятишек. У многих на лицах появились мокнущие лишаи. Нина Георгиевна стала заправским медиком. Она только что встретила жену Ульвургына. Лицо у нее чистое, без малейших следов страшной Оспы.

Но необычно началось утро в кабаке Толстой Катьки. Едва из кабака ушел последний шахтер, как она, растолкав спавших на ее постели Кулемина и Малинкина, заставила загрузить нарты ящиками, в которых были банки со спиртом. Еще перед рассветом она насыпала в каждую банку по две пригоршни желтоватой смеси.

— Куда повезешь? — спрашивал хриплым с перепоя голосом Кулемин.

— На ярмарку в Саратов, — отмахнулась Толстая Катька.

Она была озабочена. Ночью к ней заходил Рыбин и передал приказ Бирича. Проверив, крепко ли привязаны к нартам ящики, она погнала упряжки на копи. Собаки бежали резво, и нарты обгоняли шахтеров, которые кричали вслед:

— Эй, собачий кабак открыла?

— Вы, как собаки, за мною побежите, — отвечала Толстая Катька. — Сегодня я шахтерчиков задарма угощаю. Догони!

Она примчалась на копи и сразу же стала, на удивление всем, бесплатно раздавать спирт желающим. Шахтеры быстро хмелели, о работе никто и не думал, да о ней и никто не напоминал. Бучека на копях не было. Не было и колчаковцев. Веселье, начатое накануне, продолжалось. Толстая Катька зорко следила за шахтерами и, если какой, разгулявшись, направлялся В сторону Ново-Мариинска, окликала его:

— Эй, миленький мой! Еще кружечку откушай!

В этот день ни один шахтер не ушел в Ново-Мариинск.

Да, это утро было обычным и в то же время Необычным. Когда Мандриков и его товарищи шли к зданию ревкома, из окон домов Сукрышева, Петрушенко, Тренева и Бесекерского за ними следили глаза, полные ненависти, мести и злорадства. Если бы Мандриков присмотрелся к дому Бесекерского, то обратил бы внимание на слишком большие и свежие снеговые шлепки на стене, обращенной к ревкому.

Елена Дмитриевна, как всегда выйдя прогуляться с Блэком, подошла к дому Бирича и, оглянувшись — не следит ли кто за ней, — быстро вошла в двери, которые перед ней заблаговременно открылись и, пропустив, захлопнулись. Блэк оскалил страшные клыки и натянул поводок. Он увидел в квартире Бирича незнакомых людей. Остановилась и Елена. Встреча со Стайном, Рули, Трифоном была и для нее неожиданной.

— Наш лучший разведчик, — представил ее Бирич американцам. Елена Дмитриевна с очаровательной улыбкой протянула им руку, и те осторожно пожали ее. Рули, оценивший красоту женщины, сказал:

— Такой разведчик стоит дивизии и миллиона долларов.

— Ну, как? — нетерпеливо спросил старый коммерсант Елену Дмитриевну.

— Ничего не подозревают. — Елена смотрела на своего бывшего мужа. — Мандриков собирается заседать со своими друзьями, а затем ехать к шахтерам.

Она подошла к Трифону, который делал вид, что занят, и тронула его за плечо:

— Триша, ты все еще сердишься на меня?

— Оставьте меня в покое, — сквозь зубы процедил молодой Бирич. — Я… я… ненавижу вас…

Лицо его налилось кровью. Трифон не смотрел на Елену, но она заметила, как дрожали его руки, и с довольной усмешкой сказала:

— Полно тебе, ты же любишь меня и… я. Забудем старое.

Она говорила равнодушно, зная, что сказать это сейчас необходимо. Не ожидая ответа, Елена скучающе оглядела раскрытый ящик патронов, прислоненные к стене три винчестера.

Рули не сводил глаз с Елены. Они встретились глазами, и она первая отвела свои. Она хотела, как всегда, смотреть дерзко, вызывающе и насмешливо, но почувствовала себя беспомощной и слабой и поняла, что ей не уйти от этого человека. Он сильнее, чем Мандриков и Свенсон, мелькнуло у нее. Ей стало приятно, что она встретила человека, который не будет ей подчиняться, а просто прикажет ей идти за ним, и она покорно пойдет.

