Анатолий Вахов

Утренний бриз

Глава первая

1

Пурга, перемахнув лиман, с яростью и гулом навалилась на молчаливое, с темными окнами здание ревкома, дробно забарабанила по крыше и, со скрежетом оторвав лист железа, грохнув им, унеслась в серую, зыбкую мглу; пурпурное полотнище флага над крышей, хлопая, напряглось так, что сгибался флагшток. Казалось, над ревкомом плывет факел, который пурга пытается погасить, но не может, ей не хватает дыхания.

Где-то со звоном вылетело и рассыпалось оконное стекло. Бухнула, звякнула крючком неприкрытая входная дверь, и по коридору, по комнатам прошла волна студеного ветра, наполнила кабинет Мандрикова, шевельнула на его столе бумаги, сбросив на пол несколько листков, перебрала черные волосы неподвижно застывшего Гринчука, коснулась лица Нины Георгиевны.

Она медленно подняла опущенную на грудь голову. Из-под шапки на лоб выбились спутанные заиндевелые волосы. Нина Георгиевна механически застегнула шубу. Она стояла у двери, прислонившись к косяку, там, где ее застали последние, прозвучавшие в начавшейся пурге выстрелы.

Сколько прошло времени после них, она не знала. В ее памяти был какой-то провал. Может, это произошло только что, а может быть, вчера или много-много лет назад. А может быть, ничего и не было и все это — тяжелый, страшный сон?

Нина Георгиевна подняла замерзшую руку, провела ладонью по лицу, потом потерла лоб и прошептала:

— Что это я… что со мной?..

Губы ее, воспаленные и как бы чужие, с трудом ей повиновались. Услышав свой голос, она испуганно вздрогнула. Ей показалось, что рядом заговорил кто-то чужой — хрипло и растерянно.

Нина Георгиевна оторвалась от косяка, выпрямилась, прислушалась, но ничего, кроме гула и посвиста пурги, не смогла разобрать.

В кабинете становилось темно. Семен лежал на диване, вытянувшись, прижав руки к груди. Так их сложил Мандриков. Нина Георгиевна словно снова увидела Мандрикова, его товарищей, и огромная, нестерпимая тяжесть горя, ужаса, отчаяния легла на ее сердце, сдавила его так, что она покачнулась и слабо вскрикнула.

Шаркая по полу затейливо расшитыми торбасами, она подошла к дивану и зачем-то дотронулась до плеча неподвижного Гринчука. Его смуглое лицо постепенно сливалось с густеющей темнотой. Оно словно таяло в ней:

— Семен… — тихо позвала Нина Георгиевна, хотя знала, что он не услышит ее, как не услышит ее и Мандриков, и все, все ее товарищи, ее друзья, которых она так поздно нашла и так быстро потеряла. Все они лежат там, за стенами, в снегу, — мертвые, холодные, и пурга отпевает их, прикрывает снежным саваном. «Зачем, зачем я осталась в живых, почему я не пошла с ними? — лихорадочно, с ощущением страшного одиночества думала Нина Георгиевна. — Для чего я буду жить? С кем мне…» Мысль ее оборвалась. Перед ее глазами встал облик Наташи Моховой. Нина Георгиевна сжала на груди руки. Как она могла забыть о ней? Нину Георгиевну охватила тревога. Слышала ли Наташа выстрелы? Знает ли, что произошло? Не ворвался ли к Наташе Струков со своими негодяями Ей нестерпима была сама мысль, что она когда-то жила с этим человеком.

Она резко повернулась и шагнула к двери, но тут же остановилась, подбежала к столу, на котором лежали револьверы, оставленные ревкомовцами перед их выходом навстречу гибели. Нина Георгиевна схватила ближайший. Это был наган Мандрикова. Ей показалось, что рукоятка оружия еще хранит тепло руки Михаила Сергеевича.

В коридоре ее встретил сквозняк. В полураскрытую дверь, в разбитые пулями окна пурга наносила Снег. Сухой, колючий, он реял в воздухе, устилал пол. Титов по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене, против того окна, где пуля, разбив стекло, ужалила его в сердце. Снег запорошил комиссара радиостанции, и он походил на мраморную статую.

Нина Георгиевна, перекрестившись, пробежала мимо тела Титова и оказалась на крыльце. Пурга набросилась на женщину, забушевало вокруг темно-серое месиво снега и мглы — с воем и свистом, улюлюканьем и шипеньем.

Нина Георгиевна, оглушенная и ослепленная, соскользнула с крыльца, упала в снег, но тут же поднялась на ноги и ринулась к школе, где в каморке Куркутского после его отъезда жила Наташа. Но едва она сделала несколько шагов, как услышала пьяные мужские голоса. Она замерла на месте. Голоса становились громче. Они приближались. Нина Георгиевна попятилась и вспомнила о револьвере, который был зажат в ее руке.

Она подняла револьвер и, вытянув руку, нажала на спусковой крючок. Раздался сухой выстрел. Пурга сразу же поглотила его. Как и голоса. Их больше не было слышно. Но тут раздалось грязное ругательство. Нина Георгиевна вновь выстрелила и бросилась в сторону. Послышался чей-то крик, но его заглушил беспорядочный треск винчестеров. Несколько пуль, с визгом прошивая пургу, пронеслись над головой Нины Георгиевны. Она бежала к школе. Ноги вязли в глубоком снегу. Сердце нестерпимо билось. Нина Георгиевна споткнулась и, не удержав равновесия, упала лицом в снег.

Она не успела подняться, как почти рядом с ней с топотом пронеслось несколько человек. Они кричали, ругались, стреляли на ходу.

Выждав с минуту, Нина Георгиевна поднялась и снова побежала. Бандиты сейчас в ревкоме. А оттуда они могут броситься в школу, чтобы расправиться с женой Мохова. Надо спасти Наташу, увести, скрыть от опасности. Нина Георгиевна бежала, падала, поднималась и снова падала. Снег набился ей за воротник, облепил волосы. Шапка была потеряна еще у крыльца ревкома, но она не заметила этого.

Нине Георгиевне казалось, что у нее иссякли последние силы, но тут она вспомнила Струкова, его пьяное, изуродованное злобой лицо, и страх за жену Мохова снова подхлестнул ее. Наташа Не должна попасть в руки негодяев. Она же беременная, она ждет ребенка.

Шатаясь, едва переставляя ноги, Нина Георгиевна прибрела к школе и ужаснулась. Сквозь стену снега желтоватым тусклым пятном светилось окно Наташи.

— Боже мой! — застонала Нина Георгиевна. — Она ничего не знает!

— Кто там? — отозвалась на стук в дверь Наташа.

Голос у нее был испуганный, дрожащий. Нина Георгиевна, привалившись к двери, назвала себя. Наташа впустила Нину Георгиевну, торопливо приговаривая:

— Вы, вы! Наконец-то! — Наташа заплакала. — Что произошло? Как же это так?

Она не могла говорить. Нина Георгиевна, не закрывая дверь, увела Наташу в комнату.

— Одевайся! Скорее одевайся! Потеплее. И окно, окно занавесь!

— Я никуда не пойду, — покачала головой Наташа, послушно занавешивая окно. — Я буду ждать Антона…

Нина Георгиевна, которая все еще не выпускала из рук револьвера, гневно сверкнула глазами. Голос ее зазвенел:

— Не говори глупостей! У нас мало времени. Сейчас сюда ворвутся эти… — она не договорила, но Наташа поняла ее. Лицо женщины покрылось бледностью.

— Где Антон? — спросила она, прикрывая руками живот.

— Ты знаешь! — Нина Георгиевна сорвала с вешалки кухлянку и протянула ее Наташе. — Надевай! Быстрее! — Себе Нина Георгиевна веяла старый малахай Куркутского.

— Я знаю… — кивала Наташа, которую била дрожь. — Соседка прибегала. Говорила. Убили всех… Я думала. — врет…

Нина Георгиевна больше не слушала ее. Она помогла ей одеться, и, связав в узелок самке необходимые вещи, они вышли из школы, в пургу.

— Куда мы идем?

— Что? — не расслышала Нина Георгиевна. Наташа приблизила губы к уху Нины Георгиевны и повторила свой вопрос.

— К Ульвургыну, — Нина Георгиевна приняла это решение в тот самый момент, когда сна подумала о грозящей Наташе опасности, там, в ревкоме. О себе Нина Георгиевна не думала и больше не испытывала страха. Такое состояние приходит к человеку, когда он пережил самое тяжелое, самое трудное и оказался не побежденным, не растоптанным, а, наоборот, обрел уверенность, открыл в себе новые силы, о которых и не подозревал. Она сейчас была как бы над всем, что происходило вокруг.

Женщины, поддерживая друг друга, медленно шли сквозь пургу. Каждый шаг давался с большим напряжением. Они сделали большой крюк, обошли стороной здание ревкома и, выйдя на лед лимана, направились к яранге Ульвургына.

Наташе дорога казалась бесконечной, долгой и мучительной. Она часто спотыкалась о мелкие торосы, которыми был покрыт лиман.

А пурга крутила вокруг них снег, обвивала белыми змеями ноги, толкала, била со всех сторон; лицо деревенело от холода.

— Ой! — вскрикнула Наташа и остановилась.

— Что с тобой? — схватила ее за плечи Нина Георгиевна.

— Нога… ударила, — Наташа от жгучей боли едва произносила слова. Она до крови разбила пальцы на ноге, ударившись об острую льдину. Мягкие торбаса не смягчили удар.

Наташа сделала шаг и, снова охнув, присела на лед.

— Не могу идти.

— Отдохнем чуточку, — Нина Георгиевна держала руку на плече Наташи. — Передохнем и пойдем. Здесь немного осталось.

— Я не смогу… — Наташа осторожно потрогала ногу, и острая боль пронзила ее. — Я, кажется, сломала пальцы…

— Это тебе только кажется. Просто больно ударилась. Присаживайся…

Едва они присели на льдину, как мороз сразу же напомнил о себе: он шершавыми ледяными щупальцами забирался под одежду и заставлял съеживаться. Женщины теснее прижались друг к другу. Пурга, точно обрадовавшись, что они перестали с ней бороться, стали неподвижными, заплясала вокруг них, все туже и туже затягивая петли снега и холода.

Нина Георгиевна поймала себя на том, что она начала дремать. Так удобно сидеть, прижавшись к Наташе и зарыв лицо в колени. Ноги больше не скользят по льду, не стонут от усталости. Приятная истома охватывает все тело. Становится тепло, и не нужно больше напрягаться, не нужно двигаться, а можно отдыхать и неторопливо думать…

«Так и замерзнуть недолго», — испуганно подумала она и сильно потрясла за плечо притихшую Наташу.

— Поднимайся, поднимайся. Пошли. Слышишь?

— Я не могу, — слабым голосом откликнулась Наташа. — Нога…

«Видимо, и она начала дремать», — подумала Нина Георгиевна и требовательно сказала:

— Попробуй. Ну-ка…

Она подхватила Наташу под руки и помогла ей встать. Наташа сделала шаг и, вскрикнув от боли, чуть не упала.

— Ничего, ничего, — успокаивала и ободряла ее Нина Георгиевна. — Это только сейчас больно, после отдыха. Обхвати меня за шею. Вот так. И пойдем, мы дойдем…

— Нет, я не смогу и вас замучаю, — бормотала Наташа. — Идите вы одни, потом за мной придете…

— Не говори глупостей! — прикрикнула на нее Нина Георгиевна. — Идем! Идем! Шагай! Опирайся На меня!

Сделан один шаг, второй. Идти трудно, но они идут, идут очень медленно сквозь ночь и пургу по лиману, и кажется, что сил у них осталось всего лишь еще на один шаг. Но вот сделан и он, и следующий, и новый…

Была уже глубокая ночь, когда они подходили к отвесной скале, под прикрытием которой стояла яранга. Было слышно, как пурга хлещет по шершавым шкурам, покрывавшим ярангу. Нина Георгиевна на ощупь нашла вход и, откинув тяжелую шкуру, которая закрывала треугольное отверстие, почти втащила в ярангу Наташу. Женщинам показалось, что здесь очень тепло. Они стояли, чуть покачиваясь от усталости. Перед ними в темноте тлели едва заметные остатки костра.

— Ринтынэ! — позвала Нина Георгиевна жену Ульвургына.

Из темноты донесся неразборчивый ответ. Нина Георгиевна сказала Наташе:

— Хозяева в пологе, — и снова позвала. — Ринтынэ!

Послышался шорох, и внезапно в темноте появился свет, ударил в глаза женщинам. И хотя он был слабый, они зажмурились, настолько он им показался ослепительным. Приподняв рукой низ полога, вышла маленькая женщина и, взглянув на ночных гостей, удивленно воскликнула:

— Ка кумэ! Ниня докорт!

Жена Ульвургына не могла правильно произнести имя Нины Георгиевны и слово «доктор» и называла ее по-своему.

— Я, я, Ринтынэ, — Нина Георгиевна повела Наташу к пологу. — Помогай мне!

Увидев, что Наташа хромает и с трудом передвигается, Ринтынэ бросилась на помощь. Они ввели Наташу в полог. Чоыргын опустился за ними. Нина Георгиевна осторожно усадила Наташу на моржовые шкуры, устилавшие полог, и сама, с облегчением вздохнув, присела рядом. Обе чувствовали себя совершенно обессиленными. У жены Ульвургына было приятное лицо, в котором отдаленно угадывались европейские черты, — более высокая и узкая переносица, широко открытые глаза и острый подбородок с ямочкой достались ей от отца, которого она никогда не видела. Какой-то моряк-зверобой двадцать лет назад провел зиму на этом берегу, и его временной женой была мать Ринтынэ. Потом, с приходом весны и кораблей, моряк уехал и больше не возвращался. Мать Ринтынэ скоро о нем забыла, как забывали многие женщины своих временных белолицых мужей.

Ринтынэ сдвинула моховой фитиль на край плошки, в которой был нерпичий жир, и язык пламени разросся. В пологе стало светлее.

Забрав залепленные снегом одежды женщин, Ринтынэ вышла из полога. Проснулись дети Ульвургына, высунули из-под груды шкур свои круглые головы и спросонья испуганно прижались друг к другу, но тут старший сын Ульвургына, очень похожий на мать, узнал Нину Георгиевну и улыбнулся ей.

Из-за полога донеслись глухие удары. Это Ринтынэ выбивала снег из кухлянок женщин.

— Давай посмотрим твою ногу, — Нина Георгиевна осторожно сняла с Наташи торбаса, меховой чулок И затем шерстяной. Когда Нина Георгиевна дотронулась до распухших пальцев (с двух были сорваны ногти), Наташа не смогла сдержать стона. То, что увидела Нина Георгиевна, сильно огорчило ее и обеспокоило. «Наташа теперь совсем не сможет двигаться. Как же быть? Мы не можем жить здесь, в яранге. Нас скоро обнаружат. Надо уезжать как можно дальше от Ново-Мариинска. Куда? Наверное, надо в Марково или лучше в какое-нибудь стойбище».

Нина Георгиевна осторожно обследовала ногу Наташи и обрадовалась, обнаружив, что суставы не повреждены.

— Сейчас мы обмоем твои раны, перевяжем, и все будет хорошо, — как можно веселее и беззаботнее сказала она. — Ты просто ушиблась сильно…

Тут Нина Георгиевна вспомнила о своей сумке с медикаментами и пожалела, что не захватила ее с собой. Как бы она сейчас пригодилась. Наташа молчала. Она все еще не могла прийти в себя от всего случившегося и думала об Антоне. Где он? Что с ним? Может быть, и он уже убит и его тело лежит под снегом? Слезы вновь навернулись на ее глаза. Это заметила Нина Георгиевна и ласково погладила Наташу по плечу:

— Не надо, Наташенька, девочка моя. Все будет хорошо. Вот увидишь.

Вернулась Ринтынэ. В меховом пологе стало совсем тесно. Нина Георгиевна обратилась к чукчанке:

— Чай пауркен…

Жена Ульвургына закивала головой. Она улыбалась, довольная, что к ней в эту пуржистую, тревожную ночь пришла Нина Георгиевна, которая избавила и ее и детей от болячек, вернула им чистые лица. Была довольна Ринтынэ и приходом Наташи. Чукчанка в последнее время все больше убеждалась, что знакомство и дружба с русскими, которые подняли к небу большой лоскут материи цвета горячей крови только что зарезанного оленя, приносит счастье. Об этом ей много говорил и Ульвургын. При мысли о муже Ринтынэ прислушалась к завыванию пурги. Где-то сейчас ее муж? Может быть, спит под снегом с собаками, а может, пережидает пургу где-нибудь в яранге. Она не беспокоилась о нем. За поездку с русскими Ульвургын должен хорошо заработать, размышляла Ринтынэ, а тогда можно будет взять у купцов разных товаров.

Ринтынэ снова вышла из полога и вернулась с мороженой рыбой и мясом. Сейчас она накормит гостей строганиной и напоит крепким чаем.

Хлопоча, Ринтынэ все время посматривала на женщин, которые сидели молча. Они лишь изредка скупо обменивались словами. У женщин были очень грустные глаза и лица. Значит, еще более грустно у них на сердце. Ринтынэ вспомнила стрельбу на посту. Стрельба испугала ее, и она не выходила из яранги… Она помнит, как однажды пьяные охотники на моржей с американского судна начали на берегу стрелять друг в друга. Посмотреть, что случилось, сбежались почти все жители поста, и многие чукчи не вернулись тогда в свои яранги. Зверобои убили их.

И сейчас, наверное, русские перессорились, стреляли друг в друга, и вот женщины убежали от них. Ожидая, пока вскипит чайник, Ринтынэ привычно быстро настрогала рыбу и подала ее гостям на продолговатом деревянном подносе. Нина Георгиевна взяла Ринтынэ за руку и жестом показала ей, чтобы она присела:

— Слушай меня хорошо, Ринтынэ, и запомни. Никто не должен знать, что мы у тебя в яранге. Ты никому не говори об этом, а то нас могут убить. И детей не пускай на пост, пока мы не уйдем от тебя.

Ринтынэ напряженно слушала Нину Георгиевну, она старалась понять все, что ей говорила эта женщина, избавившая и ее и детей от болячек, и готова была сделать для нее все, что та пожелает. Конечно, Ринтынэ выполнит ее просьбу. Она и ребят не будет отпускать далеко от яранги.

Нина Георгиевна была уверена, что чукчанка не подведет их. Жаль, у Ринтынэ нет своей упряжки. На ней уехал с Берзиным Ульвургын. А просить у кого-либо опасно.

В пологе тепло. Детишки уснули. Измученная переживаниями, задремала и Наташа. Она так и не дождалась, пока вскипит чай. Нина Георгиевна осторожно уложила ее удобнее и прикрыла оленьим одеялом.

2

Бирич медленно крутил в пальцах тонкую ножку рюмки и недовольно поглядывал из-под лохматых бровей на сидевших за столом. Ему уже стал надоедать этот пьяный говор, шум, выкрики. Кроме американцев и сына с женой здесь были Струков, Перепечко и Пчелинцев. Больше никого Бирич не пригласил к себе, и остальные гуляли в доме Щеглюка. Правда, был приглашен еще Бесекерский, но он не пришел, сославшись на нездоровье. «Хитришь, Исидор Осипович, виляешь, как лиса, — мысленно обращался Бирич к Бесекерскому, своему конкуренту. — Мы все своими руками делаем, идем на риск, а ты получаешь готовенькое. Пора бы и честь знать, рассчитаться за услуги бы не мешало…» И тут у Бирича родилась мысль, от которой его бросило в жар. Он обтер платком заблестевший каплями пота лоб, шумно выдохнул и, торопливо взяв сигару, стал жадно затягиваться крепким дымом, успокаивая нервы. Руки предательски дрожали, и ему с трудом удавалось это скрывать. Сквозь голубую пелену табачного дыма он наблюдал за пирующими. Перепечко и Пчелинцев были очень пьяны, но не переставали наливать себе рюмки и громко спорили, почти не слушая друг друга, Струков, с бледным лицом, слишком прямо сидел на стуле, и часто кивая, слушал Стайна. Американец, размахивая рукой, в которой была зажата старая обгорелая трубка с множеством зарубок на мундштуке, что-то ему рассказывал. Потом Стайн поднял рюмку. К нему присоединился Струков. Они выпили, и Сэм опять наклонился к молчавшему Струкову, продолжая разглагольствовать.

Трифон сидел, облокотившись на стол и закрыв лицо ладонью. Он, казалось, думал. И жалость, я легкое презрение к сыну испытывал Павел Георгиевич, понимая, что если сейчас резко не изменить жизнь сына, то он окончательно погибнет — сопьется или наложит на себя руки. «Куда бы его послать? Подальше отсюда, от этой смазливой потаскухи», — размышлял старый коммерсант. Он с удивившим его самого спокойствием наблюдал, как оживленная и раскрасневшаяся Елена Дмитриевна кокетничала с Рудольфом Рули. Смуглолицый, узкоглазый, очень похожий на алеута, американец сдержанно улыбался и совершенно не пил вина. В его присутствии у Бирича всегда возникало ощущение опасности. Ему хотелось, чтобы Рули скорее уехал. «Знаю я вас, защитников и приятелей, — думал Бирич. — Так и норовите в карман себе все положить. Испугались, что большевики не позволят вашим тут поживиться, вот и примчались сюда». Но не мог не признаться себе Бирич в том, что без американцев едва ли бы удалось одолеть ревком.

«Уедут же американцы, — невесело размышлял Павел Георгиевич, — мы останемся одни. Петропавловск занят красными. Весной в Ново-Мариинск могут прибыть большевики. Как объясним расстрел Мандрикова и его приятелей?» Бирич задумался. Если все свалить на американцев? Не поверят. Да и не скроешь, что стрельба велась из его дома. Остается один правильный ход, о котором Бирич уже думал, когда Рули объяснял ему план уничтожения ревкома. Можно попытаться. А если не выгорит — тогда бежать, бежать в Америку, и не с пустым карманом. Тут Бирич опять вспомнил о Бесекерском, и в глазах его появилась жестокость, а ноздри дрогнули, как у зверя, почуявшего добычу и вот-вот готового броситься на свою жертву.