— Тренев побежал на радиостанцию, — прервал ее мысли голос старого Бирича.

Все подошли к окну. Елена Дмитриевна направилась к двери, собираясь вернуться домой, но ее остановил старый Бирич.

— Оставайтесь здесь. Выходить уже опасно, да и дом ваш теперь опять здесь.

— Спасибо.

Елена Дмитриевна прошла в спальню, разделась и поправила перед зеркалом прическу. Все было так, точно она и не уходила отсюда. Она вышла к мужчинам и, взяв стул, устроилась у окна так, чтобы было удобно наблюдать за ревкомом и за рекой.

…Мандриков открыл заседание. Присутствовали почти все находившиеся в Ново-Мариинске члены ревкома — Александр Булат, Василий Титов, Аренс Волтер, Василий Бучек, Семен Гринчук, Иван Клещин, тут же был и Тренев. Только Кулиновский задержался в школе.

— События вчерашнего дня, — заговорил Михаил Сергеевич, — требуют от нас принятия решительных мер. Прежде всего надо подумать о тех колчаковцах, которые находятся на копях…

В это время вошли Кулиновский и Нина Георгиевна.

Она, увидев, что идет заседание, хотела повернуть назад, но Мандриков задержал ее:

— Помогите нам, Нина Георгиевна! Наташа сегодня не пришла. Она плохо себя чувствует. Замените ее.

Нина Георгиевна прошла в комнату Наташи.

— Колчаковцы не смирятся со своей судьбой и будут все время…

— Под лед их! — крикнул Гринчук.

— Расстрелы тут не подходят, — ответил Мандриков, и все с ним согласились. — Нужна иная мера. Какая?

Члены ревкома потянулись за кисетами. Михаил Сергеевич едва приметно улыбнулся. Ревкомовцы готовились к обстоятельному разговору. Тренев, сидевший у двери, встал. Мандриков окликнул его:

— Ты куда, Иван Иванович?

— Что-то плохо себя чувствую. Я на минутку…

— Может, у тебя с брюхом спор, как у нас с шахтерами, — засмеялся Гринчук.

— Ну иди, да быстрее возвращайся, — сказал Мандриков. — Вопрос-то у нас очень важный.

Тренев вышел. Еремеев посмотрел на него слезящимися глазами и криво улыбнулся:

— Все говорят.

— Следи за ними!. — Тренева и Еремеева несколько дней назад свел Бирич. — Как появится Фесенко, уходи. А я побежал.

— Фесенко! Игнат!

Учватов услышал крик Тренева, обернулся и, кивнув, продолжал писать. Из мастерской вышел Фесенко с замасленными руками:

— Чего орешь?

— Мандриков кличет.

— Меня? — удивился Фесенко.

— Тебя, тебя, — торопился Тренев. — Кажись, ты снова будешь членом. Слышал я краем уха.

Эта ложь так обрадовала Фесенко, что он не обратил внимания на то, что за ним пришел Тренев и что на радиостанции, если он уйдет, за старшего останется Учватов. Бирич знал, что Игнат попадется на эту уловку. Так оно и произошло. Фесенко кое-как обтер руки и, накинув щубу, выскочил.

Учватов и Тренев посмотрели друг на друга и расхохотались. Теперь радиостанция в их руках. Учватов выключил аппаратуру и вынул из кармана револьвер. Вынул оружие и Тренев. Они прошли в моторное отделение, где находились мотористы. Их было двое. Они сидели на корточках перед разобранным мотором и о чем-то спорили. Мотористы так увлеклись, что не слышали скрипа двери.

Учватов крикнул:

— Руки вверх!

— Бросьте такие шутки, Иван Захарович.

— Руки вверх или стреляю! — еще громче закричал Учватов, и мотористы поняли, что он не шутит. Они подняли руки. Тренев быстро связал их и запер в кладовой.

Затем Тренев и Учватов прошли в мастерскую. Бирич приказал взять пулеметы, которые изготовили ревкомовцы, но их ждало разочарование. Вместо готового оружия они нашли лишь груду деталей. Они вернулись в аппаратную и стали ждать подкрепления. Бирич сказал им, что, как только Фесенко покажется На вершине откоса, пятеро колчаковцев будут направлены на радиостанцию. Колчаковцы пришли И, выбрав удобное место для обстрела ревкома, уселись за стол, откупорили бутылки. К ним присоединился Учватов. Тренев Отказался, сославшись на больное сердце. Учватов поднял стакан:

— За победу над большевиками!

Точно такой же тост звучал в доме Сукрышева. За столом сидело восемь человек, среди них были Щеглюк, Рыбин… Струков, возглавлявший эту группу, развалился в единственном мягком кресле. Он пил мало и снисходительно посматривал на пирующих. Хозяин не пожалел угощения. Стол был завален закусками и заставлен бутылками. Щеглюк, уже основательно пьяный, кричал:

— За победу над… ик… большевиками! За победу…

Он стоял, покачиваясь и проливая вино. Его с трудом усадили. Рыбин сидел бледный и не прикасался ни к еде, ни к питью. Зато Лоскутов, точно после многодневной голодовки, ел и пил за троих.

И этот трусит, — безошибочно определил Струков, и ему вдруг стало скучно. Даже то, что предстояло, не волновало. Просто он хочет поставить ревкомовцев на колени и отомстить за свое унижение.

— Фесенко вошел в ревком! — крикнул от окна наблюдатель.

Струков повернулся к Рыбину:

— Теперь ваша очередь… Идите. Ультиматум при вас?

…Фесенко не вошел, а ворвался в кабинет Мандрикова. В это время говорил Бучек:

— Колчаковцы могут взяться за оружие. И тогда мы… — Он увидел Фесенко и умолк.

— Важная радиограмма? — по-своему понял его появление Титов. — Мог бы с кем-нибудь прислать, а не оставлять одного Учватова.

В глазах Мандрикова мелькнула тревога:

— Тренев послал тебя к нам?

— Да, и сказал, что вы хотите меня… простить. — Фесенко вздохнул.

— Товарищи! — Мандриков говорил тихо. — Совершена провокация, и я думаю, что…

Тут из-за Фесенко показался бледный Рыбин. Не говоря ни слова, он вытащил из кармана бумагу и, дойдя до стола, положил ее на сукно и вышел.

— Колчаковцы и коммерсанты восстали против нас, — глухо заговорил Мандриков. — Мы в кольце врага. Враги на радиостанции, в домах Сукрышева, Петрушенко, Бесекерского, Тренева…

— Ах, эта сволочь! — воскликнул Гринчук.

— И, несомненно, в доме Бирича. Они требуют, чтобы мы передали им власть и признали свое правление ошибочным, чтобы отменили все свои решения.

Гринчук опять выругался. Члены ревкома зашумели. Мандриков увидел, что из комнатки вышла Нина Георгиевна, и остановил расходившихся товарищей:

— Нам надо немедленно ответить. Таково требование.

— Твое мнение, Михаил Сергеевич? — спросил Бучек.

— Единственно правильное сейчас решение — отдать власть, но попытаться сохранить наш контроль над ней!

— Возможно ли это? — спросил Кулиновский.

— Попытаемся, — слабо улыбнулся Мандриков. — Их посыльный, — Мандрикову было тяжело произнести имя: Рыбин, которому он так доверял и помогал, оказался предателем, — ушел. Любой другой ответ вызовет огонь. Таково предупреждение. Поэтому вы, — он обратился к Титову, — берите лист бумаги, напишем ответ.

Листа бумаги подходящих размеров не оказалось, и Титов оторвал кусок карты. На обратной стороне под диктовку Мандрикова написал: «Если вам нужна власть, то возьмите, но только мы останемся контролем над ней».

— Прибей к двери снаружи. — Мандриков подвинул обрывок карты Булату. — Посмотрим, что они ответят.

Булат вышел на крыльцо. Ветер рвал у него из рук обрывок карты. Прижав его к двери, он приколол верхние края, нагнулся, чтобы приколоть нижние. Струков прочитал ответ ревкомовцев и побагровел:

— Еще смеют нам ставить условия?!