Громкий крик оборвал размышления Бирича. Это поднявшийся на ноги Пчелинцев, покачиваясь и разливая из рюмки водку, кричал:

— Господа! Господа! Я… мы… за нашу победу над большевиками! Ура!

Он залпом опрокинул рюмку в широко раскрытый рот и снова выкрикнул свое «ура!», а затем напомнил всем, по, какой причине они собрались здесь за столом. В комнате стало тихо.

«А ты мне пригодишься, — прищурившись, смотрел на Пчелинцева старый коммерсант. — И ты и Рыбин. Этого надо было бы тоже пригласить. Как же я о нем забыл? Ну да ладно. Нечего баловать. Чем дальше от себя держишь человека, тем больше он тебя уважает и слушается. А Рыбин будет меня слушаться!»

После речи Пчелинцева наступила гнетущая тишина. Люди словно разом протрезвели. И неожиданно слишком громко и визгливо, почти истерически залилась хохотом Елена Дмитриевна, на колене которой лежала рука Рули:

— Ох, как мне жарко! — Она обмахивалась салфеткой. Лицо ее пылало, а в зеленых глазах плавал страх. И чтобы подавить его, отогнать, Елена Дмитриевна снова рассмеялась. — Нам тут жарко, а им прохладно.

Она протянула унизанную кольцами руку в сторону темного окна. Слова молодой женщины показались Струкову смешными. Он расхохотался:

— Им не грозит опасность получить насморк!

Тут засмеялись все. Струков перевел свои слова Стайну. Американец одобрительно кивнул:

— Неплохо сказано.

— Надо бы приказать убрать трупы, — сказал Струков, но Рули отрицательно помахал рукой:

— Не каждый может понять слова, которые ему говорят, но каждый хорошо понимает, когда перед ним лежит мертвец.

— Вы правы, — одобрил Бирич слова Рули. — Пусть денька два-три полежат на виду эти ревкомовцы. Пусть все видят, что будет с теми, кто посмеет снова над постом вывесить красную тряпку и…

Бирича перебил Струков.

— О, черт! Как же мы забыли о их собачьем флаге. Завтра же все его увидят. Флаг надо сорвать, сорвать! — Он ударил кулаком по столу. — Сейчас же!

— Так за чем же дело стало? — Перепечко с трудом поднялся на ноги. — Пошли!

— Пошли! — вскочил молчавший до сих пор Трифон. Он был мрачен и избегал смотреть на жену. Левая его широкая черная бровь подергивалась, а руки, сжатые в кулаки, уперлись в стол. — Пошли!

Теперь голос Трифона прозвучал грубо и требовательно, как приказ. Павел Георгиевич подумал, что надо поддержать это предложение и таким образом избавиться от гостей, иначе могла возникнуть ссора. Она уже чувствовалась в воздухе. Трифон мог наброситься на Рули, который точно позабыл, что он находится в компании, что рядом с ним муж Елены Дмитриевны, за которой он слишком откровенно ухаживал.

— Да, да, — Павел Георгиевич вышел из-за стола. — Правильно, господа. Надо немедленно сорвать красную тряпку!

С шумом отодвигая стулья, все поднялись и направились к вешалке. Павел Георгиевич заметил, как Рули придержал за руку Елену Дмитриевну и что-то ей тихо сказал. Она, сузив зеленые глаза, пристально посмотрела на американца. На ее губах появилась улыбка, которая заставила Бирича выругаться про себя. «Вначале Свенсон, теперь Рули…»

Вспомнив о Свенсоне, Павел Георгиевич нахмурился. Пока он, Бирич, занят борьбой с большевиками, Свенсон преспокойно ездит по стойбищам, наживает новые тысячи. Бирич рискует, а Олаф богатеет без волнений и опасностей… «И тебя заставлю раскошелиться», — погрозил Бирич своему самому крупному конкуренту и обратился к Рули:

— Пойдемте, Рудольф?

— Нет, — качнул головой Рули. — Мы с Еленой Дмитриевной подождем вас здесь. Смена флага — событие национальное.

Из кухни выглянул Стайн. Он был уже одет. Рули сказал ему:

— С вами идет мистер Бирич.

Павлу Георгиевичу показалось, что его выгоняют из собственного дома, но он не подал виду и вышел в кухню, где толпились уже одетые гости. В руках у них были винчестеры. Тут же на кухне находились Еремеев и Кулик. Бирич встретился взглядом со слезящимися глазами Еремеева. Тот едва заметно кивнул. Павел Георгиевич, накинув соболью шубу, громко сказал:

— Ну, господа, в путь-дорогу!

Все вывалились из дома в гудящую, завывающую ночь. Пурга осыпала их снегом. Когда дверь захлопнулась за спиной Бирича, он схватил за руки Еремеева и Кулика:

— Стойте!

Голоса направившихся к зданию ревкома людей слабели. Пурга заглушала их. Бирич подождал еще несколько секунд и дернул за плечо Еремеева:

— Сделал?

— Да. Ключи от железного ящика и стола нашел у Мандрикова. Вот они. — Еремеев сунул в руку Павла Георгиевича связку холодных ключей, которые он взял у убитого. Положив ключи в карман, Бирич облегченно подумал, что теперь все дела ревкома в его руках. Теперь надо спешить, пока не пришло Струкову и другим в голову поджечь здание. Нет, этого он не должен допустить.

— За мной! — Бирич быстрыми широкими шагами двинулся вслед за ушедшими. «Надо отвлечь их от документов, — думал Бирич. — А завтра утром я их все пересмотрю. Кое-что мне пригодится».

Бирич и его спутники уже почти настигли Струкова и других, когда неожиданно раздался выстрел.

— Пьяные свиньи! — выругался Бирич. — Перестреляют друг друга!

Снова прозвучал выстрел, и тотчас послышался отчаянный крик, который тут же захлебнулся. Его сменила частая ружейная пальба. Бирич бросился на снег. Около него присели испуганные Кулик и Еремеев. Наконец выстрелы прекратились. Едва Бирич поднялся, как сбоку за стеной пурги пробились два маленьких огонька и послышались возбужденные голоса. Они быстро приближались. Бирич направился навстречу и столкнулся с большой группой полупьяных людей. Это была компания, которая гуляла в доме Щеглюка. Выстрелы заставили прервать гулянку. Здесь были Рыбин, Тренев, Сукрышев. У всех в руках винчестеры. Алкоголь придал им храбрости. Самого Щеглюка с ними не было, должно быть он хватил больше других и храпел, теперь в постели.

— Эй, кто там? — донесся голос Струкова. — Сюда! Огонь нужен.

Сукрышев и Тренев, которые кроме оружия несли лампы-«молнии», пошли на голос. За ними двинулись остальные. Через полтора десятка шагов они наткнулись на Струкова, Трифона, Пчелинцева и Стайна, которые топтались на месте.

— Сюда, сюда светите, — приказал Струков, но тут же вырвал из рук Сукрышева лампу и направил ее луч, в котором плясали снежинки, на лежащего в снегу человека. Павел Георгиевич, как и остальные, не сразу рассмотрел, понял, что перед ним, но потом невольно отшатнулся.

Перепечко, упираясь руками в снег, пытался подняться. Он какими-то странными рывками закидывал назад голову. При каждом движении из его изуродованного рта хлестала струя крови. Обе пули, посланные Ниной Георгиевной, попали в Перепечко. Одна раздробила ему нижнюю челюсть, а вторая — пробила легкие.

Люди стояли в оцепенении, не зная, что делать. Перепечко нельзя было помочь. Он умирал. Офицер пытался подняться. Тело его дергалось, а глаза непрерывно мигали.

Руки Перепечко подломились, и он упал лицом в мокрую от его крови снежную кашицу. Судорога прошла по телу колчаковца, и он затих.

— Кончился, — проговорил Тренев. — Царство ему небесное.

— Какая сволочь стреляла?! — закричал Струков. — Убью!

Он бросился к ревкому, точно там надеялся найти невидимого противника. Все, позабыв о Перепечко, побежали следом. Бирич, задыхаясь, едва поспевал за ними. Он боялся, как бы не опоздать. Но вот и темное здание. Огоньки ламп мелькнули на крыльце, затем появились за окнами.

— Помогите мне, — прохрипел Бирич. Еремеев с Куликом подхватили его под руки.

Павел Георгиевич поднялся на крыльцо и вошел в здание ревкома, Оно гудело от возбужденных голосов. Люди с руганью, криками бегали из комнаты в комнату, что-то ломали, били. Со звоном сыпались стекла. Бирич, отшвыривая со своего пути мешающих, вошел в кабинет Мандрикова. Здесь при слабом свете лампы несколько человек под наблюдением Струкова пытались вскрыть сейф, но он не поддавался.

— Стойте! — крикнул Бирич и подошел ближе. — Стойте! К чему сейчас вскрывать сейф?

Стало тихо. Все смотрели на Бирича.

— Там на нас приговоры, — выступил вперед Тренев, указывая на сейф. — Там на нас кляузы и…

— Мы не бандиты, — перебил его Бирич. — К чему такая торопливость? Завтра изберем свой законный Совет, и он по правилам, как и положено законной власти, сможет пересмотреть все дела, разыскать те, которые обличают Мандрикова и его сообщников как авантюристов, бандитов.

— Нечего ждать, — возразил Тренев, опасаясь, что в делах ревкома будут найдены документы, которые могут принести ему вред. — Сжечь все, и дело с концом.

— Верно! Правильно! — загудели голоса. — Сжечь, чтобы и духу большевистского здесь не осталось!

— А вот лежит еще один тут! — закричал низкорослый пожилой человек с заячьей губой и реденькой, точно выщипанной, бородкой.

Кочур, вспомнил Бирич фамилию кричавшего. Это был один из его должников. Вначале, после приезда в Ново-Мариинск, Кочур работал на копях, но потом потянулся торговать и взял у Бирича под проценты товару рублей на сто. Вот уже третий год Кочур не мог рассчитаться с Павлом Георгиевичем и по существу стал его торговым агентом.

— Выволоки на улицу, — спокойно сказал Бирич. — Уж тебя ли ревком не обидел?

При этих словах Кочур вспыхнул и затрясся. Он вспомнил, как Мандриков назвал его спекулянтом и заставил бесплатно перевезти пятьдесят мешков угля.

— А что? — Кочур сунул свой винчестер рядом стоявшему Стайну, который курил и с интересом наблюдал за происходящим, — собаке по-собачьи и валяться.

Он схватил за ноги тело Гринчука и потащил его в коридор. Там он ударом ноги выбил оконную раму. В коридор ворвалась пурга. Кочур перевалил тело Гринчука через подоконник, и оно исчезло в темноте.

Люди, молча следившие за тем, что делал Кочур, сразу же заговорили. Струков снова отдал команду:

— Ломай сейф!

— Нет! — Бирич подошел к сейфу и заслонил его спиной. — Вы хотите взять на себя всю вину ревкома, скрыть, что он тут натворил? Завтра мы все документы изучим и сообщим в Петропавловск о злодеяниях Мандрикова и его Дружков. Пусть там убедятся, что мы сегодня правильно поступили. А если вы сейчас сожжете документы, то будет ясно, что здесь попытка спрятать концы в воду. Разве я не правильно говорю?

— Правильно, Павел Георгиевич! Верно! — одобрительно зашумели те, кто минуту назад требовал уничтожения документов.

— Да и не вскроем мы сейчас сейф, — махнул рукой Струков.

— А флаг-то красный все над нами, — не без ехидства напомнил Бирич.

— Сорвать его! — заорал Струков и приказал Трифону и Рыбину, которые были около него. — Ну, чего стоите? Сейчас же снять!

— И я с ними, — выступил Тренев.

— Хорошо, — согласился Струков. — Идите.

Трое вышли из кабинета. Оставшиеся зябко кутались в шубы. Их воинственный дух падал по мере того, как проходило опьянение. Бирича не устраивало это. Мысль, пришедшая ему за столом о Бесекерском, вновь и вновь возвращалась к нему. «Более удобного момента не будет», — думал Бирич и торопливо искал повод для того, чтобы избавиться от свидетелей. И Бирич нашел повод.

— Чего же вы стоите? Почему не ищите убийцу Перепечко?

— Ищи-свищи ветра в поле, — насмешливо протянул Сукрышев.

— Найдешь в такую ночь! — в тон ему произнес кто-то за спиной Стайна. — Поди угадай, кто?

— А может, это подружка коммуниста Мохова? — как бы в раздумье проговорил Бирич. — Кому же еще в нас стрелять?

— И верно, братцы! — воскликнул Кочур. — Это она, брюхатая, за своих большевиков вышла исподтишка стрелять. Это она!

Кочур старался выслужиться перед Биричем. Люди нерешительно переминались, поглядывали друг на друга. Тут в кабинет, расталкивая столпившихся, вошли Трифон, Рыбин и Тренев, запорошенные снегом. В руках младшего Бирича было скомканное полотнище флага. Трифон швырнул его на стол:

— Вот!

Все смотрели на темно-красный материал, и во взгляде многих сквозила боязливость. Струкова это обозлило. Он схватил флаг и рывком разорвал на две части. Треск раздираемого материала прозвучал как пулеметная очередь. Струков бросил куски на пол к ногам Кочура:

— Тебе на портянки.

— Зачем мне? — попятился Кочур, но его остановил голос Павла Георгиевича:

— Чего испугался? Бери, бери. Да и сходи-ка к той, что эту тряпку расшивала. Спроси-ка ее, как она в Перепечко целилась? Так же, как ниткой в игольное ушко?

— У, стерва красная! — крикнул Тренев, догадавшись, что речь идет о Моховой, и первый шагнул к двери. — Я сейчас ее…

В криках и ругани, которые заполнили ревком, исчезли последние слова Тренева. Толпа повалила к выходу. Бирич придержал Кочура:

— Не забудь и о докторше… — он добавил грязное ругательство и расхохотался. — Можешь заодно с ней часок побаловаться. У них же коммуния. Привычная…

Кочур осклабился, показав мелкие острые зубы.

Струков внимательно следил за старшим Биричем и сосредоточенно думал: «Чего добивается этот матерый волк? Для чего натравил дураков на баб?» Но как ни напрягал Струков ум, найти ответа на свой вопрос не мог.

Кабинет опустел. Ушли все, даже Стайн. В кабинете остались Струков и Бирич. Бирич притворно зевнул:

— Однако пора и на боковую. Поздновато. Спокойной ночи, Дмитрий Дмитриевич. Завтра в полдень собираемся, у меня, что ли? Нет, лучше у Тренева. Надо же нам власть избрать.

«Хозяином хочешь быть? — подумал Струков. — Я не против, только без отступного тут не обойдется». И сказал:

— Совершенно верно, Павел Георгиевич. Власть нужна. Вы уж подумайте, кого избрать управляющим.

— Что вы? — замахал руками Бирич. — Какой теперь может быть управляющий? Во Владивостоке партизаны. В Петропавловске ревком. Ну, а нам и Совет будет не помеха. Да и звучит оно по-современному.

Они встретились взглядами и усмехнулись, поняв Друг друга. Струков весело произнес:

— Совет так Совет. Кажется, и я хочу спать. Беспокойный день выдался.

— Утречком прошу на завтрак. — Бирич стал напяливать рукавицы. — Там и прикинем предварительно, Кого в Совет стоит порекомендовать.

— С удовольствием зайду, — пообещал Струков. — Только у вас в доме и можно почувствовать, что где-то есть цивилизация, что где-то люди живут и едят по-человечески.

Бирич взял «молнию» со стола, и они вышли из кабинета. В коридоре, ежась от холода, похлопывая себя по бокам, ходили Кулик и Еремеев.

— О, ваши верные оруженосцы, — усмехнулся Струков.

— Стар один в такую погоду ходить по ночам, — с напускной горечью ответил Бирич. — Вот и провожатые, к сожалению, потребовались.

Он передал фонарь Еремееву, и тот прошел вперед.

Они спустились с крыльца.

Струков попрощался с Биричем, за руку и исчез в бушующем мраке. Бирич продолжал идти к своему дому. Только убедившись, что за ними никто не следит, Павел Георгиевич, направился к избе Бесекерского.

Ставни на окнах его дома были плотно прикрыты, но сквозь щель из окна кабинета коммерсанта просачивался слабый свет.

Бесекерский не спал. Его мучила бессонница. События минувшего дня так подействовали на его нервы, что он не находил себе места. Исидор Осипович с того часа, как его дом покинули участники заговора, стрелявшие по ревкомовцам, ходил и ходил из угла в угол, сложив на животе руки. Изредка он останавливался у буфета, торопливо выпивал рюмку водки. Но это не приносило ни облегчения, ни успокоения, а вызывало только изжогу. Сморщенное, с крючковатым тонким носом лицо Бесекерского стало как будто еще меньше. Да и весь Исидор Осипович как-то съежился, похудел за эти немногие часы.

— Что-то будет, что-то будет, — шептал он бледными губами. — Каким безумием был расстрел ревкома! Ведь в Петропавловске красные. Они не простят убийства Мандрикова и всех ревкомовцев. Уж лучше бы их не трогать. Дождаться весны и тихонечко, незаметненько уехать, бежать отсюда.

Нет, не хотел он, Исидор Осипович, плохого ревкомовцам, хотя они и были несправедливы к нему. Он во веем подчинялся ревкому, выступить против красных его заставили Бирич и американцы.

Бесекерский словно оправдывался перед кем-то. Испуганно, с тревогой прислушивался он к угнетающей разноголосице пурги и ходил, ходил, метался по комнате. Он даже забыл о своей карте, которая по-прежнему лежала на столе. С того дня, как стало известно, что Колчак арестован большевиками, Бесекерский больше не интересовался положением на фронтах. Он понял, что теперь-то красные победят.

Бежать, бежать из России. Приехали сюда, на Чукотку, ревкомовцы и расстреляли Громова и других колчаковцев; теперь Бирич с американцами и своими приспешниками свели счеты с красными. А весной их всех расстреляют большевики, которые обязательно приедут сюда, Нет, нельзя здесь больше оставаться. Надо бежать. Он не будет ждать весны. Он уедет немедленно, прямо отсюда в Америку. Проехал же этот американец Рули с Аляски на нарте через Берингов пролив. Вот этим путем и уедет он, Бесекерский. Исидор Осипович остановился у Стола, еще сильнее прикрутил фитиль лампы. В комнате воцарился полумрак.

На цыпочках, бесшумно, точно крадучись, Бесекерский подошел к небольшому шкафчику со стеклянной дверцей. За ней, на узких полочках, застланных белой бумагой, стояли многочисленные пузырьки и флакончики с лекарствами. Исидор Осипович взялся за верхний карниз шкафчика и осторожно отодвинул его от стены. От напряжения и волнения у него налилось кровью лицо. Под шкафчиком оказался небольшой, с пол-аршина в длину и столько же в ширину, прорезанный в полу люк.

Исидор Осипович подошел к буфету, достал из ящика столовый нож и вернулся к люку, опустился перед ним на колени. Просунув конец лезвия ножа в щель, Бесекерский осторожно приподнял крышку люка и, подхватив ее рукой, отложил в сторону. Все это он проделал бесшумно. Перед ним — было квадратное отверстие. Исидор Осипович запустил в него руку и достал крепко перевязанный бечевкой сверток.

Положив его около себя, Бесекерский снова наклонился над тайником и достал один за другим шесть небольших, размером в два мужских кулака, мешочков из замши. Они были тяжелы и крепко завязаны. Исидор Осипович распустил узел на одном мешочке и заглянул в него. Тускло блеснуло россыпное золото. Бесекерский запустил в мешочек руку и стал перебирать золото пальцами. На лице его отразилось удовлетворение. Потом, аккуратно и крепко завязав мешочек, он раскрыл второй, в котором оказались маленькие самородки. Набрав пригоршню, — Бесекерский долго их покачивал в руке, затем стал перебирать один за другим.

Так он исследовал содержимое всех мешочков с золотом. Потом снова уложил их в тайник и, не закрывая его взял сверток, подошел с ним к столу. Чуть-чуть прибавив света в лампе, Исидор Осипович дрожащими от нетерпения руками развернул сверток и застыл. Он долго и неподвижно смотрел на тугие аккуратные пачки долларов. Дрогнувшей рукой Исидор Осипович поглаживал их как что-то живое, очень близкое и дорогое ему. «Этого мне надолго хватит, — думал он. — Буду жить тихо, незаметно и скромно. Сначала поселюсь где-нибудь в Калифорнии. Там жаркое солнце и фрукты. Потом я…».

Стук в двери — громкий, требовательный — заставил Исидора Осиповича вздрогнуть и обомлеть от страха. Он низко нагнулся над разложенными пачками денег, вцепившись в них тонкими, костлявыми пальцами.

Стук повторился. Бесекерский сгреб деньги и, прижав их к груди, подбежал к тайнику, высыпал в люк пачки. Затем молниеносно положил крышку на место и с неожиданной легкостью вернул к стенке шкафчик. От страха, от предчувствия опасности у него появилась сила. Исидор Осипович слишком резко двинул шкафчик. Застучали, падая с полок, пузырьки. Дверцы раскрылись, и несколько флакончиков упало на пол, разбилось. В комнате сильно запахло лекарствами.

Исидор Осипович, не обращая на это внимания, метнулся к столу. Под его ногами захрустело стекло.

Он выхватил из ящика револьвер и, держа его перед собой, направился к двери, ведущей в кухню, приоткрыл ее и шепотом позвал:

— Гаврила… Настя…

Работники не откликнулись. Бесекерский слышал лишь громкий храп и вздохи. Гаврила, который был и каюром и сторожем, спал так же крепко, как и его жена, кухарка Настя. Напуганные событиями дня, они перед сном опустошили флягу спирта, и теперь разбудить их было невозможно.

Удары в дверь стали громче. Бесекерский бросился к лежанке и схватил Гаврилу за плечо:

— Проснись… свинья!..

— М-м-м, — промычал Гаврила и повернулся к Бесекерскому спиной. Исидор Осипович рванул на нем рубаху, замолотил по широкой спине, но тот только несвязно что-то бормотал. В кухне стоял тяжелый запах винного перегара.

Настойчивый стук в дверь не прекращался. Досадливо сплюнув, Исидор Осипович поправил на своих худых старческих плечах теплый платок, в который он всегда кутался по вечерам, боязливо подошел к двери, ведущей в маленький коридорчик, и приоткрыл ее. В лицо ударил ледяной воздух. У Бесекерского перехватило дыхание.