Он схватил стоявший у стены винчестер, стволом отворил форточку и, мгновенно прицелившись, выстрелил в Булата.

…Рули, наблюдавший за происходящим, спокойно оценил выстрел Струкова:

— Из этого стрелка вышел бы хороший артист цирка. Высокий гонорар ему обеспечен. — Не подозревал Рули, что его слова окажутся пророческими.

Елена Дмитриевна не слушала, что говорили мужчины. Она с любопытством смотрела на труп Булата. На ее щеках выступил яркий румянец.

— Кажется, большевики не поняли значения первого выстрела, — сказал вскоре Рули. — Надо их поторопить. Мне надоело ждать. Стайн, не пора ли дать сигнал?

Сэм взял со стола пистолет и, открыв форточку, трижды выстрелил и махнул зеленым платком. Рули заметил:

— Зеленый цвет — цвет долларов. Он приносит успех.

И сразу же из всех домов, где засели колчаковцы и коммерсанты, загремели выстрелы. Под ударами стволов отлетели нашлепки со стены дома Бесекерского. Здесь колчаковцами командовал Перепечко, успевший, как и другие, напиться. Посылая по окнам ревкома пулю за пулей, он кричал:

— Пли! Огонь! Бей! Жги! Спасай Россию! Смерть большевикам!

Он горстями хватал патроны, торопливо набивал магазин и моментально их расстреливал. Кулик бил неторопливо и, как ему казалось, попадал. Бесекерский стрелял тоже неторопливо, но без остановки. Его склеротическое лицо стало таким же сосредоточенным, каким оно бывало, когда он переставлял флажки на своей карте.

…Члены ревкома видели, что Мандриков колеблется между какими-то двумя решениями. Наконец он сказал:

— Мы, по существу, в безвыходном положении.

И, как бы подтверждая его слова, прогремел залп, посыпались осколки стекла. Пули, зло посвистывая, впивались в стены. Коротко вскрикнув, комиссар радиостанции прислонился к стене. Из его рта хлынула кровь, и, прежде чем Фесенко подбежал к нему, Титов опустился на пол мертвым.

Застонал Клещин. Его левая рука беспомощно повисла. Согнулся Семен Гринчук, смуглое лицо стало серым и мокрым от пота.

— Все в комнату! — крикнул Мандриков. Он и Бучек подхватили Гринчука и помогли ему дойти до дивана и лечь. Срикошетившая пуля попала Семену в правый бок. Нина Георгиевна перевязывала ему рану. Михаил Сергеевич спросил:

— Как ты думаешь, Семен, сможем ли мы пробиться к шахтерам? Только ты не говори, а покажи глазами.

— Нет. — Гринчук закрыл глаза и больше не открыл.

— Семен… — тронул Мандриков его руку и почувствовал, как она холодеет.

— Что нам, товарищи, делать? Открывать ответную стрельбу или же сдаваться?

— Твое мнение? — спросил его Бучек.

— Ответная стрельба приведет только к лишним жертвам. Врагов больше, и к тому же мы окружены.

— Нет, нет! — снова закричал Фесенко. Его била нервная дрожь. У Игната начиналась истерика. Нина Георгиевна шлепнула его по щеке один раз, другой, и это подействовало успокаивающе.

— Согласен с тобой, Михаил Сергеевич, — сказал Бучек.

Согласились и остальные. Мандриков раздумывал:

— Кто же пойдет к ним, чтобы узнать об условиях сдачи?

— Я, — звонко и торопливо, предупредив всех, сказала Нина Георгиевна. — Позвольте мне, я прошу!

…Струков был уже основательно пьян, когда к нему ввели Нину Георгиевну. Он уставился на нее покрасневшими глазами и захохотал:

— Пар-р-р-р-лам-ментер! — с трудом выговорил он. — С белым флагом красная б…!