Пурга задувала в щели снежную пыль. Исидор Осипович чувствовал, как она оседала на его лице и таяла.

Входная дверь затряслась под ударами. Звякнул большой железный засов в металлических петлях. «Надо поставить и второй засов, — подумал Бесекерский. — Завтра же прикажу». За дверью послышалась громкая брань. Исидор Осипович поднял револьвер, целя на голос.

— Кто там?

— Наконец-то проснулся, Исидор Осипович, — Бесекерский узнал Бирича. — Ну и спишь ты! Чуть не замерз я у твоей двери. Открывай.

— Что случилось? — Бесекерский был удивлен таким поздним приходом коммерсанта. — Случилось что?

— Открывай, — добродушно-приятельским тоном крикнул Бирич. — Новость тебе хорошую принес от американцев.

Бесекерский нащупал засов и с трудом отодвинул его.

— Входите! — Он не мог открыть дверь. Ее занесло снаружи снегом.

Бирич ногой расчистил снег и чуть приоткрыл дверь. В коридорчик ворвался вихрь снега, осыпал Бесекерского. Он, боясь простудиться, убежал в кухню, крикнув Биричу, который протискивался в узкую щель между косяком и дверью:

— Закроете на засов!

— Ладно, — Бирич оказался в коридорчике, за ним проскользнули Кулик и Еремеев. Павел Георгиевич прикрыл дверь, тихо сказал:

— Все делать без шума.

— Угу, — откликнулся Еремеев. Кулик по своему обыкновению промолчал.

Бесекерский стоял в дверях, ведущих в комнату. За его спиной горела лампа. Исидор Осипович удивился:

— Ты не один, Павел Георгиевич?

В его голосе зазвучала тревога. Бирич успокоил его:

— В такую ночь без провожатых одному из дому выходить — гибель. Ты что же, Исидор Осипович, на ужин не пришел? Занемог?

— Едва хожу, — страдальческим тоном произнес Бесекерский и пригласил: — Проходи, Павел Георгиевич, что за новость у тебя?

— Удивишься! — усмехнулся Бирич и, кивнув головой в сторону кухни, где спали работники, спросил: — Что же ты сам двери открываешь?

— Пьяные, скоты! — со злостью сказал Бесекерский и снова пригласил Бирича в комнату.

Бирич незаметно толкнул стоявшего рядом Кулика и пошел следом за Бесекерским. Исидор Осипович прибавил света в лампе и, подняв голову, взглянул на гостя, который снял со своих густых, чуть тронутых сединой волос шапку и стряхнул с нее снег на пол. Рядом с высоким, широкоплечим Биричем Исидор Осипович казался совсем маленьким, чахлым. «Сверну я тебе голову, как цыпленку», — подумал Бирич и тут, заметив в руке Бесекерского револьвер, поднял свои лохматые брови:

— В кого приготовился стрелять? Не в меня ли?

Бесекерскому не нравился этот ночной визит, поведение Бирича чем-то настораживало, но чем — он не мог определить и, как бы оправдываясь, объяснил:

— Время-то у нас какое? Сами знаете. Вот я и…

— Теперь некого опасаться, — Бирич заметил разбитые пузырьки, беспорядок на столе и, соображая, что бы это могло означать, продолжал: — Ревкомовцы свое откомандовали. А ты эту штуку убери, убери. Не люблю я, когда люди с оружием. Поговорить нам надо спокойно.

Ровный тон обманул Бесекерского, и он спрятал в стол револьвер. Бирич криво улыбнулся и, сделав шаг, властным движением руки отстранил от стола Бесекерского:

— Вот так лучше. А теперь садись, Исидор Осипович, — он указал на стул у обогревателя печки.

— Что ты? — попятился Исидор Осипович. Его лицо стало серым, а маленькие глаза заметались. Бирич, насупив брови, тяжелым взглядом уставился на Бесекерского, потом быстро шагнул к нему, и, прежде чем Исидор Осипович успел уклониться, большие сильные руки Бирича обхватили тонкую, с дряблой кожей шею Бесекерского и сдавили ее.

— Эк… эк… — глаза Бесекерского, налившиеся ужасом, стали круглыми и, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Он вцепился в руки Бирича, стараясь оторвать их от себя. Павел Георгиевич чуть ослабил хватку:

— Где у тебя золото и валюта?

Бесекерский жадно глотнул воздух, пролепетал:

— Нет у меня ничего… Нет… Уйди… убийца… я… кричать…

Пальцы Бирича вновь сдавили горло мехоторговца:

— Где золото?

Бесекерский из последних сил рванулся, прохрипел:

— Нету… не дам…

— Подыхай! — Бирич знал, что Бесекерский ни за что не расстанется со своим богатством, и поэтому что было силы сжал горло старика. Тот засучил ногами, нелепо стал размахивать руками, точно что-то пытался поймать в воздухе невидимое, и как-то сразу обмяк. Бирич, все еще не разжимая рук, обернулся на шум, который донесся из кухни. Там кто-то застонал. Послышались глухие удары, и все стихло. Бирич отшвырнул в угол тело Бесекерского и обтер ладони о свою шубу.

Из кухни вышел Еремеев. Он шмыгнул носом, пальцами протер слезящиеся глаза. Его сморщенное лицо было совершенно равнодушным. За ним появился Кулик с молотком в руке.

— Преставились, — сообщил Биричу Еремеев. — Здоров этот Гаврила, как бык.

— Хватит болтать! — оборвал его Бирич. — Ищите деньги и золото.

Сам он стал осматривать стол. Выдвинув ящики, перерыл бумаги, нашел большую связку ключей и бросил ее на стол. Затем заглянул в буфет, разворотил постель. Кулик и Еремеев обшарили в квартире все уголки, но не нашли того, что искали. Они даже заглянули за шкафчик с лекарствами, тщательно обыскали подвал. Потеряв надежду найти сбережения мехоторговца, Бирич сел в кресло у стола, взял ключи и, нервно постукивая ими по подлокотнику, долго следил за тем, как Кулик и Еремеев обыскивали квартиру. Лицо Бирича было мрачным и тяжелым. Глаза совсем исчезли под бровями. Кулик и Еремеев чувствовали на себе его взгляд и еще старательнее рылись в вещах Бесекерского. Наконец Павел Георгиевич грохнул ключами по столу, встал, бросил раздраженно:

— Хватит! Все равно не найдем! Зарыл где-нибудь, собака!

Еремеев и Кулик подошли к Биричу вспотевшие, красные и запыхавшиеся. Карманы у них оттопыривались, набитые вещами Бесекерского.

— Гиены вы, — проворчал Бирич и швырнул Кулику связку звякнувших ключей. — Все из его склада перевезти в мой и уложить подальше.

Кулик молча кивнул, точно клюнул своим тонкий длинным носом, Бирич посмотрел на Еремеева:

— Принеси керосин.

Ковыляя на коротких кривых ногах, Еремеев вышел из комнаты. Бирич шагнул к буфету, достал графин с водкой и налил три полных стакана. Указал на один Кулику:

— Давай.

Они выпили. Вернулся Еремеев с жестяной банкой, в которой плескался керосин, с жадностью уставился на водку. Бирич взял у него банку:

— Иди, пей!

Павел Георгиевич обошел весь дом, обливая керосином пол, вещи, стены. Облил он и трупы. Потом швырнул пустую жестянку в кухню. Она с грохотом прокатилась по полу. Бирич поднял со стола тяжелую бронзовую лампу, сбросил с нее большой шарообразный матовый абажур и швырнул лампу на Бесекерского. Его пропитанная керосином одежда разом вспыхнула. Пламя быстро перекинулось на пол и стены.

— Пошли, — Бирич первый вышел в кухню. Здесь он достал коробок спичек и поджег керосиновую лужу на полу и облитые трупы на лежанке. В доме затрещало, загудело пламя. Оно разрасталось. Клубы удушливого дыма поднялись к потолку.

Бирич и его помощники выбежали из кухни, плотно прикрыли дверь в нее, затем так же тщательно захлопнули и наружную и скрылись в ночной пурге. Бирич на бегу оглянулся и увидел за снежными столбами багровое пламя. Он спокойно повернулся к нему спиной. Покончено еще с одним конкурентом. Жаль, что не нашли его сбережения. Ну, черт с ними. Товаров Бесекерского будет достаточно. Павел Георгиевич сердито прикрикнул на попутчиков:

— Чего около меня толпитесь? За дело!

Кулик и Еремеев исчезли, растворились в пурге. Бирич, пряча лицо от сухого, больно секущего снега, зашагал домой, «Ушел ли уже Рули?» — гадал он.

Но Павел Георгиевич плохо знал американца, Рудольф и не собирался покидать квартиру Бирича. Когда Павел Георгиевич вошел в свой дом, то увидел, что на вешалке нет шубы Трифона, но зато рядом с шубой Елены висит шуба Рули, и стал думать о том, какую можно извлечь для себя пользу из новой победы Елены.

…Не найдя ни Наташи, ни Нины Георгиевны, толпа полупьяных людей обрушила свою ярость на вещи — переломала, перебила все, что попадалось под руки в школе, а затем, по чьему-то предложению, ринулась в кабак Толстой Катьки. И там бушевала до утра. Люди с каким-то остервенением и отчаянием пили, кричали, ругались, затевали драки, словно хотели забыть о том, что сделали днем, о том, что за стенами гудит пурга. В этом гуле им слышалась угроза.

Стайн, распрощавшись с пьяными, отправился на радиостанцию и передал в Ном радиограмму. Содержание ее было совершенно безобидным:

«По дешевой цене приобрел всю партию товара. Качество пушнины высокое. Конкурирующих компаний нет. Жду ваших рекомендаций. Стайн».

Учватов был оскорблен и зол на американца за его недоверие к нему. Начальника радиостанции мучило любопытство. Что передал в Ном Стайн? Когда Сэм сел на ключ, он попросил Учватова выйти из аппаратной.

Тут же, на радиостанции, Сэм остался ночевать, приказав Учватову дежурить у приемника и ждать ответа из Нома. Ответ пришел под утро, задолго до наступления короткого серого полярного дня. Томас советовал Стайну и Рули: «Продолжайте прицениваться к товарам. Возможны конкуренты. Цены на пушнину повышаются».

Стайн выругался. И ему и Рули приказывают торчать в этой Дыре. Рули, конечно, будет рад. Ему есть с кем развлекаться. Стайн задумался. Томас предупреждает о возможных противниках. Здесь? Но где они, кто? Ведь весь ревком уничтожен. Томас сообщает также о том, что у большевиков могут быть большие силы. Но откуда? Стайн решил не ломать понапрасну голову. Пусть обо всем думает Рули. Он старший. Лично Стайн не видит ни малейшей опасности. Томас просто преувеличивает, выискивает предлог, чтобы задержать их здесь. Стайн про себя обозвал Томаса идиотом и, спрятав в карман текст радиограммы, содержания которой так и не узнал Учватов, вышел с радиостанции, но тут же вернулся и приказал ему:

— Ни с кем не устанавливайте пока связь. Можете только слушать.

— Конечно, конечно, — торопливо закивал Учватов, поняв, что этот белобрысый американец, не задумываясь, пристрелит, если ослушаться его приказаний.

Ивану Захаровичу стало жаль себя. Как ему не везет! После расправы с ревкомом Бирич даже не пригласил его к себе на ужин, а велел не оставлять радиостанцию. От всех перемен в посту он, Учватов, ничего не выиграл. И выиграет ли?

3

Нина Георгиевна открыла глаза и прислушалась. Все в пологе спали. Под шум пурги, которая не утихала, сон людей был крепок. Рядом с Ниной Георгиевной мерно дышала Наташа. «Как ее нога? — обеспокоенно подумала Нина Георгиевна. — Бедная Наташа. Сколько ей приходится переживать. А ведь жизнь ее только начинается». Нина Георгиевна думала о ней как о человеке, который нуждается в ее заботе и защите, хотя сама не на много была старше Наташи.

Нина Георгиевна прикрыла глаза, и перед ней встала картина уходивших в пургу, навстречу смерти, ревкомовцев. Она не смогла сдержать себя, уткнулась лицом в рукав и тихо заплакала.

Мысли бежали путаные, неясные. Думалось сразу о многом. Проносились обрывки воспоминаний — давних, казалось, забытых, и совсем новых. И вдруг навалилось какое-то беспричинное беспокойство. Она приподняла голову, точно хотела получше вслушаться в голос пурги, понять, о чем она неустанно шумит.

«Я, кажется, забыла что-то сделать», — подумала Нина Георгиевна и тут же поняла причину своего беспокойства. Документы! Да, да, документы ревкома остались в кабинете Мандрикова. Их надо забрать, спасти, иначе их уничтожат. Они должны быть сохранены. По ним потом люди узнают, что было сделано Мандриковым и его товарищами в этом краю, за что они вышли навстречу смерти и приняли ее, уверенные в своей правде.

Нина Георгиевна выбралась из полога и машинально проверила, в кармане ли вторые ключи от сейфа и столов, которые ей накануне передала Наташа.

В яранге стоял полумрак. В отверстия и щели вместе со струившимся слабым серым светом проникал снег. Он покрывал весь пол, густо обсыпал полог.

Было очень холодно. Нина Георгиевна поплотнее закуталась и, подняв шкуру, закрывавшую вход, вышла из яранги. Пурга обдала женщину вихрем снега, запарусила подолом кухлянки, упруго толкнула в бок… В неверном свете наступающего утра Нина Георгиевна шла по свежим сугробам к домику Клещина. Она знала, что ему удалось вчера уйти от расправы: его спасла поднявшаяся пурга. Она почему-то была уверена, что Клещин находился дома, а не скрывается где-нибудь в тундре. Женщина подошла к маленькой, занесенной до половины двери домика Клещина и постучала. В домике, очевидно, были настороже. Почти сразу же из-за двери послышался испуганный, срывающийся голос жены Клещина:

— Кто?

Нина Георгиевна назвала себя, готовая к тому, что ей сейчас не отворят, но дверь тотчас распахнулась. Жена Клещина схватила ее за рукав:

— Ох, боже мой! Скорее!

Нина Георгиевна увидела перед собой измученное лицо женщины с опухшими и воспаленными от слез глазами.

— Ой, какая беда, какое горе… — начала причитать хозяйка, но Нина Георгиевна не слушала ее. Она вошла в квартиру и сразу же увидела Клещина. Он стоял, прижавшись спиной к стене, прямо против двери. Левая рука его висела на перевязи, а в правой он держал браунинг. Клещин за минувшую ночь сильно изменился: Нине Георгиевне сразу же бросилась в глаза появившаяся у Клещина седина. Узнав Нину Георгиевну, он с трудом произнес:

— А… это вы!..

— Помогите мне, Иван Васильевич!

— Чем теперь поможешь?. — у Клещина нервно дернулись губы. Он, видно, потерял много крови и чувствовал себя плохо. — Чего вы хотите от меня?

— Надо спасать документы ревкома! — крикнула Нина Георгиевна. — Они же там еще, там…

— Если их уже не сожгли, — Клещин сунул браунинг в карман. — Думал, что за мной пришли. Хотел положить, сколько мог бы, да и себе пулю припас.

За спиной Нины Георгиевны заплакала жена Клещина — тихо и жалобно, как плачут очень несчастные и безвольные, измученные люди.

— Им вчера было не до документов, — сказала Нина Георгиевна. — Мы еще успеем…

Она не договорила, Клещин понял ее и просто сказал:

— Пошли.

— Не пущу! — с пронзительным криком метнулась к Клещину жена, вцепилась в него. Он неторопливо, но твердо отстранил ее.

До самого ревкома они больше не обменялись ни одним словом.

Возле крыльца ревкома они увидели на снегу свежие следы. Кто-то минутой раньше их вошел в здание. Пурга еще не успела замести следы этого человека. Клещин и Нина Георгиевна переглянулись.

— Он один. Пошли, — сказал Клещин и вытащил браунинг.

Они скользнули в приоткрытую дверь. Пурга за ночь нанесла много снега в помещение. Следы вели к кабинету Мандрикова. Нина Георгиевна и Клещин осторожно двинулись в глубь коридора. Впереди шел Клещин. Они прошли мимо присыпанных снегом тел Титова и Фесенко. Хруст снега под их ногами казался им оглушительным. Дверь кабинета приближалась. Она была открыта. Из кабинета доносился шелест и треск рвущейся бумага. Нина Георгиевна опередила Клещина и, держа наготове револьвер, ступила на порог кабинета.

Она увидела, что у открытого сейфа, боком к ней; стоит Бирич. Он торопливо просматривал бумаги. Вот какой-то лист заинтересовал его. Бирич быстро пробежал его глазами и затем рывком выдрал из папки, смял в кулаке и хотел сунуть в карман, но в этот момент Нина Георгиевна громко крикнула:

— Руки вверх!

Бирич в испуге выронил из рук папку, растерянно взглянул на Нину Георгиевну, еще плохо соображая, что произошло, но тут же потянулся к своему револьверу, лежавшему на столе.

— Назад! — рядом с Ниной Георгиевной появился Клещин.

Бирич под двумя направленными на него револьверными дулами отступил назад. Клещин подошел к столу и, взяв браунинг, сунул его себе в карман, потом обыскал Бирича, нет ли у того еще оружия.

Бирич стоял с поднятыми руками, бледный, как неверный свет этого пуржистого раннего утра. Голова его мелко дрожала.

Клещин вернулся к Нине Георгиевне:

— Я за ним присмотрю. А вам двумя руками сподручнее собрать бумаги.

Нина Георгиевна стала выбирать из сейфа бумаги. Она сложила их в общую небольшую стопку, не забыв и ту папку, которую выронил Бирич, затем поискала глазами какую-нибудь бечевку, чтобы связать бумаги, и увидела разорванную карту. Она напомнила ей о многом. Нина Георгиевна с тяжелым сердцем оторвала неширокую поломку от карты и перевязала стопку документов.

— Я… я… не виноват… я прошу… — заикаясь, заговорил Бирич. Он думал, что вот сейчас, выходя из кабинета, большевики убьют его. — Я могу вам много заплатить… я скажу… кто стрелял… я…

— Молчи, гад! — прикрикнул на него Клещин. — Мы об тебя не будем руки марать. Ты по суду будешь отвечать. А сейчас запомни: мы уходим. Если ты бросишься за нами и поднимешь крик — получишь пулю. — Клещин покачал своим браунингом. — Оставайся здесь еще на полчаса.

— Хорошо, хорошо, — закивал Бирич, еще не веря в свое спасение. — Я буду здесь, я тут останусь… Вы не беспокойтесь… Я сделаю все, что вы хотите…

— Все? — переспросил Клещин.

— Все, вот ей-богу, — Бирич быстро перекрестился, но тут же снова испуганно поднял руки.

— Тогда слушай! — Клещин чуть помедлил. Нина Георгиевна с недоумением смотрела на него. Надо уходить, Чего же Клещин медлит? Что он задумал? Иван Васильевич продолжал:

— Вчера мне прострелили руку. Бежать в тундру я не могу. С одной рукой не управиться с собаками…

— Пойдем, Иван Васильевич! — сказала Нина Георгиевна. Спокойствие, которое до сих пор владело ею, начало ей изменять. Каждую минуту кто-нибудь мог зайти в ревком.

— Вы идите, Нина Георгиевна, — ответил Клещин. — А я посторожу господина Бирича. Мне есть о чем с ним поговорить!

— Не уходите! — закричал Бирич. — Он убьет меня.

— Не трону. По себе не суди, — оборвал его Клещин. — А вы уезжайте, Нина Георгиевна. Я не знаю где вы будете, но меня вы всегда найдете здесь, не посту. Господин Бирич защитит меня от своих дружков.

— Да-да, конечно, — обрадованно закивал Бирич поняв, о чем говорит Клещин. — Вас не тронут! Вас не тронут! Я защищу, только сохраните мне жизнь!

Нина Георгиевна непонимающе смотрела на Клещина. Он, член ревкома, надеется, что враг спасет его. Тот самый, который убил его товарищей? Или она не верно поняла слова Клещина?

— Как же так? — недоумевающе спросила она. — Вы останетесь и…

— Господин Бирич клянется, что защитит меня от контриков, — Клещин понизил голос и тихо шепнул Нине Георгиевне: — Это единственная надежда остаться в живых. Кто меня вывезет сейчас, на чем? Да замолчите вы!

Последние слова Клещина относились к Биричу который в исступлении кричал:

— Клянусь, клянусь! — Нина Георгиевна подумала, что, пожалуй, это не так уж и глупо. Она решила вначале укрыть и его в яранге Ульвургына, но теперь отказалась от этой мысли. Это было и сложно и опасно. К тому же, судя по всему, у Клещина опасное ранение, и она не сможет там, в яранге, оказать ему помощь. Но вслух сказала:

— Вы уйдете со мной, Иван Васильевич. Мы сейчас уедем с поста, нарты ждут нас! — Нина Георгиевна лгала, чтобы ввести в заблуждение Бирича, и это понял Клещин. Он хорошо знал, что никаких нарт сейчас в Ново-Мариинске достать невозможно. Нет их и у Нины Георгиевны. Где, кстати, она сама нашла убежище? Раз она ему не сказала, значит ему и, не нужно знать. Он отрицательно покачал, головой:

— Нет, я остаюсь. Я ранен, вы понимаете?.. Уходите!

— Прощайте! — Нина Георгиевна коснулась рукой руки Клещина. — Прощайте, Иван Васильевич!

Потом бросила на Бирича полный ненависти взгляд:

— Если хоть один волос упадет с головы Клещина… Тогда вам не жить. Не я — так другие!..

— Я клянусь… — Нина Георгиевна уже не слушала, что дальше говорил Бирич. Она, прижав к себе связку ревкомовских бумаг, побежала к выходу…

Ново-Мариинск точно обезлюдел, вымер. Над ним летела пурга, крутилась между домов, наступала со всех сторон снеговыми волнами, которые все вышей выше поднимались у стен, закрывали маленькие оконца и двери.

Ни Нина Георгиевна, ни Клещин, вышедший за ней через десяток минут, никого не встретили на улице и никем не были замечены. Пурга оберегала их. Она старательно заметала их следы.

Бирич все еще продолжал стоять с поднятыми руками, хотя Клещина уже не было в дверях и давно затих шум его шагов. Павел Георгиевич совсем обессилел. Он все еще не верил, что остался жив, что ревкомовцы не убили его. Почему? Биричу это казалось настолько неестественным и нелепым, что он заподозрил ловушку. Наверно, ревкомовцы спрятались в коридоре, и, когда он выйдет, они выстрелят ему прямо в лицо.

Бирич с трудом заставил себя опустить руки. Его все же что-то толкнуло к двери, хотелось проверить, действительно ли ревкомовцы ушли, оставили его. Он сделал два шага и в изнеможении опустился на стул. Ноги не держали Павла Георгиевича. По его лицу лился холодный пот. Он навалился грудью на стол и несколько минут сидел неподвижно. Взгляд его блуждал по комнате, и ему казалось, что все он видит точно впервые и замечает то, на что обычно не обращал внимания.

Сначала он смотрел на тяжелый из темного металла чернильный прибор, залепленный пятнами чернил. У подставки для карандашей, сделанной в виде распускающейся лилии, была надломлена ножка. Скользнув взглядом по комнате, он задержался на открытом сейфе. Во многих местах снаружи коричневая краска потрескалась и отлетела. На толстой дверце с блестящей никелированной ручкой, с внутренней стороны, виднелась зеленовато-красная фабричная марка, обведенная тонкой золотистой рамкой. Павел Георгиевич хорошо разглядел средневековый, с множеством башен замок на вершине холма. Затем взгляд Бирича скользнул по пустым полкам сейфа. Совсем недавно там лежали так необходимые ему документы, но сейчас он почему-то даже не ощутил горечи, была Только усталость.

Павел Георгиевич, упершись руками в стол, поднялся, подошел к сейфу, закрыл скрипнувшую дверцу и повернул торчавший в замочной скважине ключ. На кольце висело еще несколько ключей. Их Бирич убрал в карман, машинально дернул за ручку, проверяя, закрыт ли сейф, и медленно направился из кабинета.

Он был потрясен не только появлением ревкомовцев, не только тем, что остался жив, но их необыкновенным спокойствием, уверенностью, с какой они забрали бумаги и сообщили ему, что Клещин остается в Ново-Мариинске и за его сохранность отвечает он, Бирич. «Да как они смеют! Какая наглость! Их сейчас же схватят и пристрелят, как собак, стоит только мне крикнуть», — думал Бирич, но знал, что он не только не крикнет, но и будет оберегать Клещина. Почему? В благодарность за то, что ревкомовцы его не убили? Чепуха. Он бы, не задумываясь, немедленно уничтожил Клещина, если бы не новая, все крепнущая мысль о том, что этого большевика он должен взять под свою защиту. И чтобы об этом знали все! «Черт его знает, как все обернется, — думал Бирич. — Американцы могут исчезнуть неожиданно, а из Петропавловска или Владивостока так же неожиданно появятся большевики. И если я им попадусь в руки? К стенке сразу поставят. А тут будет козырь». Павел Георгиевич все больше и больше приходил к убеждению, что именно так и надо поступить. К нему возвращалось хорошее настроение. Правда, жаль, что из-под носа унесли документы ревкома, но черт с ними. Теперь они исчезнут надолго.

Бирич выглянул из дверей. Перед ревкомом было пустынно. Пурга уже стихала. Облегченно переводя дыхание, Павел Георгиевич спустился с крыльца.

Он зашел к Треневу. Тот встретил его подобострастно, преувеличенно восторженно:

— Павел Георгиевич! Милости прошу! Вы-то уже на ногах. Не то что мы, лежебоки. Русская лень. Вы же для всех нас пример, пример трудолюбия. Как говорится, кто рано встает, тому и бог дает.

Тренев суетился, всячески стараясь угодить Биричу. Теперь, после уничтожения ревкома, начнется дележка пирога, и, чтобы его не обошли, чтобы и ему перепал кусок пожирнее, надо заручиться поддержкой Бирича, и Тренев говорил, говорил, усаживая гостя на табурет.

— На бога надейся, а сам не плошай, — ответил поговоркой Бирич.

Тренев насторожился. Как понять Павла Георгиевича? Что это — намек на что-то? Тренев стоял перед Биричем чуть склонившись. Жирные волосы свисали вдоль щек, делая лицо Тренева еще более продолговатым, узким. На нем были написаны и угодливость и хищность. «Жаден, ох как жаден», — с неприязнью думал Бирич. Тренев показал на меховую, с белой опушкой жилетку, которая была на нем:

— А я вот собрался к вам. Не будет ли каких советов. Жизнь требует…

— Я с тем же к вам, — не дослушав хозяина дома, сказал Бирич. — На нас теперь ответственность за весь уезд. Порядок надо наводить. Справедливый порядок, по закону.

— Совершенно верно, совершенно верно, — закивал Тренев. — Вы же у нас…

— Соберите к обеду всех, кто с нами, — прервал его Бирич. — Общество изберет власть.

— Кого же в правление уезда думаете прочить? — спросил Тренев, надеясь, что сейчас будет названо его имя, но Бирич разочаровал его, пожав плечами:

— Вот сегодня и решим. Не возражаете, если в вашем доме соберемся?

— Пожалуйста, я буду рад, — Тренев широко развел руками. В эту минуту он ненавидел Бирича, но продолжал улыбаться, показывая свою готовность, услужливость. — Всех соберу.

Бирич направился домой с твердым убеждением и близко не подпускать Тренева к новому правлению уездом. У себя он застал Струкова, Учватова и американцев. Рули как ни в чем не бывало покуривал трубку, развалившись в любимом кресле Бирича. Кивнув Павлу Георгиевичу, он возобновил прерванный разговор со Струковым, который стоял перед ним, заложив руки в карманы галифе и неслышно покачиваясь с носков на пятки торбасов. Лицо Струкова было расстроенным, даже растерянным, но он внимательно слушал Рули.

— Колчак был обречен уже тогда, когда еще находился в Омске. Сейчас сами русские генералы не способны вернуть России прежний порядок. Но они этого не понимают. В России уже не может быть царь или диктатор. Здесь нужна республика нашего, американского типа. Вы должны научиться у нас и тогда…

— Пока мы будем у вас учиться, вся Россия станет красной! — крикнул Струков и вдруг, закрыв глаза рукой, простонал: — Партизаны во Владивостоке. Боже мой!.

— Я не ослышался? — Бирич вопросительно посмотрел на Рули. Американец указал мундштуком трубки на Учватова, потом на несколько листков радиограммных бланков, разбросанных по столу:

— Если верить этому мистеру и его аппаратуре. Я не думаю, чтобы мистер Учватов был сторонников или тайным агентом большевиков. Ха-ха-ха!

Рули показалось, что он сказал что-то смешное. Бирич схватил со стола бланки и быстро пробежал их глазами. Известия были ошеломляющие. Несколько дней Ново-Мариинск не имел связи с Владивостоком. Американские станции ничего особенного не передавали, и вдруг эти новости. Приморская земская управа объявила себя Временным правительством с вхождением в его состав коммунистов. Всеми военными силами командует Сергей Лазо. Перешла власть к Советам и в Благовещенске.

В комнате было тихо. Бирич медленно положил радиограммы на стол. Он был оглушен. Что же теперь делать? Бежать, бежать из Ново-Мариинска! Под ним словно дрогнула земля. Большевики овладели Владивостоком. Значит, с первым пароходом они будут здесь, и тогда придется отвечать за расстрел ревкома.

Бирич чувствовал себя в западне, которую сам же расставил. Его смятение, растерянность отразились на лице и были замечены Рули, который наблюдал за коммерсантом:

— Вы, кажется, расстроены, мистер Бирич?

— Я? Нет… хочу обдумать, — неловко отозвался Бирич. — Так все неожиданно…

— Все закономерно, — Рули постучал подошвой по полу. — Только нельзя терять под собой твердой земли. Будете крепко стоять на ней, ничего вам не страшно. Надо быть реалистом, а вы, русские, — романтики. Я хочу дать вам, несколько полезных советов.

— Я слушаю, — Бирич присел к столу. Американец незаметно показал глазами на Учватова. Начальник радиостанции, сидевший на краешке стула со сложенными на коленях руками, был весь внимание. Его тоже перепугали принятые сообщения.

Бирич понял Рули и сказал Учватову:

— Вы бы, Иван Захарович, надолго не оставляли радиостанцию. Могут быть экстренные сообщения. Прошу вас, следите, за всеми передачами.

— Хорошо-с, — Учватов нехотя встал. Бирич добавил, положив руку на бланки радиограмм:

— Об этих новостях никому ни слова!

— Что вы! — испугался Учватов. — Я только могу вам и господам нашим друзьям.

— Хорошо. Поступайте и дальше так же, — Бирич протянул руку Учватову. — Счастливо.

Когда начальник радиостанции вышел, Рули заговорил деловито и поучительно:

— События во Владивостоке обязывают нас несколько изменить тактику. Вы должны сейчас избрать здесь правление, которое бы по форме, внешне было близко или похоже на прежний ревком.

— Мы думали с господином Струковым об этом, — сказал Бирич. — Изберем сегодня Анадырский Совет…

— Который, я надеюсь, не надо будет расстреливать, — засмеялся Стайн, сидевший на диване и до сих пор не принимавший участия в разговоре. Усмехнулся и Рули, он одобрил услышанное:

— О! Совет! Это хорошо! Это солидная вывеска!

— Она будет походить на вывески многих банков, — снова вмешался Стайн. — Вносите ваши вклады — и вы окажетесь банкротами. Ха-ха-ха!

Бирич только сейчас увидел, что Сэм пьян, и брезгливо отвернулся. Рули коротко бросил Стайну:

— Замолчите!

Это был приказ, Сэм притих. Рули обратился к Струкову:

— Вы должны по-прежнему считаться большевиком. Сейчас это очень кстати! Кого предлагаете в Совет?

— Наверное, надо известных и уважаемых, — начал Струков. — Из коммерсантов и…

— Нет! — прервал его Рули. — Совет должен возглавить, — тут он иронически усмехнулся, — человек, который был с ревкомом, и это все знали, а стал нашим. Лучше из тех, у кого всегда здесь пустовато, — Рули похлопал себя по животу, — а хотелось бы набить, да еще за счет другого.

«Кого он имеет в виду?» — Обрадованный тем, что Рули не назвал его, Бирич быстро перебирал в памяти людей. Учватов? Нет, не то. Тренев? Этого надо подальше держать от себя. Он продаст в любую минуту. Это сволочь. Кого же? В комнате стояла тишина, и все молчали.

Струков был раздражен. Ему не понравилось предложение Рули. Дмитрий Дмитриевич уже не раз думал о том, что новое правление уезда должно состоять из сильных людей, которые бы смогли установить на всем полуострове твердый, почти военный порядок. И, как само собой разумеющееся, считал, что во главе правления должен быть он сам, ну а в помощники Струков наметил Бирича, Пчелинцева и Перепечко. Последнему, бедняге, не повезло. Струков равнодушно отнесся к смерти бывшего офицера. Она в нем не вызвала никаких переживаний. Дмитрию Дмитриевичу показалось, что его хотят оттеснить, преуменьшить его роль и заслуги в ликвидации ревкома. Он запальчиво начал:

— Я считаю, что управлять уездом сейчас…

— Должны мы, — перебив и продолжая его фразу, заговорил Рули. — Но в президентское кресло посадим того, кто выглядит розовым и не насторожит красный Владивосток.

Струков не мог не признать, что Рули прав, этот, понимая колчаковца, успокоил его, добавив с улыбкой:

— Вы остаетесь главнокомандующим военными силами, но в правительство входить не надо. Иногда популярность приносит вред.

— Председателем Совета я предлагаю Рыбина, — сказал Бирич. — Лучшей кандидатуры не найти.

— Рыбин? — Рули прикрыл глаза, почесал мундштуком верхнюю губу, вспоминая, о ком говорит Бирич. Потом кивнул: — Неплохо, очень неплохо! Рыбин вполне подойдет. Я надеюсь, что он красиво расписывается?

Струков и Бирич переглянулись. Они не понимали, что хотел сказать Рули. Рудольф улыбнулся:

— О, это чисто американское выражение. Президент должен красиво подписывать документы, которые ему предлагают. Это ведь очень утомительно, и остальное уже делают его помощники и советники.

Теперь расхохотались все. «Рыбин как раз для такого президента подходит», — с удовольствием и насмешкой думал Бирич.

— А главным советником у розового президента будете вы, — Рули мундштуком трубки, как пистолетом, нацелился в грудь Бирича. Павел Георгиевич смешался:

— Зачем же меня? Я думаю…

— Я уже думал и решил так! — бесцеремонно не выслушав Бирича, заявил Рули. — Вы будете хозяином. Ну и еще человека три себе подберите, которые бы понимали вас и не вызывали зависти у остальных.

«А главное — устраивали бы вас, мистер», — подумал Бирич и быстро прикинул, кого ввести в состав Совета.

…В доме Тренева — многолюдно, шумно, накурено. Многие были навеселе. Слышались возбужденные голоса. Темой разговора была смерть Бесекерского. Пожар, гибель в огне старого коммерсанта и его работников волновали собравшихся, кажется, больше, чем события, развернувшиеся накануне. Люди, точно сговорившись, старательно избегали вспоминать о расстреле ревкомовцев.

Не проспавшийся после вчерашней пьянки Щеглюк, первым наткнувшийся на уже присыпанные снегом обгорелые развалины дома Бесекерского, покачиваясь, бродил от группы К группе и заплетающимся языком говорил одно и то же:

— Исидор-то Осипович хотел погреться… и ух! — тут Щеглюк, потерявший где-то очки, закатывал близорукие глаза, вскидывал руки, и по его широкому лицу ползла пьяная ухмылка. — Поджарился, как куропатка! Хи-хи-хи!

Собравшиеся ждали Бирича. Тренев нервничал, часто поднимал полу мехового, расшитого цветным бисером жилета, доставал из маленького брючного кармана серебряные часы, бросал на них нетерпеливый взгляд и снова старательно прятал. Бирич запаздывал. Вместе с ним запаздывал Струков, Тренев понимал, что их задержка не случайна. В доме Бирича обсуждали состав уездного правления, и Тренева лихорадило — включат его или нет. Придут ли американцы?

Хлопнула входная дверь, и шум сразу стих, прекратились разговоры. Все смотрели на дверь. Только Щеглюк, похихикивая, продолжал бормотать:

— Хотел погреться и — ух! — поджарился, как куропатка…

Но на него не обращали внимания. Дверь распахнулась, и в нее ввалились Трифон и Толстая Катька. Молодой Бирич едва держался на ногах. Его глаза бессмысленно смотрели перед собой, но ничего не видели. Трифон цеплялся за Толстую Катьку. Она вырвала плечо из-под его руки и вдруг заорала весело, бесшабашно:

— Эх, голубчики мои! — И тут ее красное, жирное лицо перекосилось, и из глаз посыпались мелкие частые слезы. Она всхлипнула: — Собаки мертвяков грызут… А вы тут пьянствуете!

Она взметнула руки и, сжав огромные кулаки, ринулась на ближе всего стоявших к ней Сукрышева и Пчелинцева. Они едва успели расступиться, кабатчица, не устояв на ногах, рухнула на пьяного Щеглюка, и они оба оказались на полу.

Щеглюк закричал тонко, визгливо:

— Караул!

Катька мокрыми, раскисшими губами слюнявила лицо Щеглюка, который безуспешно пытался высвободиться из объятий и только мычал, а столпившиеся вокруг них люди хохотали. Они не слышали, как вошли Струков и Бирич. Павел Георгиевич наткнулся на Трифона, который, привалившись к стене, казалось, спал, уронив голову на грудь. Шапка с головы Трифона свалилась. Павел Георгиевич поднял ее, нахлобучил на голову сына и сильно тряхнул его за плечо:

— Трифон!

— А?.. — тот с трудом поднял голову и уставился на отца. Его глаза стали осмысленнее.

— Домой! — приказал с негодованием Бирич.

— Да-а… домой, — согласился Трифон. — Елена там… ждет… — губы его скривились, он тряхнул головой, точно стараясь привести мысли в порядок, и выбежал за дверь.

— Как бы глупостей не наделал, — сказал Струков. Бирич не успел ответить, к ним подскочил Тренев:

— Можно начинать?

— Да, — кивнул Бирич и направился к столу. Хохот потешавшихся над Толстой Катькой стих. Катьку выставили за дверь. Она, бухнув в нее ногой и сочно выругавшись, ушла.

— Господа, — Бирич скользнул взглядом по обросшим, красным, опухшим от пьянства лицам сообщников и подумал: «А маловато ведь нас. Вернутся охотники, растворимся, как соль в каше». Беспокойство и тревога не покидали Бирича, но он держал себя в руках. — Совершилось правое! Ревкомовцы, выдававшие себя за большевиков, оказались авантюристами и ворами. Они уничтожены как самозванцы. Сейчас мы должны избрать законную народную Власть Анадырского уезда и восстановить справедливость!

— Правильно! — закричал Щеглюк, и его поддержали все. — Верно, Павел Георгиевич! Сколько можно было терпеть? Всему есть конец! Спасибо Биричу, Струкову!

Люди кричали с преувеличенной горячностью. Они как бы хотели кому-то, а в первую очередь самим себе доказать, что правда на их стороне. Бирич понимал это, но Струков принимал все за чистую монету. Обычная трезвая оценка людей на этот раз изменила ему, и он с трудом скрывал самодовольную улыбку.

Павел Георгиевич не пытался прекратить шум. Он думал: «Пусть выкричатся. Покладистее будут». Бирич частенько поглядывал в сторону Рыбина, который держался позади всех тихо, незаметно и не кричал. «У него какой-то растерянный вид», — с неудовольствием отметил Павел Георгиевич и, как только установилась относительная тишина, сказал:

— Послушаем, господа, Струкова, который, как вам известно, тоже преследовался ревкомом за свои истинные большевистские убеждения.

«Разыгрываем спектакль», — усмехнулся внутренне Струков и, не поднимаясь со стула, заговорил:

— Нам надо избрать Анадырский уездный Совет, в который бы вошли представители от всех слоев населения Ново-Мариинска и были бы достойны нашего доверия.

— Почему Совет? — недовольно взмахнул рукой Пчелинцев.

— Это более совершенная форма правления. Она широко представительна и к тому же, господа, соответствует ситуации, — Струков сделал паузу, и ею воспользовался Сукрышев. Он провел по лысеющей голове ладонью, точно проверяя, на месте ли и гладко ли зачесаны редкие волосы, и спросил:

— Позвольте узнать-с, что это за ситуация?

Струков вкратце передал содержание радиограмм. Все притихли. На лицах отразилась тревога. Люди беспокойно посматривали друг на друга. Струков с презрением подумал: «Трусы» — и громко продолжал:

— Вот поэтому мы и создаем Совет, председателем которого избираем господина Рыбина.

Все обернулись к Рыбину, а он испуганно попятился назад, выставив перед собой руки:

— Нет, нет, не надо! Я не смогу!

Его черные глаза метались, а худое, с многодневной седоватой щетиной лицо посерело. Все на него смотрели, как на обреченного.

— Правильно! Его! Рыбина! — закричал Еремеев, и все обрадованно подхватили:

— Рыбина! Рыбина! Доверяем!

Секретарем Совета был избран Бирич, а его членами — Пчелинцев, Кочур и Чумаков. Чумаков носил большую светлую бороду. Она поднималась почти до самых глаз. Откуда он приехал, каково его прошлое — никто не знал, но Бирич приметил, что с переходом власти к ревкому Чумаков очень редко показывался в Ново-Мариинске. Он приходил с рыбалки только за покупками. Чумакова отличала хорошая военная выправка. Бирич полагал, что он — бывший белогвардейский офицер. Его и назвал Бирич вместо ранее намеченного Сукрышева. Чумаков спокойно отнесся к своему избранию, не испытав ни удовлетворения, ни раздражения. Чувствовалось, что ему это глубоко безразлично.

— Теперь, когда Совет избран, а вы, я вижу, довольны его составом, — не скрывая иронии, говорил Бирич, — Совет сообщит в Петропавловск о своем существовании и причинах своего появления, а также обсудит положение в уезде и решит, что нужно сделать в первую голову.

— Установить-с прежние цены-с! Прежние-с!

— Вытребовать долги!

— Оплатить уголь, который нас заставили бесплатно голопузым возить!

— Распределить поровну между коммерсантами все товары из государственных складов, поскольку у них нет хозяина, а то большевики приедут и все заберут!

Предложения, требования, обиды на ревком сыпались, как снег в пургу. Бирич с силой ударил кулаком по столу:

— Тихо! Галдите, как кайры на птичьем базаре! У кого есть просьбы или жалобы — пишите заявление в Совет. А сейчас я вот что хочу вам сказать. — Павел Георгиевич посмотрел на Струкова. Тот, как будто потеряв ко всему происходящему интерес, внимательно рассматривал свои маленькие руки. За время работы на копях они огрубели, ногти были обломаны. Бирич подумал: «Как ты отнесешься к моему подарочку?» — и, искоса следя за колчаковцем, сказал:

— В Ново-Мариинске остался в живых один член ревкома. Он только ранен.

— Кто? Где он? — посыпались вопросы. — Расстрелять его! Послать вдогонку за Мандриковым!

— Нет! — покрывая все голоса, возразил Бирич и увидел, что Струков, забыв о своих руках уставился на него. — Мы не убийцы и не террористы. Вчера мы наказали главных. Они этого заслужили. Один остался в живых. Его счастье.

— Расстрелять и его! — завопил Щеглюк, и снова у людей загорелись глаза, ожесточились лица. Ими овладела жажда убийства.

Бирич нахмурился.

— Неужели вы не понимаете, как для нас выгодно сохранить одному из членов ревкома жизнь? Мы, если понадобится, докажем, что расстреливали только тех, кто виноват, а не всех. К тому же этот человек был обманом втянут в ревком, служил для их грязных дел прикрытием. Мы все его знаем.

— Да кто же он? Назови! — потребовали участники собрания уже более спокойно. Их первый порыв расправиться с уцелевшим ревкомовцем сменился любопытством, и к тому же доводы Бирича звучали очень убедительно.

— Клещин! — назвал фамилию ревкомовца Бирич.