Она побежала к двери, но Лоскутов подставил ей ногу, и Нина Георгиевна упала. С нее свалилась шапка. Чьи-то сильные пальцы вцепились в волосы, и под смех, улюлюканье колчаковцев Струков с Лоскутовым поволокли ее в соседнюю комнату, не обращая внимания на ее крики и отчаянное сопротивление. Потом в комнату входили по очереди все…

…К Нине Георгиевне вернулось сознание. Она открыла глаза и увидела над собой низкий потолок. Потом перевела взгляд, и он, скользнув по стене, остановился на Струкове. Колчаковец стоял в двери, держась за косяк, и, кривя губы, смотрел на нее. Нина Георгиевна попыталась закрыться обрывками платья, но это ей не удалось. Упершись руками в затоптанный и заплеванный пол, она села и поправила растрепанные волосы.

По лицу Струкова прошла судорога. Он понял, что Нина Георгиевна после самого тяжелого для женщины унижения по-прежнему оставалась выше него. Он шагнул к Нине Георгиевне и хотел пнуть ее, но почувствовал, что не сможет этого сделать.

Нина Георгиевна, не обращая на него внимания, поднялась на ноги, надела шубку и поискала глазами шапку.

— Скажи своим, — тут Струков выругался. Нина Георгиевна посмотрела ему в лицо. Струков отвел глаза и продолжал: — Скажи своим, пусть выходят друг за другом на расстоянии пятидесяти шагов без оружия и с поднятыми руками. Запомнила? Да пусть поторапливаются! Ждать не будем!

Нина Георгиевна пошла к двери. Струков посторонился. При ее появлении в столовой наступила жуткая тишина, Все отводили глаза. Притих пьяный Щеглюк. Нина Георгиевна увидела на полу шапку и белый флаг. На марле отпечатался чей-то след. Она подняла шапку, отряхнула ее и, аккуратно надев, вышла из дому.

…Михаил Сергеевич не отходил от двери. Он дожидался Нину Георгиевну, Едва она поднялась на крыльцо, как он распахнул дверь и почти втащил женщину в коридор.

Вялым, бесцветным голосом Нина Георгиевна пересказала условия Струкова. Михаил Сергеевич был так взволнован, что не обратил внимания на странное состояние Нины Георгиевны, на ее отрешенность от всего.

Не выпуская рук женщины, прошел в кабинет, где его дожидались товарищи. Они, подавленные случившимся, угрюмо молчали.

— Будем сдаваться.

Михаил Сергеевич говорил отрывисто. Каждое слово давалось ему с большим трудом. Он старался сохранить спокойствие хотя бы внешне, но это плохо получалось. Мандриков как будто раздвоился. Вот он видит, как Мандриков первый вынимает из кармана и кладет на стол револьвер, за ним то же самое делает Бучек, Кулиновский, Волтер.

С начала перестрелки Аренс не произнес ни слова.

Он готов был делать все, что прикажет Мандриков. Аренс пожалел, что не успел с Фесенко закончить сборку пулеметов. Последним к столу подошел Игнат. Михаил Сергеевич, не дожидаясь, когда он выложит оружие, дрогнувшим голосом сказал:

— Пошли… товарищи.

Он первым вышел из кабинета и быстро, не оборачиваясь, прошел коридор и взялся за ручку выходной двери.

Ветер трепал его черные густые кудри, снег набивался в них, а он шел, большой, сильный, шел навстречу поднимавшимся черным и пустым глазам винчестеров.

За Мандриковым шли его товарищи, шли, подняв руки. Их друг от друга отделяло пятьдесят шагов, но они не чувствовали этого расстояния, и казалось им, что они идут плотной шеренгой. Они не слышали раздавшегося в кабинете председателя ревкома глухого выстрела. Это замешкавшийся Игнат Фесенко избрал иной путь и поднес к виску револьвер…

Они шли сквозь гудящую пургу, смотрели только вперед, и никто из них не оборачивался. Поэтому они не видели, как, воспользовавшись порывом пурги, кинулся в сторону и исчез Клещин. Они шли и не слышали, как рыдала Нина Георгиевна. Они шли, шли, шли…

Над краем вновь наступала ночь, и неожиданно вспыхнули необыкновенной яркости сполохи, вспыхнули и повисли над снегами розовыми, фиолетовыми, желтыми, пурпурными гирляндами. Казалось, небо хочет отогреть их, лежащих на льду Казачки.