— А-а! Босяк! Голодранец! — раздались разочарованные голоса. — Ну, черт с ним!

— Мы, конечно, будем следить за ним, — пообещал Бирич, — и в случае чего — я сам его поставлю к стенке.

Клещина решено было не трогать. На этом собрание закрылось и все разошлись, за исключением членов Совета и хозяина дома. Бирич сказал Треневу:

— Ты уж извини нас, Иван Иванович, но Совету придется у тебя собираться. В правлении окна выбиты. У меня дома гостей полно, у Пчелинцева тесновато…

Тренев с радостью согласился. Доверие Бирича чего-нибудь да стоило.

Павел Георгиевич достал из кармана небольшой листок бумаги, развернул его и обратился к членам Совета.

— Мы должны сообщить Совету Народных Комиссаров о том, что создан Анадырский уездный Совет.

— Кому? Правительству? — испуганно спросил Кочур.

Остальные с нескрываемым удивлением смотрели на Бирича. Рыбин ссутулился еще больше, точно ему на плечи легла невидимая, но огромная тяжесть. Кочур приоткрыл рот и шумно дышал. Чумаков сидел, сжав бороду в кулаке.

— Я тут приготовил радиограмму, — развернул Бирич лист бумаги…

Глава вторая

1

Колдуэлл стоял у окна и, отодвинув тяжелую портьеру, смотрел на Светланскую. Узкая главная улица Владивостока походила на весеннюю реку, когда по ней идет бурный ледоход. Она была запружена народом. Снова, как и две недели назад, мимо здания американского консульства шли партизаны. С тротуаров на них смотрели сотни людей. Одни, хорошо, богато одетые, враждебно молчали, другие, одетые попроще, радостно махали руками, что-то кричали.

Консул, недавно обнаруживший у себя дальнозоркость, отчетливо видел алые полосы на шапках и папахах всевозможных фасонов и красные банты на груди партизан. Они шли нестройно, плохо соблюдая равнение шеренг и дистанцию между ними.

Только что из штаба генерала Грэвса консулу сообщили, что новый партизанский отряд, вступивший в город, разместится в казармах на Эгершельде.

«Дикая, анархистская, азиатская толпа», — с презрением думал Колдуэлл о партизанах, и его полные губы то и дело кривились в насмешливой улыбке. Рваные, кое-где прожженные шинели, полушубки, потертые пальто и тужурки на проходивших партизанах вызывали у консула презрение. Моментами ему казалось, что он смотрит спектакль, поставленный изобретательными режиссером и художником. Только на сцене можно увидеть такое фантастически убогое и разношерстное обмундирование и вооружение. «Толпа, взбесившаяся толпа», — повторял про себя консул. Он увидел верблюда, который спокойно, даже с какой-то величавостью двигался среди колонны. На верблюде сидел партизан, а перед ним был укреплен пулемет. Колдуэлл расхохотался, но тут же замолк, и его полное, холеное лицо стало мрачным, а губы сжались, и вокруг них залегли резкие складки, говорившие о жестокости и твердости характера.

Над Владивостоком плыли низкие серые облака, готовые вот-вот разразиться снегом. Холодный, пронизывающий норд-ост развевал красные знамена над партизанскими отрядами.

Удивительно, что от этих плохо вооруженных оборванцев в спешке, в панике бежала хорошо одетая, сытая и отлично вооруженная армия генерала Розанова. Пароходы покидали Владивосток с набитыми людьми трюмами. Коридоры, палубы — все было занято. Белогвардейцы даже забирались в спасательные шлюпки, которые висели над палубами. А на причалах оставались горы оружия, того самого оружия, которое совсем недавно было доставлено из Америки, доставлено спешно по его, Колдуэлла, настойчивому требованию.

«А ведь скоро, может быть не так поспешно, придется и нашим войскам грузиться на пароходы», — с горечью и бессильной Злобой подумал Колдуэлл и посмотрел на бухту. Многих транспортных судов не было, на них ушли колчаковцы. Но глаз радовали мрачно-серые громады крейсеров и миноносцев. Они стояли и у стенок, и на рейде, среди взломанного льда. Корабли угрожающе нацелились на город орудиями. Даже они не остановили партизан.

Колдуэлл опустил портьеру и, подойдя к большому письменному столу, рассеянно постучал пальцем по толстому стеклу. Да, скоро начнется эвакуация американского экспедиционного корпуса. Еще в декабре 1919 года правительство Америки вынуждено было принять решение о выводе своих войск из России. Главная причина этого — разгром большевиками Колчака.

Консул бросил взгляд на настольный календарь. Было 13 февраля 1920 года. Осталось полтора месяца до завершения эвакуации. Колдуэлл грузно опустился в кресло и подвинул к себе папку со свежей почтой, которую полчаса назад внес секретарь. Колдуэлл открыл папку и увидел яркую обложку свежего, 28-го номера журнала «Soviet Russia». Он не любил это издание, считал, что оно инспирируется большевиками и подрывает американскую здоровую политику. Консул уже хотел отложить журнал, но заметил, что одна из страниц заложена полоской бумаги с красной пометкой. Это референт по печати обращал внимание консула на важные, по его мнению, материалы. Колдуэлл открыл журнал по закладке и увидел, что один абзац отчеркнут красным карандашом. Шрифт был мелкий, и строчки сливались. Колдуэлл надел очки и прочитал:

«Когда американские солдаты прибыли в Сибирь, Они понятия не имели о положении вещей. Они не знали, что являются орудием бюрократов для уничтожения революции. Они думали, что большевики — немецкие агенты, и были готовы сражаться с ними. Скоро, однако, они увидели, что дело обстоит не так, что в Красной Армии нет немцев, а состоит она из сибирских рабочих и крестьян. Они перестали верить в свое правительство».

Колдуэлл не стал читать дальше. Он в раздражении захлопнул Журнал и кинул его в сторону. И такое печатают в Штатах! Нет, дальше терпеть это невозможно. Он напишет о своем отношении к журналу в Штаты.

Консул с мрачным выражением лица взял из папки два соединенных скрепкой листа и прочитал гриф:

«Радио. Секретно». «Опять какие-нибудь рекомендации, советы Вашингтона, — подумал Колдуэлл с раздражением. — Что они могут изменить, если мы уходим отсюда и все, чего добились, передаем японцам?» Все же надо было ознакомиться с радиограммой, которую он держал в руках. Но в это время в кабинет вошел секретарь:

— Полковник Фондерат! Просит принять его!

Колдуэлл уставился на секретаря. Ему показалось, что секретарь оговорился или сам Колдуэлл ослышался.

— Кто?

— Полковник Фондерат, — повторил секретарь.

Консул был в недоумении. Что за нелепица? Ведь сам Колдуэлл провожал начальника розановской контрразведки на последний пароход, уходивший из Владивостока накануне вступления партизан. И сейчас Фондерат должен находиться в Японии или же быть на пути в Америку, а никак не в его приемной. Очевидно, секретарь что-то напутал. Колдуэлл решил позднее сделать ему выговор за невнимательность и сухо сказал:

— Пригласите.

Колдуэлл был уверен, что в кабинет войдет незнакомый человек, но, как только посетитель переступил порог, Колдуэлл, резко отодвинув от себя папку, подался грудью вперед. Консул едва верил своим глазам. Перед ним стоял Фондерат в штатском черном костюме, лицо бледное, с глубоко запавшими, настороженно смотрящими из-за стекол пенсне глазами.

— Вы?! — изумлению Колдуэлла не было границ. Он поднимался с кресла, не сводя взгляда с приближающегося полковника. Странно выглядел контрразведчик в штатском костюме, который делал Фондерата маленьким, невзрачным. Колчаковец сильно похудел, казался измученным, точно перенес тяжелые лишения.

— Да, это я, — Фондерат чуть нагнул голову, показывая большую лысину, и невесело пошутил: — Не пугайтесь. Это не призрак, не тень моя, я сам.

— Крайне удивлен, — признался консул. — Как вы оказались во Владивостоке?

Колдуэлл жестом пригласил Фондерата к маленькому столику, уставленному бутылками, и, выбрав среди них коньяк, наполнил рюмки. Они молча выпили. Потом вернулись к письменному столу и сели в глубокие кожаные кресла. Колдуэлл взял сигару из ярко-красного с золотисто-зелеными узорами ящика и подвинул его к Фондерату:

— Что же произошло?

Консул увидел, как дрогнула рука Фондерата, бравшая сигару. Пальцы полковника так сдавили ее, что она переломилась. Фондерат не стал брать другую и, откинувшись на спинку кресла, резким движением сорвал с переносицы пенсне. Колдуэлл увидел, какой ненавистью и бессильной злобой горели глаза полковника.

— Мало мы их уничтожили! — негромко, с едва сдерживаемым бешенством произнес Фондерат. — Мы слишком были гуманны, а их надо было расстреливать, расстреливать…

У него прервалось дыхание. Колдуэлл терпеливо ждал. Полковник обтер вспотевший лоб и, покручивая в пальцах пенсне, заговорил более сдержанно:

— Мы оказались доверчивыми ротозеями. Ночью большевики-матросы изменили курс судна, и наш пароход, вместо того чтобы идти в Японию, повернул назад. Никто, кроме команды, которая вся состояла из коммунистов, не знал, что мы возвращаемся. Моряки покинули пароход на шлюпках, когда наши часовые спали. Сильный толчок, скрежет рвущегося металла и панические крики разбудили меня. Я выскочил из каюты на палубу. Пароход, врезавшись со всего хода в береговые рифы, стоял с большим креном. Из команды судна никого не осталось, кроме капитана и его второго помощника. Я их там же на мостике пристрелил.

— Где большевики выбросили пароход? — спросил Колдуэлл.

— В районе бухты Валентин, — Фондерат потянулся за сигарой и, пыхнув дымком, продолжал рассказ: — На пароходе было около семисот солдат и офицеров. Пароход начал оседать на корму. В пробоины хлынула забортная вода. Надо было покидать судно. В это время кто-то крикнул, что вот-вот могут взорваться котлы… — Фондерат криво усмехнулся. — Люди хуже скотов. Давили друг друга, дрались, стреляли… Не все выбрались на берег. Одни погибли в давке, другие утонули, третьи, не успевшие покинуть пароход, оказались жертвами взрыва котлов, оставившего от парохода груду железа. Мы оказались в районе, который давно контролируют партизаны. Пришлось разбиться на мелкие группы и разойтись. Я с несколькими офицерами добрался до Владивостока. Здесь легче исчезнуть, скрыться, и вот я у вас.

«Какого же черта тебе от меня надо? — подумал враждебно Колдуэлл. — Ты пешка, вышедшая из игры». Консулу Фондерат был в тягость, и Колдуэлл искал предлог, чтобы скорее от него избавиться. В кабинете стало тихо. Только было слышно, как отсчитывали время часы да за двойными окнами с толстым зеркальным стеклом глухо раздавались крики и топот множества ног по гранитной брусчатке мостовой.

«Заявиться ко мне сейчас — просто не по-джентльменски, — рассуждал Колдуэлл. — Я сделал для него все, что мог. Кто же виноват, что большевики-матросы оказались хитрее колчаковцев?» Можно будет приятелям в Штатах рассказать неплохой анекдот о том, как простые моряки обвели начальника контрразведки и выбросили его с пароходом на берег.

Наконец Фондерат не выдержал молчания и срывающимся голосом произнес:

— Я не могу оставаться во Владивостоке долго. Большевики хорошо знают меня… — он оборвал себя и посмотрел на окна. Колдуэлл понимал, что полковник имеет в виду, но Фондерат все же решил пояснить: — Меня могут схватить.

— Возможно, — согласился Колдуэлл.

— Я прошу отправить меня на один из ваших кораблей, — торопливо, с мольбой и почти с отчаянием просил Фондерат. — Я же так много вам помогал, делал все, что вы просили и…

— Это был ваш долг и ваша плата за нашу помощь, — жестко напомнил Колдуэлл. — Вы нам столько должны, что едва ли когда-нибудь расплатитесь.

— Мы еще вернемся в Россию и освободим ее! — воскликнул Фондерат. — Вы увидите… мы еще будем нужны…

«Истерик, — пренебрежительно подумал Колдуэлл. — А впрочем, он кое в чем прав. И он и другие колчаковцы могут еще нам пригодиться. Для будущего. Из них выйдут неплохие разведчики; которым намного легче будет работать в России, чем любому американцу». Консул видел, как нервничал Фондерат. Он то снимал пенсне, то снова водружал его на переносицу. Колдуэлл, многозначительно подчеркивая свою доброжелательность, участливо проговорил:

— Хорошо. Я рискую и даже нарушаю права дипломата, но я помогу вам. Завтра вас в моем автомобиле доставят к трапу американского парохода «Атту» и вы окажетесь в безопасности, впрочем, как и сейчас, находясь здесь под флагом Штатов.

— Благодарю, — Фондерат с облегчением вздохнул. Он не скрывал своей радости. — Я не останусь в долгу. — Он даже нашел в себе силы улыбнуться. — Как говорит русская пословица: «Долг платежом красен».

— Отличная пословица, — Колдуэлл встал, давая понять, что их беседа окончена. Да и о чем еще можно было говорить с Фондератом, который пуст, как выеденное яйцо. Еще перед бегством колчаковцев из Владивостока Фондерат передал ему списки всех своих агентов, которые оставались и в городе и по всему Дальнему Востоку, передал их досье и сейчас быть чем-либо полезным Колдуэллу не мог.

Фондерат был обижен тем, что у консула исчезло желание продолжать беседу. Он с обидой и злостью подумал: «Конечно, теперь я для него пустышка».

— Вы останетесь в консульстве, — Колдуэлл звонком вызвал секретаря и отдал распоряжение устроить Фондерата. Когда они вышли, консул нехотя вернулся за письменный стол и снова взял в руки радиограмму. Она была от Томаса из Американского легиона.

Томас сообщал, что в Ново-Мариинске произошел переворот и ревком уничтожен, власть перешла к Совету, который создан под контролем офицеров легиона. В перевороте активное участие принимал агент Фондерата — офицер Струков.

К консулу вернулось хорошее настроение. Он снова перечитал радиограмму и задумался над последней частью. Томас просил точно информировать, какое можно ожидать противодействие новому Анадырскому Совету со стороны Временного Приморского правительства, учитывая в нем наличие большевиков, а также просил, если возможно, направить на Чукотку: для усиления нового Совета энергичных и верных дружбе с Америкой русских людей.

«Значит, Чукотский полуостров по-прежнему в наших планах», — рассуждал Колдуэлл. Он видел, что ему представлялась возможность проявить себя. За одним лишь названием «Чукотский полуостров» ему виделись горы прекрасных мехов, золото, деньги. Надо сделать все, чтобы его роль в освобождении Анадырского уезда от большевиков и создании там своего, маленького правительства, которое попросит покровительства и помощи Штатов, была как можно значительнее.

Кого же послать? Консул задумался. Просьба Томаса несколько запоздала. Если бы она пришла до эвакуации из Владивостока колчаковцев, то выполнить ее было бы легко. Фондерат! Вот кого он сделает своим человеком на Чукотке. Лучшей кандидатуры не найдешь. Фондерат сейчас в растерянности. Неизвестно, что его еще ждет в будущем. А тут Колдуэлл предложит ему очень заманчивые перспективы.

Колдуэлл приказал пригласить Фондерата. Полковник в это время без пиджака, который он сбросил, как только оказался в отведенной для него небольшой полуподвальной комнате с маленьким оконцем, выходившим в глухой двор, сидел за столом, закрыв лицо руками. Он был в отчаянии. Холодный прием у Колдуэлла показывал, что американцы потеряли к нему какой-либо интерес и теперь он для них только досадная обуза. А с каким нежеланием, даже не скрывая этого, консул согласился помочь ему тайно уехать из Владивостока, скрыться на американском пароходе. Фондерат был унижен еще и тем, что его поместили в каморку, в которой, видно, никто не жил. Фондерат отнял руки от лица, взял пенсне, лежавшее на столе, — и, надев его, снова осмотрел комнату. На давно не беленных стенах и низком сводчатом потолке расползались большие пятна сырости. Воздух в каморке затхлый. Обшарпанный шкаф с потемневшим и перечеркнутым трещиной зеркалом, старомодный комод, в котором не хватало одного ящика и на его месте зияла дыра, простая кровать с облупившейся голубой эмалью, два скрипучих стула и стол, покрытый несвежей скатертью, составляли все убранство комнаты. Это было старье, хлам, который сохранялся лишь только потому, что о комнатке, видимо, вообще забыли.

Таким же старым, никому не нужным чувствовал себя и Фондерат. Этот подвал — последняя капля унижения. Полковник вяло подумал о том, что есть один верный и быстрый выход из положения. Рука Фондерата легла на брючный карман, сжала револьвер и тут же бессильно соскользнула, повисла. Фондерат признался — себе, что у него не хватит воли нажать на спусковой крючок.

И тут Фондерату все окружающее стало безразличным, отошло куда-то на задний план, а взамен подступало, становилось все требовательнее знакомое, волнующее и в то же время доставляющее сильные мучения желание… Фондерат слабел. Ему становилось трудно дышать. Он потянулся к соседнему стулу, на котором висел пиджак, схватил его плохо слушающимися пальцами и потянул к себе. Стул с грохотом опрокинулся. Фондерат словно не заметил этого. Он с трудом, точно пиджак был необыкновенно тяжелым, положил его на колени, достал из внутреннего кармана коробочку и, торопясь, будто опасаясь, что у него ее кто-то отберет, открыл. Глаза Фондерата расширились, и он, низко нагнувшись, поддел, ногтем большого пальца из коробочки немного белого порошка и жадно втянул его широко раздувшимися ноздрями.

Несколько минут Фондерат сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Бледное лицо с запавшими щеками стало розоветь, он задышал ровнее, спокойнее и наконец, открыв глаза, выпрямился. К нему возвратилась энергия. Он встал и заходил по комнатушке, Фондерату нестерпимо захотелось двигаться, что-то делать. Он поднял с пола пиджак, отряхнул его и надел; поставил на место стул, аккуратно закрыл коробочку с кокаином и бережно спрятал ее в карман. Затем он оглядел комнату и шагнул к окну, но, кроме пустынного, замощенного булыжником двора, он ничего не увидел и в раздражении ударил кулаком по сырому бетонному подоконнику, Фондерату хотелось выбежать из своего убежища, оказаться на улице и стрелять, стрелять в проходящих по улице оборванцев, стрелять в их красные полосы на шапках и папахах, в банты на груди. Фондерат на мгновение увидел перед собой человека, у которого по черной медвежьей папахе и по грязному полушубку льются струи крови, и человек, выронив из рук винтовку, падает на него. Фондерат, вскрикнув, отпрянул от окна, и видение исчезло.

Полковник взглянул на дверь. Он уже был во власти другой мысли. Сейчас ему хотелось выскочить из комнаты, взбежать на второй этаж, ворваться в кабинет консула и, направив на Колдуэлла револьвер, потребовать немедленно отправить его на пароход. А если консул откажет, то выстрелить в его полное, холеное лицо… Тут дверь открылась, и полковник испуганно вздрогнул. Он увидел секретаря консула. Колдуэлл приглашает полковника? Зачем? Секретарь не знает. Фондерат нерешительно двинулся за секретарем; настороженно поглядывая по сторонам. У него появилось нелепое подозрение: «Колдуэлл узнал, о чем я думал сейчас, и хочет меня выдать партизанам». Фондерат сунул руку в карман и сжал револьвер. Нет, он никому не дастся в руки. Он будет отстреливаться и, конечно, прихлопнет и Колдуэлла.

Фондерат, готовый к схватке, переступил порог кабинета консула. Стремительно обшарив кабинет взглядом, он облегченно опустил плечи, вынул руку из кармана. Колдуэлл, не поднимаясь из кресла, помахал какими-то бумагами.

— Есть хорошие вести! Ваш протеже великолепно оправдал себя.

Фондерат не понимал, о нем говорит Колдуэлл. Консул пояснил:

— В Ново-Мариинске свергнут большевистский ревком. Там создана новая власть. В перевороте не последнюю роль сыграл ваш… как его… — тут консул взглянул в бумаги, — как его… вот… Струкофф…

Только теперь Фондерат понял, чем так обрадован американец, и с обидой вспомнил, как консул ругал его, когда в том же Ново-Мариинске большевики свергли Громова. Что же сейчас Колдуэлл хочет от него?

— Там, на Севере, нужна твердая рука, чтобы никаких неожиданностей не могло произойти. Я хочу просить вас, дорогой полковник, выехать в Ново-Мариинск и там контролировать порядок.

— Мне ехать в Ново-Мариинск? — переспросил Фондерат. Предложение Колдуэлла было слишком внезапным. Консул недовольно нахмурился:

— Вы что, не согласны? Или же боитесь?

— Я готов, — выпрямился и щелкнул каблуками Фондерат.

Колдуэлл оказался около него и, сияющий, довольный, увлек полковника к столику с бутылками:

— За наши успехи на Севере, дорогой полковник.

Они выпили, и Колдуэлл, усаживая Фондерата против себя в кресло, превратившись в делового человека, наставительно заговорил:

— Вам, дорогой полковник, доверяется очень, очень большое и важное дело. Вы, конечно, перед отъездом в Анадырский уезд побываете в Номе у командора Томаса, получите его инструкции и будете регулярно его информировать о положении на полуострове, хотя с вами также будут, очевидно, сотрудничать офицеры Американского легиона. Но они не русские, и это, конечно, осложняет их миссию. Я бы хотел и даже прошу вас настоятельно, точно так же информировать и меня, но об этом никто не должен знать…

«Я должен быть твоим осведомителем», — думал Фондерат, но — это не задело, не обидело его. Возможность оказаться на Чукотском полуострове обрадовала его, подняла настроение и даже вселила в Фондерата надежды. Все же он будет на русской земле, и снова ему будут подчиняться люди. Теперь он не позволит себе сентиментальничать, а будет с врагами жесток, беспощаден, и его имя все будут произносить с трепетом. Фондерату уже не терпелось быстрее оказаться на Чукотке, взяться за дело. Он снова нужен! Полковник уже простил консулу холодный прием и был готов благодарить Колдуэлла. О, консул может быть уверен и спокоен. Он, Фондерат, блестяще оправдает его надежды. Ну, и конечно, не забудет и себя. Его семья, его родные и близкие, которых он предусмотрительно заранее отправил из Владивостока в Японию, скоро получат посылки с мехами. Он заставит и Усташкина-Струкова на себя работать. Чукотский полуостров далеко, и большевики не скоро туда доберутся, а может быть, Америка вообще возьмет этот край под свое покровительство. Картины, одна радужнее другой, рисовались Фондерату. Он так размечтался, что перестал слушать Колдуэлла. Но тот вернул его к действительности:

— Вы снова в седле, дорогой полковник. И коня мы даем вам отличного. Только крепко держите повод.

«Конь-то из русской конюшни», — подумал Фондерат и спросил:

— Что я могу для вас там сделать?

— А вот об этом сейчас и поговорим.

…Поздно вечером большой черный автомобиль, на радиаторе которого развевался маленький звездно-полосатый флажок, промчался по Владивостоку, влетел в порт и, шурша покрышками по каменным причалам, остановился у трапа, ведущего на пароход «Атту». У трапа на пристани стоял американский часовой. Из автомобиля вышел Колдуэлл. К нему навстречу быстро спустился капитан. Они обменялись несколькими фразами, и тогда Колдуэлл постучал рукой по стеклу автомобильной дверцы:

— Прошу, полковник!

Дверца отворилась, и вышел Фондерат. Воротник его пальто был поднят, а шляпа низко надвинута на лоб, почти до самого пенсне. Полковник сразу же ринулся к трапу и, обогнав консула и капитана, взбежал на палубу парохода.

Через полчаса Колдуэлл возвратился к себе в консульство.

…Товарищ Роман, глубоко засунув руки в карманы пальто, медленно шел по Светланской улице. Наступила ночь, но здесь, на главной магистрали города, ее как будто не замечали. Текла напористая, беспокойная, шумная река прохожих. Вокруг звучала пестрая смесь языков. До Романа долетали французские и японские, греческие и английские, чешские и испанские слова.

Товарища Романа задевали прохожие, толкали. Одни извинялись, другие, не обращая внимания, шли дальше, шаркая подошвами по холодным гранитным плитам тротуара. Проносились с наигранно лихими выкриками и свистом извозчики, крякали клаксонами автомобили, из окон ресторанов и кафе-шантанов лилась музыка.

С бухты тянул холодный ветер. От него стыло лицо. Только недавно товарищ Роман сбрил теперь ненужную острую, клинышком, бородку и залихватски, по-приказчичьи, закрученные усы, которые носил для конспирации. И подпольную партийную кличку «товарищ Роман» по праву заменило подлинное имя: Алексей Яковлевич Касьянов. Но по старой привычке члена Дальневосточного областного комитета РКП(б) друзья по работе продолжали звать товарищем Романом.

Он, чуть выставив вперед левое плечо, пробил себе дорогу в густом потоке людей, вышел к ресторану Кокина и достал пачку папирос. Ему очень хотелось курить. Первую спичку, едва она успела вспыхнуть, загасил порыв ветра, ворвавшийся с противоположной стороны улицы из-за ярко освещенного дома губернатора, где теперь помещался областной комитет партии. Прикурив от второй спички, Алексей Яковлевич жадно затянулся и сразу почувствовал, как отступает усталость. Он подошел к краю тротуара, ожидая, когда можно будет перейти улицу, но поток экипажей, автомобилей, красных дребезжащих трамвайчиков не прекращался.

По краю мостовой, чуть не задев Алексея Яковлевича, прошел американский патруль. Долговязые, на голову выше всех, парни в коротких шинелях шли вразвалку, насвистывая что-то веселое, задорное. За ними, отстав шагов на десять, молча, насторожен-! но поглядывая по сторонам и крепко держась за ремни закинутых за плечи винтовок, проследовал патруль партизан. Пятеро бойцов, одетых в одинаковые папахи и полушубки, шли, тесно прижавшись друг к другу плечами. «Специально приоделись», — безошибочно определил Алексей Яковлевич, и у него стало тепло на сердце. Ему захотелось остановить бойцов, пожать им руки, поблагодарить. Сказать что-то хорошее. Он от волнения стал чаще затягиваться. Как хорошо понимал Касьянов этих незнакомых ему лично людей. Они взяли у товарищей лучшие папахи и полушубки, чтобы выглядеть рядом с иностранцами не хуже, поддержать авторитет своей народной армии. Но он видел, что партизаны чувствовали себя не совсем уверенно, спокойно, и снова его потянуло к ним, чтобы сказать: «Смелее, товарищи, смелее. Это же ваш город, и вы здесь хозяева».

Партизанский патруль приближался к Касьянову.

Алексей Яковлевич заметил, что ближний к нему боец всматривается в его лицо. «Наверное, за буржуя принял», — подумал Касьянов, вспомнив о меховом воротнике своего пальто и каракулевой, пирожком, шапке.

Патруль вошел в полосу света, падавшего из окна ресторана, и Касьянов встретился взглядом с партизаном. Это был молодой парень с волевым лицом рабочего. В крепко сжатых губах, в нахмуренных бровях читалось напряженное упорство. Молодой партизан о чем-то думал и искал ответа, но не мог найти его и время от времени с недоумением оглядывался вокруг. Касьянов понимал его удивление. Белогвардейцы бежали из Владивостока. Выходит, что партизаны одержали победу и стали хозяевами города, всего края, но почему же здесь иностранные войска, почему расхаживают патрули интервентов, почему в залитых светом ресторанах кутят какие-то подозрительные люди и их нельзя взять за шиворот, встряхнуть, узнать, кто же они такие?

«Знаю, что у тебя на душе, браток, — молча обращался Касьянов к партизану, который миновал его. — Потерпи малость. Все сложно, очень сложно, и нам надо быть очень осторожными и терпеливыми, выдержанными, чтобы окончательно стать победителями».

Касьянов, бросив через дорогу взгляд на ярко освещенные окна здания, где находился обком, подумал, что ему уже пора быть там. Надо просмотреть последние донесения, сообщения. В обкоме ждали известия о занятии Хабаровска экспедиционным отрядом Временного правительства Приморской областной земской управы и партизанскими отрядами Хабаровского района. Еще три дня назад, 13 февраля, из Хабаровска бежал Калмыков со своим отрядом. Он захватил 36 пудов золота и ушел на китайскую территорию, предварительно расстреляв сорок человек из своего отряда и семь человек из «Вагона смерти». Сейчас в Хабаровске власть по существу принадлежит штабу находящихся там японских войск.

«Сложная обстановка», — думал Касьянов. Он перешел улицу, но не свернул в подъезд обкома, где у непрерывно открывающихся дверей стояло двое часовых-партизан.

Касьянов решил еще немного побыть на свежем воздухе. После расширенного заседания Центрального бюро профсоюзов у него побаливала голова, и он сразу же после заседания ушел, чтобы побыть одному, отдохнуть и подумать. Заседание прошло хорошо, хотя и затянулось. Все шестьдесят пять представителей от тридцати семи профсоюзов единогласно решили, «считая пока невозможным немедленное восстановление власти Советов, поддержать власть Приморской земской управы при условии проведения ею политики ликвидации интервенции на Дальнем Востоке и осуществления задач объединения с Советской Россией». Касьянов точно, слово в слово, помнил текст постановления. Он сам редактировал его. Алексей Яковлевич вздохнул. Он уже со счета сбился, сколько подобных решений ему пришлось и составлять, и за них агитировать, и голосовать.

Касьянову вспомнились события последних недель.

Накануне занятия Владивостока партизанами обком партии обратился с воззванием к чехословацким солдатам не поддаваться на возможную провокацию японского командования, пытающегося поддержать остатки колчаковщины, и соблюдать нейтралитет во время переворота.

Вооруженные столкновения были предотвращены, и Владивосток, как и Никольск-Уссурийск, был занят без кровопролития. В Благовещенске и Зее земство передало власть временным исполкомам Совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов.

Касьянов дошел до серого гранитного обелиска — памятника Геннадию Невельскому, поднимавшегося на высоком обрывистом берегу бухты Золотой Рог. Внизу, у самой бухты, стояли пакгаузы и между ними бежали рельсы железнодорожной ветки до Дальзавода. Алексей Яковлевич любил бывать здесь, смотреть на корабли, вспоминать свою морскую службу, с которой расстался, по-видимому, навсегда. Касьянов стоял у низенького заборчика, ограждающего площадку вокруг памятника, и смотрел на бухту. Густой мрак просверлили огни военных кораблей и транспортов интервентов. Судов не было видно в темноте, но по огням Касьянов безошибочно отыскал японский и американские крейсеры, миноносцы. Из-за мыса Голдобина показались движущиеся огоньки. Какой-то новый транспорт входил в бухту.

«Наверное, опять японский, с войсками», — с беспокойством и негодованием подумал Касьянов. В последние дни из Японии пришло несколько пароходов с кавалерийскими и артиллерийскими частями.

«Да, японское командование торопится заранее обеспечить замену американским войскам, — размышлял Касьянов. — В начале оккупации как будто соперничали из-за влияния на нашей земле. Но ворон ворону глаз не выклюет».

Коммунистам Владивостока было хорошо известно, что, сообщая 30 января о решении вывести свои войска из Сибири, американское правительство в то же время заявило японскому правительству, что оно «не собирается противодействовать мерам, какие японское правительство найдет нужными для достижения тех целей, во имя которых американское и японское правительства стали сотрудничать в Сибири», что американцы благословляют японского партнера на борьбу против Советов.

Касьянов почувствовал, что продрог. Он снова закурил, чтобы хоть немного отвлечься от беспокойных, тревожных мыслей, но это ему не удалось. Папироска не принесла обычного удовлетворения, а показалась горькой, как и мысли о будущем. В обкоме понимали, что американцы и японцы так просто не смирятся с поражением колчаковщины и предпримут все возможное, чтобы задержаться и желательно навсегда, в этом богатейшем северном крае. Борьба с ними еще предстоит упорная, тяжелая и потребует много жертв.

В обком Касьянов возвращался все той же шумной, многоголосой улицей. В ее жизни проступало что-то лихорадочное, нервозное и испуганно-поспешное. С наступлением темноты с главной улицы почти совершенно исчезал рабочий люд, те, кто приветствовал партизан, а появлялись те, кому мрак нравился больше дневного света.

Алексей Яковлевич подошел к обкому в тот момент, когда мимо него промчался длинный черный, с высоким кузовом автомобиль американского консула, хорошо знакомый горожанам. «Не сидится на месте, — с Иронией подумал Касьянов о консуле, — все продолжает суетиться, плести свои сети».

Алексей Яковлевич предъявил часовому документ, открыл тяжелые двери со стеклом, забранным медной фигурной решеткой, и оказался в небольшом вестибюле. Здесь, как все эти дни и ночи после изгнания колчаковцев и выхода обкома партии из подполья, было многолюдно, накурено. Рабочие в промасленной одежде, моряки и солдаты с сорванными с плеч погонами и яркими бантами на бушлатах и шинелях, портовые грузчики, железнодорожники оживленно разговаривали, спорили, рассматривали какие-то бумаги и то исчезали в комнатах, то снова появлялись, терпеливо ждали своей очереди у телефона. Много было срочных дел у представителей партийных, общественных организаций, и обкому не хватало дня, чтобы всех выслушать, обсудить все неотложные, вопросы.

«Что-то сегодня особенно много людей, — определил Касьянов, пробираясь к своему кабинету. — Ночка будет горячая. Хорошо, что подышал свежим воздухом». В коридоре можно было встретить и пожилого усталого рабочего, и почтового служащего, и учительницу гимназии в пенсне, и студента в шинели со значком коммерческого училища в петлице, и широкоплечего приземистого партизанского командира в грязном романовском полушубке, обвешанного оружием. Каждый из этих людей был близок и дорог Алексею Яковлевичу. Сколько у обкома партии помощников! Ведь за каждым человеком, что находится сейчас в обкоме, стоят сотни, тысячи таких же. Какая сила! Касьянов забыл об усталости, о своих тревожных думах. Алексей Яковлевич остановился около партизана:

— Ты, товарищ, по какому делу?

Таежник насмешливо посмотрел на Касьянова и просипел простуженно:

— А ты иди по своему делу. В чужое не суйся!

— Ну хорошо, хорошо, — засмеялся Касьянов, которому настороженность партизана понравилась, — не буду! Ну а если какая заминка произойдет, то заходи ко мне.

— Обойдемся, — таежник отвернулся от Касьянова. Тот, посмеиваясь, вошел в свой кабинет.

Помощник, молодой рабочий из военного порта, который еще не привык к телефону, излишне громко кричал в трубку:

— Нет товарища Романа! Да нет же! Да, знаю, сразу скажу! — тут он увидел Касьянова и торопливо закричал в трубку: — Есть товарищ Роман!

Утирая рукавом пот с лица, помощник протянул Касьянову трубку:

— Спрашивают вас давно.

Алексей Яковлевич узнал голос секретаря обкома партии:

— Заходи ко мне! Срочно…

«Секретарь озабочен. Что-то случилось неприятное», — подумал Касьянов и, торопливо сбросив пальто и шапку, направился к секретарю обкома.

— Что случилось? — едва переступив порог кабинета, спросил он.

— Читай, — секретарь, худощавый человек в простом черном пиджаке, из-под которого виднелась черная же косоворотка с белыми пуговицами, подвинул по столу к Касьянову бланк радиограммы.

Алексей Яковлевич быстро пробежал ее текст. В Ново-Мариинске избран новый Совет! Подчеркивается, что он избран по воле народа, а большинство членов ревкома объявлены слугами Колчака. Это Мандриков-то и Берзин — слуги Колчака? Почему ревком заменен Советом? Наконец, почему радиограмма подписана общим безликим словом «Совет»? Как мог ревком допустить «беззакония», «грабеж», «голод», о которых так пространно говорится в радиограмме?

— Твое мнение? — спросил секретарь обкома. Его большие темные глаза с осунувшегося усталого лица в упор смотрели на Касьянова. Тяжелая прядь густых волос, в которых белела седина, упала на лоб.

— Боюсь, что там совершен контрреволюционный переворот, — сказал Касьянов. — Этот «Совет» обращался, заметь, не к нам, не к Камчатскому облвоенревкому, а прямо в Центральное правительство. Не может быть, чтобы в Ново-Мариинске не знали об освобождении Владивостока от колчаковцев! Прошло же две недели!

— Ты прав, — кивнул секретарь обкома, — не исключено, что возникновение этого «Совета» в Анадырском уезде — дело рук американцев.

— Возможно, возможно, — Касьянов с беспокойством подумал о Новикове, Антоне, Наташе. Как они там? Ведь это он послал их на Север и сейчас особенно остро чувствовал свою ответственность за все, что там происходит.

— Мы пытались через Охотск и Гижигу связаться с Ново-Мариинском. Он не отвечает на вызовы, — сказал секретарь.

— Значит, новый «Совет» не хочет с нами вступать в переговоры? — Алексей Яковлевич вопросительно смотрел на секретаря обкома. Его все сильнее охватывала тревога, предчувствие непоправимой беды.

— По-видимому, так, — секретарь обкома положил руку на трубку зазвонившего телефона, но не поднял ее, а продолжал: — Надо поручить камчатским товарищам установить связь с Ново-Мариинском. Выяснить, где Мандриков. Если там действительно произошел контрреволюционный переворот, то необходимо срочно принять меры, ликвидировать этот «Совет». Нельзя допустить, чтобы он служил прикрытием, ширмой для американцев. Они могут попытаться сконцентрировать там остатки колчаковцев, собрать белогвардейский кулак. Или даже объявить на полуострове новое государство, заключить с ним договор о взаимопомощи и, может быть, этого же Грэвса с его корпусом перевести туда. Понимаешь, что может получиться?

— Господа из Штатов давно смотрят на Чукотский полуостров и облизываются, — заметил Касьянов. — Мы должны быть готовы к худшему и поэтому…

— И поэтому ты поедешь туда!

— Спасибо! — горячо и взволнованно отозвался Касьянов, обрадованный тем, что секретарь обкома отгадал его желание.

2

— Гы-а! Гы-а! Гы-а! — все громче и воинственнее раздавались крики зрителей, образовавших большой круг. В центре его двое парней, тяжело дыша и приседая на широко расставленных ногах, ходили друг возле друга, примеряясь, как половчее ухватить противника. Их крепкие обнаженные до пояса тела были мокры и дымились парком. Борьба продолжалась уже долго, и борцы начали выдыхаться, но ни один из них, не признавал себя побежденным. Это решит последняя схватка.

— Гы-а! Гы-а! — закричал в азарте Свенсон и взмахнул рукой. Сразу стало тихо. Все смолкли, ожидая, что скажет американец. Было слышно лишь свистящее дыхание борцов да поскрипывание снега под торбасами.

— Победителю даю целую бутылку спирта!

— О-о-о! — с восхищением и завистью выдохнули оленеводы и еще ожесточеннее стали подбадривать противников:

— Гы-а! Гы-а! Гычь! Гычь!

Борцы продолжали топтаться на снегу, наклонившись друг к другу. В широких меховых штанах они казались неуклюжими. Раздавались звонкие шлепки по влажному телу, и борцы отскакивали друг от друга. Свенсон, посасывая трубку, с удовольствием наблюдал за ними. На его бородатом лице играла довольная улыбка.

С тех пор, как Олаф расстался со Стайном, хорошее настроение не покидало его. Он неторопливо переезжал из стойбища в стойбище, закупая пушнину, но выплачивал только аванс водкой и патронами. Охотники должны были весной, как только закончится сезон промысла, доставить пушнину в ближайшие фактории и там уже получить полный расчет. Каждому, у кого Свенсон покупал меха, он выдавал квитанции, которые охотники должны были предъявить вместе с пушниной его агентам.

Свенсон держал путь к Чаунской губе. Он давно собирался посмотреть, нельзя ли там на берегу открыть новую факторию. Олафа не смущало, что в Усть-Чауне уже есть фактории Линдона и Рейта, коммерсантов с Аляски. Он знал, что они не смогут выдержать конкуренции с ним и будут вынуждены уйти оттуда. Таким образом, будет сделан еще один шаг к заветной цели — стать единственным, полновластным хозяином этого края.

Олаф стоял, возвышаясь над всеми. Рядом с его высокой массивной фигурой оленеводы выглядели совсем малорослыми. Они, следя за борьбой, часто поглядывали на американца и радовались, что он доволен, громко смеется и вместе со всеми подбадривает борцов. Может быть, Свенсон расщедрится и снова угостит водой, которая так веселит. Второй день Олаф в этом небольшом стойбище в верховьях Олоя. Чтобы добраться сюда из Марково, пришлось сделать большой крюк. Он прослышал, что здешние места богаты зверем. Чутье не подвело Свенсона. За эти два дня он приобрел большую партию отличнейших мехов и совсем за гроши. Вот почему он угостил многих стаканчиком спирта, а младшую дочку самого богатого оленевода стойбища сделал своей женой.

Молоденькая, совсем еще девочка, чукчанка стоит около Свенсона и, подняв татуированное лицо, не сводит глаз с Олафа. Она горда, что у нее такой муж — богатый, сильный и всеми уважаемый. На десяти нартах приехал американец в стойбище, и на каждой нарте много товаров, да таких, каких в стойбище многие никогда и не видывали. Ей Свенсон подарил бусы — красные, как спелая брусника. Чукчанка поднимает руку и через кухлянку нащупывает несколько нитей бус на шее, но тут же тайком вздыхает. Бусы напоминают ей, как мучил ее Свенсон. Тяжело быть женой белого. Она испуганно взглядывает на американца — не услышал ли он ее мыслей, не обиделся ли, но Олаф забыл о ней. Он, откинув голову, хохочет во все горло и выкрикивает по-английски:

— Дави его! Ха-ха-ха! Так, мордой в снег!.. На лопатки, на лопатки!

Борцы, сцепившись, катаются по снегу. Еще трудно определить, кто же победит. Все кричат и волнуются и не замечают, что к стойбищу приближается караван из пяти нарт. Упряжки бегут устало. Даже вид стойбища не прибавляет им резвости. Караван останавливается у крайней яранги. С передней нарты поднимается невысокий человек с обросшим редкой щетиной лицом и говорит спутникам вяло, через силу:

— Ждите…

Те не отвечают, сходятся и начинают скручивать цигарки. У всех измотанный вид. Лица обморожены, глаза слезятся. Никто не обращает внимания на долетающие крики и смех. Люди так обессилели, что ко всему равнодушны. Они только жадно затягиваются дымом и простуженно кашляют.

— Подохнем мы в тундре, — наконец нарушает молчание самый молодой из приехавших. Голос у него дрожащий, плаксивый.

— Не каркай, — обрывает его злобно кто-то из попутчиков. — Сдохнешь в свое время. Не торопись!

И снова все молчат. Их вожак подходит к Свенсону и окликает его на плохом английском языке:

— Мистер Свенсон!

Олаф с увлечением следит за борцами. Наконец он услышал, что кто-то настойчиво повторяет его имя, и с неудовольствием оборачивается. Он видит перед собой низенького человека с осунувшимся лицом и вначале не узнает его, напряженно думает: «Кто же это такой?»

— Я Черепахин из Марково, — называет себя приезжий, и только тогда Свенсон признает фельдшера, но безжалостно говорит:

— Вас трудно узнать!

Куда девались округлые щеки и двойной подбородок Черепахина? Сейчас фельдшер похож на одного из великомучеников, каких рисуют в церковных книгах и на иконах.

— Что вас привело сюда? — недоумевает Свенсон и посматривает на борцов, которые, вскочив на ноги, вновь примериваются для очередной схватки. У Черепахина закипает злость на Свенсона. Довольный, безмятежный вид Олафа раздражает его. «Сейчас я тебе испорчу настроение. Перестанешь улыбаться, как дурак, получивший погремушку».

— Большая беда случилась, мистер Свенсон, — говорит фельдшер и ждет, что американец заинтересуется, спросит, о какой беде говорит он, но Олаф молчит. Он думает о том, что Черепахин проторговался и догнал его, чтобы просить в кредит товары, Мартинсону взбучка пошла на пользу, и он ничего русским купчишкам не дает. Свенсон говорит себе, что со своими приказчиками надо быть безжалостно строгим и тогда они станут образцовыми служащими.

— В Ново-Мариинске переворот, — сообщает Черепахин. — Власть взяли большевики. Расстреляны Громов, Толстихин и Суздалев. В Усть-Белой убит большевиками Малков. Я бежал из Марково.

Сообщение Черепахина не вызвало особенно сильного удивления у Свенсона. Он как бы предчувствовал, что такое может произойти. И, похвалив себя за осторожность, ответил Черепахину:

— В России любят устраивать революции, так же как и в Южной Америке. Это дело самих русских, меня это не касается. Я не вмешиваюсь в жизнь чужого дома. Я только коммерсант.

И все-таки Олаф встревожен. Он забыл о борцах. Его веселость сменилась озабоченностью. Он тронул Черепахина за плечо:

— Пойдемте в ярангу. Вы мне все подробно расскажете…

«Так-то лучше, — подумал Черепахин. — Но я тебе еще не все преподнес». Свенсон зашагал крупно, быстро. Черепахин не поспевал за ним, и ему приходилось почти бежать рядом с американцем. Их догнала молоденькая чукчанка, но Свенсон не обратил на нее Внимания. Чем больше он думал о новости, привезенной Черепахиным, тем неспокойнее становилось у него на сердце. Как скажется переворот на его торговле? Если судить по слухам, то большевики в России не очень-то милуют коммерсантов. Но это своих. А как они относятся к иностранным? Может, с ними можно договориться? Договориться — это значит в чем-то уступить и, конечно, в прибылях. Ну, на это он не пойдет. Свенсон уже в одинаковой мере был зол и на большевиков, и на Стайна, и на его хозяев, Томаса и Росса.

Они вошли в полутемную ярангу, сели у костра, над которым висел котел. От него шел запах варящейся оленины. Черепахин сглотнул слюну. Последние дни пришлось изрядно поголодать. Забыв о своей брезгливости, он показал знаками старой чукчанке, которая возилась у костра, чтобы она достала ему мяса.

Она выловила железным прутом большой кусок и подала его Черепахину на продолговатом деревянном подносе, черном от грязи и скользком от жира, фельдшер, обжигаясь, рвал зубами полусырое мясо и, давясь, глотал. Олаф ждал.

— Рассказывайте все подробно, — потребовал он, когда увидел, что Черепахин наелся.

— Маклярен, ваш агент, первый привез об этом весть в Усть-Белую, — начал Черепахин. — После того, как его выпустили из тюрьмы…

— Маклярен был в тюрьме? — изумился Свенсон.

— Да. За отказ продавать товары по ценам, установленным большевиками.

— Что?! — почти закричал Свенсон. — По ценам большевиков?

— Именно, — и Черепахин преподнес Свенсону новую пилюлю: — Лампе согласился с ними и начал торговать.

— Не может быть! — Свенсон сжал кулаки, и казалось, что он вот-вот бросится на Черепахина.

— Ей-богу! Вот истинный крест! — Черепахин перекрестился. Он настороженно следил за Свенсоном. Обычно невозмутимого американца было трудно узнать. Кровь бросилась Олафу в лицо, а глаза наливались гневом и ненавистью. И чем подробнее рассказывал Черепахин, тем тяжелее и мрачнее становилось лицо Олафа.

Свенсон был оглушен случившимся. Как были правы Томас и Росс, тот же Стайн!.. Тут у Олафа возникла новая мысль, и он подозрительно уставился на Черепахина: «Может быть, ничего подобного и не произошло? Может быть, это Стайн подослал ко мне Черепахина, чтобы проверить мое отношение к большевикам, если они захватят власть? Стайн мстит мне, хочет меня поймать и потом обо всем доложить в Американский легион». Ведь Стайн все время был недоволен малым, как ему казалось, участием Свенсона в том, что делал Сэм.

— Я едва успел бежать, — услышал Олаф голос Черепахина и взглянул на фельдшера. Тот выглядел таким несчастным, а в его голосе звучало такое глубокое отчаяние и горе, что Свенсон отбросил все свои подозрения и спросил с едва уловимой ноткой сочувствия:

— Что же вы думаете предпринять?

— Я… я… рассчитываю на вашу помощь! — торопливо, глотая окончания слов, заговорил Черепахин. — Я совершенно в безвыходном положении.

«Мы в одинаково безвыходном положении», — подумал Свенсон. Гнев душил его. Как посмели большевики занести над ним руку, забрать его товары? Олаф выругался и пробормотал:

— С этими большевиками и с ума недолго спятить.

— Что вы сказали? — не разобрал Черепахин слов американца.

«А, ты еще здесь?» — с неприязнью подумал Олаф о фельдшере, который с лакейской подобострастностью и услужливостью заглядывал ему в лицо, и ответил:

— Если все правда, что вы мне сообщили, то большевики сделали непоправимую ошибку, за которую им придется дорого расплачиваться. Штаты никому не простят подобного отношения к своему гражданину. Меня защищает конституция свободной Америки.

— И я так же думаю, — закивал Черепахин, и заискивающая улыбка появилась на его растрескавшихся от мороза и кровоточащих губах. — И надеюсь, что могу рассчитывать на вашу защиту.

— Вы же русский, а не американский подданный, — прервал его Олаф.

— Но мы же с вами коммерсанты! — вскричал Черепахин, поняв, что Свенсон безразличен к его положению.

— Что вы хотите от меня? — напрямик спросил Олаф.

— Чтобы, чтобы вы… — Черепахина охватила растерянность, граничащая с паникой. Если сейчас Олаф откажет, то он — конченый человек. Неужели все лишения, что он перенес за дорогу, окажутся напрасными? И его надежды рухнут? Тогда что же делать? Будущее представало перед Черепахиным таким мрачным, страшным, точно бездонная пропасть, на краю которой он едва удерживается из последних сил. И если Свенсон сейчас не протянет ему руку, он сорвется и полетит в эту пропасть. Черепахин вздрогнул и торопливо выложил американским коммерсантам свою просьбу:

— Объявите всем, что мой склад, мои товары — ваши, что вы их дали мне в кредит, заимообразно, и так как я не смог вам оплатить их, то вы забрали их обратно. Вам большевики все вернут. Я знаю. Они побоятся Америки и… и… — у Черепахина прервался голос. Он жадно глотнул воздух и ждал ответа Свенсона, не сводя с него остановившихся, немигающих глаз, в которых были и надежда, и страх, и рабская собачья преданность. Олаф не сразу понял, чего хочет Черепахин, но когда разобрался в его просьбе, то удивление оттеснило все остальные чувства американца:

— Вы думаете, что большевики этому поверят?

— Конечно, конечно, — закивал Черепахин.

К Олафу начала возвращаться уверенность в незыблемости своего положения. Он вспомнил встречу с Томасом и Россом в Номе, вспомнил Стайна. Нет, Штаты так просто не отступятся от этого края. Если же Свенсон и пострадает от большевиков, то тем больше у него будет оснований требовать возмещения убытков. Как, каким способом? Подумать об этом у него будет время.

— Это очень рискованно… — начал, растягивая слова, Свенсон, не зная еще, чем он закончит фразу. Олаф уже думал о том, нельзя ли из предложения Черепахина извлечь пользу. Он припомнил, какие товары видел в складе фельдшера, когда был в Марково. Не обильно, но все же на кругленькую сумму. Особенно привлекали Свенсона железные бочки со спиртом. Это самый доходный товар.

— Хорошо. Пусть будет так, как вы хотите. — Олаф положил руку на плечо Черепахина. — Я беру вас под защиту звездного флага.

— Спасибо! — Черепахин прослезился. — Вы настоящий друг. Я всю жизнь буду вам благодарен. Потом я вас отблагодарю…

Олаф остановил его:

— Не нужно об этом. Мы должны помогать друг другу, как христиане. Я, конечно, убежден, что большевики не только вернут мне все, но еще и принесут свои извинения. Я немедленно еду в Ново-Мариинск и буду радировать в Штаты о беззаконии.

— На посту же ревком! — в ужасе прошептал Черепахин. — Вас могут убить, как Громова!

— Я американец! — с гордостью и вызовом произнес Свенсон. — Кто позволит себе поднять руку на гражданина Штатов или его имущество — пожнет бурю!

— Истинно! Истинно! — кивал Черепахин, переходя от отчаяния к надежде, от сомнения к твердой уверенности. — Вас они не тронут. Но мне нельзя ведь с вами ехать…

— Да, вам нельзя ехать со мной.

— Что же мне делать? — У Черепахина опустились плечи. Сгорбившись, он тупо смотрел в костер.

В яранге тихо переговаривались женщины. Они с любопытством посматривали на коммерсантов. Новая жена Свенсона с беспокойством следила за Олафом. Она видела, как изменился, помрачнел, задумался ее большой муж после приезда Черепахина, и недоброе предчувствие закралось в ее сердце.

В ярангу донесся взрыв восторженных криков. «Кончилась борьба», — машинально, без всякого интереса отметил Свенсон и решил закончить разговор с Черепахиным и отвязаться от него. У Олафа сложился план, как использовать Черепахина.

— Дайте мне расписку или письмо, которое я бы мог показать большевикам. Мне нужно иметь доказательство, что все ваши товары принадлежат мне.

— Как, расписку? — у Черепахина приоткрылся рот. — Это же… документ…

— Чем же я докажу, что ваши товары принадлежат мне? — рассердился Олаф. — Не желаете, не надо. Вы сами же просили.

— Да-да-да, — Черепахин заерзал на месте, протянул руки к огню, но тут же их отдернул. — Но расписка… Я не знаю, как… Это же…

— Тогда прекратим говорить об этом. — Свенсон хотел подняться, но Черепахин ухватил его за рукав и почти закричал:

— Нет, нет! Подождите… я дам, дам… расписку…

Свенсон успокоил фельдшера:

— Я в свою очередь дам вам расписку, что беру ваши товары на сохранение по вашей просьбе и обязуюсь вернуть их по первой вашей просьбе.

— О! Вы благородный человек! — Черепахин еще крепче сжал руку Свенсона. У фельдшера задергались губы. «Кажется, этот дурак и истерик заплачет», — с брезгливостью подумал Свенсон, но Черепахин овладел собой. Он склонился над раскрытым блокнотом, который дал ему Олаф, и старательно писал. Черепахин не видел, как у Свенсона на лице мелькнула и исчезла усмешка.

К яранге с шумом, гамом подошли зрители. Они выкрикивали имя победителя:

— Линако! Линако! Линако!

В ярангу вошел Линако, все еще обнаженный, разгоряченный борьбой. Отсвет костра окрасил его тело в медный цвет. Линако улыбался. Лицо его блестело.

— Я победил! — звонко шлепнул он себя по широкой мускулистой груди и потребовал у Свенсона. — Давай веселой воды!

— Садись у костра, — широким жестом пригласил Свенсон Линако. Затем, взглянув на побежденного в схватке чукчу, стоявшего позади удачливого соперника, пригласил и его. В ярангу набились оленеводы. Свенсон указал им место у костра:

— Садитесь! Всех угощаю! Ко мне хороший друг приехал.

Оленеводы и охотники радостно загалдели, стали рассаживаться.

Около Свенсона, прогнав жену американца, уселся чукча с маленьким на удивление лицом. На подбородке торчало несколько длинных волосков. Глаза чукчи, хитрые и безжалостные, изучающе ощупывали Черепахина. Это был хозяин яранги и отец жены Свенсона. На нем была богатая, расшитая бисером кухлянка.

Черепахин протянул расписку американцу. Руки фельдшера сильно дрожали. Олаф взял листок бумаги, потом быстро написал свою расписку и передал ее фельдшеру:

— Это я делаю в благодарность за сообщение, которое вы привезли, предупредив меня о беззаконии большевиков. Я утром еду в Ново-Мариинск и спасу наши товары. Большевики не посмеют их растащить.

— И, однако, тащат. Они из Марково в Ерополь отправили бесплатно из моих и ваших товаров 30 пудов муки, 15 пудов круп, 5 пудов маньчжурки, 3 места чаю «кирпича» и сто пачек спичек, — быстро, без запинки, точно дьячок молитву, перечислил Черепахин. — Они еще и в Пенжино оборванцам послали сто пудов нашей муки.

— Откуда вы знаете? — Свенсон не хотел верить. Ведь Черепахин сам сообщил, что бежал из Марково до приезда туда большевиков.

— Аренкау встретил в тундре. Большевики ограбили его, забрали всю пушнину. Он еле вырвался из Марково, отсиживается теперь в своем стойбище. У меня есть для вас от него письмо…

Фельдшер порылся за пазухой и передал пропотевший конверт Свенсону. Но ничего нового Олаф не узнал из письма. Скомкав бумагу, он швырнул письмо в костер, сказав презрительно в адрес своего приказчика:

— Тряпка! Трус! Только меня обманывать смел, а при виде большевиков в штаны наложил. С кем ты приехал? — спросил Олаф.

— В стойбище Аренкау я застал работников Малкова. Большевики хотели их убить. Они бежали и теперь вот со мной, — ответил Черепахин.

— Где они? Я хочу на них взглянуть! — потребовал Свенсон, а на нетерпеливо шумящих и жаждущих угощения чукчей прикрикнул: — Тихо! Я кончу разговор, и тогда будем пить веселую воду. А сейчас, — обратился Свенсон к своему тестю, — угощай пока всех чаем!

Черепахин сбегал за своими попутчиками, и они вошли в ярангу совсем закоченевшие. Их усадили поближе к огню. Свенсон испытующе рассматривал приехавших. У него была цепкая память. Он узнал этих замерзших, испуганно озирающихся людей. Вот тех троих Олаф видел у Малкова, а четвертого, в рваной кухлянке, с пухлым, по-бабьи оплывшим лицом, он видел, когда шла запись в отряд охраны общественного порядка в Усть-Белой. Тогда люди мялись и на призывы Стайна, которые переводил Малков, отмалчивались, переминались с ноги на ногу, и вот неожиданно выскочил вперед этот парень с круглым, толстым лицом. За этим парнем и другие добровольцы потянулись.

Едва спутники фельдшера расселись у костра! Свенсон заметил:

— А у вас, мистер Черепахин, можно сказать, имеется целый отряд мужественных и верных людей…

Черепахин криво улыбнулся:

— Какой там отряд? С единственным моим винчестером? Они без оружия. Большевики отобрали.

— О-о! Это поправимо, — усмехнулся Свенсон. — Я дарю каждому вашему солдату винчестер и патроны к нему.

— Благодарю, благодарю! — Черепахин еще не мог понять, чем вызвана необыкновенная и такая неожиданная щедрость американца. Скольких десятков шкурок горностая или песцов лишается Олаф из-за своего подарка! Широкий жест Свенсона растрогал Черепахина, и он спросил, готовый выполнить любую просьбу или желание Свенсона:

— Чем мы вас отблагодарим?

— Ничего не надо, — Олаф сделал протестующий жест и пояснил: — Неужели я могу оставить без помощи людей, которые стали жертвами большевиков? О, если бы я был русский — я бы не простил этого грабежа, издевательств, не отнесся бы так покорно ко всему, что они творят!

— Что же, по-вашему, надо делать? — слова Свенсона вызвали у Черепахина пока еще смутное, не совсем осознанное желание отомстить большевикам.

«Он хватает любую приманку, как голодная акула», — с удовлетворением подумал Свенсон, но не стал торопиться и уклонился от прямого ответа Черепахину.

— Давайте подкрепимся. Люди утомились, — Олаф обвел рукой набившихся в ярангу чукчей. Они с нетерпением ждали угощения американца. Олаф сделал знак своему помощнику — молчаливому рыжеватому человеку, и тот вскрыл большую жестяную банку со спиртом.

В яранге началось пиршество. Становилось жарко. Почти все, даже Свенсон, сняли с себя одежду и сидели обнаженные до пояса, только Черепахин и его спутники оставались одетые. Они все еще не могли как следует согреться. Чукчи быстро опьянели. Поднялся гвалт. Все говорили, не слушая друг друга. Свенсон часто подливал в кружку Черепахина, который пил осторожно, но не мог противиться новым и новым тостам Свенсона и наконец изрядно захмелел. Лицо его раскраснелось и блестело от пота. Свенсон и ждал этого момента. Он наклонился к Черепахину:

— Почему вы, мистер Черепахин, не защищали свое добро?

— Да как же… — пожал плечами Черепахин, и его губы размякли. Казалось, что вот-вот он расплачется. Голос его дрогнул: — Все забрали, все…

— Вернуть надо! — резко и требовательно произнес Свенсон.

— Но как же? — повторил Черепахин. Он ожидающе смотрел на Свенсона.

— Я бы на вашем месте, — Олаф сделал паузу, чтобы дать Черепахину время сосредоточиться и лучше воспринять его слова. — Я бы на вашем месте немедленно конфисковал все товары, которые большевики послали из Марково в Ерополь. Это же наши с вами товары! Это будет законно и справедливо!

Несколько секунд Черепахин молчал, уставившись на Свенсона, потом осевшим голосом спросил:

— Отобрать?

— Конечно! — Свенсон решил не отступать от своего намерения, которое родилось у него, когда он узнал от Черепахина, что в Ерополь направлен караван с продовольствием. Большевикам это не сойдет с рук просто так. Первый удар он нанесет через Черепахина. — Большевики, наверное, еще не успели раздать товары голодранцам! Вам надо спешить.

— Успеем перехватить! — ударил кулаком по колену Черепахин. Ну, конечно, он должен вернуть свои товары. Черепахина переполнял боевой пыл, и он крикнул:

— Завтра едем в Ерополь!

— Желаю успеха, — Свенсон поднес свою кружку к кружке Черепахина. Олаф был доволен, что Черепахин так быстро дал себя уговорить. Свенсон еще не знал, какую выгоду он извлечет из этого, но, во всяком случае, любая междоусобица среди русских пойдет ему только на пользу.

Олаф оттолкнул привалившегося к нему пьяного хозяина яранги и поманил к себе его дочку, которая, как и все, была полураздета, протянул ей свою кружку:

— Пей!

Девочка покорно, с испуганной угодливостью в глазах припала к краю кружки. Потом Олаф обнял ее тонкие, но крепкие плечи, привлек к себе и так сжал пальцы, что чукчанка вскрикнула от боли. Олаф не обратил на это внимания. Ему казалось, что его рука сжимает все богатства этой тундры и никто не сможет их у него вырвать…

Едва караван выехал из Марково, как начала портиться погода. Потемнело, нахмурилось небо, зашуршала поземка. Она ползла по насту тонкими, полупрозрачными струйками, которые, как змейки, то вскидывали головы, то прижимались к снегу. Тонко запел ветер, постепенно это пение становилось мрачным, угрожающим. Забеспокоились собаки. Восемь упряжек замедлили свой бег. Старший каравана, Ефим Шарыпов, шагавший рядом со второй упряжкой, в беспокойстве оглянулся. Слева где-то лежал подо льдом Анадырь. С другой стороны, за стеной невысокого чернеющего леса, поднимались сопки, но их уже затягивала снежная мгла.

Каюр передней упряжки остановил собак, с силой вогнал перед нартами остол в снег. Собаки улеглись, свернулись в пушистые клубки, спрятав морды от ветра.

— Пурга идет, — каюр, старый чуванец, приблизился к остановившейся упряжке Шарыпова. — Сильная пурга.

Ефим снова окинул взглядом долину, которая словно закутывалась в белую шаль. Он и сам видел, что приближается пурга, сквозь которую на истощенных слабых собаках не пробьешься, но и возвращаться в Марково не хотелось.

— Сворачивай к Ворожее, — принял Шарыпов решение, вспомнив о небольшой заимке, что лежала чуть в стороне от их пути. Каюр одобрительно кивнул:

— Однако, так, — и вернулся к своей нарте, поднял собак, которые зло огрызались и неохотно налегли на упряжь.

До заимки караван добрался уже под порывами снежной бури. Обитатели двух жилых хижин приютили их на несколько дней. И как только пурга начала стихать, Ефим Шарыпов поднял караван в дорогу. Снова бежали по широкой долине упряжки. К концу первого дня непогодь окончательно отступилась, ушла куда-то на юг, а на следующее утро солнце весело и ярко скользило лучами по снежной, ослепительно белой тундре, словно пересчитывало рассыпанные пронесшейся пургой драгоценности. Люди и собаки хорошо отдохнули за дни вынужденной остановки.

Шарыпов легко и быстро шел рядом с нартами. Часа через три упряжки замедлили ход. Начался подъем. Впереди, на небольшой возвышенности, виднелась черная рощица, и Ефим решил здесь сделать остановку, дать отдохнуть собакам и накормить их. Да и людям нужна передышка. Ефим крикнул переднему каюру:

— Эге-гей! Правь к лесу!

Тот в ответ только махнул рукой. Ефим улыбнулся. У него было очень хорошее, приподнятое настроение. «Сегодня как праздник какой-то, — подумал он о своем состоянии. — Чего это я такой веселый? Будто кружку вина хлебнул!..»

Мысли Ефима прервали гулкие неожиданные выстрелы. В первый миг Шарыпову показалось, что это треск деревьев, которые кто-то надламывает, но тут он увидел, как передний каюр, взмахнув руками, упал на снег и как-то странно пополз по нему, загребая руками, а упряжка помчалась в сторону от леса. Сзади Шарыпова раздался крик. Ефим обернулся. На следовавшей за ним нарте поверх покрытых брезентом мешков с мукой лежал каюр, голова которого была разнесена пулей.

«Что это?» — Шарыпов вырвал из-под ремней, которыми были привязаны тюки груза к нарте, свой винчестер и, вскинув его к плечу, направил в сторону рощицы, которая была совсем близко. Оттуда доносились выстрелы.

С тонким завыванием пролетели где-то совсем близко от Ефима пули.

Он упал на снег за свои нарты, но испуганные выстрелами и криком собаки понесли. Нарта промелькнула мимо Шарыпова прежде, чем он успел найти стреляющих и прицелиться.

Справа доносились крики каюров, которые пытались угнать подальше от рощицы свои упряжки. Собаки путались в упряжи, сбивались в рычащие, грызущиеся клубки. Одна из нарт перевернулась и придавила раненного в горло каюра. Он не мог кричать, из его рта хлестала струя крови, обагряя снег.

Перед Шарыповым пронеслись нарты, на которых лежал мертвый погонщик с пробитой головой. Ефим вскочил на ноги и хотел остановить упряжку, но едва, успел вытянуть руку, как почувствовал сильный удар в грудь. Ефима бросило на нарты, и он, выронив винчестер, упал на убитого каюра, судорожно в него вцепился и вместе с ним повалился в снег.

Шарыпов уже не видел, как из рощицы выбежало пять человек с винчестерами в руках. Впереди был Пусыкин, а последним бежал Черепахин и кричал:

— Держите упряжки! Упряжки держите!

Его люди бросились перенимать собак, а сам фельдшер решил заняться ранеными. Он подошел к одному из каюров, корчившемуся на снегу, и хладнокровно выстрелил в него.

Второй каюр тоже был ранен в горло. Жизнь в нем уже угасала.

— Все равно сдохнешь, — сказал ему Черепахин. — Жалко на тебя патрон тратить… А вот этого угостим…

Выстрел за выстрелом прорезали воздух.

Фельдшер направился к погонщику шестой упряжки, который полз к рощице. У него была перебита нога, и он волочил ее, оставляя за собой, кровавую полосу. Каюр все время оглядывался. Увидев, что к нему направляется Черепахин, он пополз быстрее. Черепахин прицелился и выстрелил. Каюр уткнулся в снег лицом и затих.

— Свидетели нам не нужны, — бормотал Черепахин.

Когда все было кончено, фельдшер оглянулся. Его люди сгоняли разбежавшиеся упряжки. Четыре были уже остановлены, и между полозьев каждой из нарт торчали остолы. Две другие тоже удалось задержать, и только одна из упряжек с грузом унеслась очень далеко. Черепахин крикнул:

— Пусыкин! Бери мою упряжку и догоняй. Если не сможешь задержать, то перестреляй собак.

Пусыкин бросился к рощице, вывел упряжку Черепахина и взмахнул остолом:

— Тах! Тах!

Собаки рванулись с места. Пусыкин бросился на нарты и промчался мимо Черепахина. Фельдшер крикнул вдогонку:

— Быстрее!

Черепахин остановился около Шарыпова, который лежал на снегу, раскинув руки, рядом с погонщиком.

— Этот готов, — Черепахин пнул ногой неподвижное тело и отошел. В это время дрогнули ресницы Шарыпова, и он медленно открыл глаза. Удар Черепахина вывел его из забытья. Вначале глаза Ефима застилал туман, но вот он рассеялся, и Ефим увидел очень отчетливо профиль Черепахина, который наклонился над телом каюра.

Сначала Шарыпов подумал, что это ему или мерещится, — или он видит дурной сон, но вот Черепахин выпрямился и крикнул с хохотком:

— Вся компания в сборе!

Шарыпов вспомнил все, что произошло, и понял, что его караван подвергся нападению, попал в ловушку, которую им устроил Черепахин. Вот он, убийца, человек, из-за которого умерла в мучениях его жена. Ефим рванулся, хотел встать, но от напряжения и острой горячей боли в груди снова потерял сознание.

— Собирайте оружие! — приказал Черепахин своим помощникам, которые толпились у нарт, стараясь не смотреть на разбросанные по снегу трупы. Они неохотно подчинились распоряжению фельдшера, подобрав ружья каюров.

Вдали раздалось несколько выстрелов. Все посмотрели в ту сторону. Пусыкина едва было видно. Черепахин сказал:

— Ну, и та нарта наша.

Он улыбался широко, довольно, говорил важно и повелевающе. Он чувствовал себя сильным и значительным. Его захлестывала мстительная радость. Вот его первый ответ большевикам. Но это только начало, только, как говорят, цветочки, а еще будут и ягодки. Берегитесь, товарищи большевики! Ей-богу, молодец этот Свенсон. Неплохую мысль ему подал.

У него разыгралось воображение, и Черепахин уже видел себя во главе большого, хорошо вооруженного отряда, который с огнем и мечом проходит всю Чукотку, истребляет большевиков и всех неугодных Черепахину людей, и он становится единственным и полновластным хозяином всего края.

Тут Черепахин вспомнил, что у него нет армии, а всего лишь четыре человека. Фельдшер оторвался от приятных мечтаний и взглянул на захваченные нарты с грузами. Что же, и это неплохо. Капитал с копейки наживается. Черепахин повелительно приказал:

— В путь!

3

В доме еще не зажигали ламп, в комнате сгущались серые сумерки. Бирич с хрустом развернул принесенную Учватовым радиограмму и стал читать. Учватов пристально следил за лицом коммерсанта, но оно оставалось спокойным, почти бесстрастным. Учватов стоял у дверей. Бирич даже не предложил ему присесть. В доме, по-видимому, никого, кроме Бирича, не было. «Где же их рыжая Мария Магдалина?» — с затаенной насмешкой подумал Учватов. Уже весь пост знал о том, что Елена Дмитриевна стала любовницей американца. Неизвестно это, пожалуй, только ее мужу, Трифону, который все время пьет и почти не вылазит из кабака Толстой Катьки. А может быть, он и пьет потому, что знает об этом лучше других? «Долго Трифон не протянет, — подумал Учватов. — Сгорит от бедой горячки. Вот что бабы могут с человеком сделать! Да я бы ее, рыжую суку… А Бирич-старший смотрит на все это сквозь пальцы, он явно не хочет терять расположение американцев».

— Так-так, — скорее вздохнул, чем произнес Павел Георгиевич, прочитав радиограмму.

В радиограмме значилось:

«Областной Военревком срочно требует ответа, где в настоящее время находится Мандриков, который является дальневосточным общественным, политическим, кооперативным работником. До 1916 года он был слесарем-машинистом, затем — организатор Приамурского союза кооперативов. В семнадцатом году избран от крестьян Приморской области членом Учредительного собрания. В восемнадцатом году прибыл во Владивосток и был арестован колчаковцами, сидел в тюрьме, был приговорен к смертной казни, но бежал в сентябре пароходом «Томск» в Анадырь. Областной Военревком возмущен вашим самочинством и сообщает, что лица, виновные в покушении на жизнь Мандрикова, как истинного представителя народа, будут преданы суду военревтрибунала. Приказываю прекратить именем революции всякие самочинства и навести образцовый революционный порядок.

Председатель — Маловечкин».

Бирич был в растерянности. «Откуда в Петропавловске известно, что Мандриков убит? Вот тут ведь точно сказано. Он нашел нужные слова: «лица, виновные в покушении на жизнь Мандрикова…» Мы же в своей радиограмме не указывали ни одной фамилии и даже не намекали на Мандрикова. Или кто-то тайно радировал из Ново-Мариинска о перевороте?»

Бирич подозрительно покосился на низенького толстого Учватова, но тут же отвел глаза. Этот коротышка не осмелится. Скорее всего у камчатских ревкомовцев одни подозрения. Надо что-то предпринять. Его крепкие пальцы аккуратно сложили бланк радиограммы и спрятали ее в нагрудном кармане куртки.

— Вы никому ее не показывали? — Павел Георгиевич положил ладонь на карман.

— Что вы? — Учватов был крайне обижен. — Я же понимаю. Я всегда для вас…

— Хорошо, хорошо, — остановил его Бирич и предупредил: — Пока о ней никому ни слова.

— Конечно, как же иначе, — закивал Учватов, и его оплывшее лицо задрожало, как студень.

— Можете идти.

Оставшись один, Павел Георгиевич сел в свое любимое кресло, но тут же поднялся и заходил по комнате. Так лучше думалось. Но думал он сейчас не о радиограмме, а о себе. Павел Георгиевич пытался разобраться в своем душевном состоянии. Сбылось, собственно говоря, все, о чем он думал последнее время. Уничтожен ревком, нет Бесекерского, новый Совет делает и будет делать только то, что он пожелает, найдет нужным. По существу, Биричи теперь хозяева уезда, но почему же нет спокойствия, удовлетворения? Совесть? Чепуха. Она никогда не беспокоила его, да и вообще существует ли она? Скорее всего это выдумка болтунов и писак. Совесть — это дело, которое ты ведешь и которое тебе приносит прибыль. Есть прибыль — есть совесть. Нет прибыли — нет и совести.

Прибыли скоро начнут притекать, как вода в половодье. Так в чем же дело? Вот она причина — вступление партизан во Владивосток, и, как следствие, эта требовательная радиограмма из Петропавловска. Если там узнают правду, то тогда надо ждать с первым пароходом неприятных гостей. Не лучше ли заранее уехать отсюда в Америку, не ожидая Свенсона? Елена еще не надоела Рули, и он, конечно, поможет ему перебраться на тот берег с кое-какими сбережениями, хотя бы в благодарность за то, что он не противник, а скорее помощник в сближении Рули и Елены.

«Как лучше поступить?» — Павел Георгиевич достал радиограмму и снова перечитал ее. И изменил свое первоначальное решение — повременить с ответом. Задержка его вызовет в Петропавловске подозрения. Надо немедленно послать ответ в самых уверенных, солидных и убедительных тонах.

У Бирича уже складывался в голове текст ответа, и он, не теряя времени, отправился к Треневу. Выйдя на улицу, он у дома столкнулся с Еремеевым, который бежал, широко размахивая руками и низко нагнув голову. Он чуть не сбил с ног Бирича. Павел Георгиевич сердито его окликнул:

— Что, как ошпаренный, бегаешь?

— Ох-ох, — Еремеев остановился, схватился за ходившую ходуном грудь. Его багровое лицо было испуганным:

— Беда, ой беда! — Он никак не мог закончить фразу. Павел Георгиевич тряхнул его за плечо так, что у Еремеева голова мотнулась, как привязанная на веревочке:

— Какая беда?

Нехорошее предчувствие подступило к сердцу Бирича. Еремеев наконец выговорил:

— Беда, беда с Трифоном Павловичем!

— С Трифоном? — в первый раз за весь день вспомнил Бирич о сыне. — Что? Говори! Ну, говори!

— Бьют! Бьют его! — Еремеев отступил от Бирича, испугавшись выражения его лица.

— Где Трифон? — Бирич шагнул к Еремееву, но тот снова отскочил.

— У Толстой Катьки. Шахтеры… — Еремеев еще что-то говорил, но Бирич уже его не слушал. Он почти бежал к кабаку, охваченный тревогой. «Тряпка, сопляк безвольный, — ругал мысленно сына. — Из-за проститутки так опуститься…» Но тут злость на Трифона отступила, растаяла. Бирич вспомнил, что сына бьют шахтеры. В старом коммерсанте вспыхнула ненависть к углекопам: «Шушера, сброд! Подняли руку на мое семя? Дорого вам это обойдется. В рог бараний согну!..»

Бирич так ускорил шаг, что Еремеев едва за ним поспевал.

Из темноты тускло зажелтели подслеповатые окна кабака. Из-за плотно прикрытой двери доносились приглушенные крики, ругань. Биричу показалось, что он различил голос сына — протяжный, стонущий, зовущий на помощь. Старого коммерсанта словно обдало огнем. Он не помнил, как очутился у двери и рванул ее за большую железную скобу, заменявшую ручку.

В лицо тугой стеной ударил спертый жаркий воздух, насыщенный табачным дымом, винным перегаром, кислятиной. Крики, свист, песни обрушились на старого коммерсанта, как грохот огромного водопада. За мглисто-табачной стеной, при свете тусклых ламп и коптилок, трудно было что-либо рассмотреть. Люди казались какими-то уродливыми, безликими, все они дергались и раздирали в крике рот.

— Стойте! — голос Павла Георгиевича потряс кабак.

Бирич оказался на середине зальца. Он стоял, крепко упираясь в пол, чуть нагнувшись вперед. Правая его рука была сжата в кулак и взброшена над головой. Варежка касалась низкого, мокрого, закопченного потолка.

В кабаке стало необыкновенно тихо. Все как бы застыли на тех местах в тех позах, в которых их застал голос Бирича. Люди, кто с испугом, кто с недоумением, а кто и насмешливо смотрели на старого коммерсанта. Во всем виде Бирича было что-то грозно-страшное, и в то же время за этой позой угадывалась растерянность.

— Ну, чаво тебе, господин хороший, — нажимая на «о», спросил какой-то шахтер, поднимаясь из-за стола. С грязно-мокрой бородой и всклокоченными волосами, он стоял против Павла Георгиевича, высокий и сильный, как и сам Бирич, но в отличие от него не в дорогой шубе, а в рваном полушубке, который был накинут на широкие плечи. Глаза шахтера хмуро и тяжело уставились на Бирича.

— Где мой сын?! — крикнул Бирич, но на этот раз его голос словно потускнел, потерял внутреннюю силу и уверенность.

Откуда-то из мглы вывернулась Толстая Катька и горячо задышала в ухо коммерсанту:

— Ох, господи Иисусе, что он, твой-то Трифон, натворил…

Бирич прервал ее, отстранил от себя:

— Где он?

— Да вот же, — Толстая Катька указала в угол кабака. Там, на грязном, заплеванном полу, скорчился Трифон. Старый коммерсант содрогнулся. Лицо Трифона было покрыто кровью. Разбитые губы вспухли и так обезобразили Трифона, что его трудно было узнать. Уткнувшись затылком в стенку, он лежал с закрытыми глазами, и нельзя был понять, спит он или находится без сознания.

— Троша! — Бросился к нему Бирич и опустился на колени, осторожно коснулся плеча, позвал негромко и ласково: — Троша.

Так он звал сына в детстве. Трофим застонал и с трудом открыл глаза. Их взгляды встретились, и Бирич отшатнулся. Он прочитал в глазах сына ненависть и презрение. Они относились только к нему. «Почему, за что?» — мелькнуло в голове Павла Георгиевича, но он тут же об этом забыл. Его поразила тишина, которая стояла в кабаке. Она была иной, чем при его появлении. Кто-то, тяжело ступая и шаркая подошвами, подошел к Биричу. Он увидел рядом с собой закошенные торбаса, Бирич поднял глаза. Около него стоял давешний лохматый шахтер.

— Ты, того, — он указал на Трифона. — Бери его и…

Шахтер мотнул головой в сторону двери. Бирич не успел ответить, как Трифона кинулись поднимать Еремеев и неизвестно откуда появившийся Кулик. Трифон застонал. Этот стон острой болью отозвался в сердце Павла Георгиевича. Он задрожавшими руками попытался застегнуть на Трифоне разорванную шубу, но пуговиц не оказалось. Они были вырваны, и на их месте торчали пучки меха. Грузно опираясь на плечи приказчиков, Трифон едва переставлял ноги. Павел Георгиевич шел за ними следом. Что-то мешало ему сосредоточиться. Мысли разбегались, и наконец Бирич понял, что причиной тому — тишина. Необыкновенная, густая, сквозь которую было очень трудно идти. Он резко обернулся и встретил десятки враждебных глаз. Они следили за ним, за Трифоном. Бирича вновь охватила ненависть к этим полупьяным, грязным, оборванным людям. Он закричал:

— Кто посмел поднять на него руку? Ну? Кто?!

— Он же сам полез в драку, — подбежала к Биричу кабатчица. Она торопилась все высказать, прежде чем ее успеет остановить коммерсант. — Кричал, гнал всех, один хотел остаться, — на ее заплывшем лице появилась сальная улыбка. — Наверное, хотел со мной…

— Уйди, ты, с… — угрюмо оттолкнул Бирич Толстую Катьку, и та взорвалась, перешла на визг:

— Не тронь меня, сам старый кобель!

— Уходи со своим щенком, — неторопливо заговорил лохматый шахтер, медленно наступая на Бирича. — Не его надо было, а тебя.

— Ш-ш-ш-то?! — заикаясь, выдавил из себя Бирич. Лицо его налилось кровью, а руки сжались в кулаки. Глаза горели. — Да как ты смеешь?

— Мы все смеем, да не всегда разумеем, — непонятно ответил шахтер. Он был по-прежнему спокоен, уверен в себе и точно не замечал состояния Бирича. — Иди-ка, господин, отседова, покуда беда не случилась.

Бирич ничего не успел ответить: кабак наполнился криками, угрозами, руганью. Кто-то вскочил на ноги, и Павлу Георгиевичу показалось, что сейчас все они набросятся на него… Бирич торопливо выскочил из кабака и с силой хлопнул дверью. Все разом смолкли.

Кто-то спросил лохматого шахтера:

— Чтой-то теперь ждать, Гаврилович?

— А ты уже в портки наложил? — откликнулся Гаврилович.

— Лопатой придется выгребать! — закричал весело маленький шустрый угольщик с плутоватыми глазами.

В кабаке раздался смех, но скоро смолк. Люди понимали, какая угроза нависла над ними. Они не сводили глаз с Гавриловича и, когда он подошел к столу, торопливо потеснились, очищая ему место.

— Все выпивка да выпивка. Из-за нее, подлой, и ревкомовцев проспали.

— А они тебе чего? Братья родные? — высунулся вперед Малинкин, который при появлении Бирича прятался за спинами шахтеров. Он, как всегда, был чисто одет, гладко побрит, На верхней губе багровел бугристый шрам.

— Братья не братья, а люди они были стоящие, — ответил Гаврилович.

— Что верно, то верно, — поддержали его рядом сидевшие шахтеры. — Не для себя старались…

— Бучека жалко, — вздохнул только что балагуривший щуплый угольщик. — Бучека…

Шахтеры приумолкли, вспоминая ревкомовцев, и все сильнее овладевало ими ощущение собственной вины.

Малинкин уловил настроение шахтеров и попытался его изменить. Он напомнил:

— А кто мясо у вас забрал? Кто с копей не пускал на пост?

— Заткни-ка ты свое хайло! — закричал на Малинкина захмелевший чернявый шахтер с пустой левой глазницей и брезгливо добавил: — Блюдолиз господский!

Шахтеры снова зашумели:

— В Совет-то новый из наших никого не избрали! Похоже, что опять коммерсанты к своим рукам все прибрали!

— Рыбин сулил по полтыщи за тонну уголька! — вспомнил кто-то.

— Держи карман шире!

— Струков-то большевик…

— Такой же, как я — поповская дочка.

Постепенно крики улеглись. Кто-то не выдержал и закричал Гавриловичу:

— Чего же ты молчишь, как вяленая кета?!

— Поживем — увидим, — уклончиво ответил Гаврилович, незаметно посмотрев на Малинкина, потом с наигранной веселостью попросил Толстую Катьку, протянув ей кружку: — Плесни-ка чего-нибудь позашибистее. Ты ловка наши дурьи головы заливать.

— Уж ты и скажешь, — закокетничала Толстая Катька, но заторопилась к себе в чулан. Попойка разгорелась. Шахтеры, казалось, забыли и о недавней драке с Трифоном, и о приходе Бирича, и о смене власти. Баляев, которого все звали по отчеству, Гавриловичем, хотя и попросил у кабатчицы крепкого вина, пил мало. Когда Малинкин ушел из кабака, убедившись, что и сегодня ему не добиться благосклонности Толстой Катьки, Баляев встал:

— Други, надо бы земле предать ревкомовцев.

В кабаке стало тихо. Кто-то, сильно захмелевший, возразил:

— Я не могильщик.

— Своих товарищей надо похоронить, — продолжал Баляев. — Какой день тела их собаки грызут.

— Бирича заставить могилу долбить! — крикнул щуплый шахтер, но Баляев строго сказал ему:

— Товарищей хоронят товарищи.

Он вышел из-за стола и, не сказав больше ни слова, взял с полки, где горой лежали шапки шахтеров, свою, аккуратно надел ее. Вышел не оглядываясь. Несколько секунд люди растерянно смотрели на дверь. Потом они шумно повскакали с мест и ринулись следом за Гавриловичем в морозную ночь.

…Елена Дмитриевна остановилась, воткнула палки в снег и облокотилась о них. Ее лицо пылало румянцем, мороз приятно покалывал щеки. Уже давно женщина не чувствовала себя так хорошо. Она на мгновение прикрыла опушенные изморозью ресницы и прислушалась к себе. Как радостно чувствовать себя здоровой, видеть, что ты нравишься мужчинам. Елена Дмитриевна с наслаждением вдохнула чистый студеный воздух, и ей показалось, что она пьет замороженное шампанское. Блэк молча стоял около хозяйки.

Она оглянулась. Быстро надвигался вечер. Небо из серого становилось густо-синим, и на нем уже проступала вязь зеленовато-серебристых звезд. Ровное белое поле застывшего лимана начинало голубеть, прибрежные скалы стояли темными великанами, выставив в небо острые вершины. Дикая красота этой земли странно волновала ее, даже эти маленькие, полуутонувшие в снегу жалкие домики Ново-Мариинска, на которые она обычно смотрела с презрением, сейчас ей нравились.

Елена Дмитриевна стояла на краю высокого обрывистого утеса, который стеной поднимался над Ново-Мариинском. Ее стройную крепкую фигуру облегал жакет из горностая. На голове шапочка из такого же меха. Юбка из плотной материи и ярко расшитые торбаса дополняли ее наряд. Женщине казалось, что стоит ей только чуть-чуть оттолкнуться от наста и она плавно начнет парить в воздухе. Тогда она пролетит над постом, над лиманом, и — прощай Ново-Мариинск. Расставаться со всем этим, право, будет жаль. Немножко. Но полет ее должен завершиться на американском берегу. Она поставила себе такую цель и добьется своего. Елена Дмитриевна обеспокоенно оглянулась. Где же Рули?

Американец был далеко. Его коренастая темная фигура стремительно неслась по синеющему снегу, и со стороны казалось, что он преследует какую-то добычу.

«Какой он сильный, неутомимый», — подумала Елена Дмитриевна, и ее щеки запылали еще сильнее. Она вспомнила его крепкие, требовательные и в то же время нежные руки. Нет, еще никто так не ласкал и не любил ее. Появление Рули и его любовь изменили жизнь Елены Дмитриевны, сделали ее полной, интересной и необыкновенной. Вот хотя бы эти лыжи. Раньше ей не приходилось бегать на них. Но однажды Рули предложил ей совершить лыжную прогулку. Она вначале даже обиделась, потому что считала лыжи делом мужским, грубым, и согласилась с неохотой. Неожиданно для самой себя она оказалась способной ученицей и скоро поняла, сколько приятного доставляет и бег на Лыжах по насту, и легкая усталость после него. Теперь вечерние лыжные прогулки стали у них постоянными.

Елена Дмитриевна с силой оттолкнулась палками и заскользила вниз по склону навстречу