А пурга становилась все сильнее. Скоро она смешалась с ночным мраком, металась необъятным чудищем между домиками, сотрясала их, словно хотела спросить людей, понимают ли они, какое ужасное преступление ими допущено и совершено.

…В пуржистую ночь подъехал к Ново-Мариинску Август Мартынович Берзин со своими товарищами. За их упряжками лежал многодневный трудный путь. На передней нарте с Ульвургыным ехал Август Берзин, на следующей Мальсагов и Галицкий, потом Антон Мохов и на последней — Оттыргин с Вуквуной. Все радовались окончанию пути и предстоящим встречам.

А пост уже совсем близко. Сквозь мрак и снеговую сумятицу желтели редкие огоньки. Вот и первые дома. Август Мартынович хочет сказать Ульвургыну, чтобы он подвез его к дому, в котором живет Мандриков, но не успевает. Прямо в лицо жарко дохнули три внезапно расцветших в ночи огненных цветка, и Берзин перестал чувствовать, видеть, мыслить. Он ничком упал с нарты на снег, а испуганная упряжка Ульвургына унеслась в ревущий мрак.

Почти одновременно раздались и другие выстрелы. Убиты Мальсагов и Галицкий. Антон Мохов успел отвернуть свою упряжку и погнал ее от Ново-Мариинска. Ему вслед вместе с проклятиями прогремели выстрелы. Стреляли наугад. И одна слепая пуля ударила в спину Антона. Он упал на нарту и, чувствуя, что теряет сознание, успел схватиться за баран и погрузился во мрак, Упряжка, подгоняемая пургой и выстрелами, неслась, но, не чувствуя каюра, постепенно замедлила бег и наконец остановилась. Антон лежал без движения. Рука его цепко сжимала баран.

Собаки недоуменно поглядывали на нарту. Потом, потоптавшись, стали укладываться на снег, свернувшись калачиком. Над ними была ночь и проносилась пурга. Она быстро заносила снегом собак и нарту с лежащим на ней Антоном. Вокруг нарты уже начали нарастать сугробики. Они, казалось, вот-вот сомкнутся и погребут под собой Антона, но из пурги вынеслась упряжка Оттыргина. Он соскочил с нарты, бросился к Мохову, смел снег с его лица, приложил ухо к губам Антона и радостно крикнул стоявшей рядом Вуквуне:

— Жив!

Они с трудом отцепили руку Антона от барана, поудобнее его уложили и, подняв собак, погнали их. Оттыргин бежал рядом с упряжкой Мохова, следя, чтобы он не упал с нарты, а Вуквуна ехала за ними. Пурга точно обрадовалась. Она дула им в спину, помогая быстрее уйти от Ново-Мариинска. Она тщательно заметала следы нарт. Пурга неистовствовала в ночи…

Магадан — Хабаровск — Владивосток

1960–1963

Примечания

1

Би хэпи — будьте счастливы (англ.).

2

Турваургин — новая жизнь (чукот.).

3

Подлинный документ.

4

Келе — злой дух (чукот.).

5

Какомэй — возглас удивления (чукот.).

6

Настоящие люди — луораветланы (так чукчи называли себя).

7

Камлать — ворожить (чукот.).

8

Тайныквын — хранитель очага, деревянный божок (чукот.).

9

Ай — я (англ.).

10

Эненылин — шаман (чукот.).

11

Таньгыт — белолицый, европеец (чукот.).

12

Чайпатык — чай (чукот.).

13

Чоттагин — холодная часть яранги (чукот.).

14

Чоугин — передняя стена полога, заменяющая дверь (чукот.).

15

Цекатце — что такое? (чукот.).

16

Пауркен — пейте (чукот.).

17

Амын, гыеттури — приветствие на чукотском языке.

18

Песочная река — Млечный Путь (чукот.).

19

Хунлелю — вождь чукчей, персонаж из сказок, поверий, легенд.

20

Рули говорит о моральной поддержке Севера в его борьбе с рабовладельческим Югом во время гражданской войны в Америке.

21

Траппер — охотник, славящийся меткой стрельбой.

Content

Анатолий Вахов
Пурга в ночи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания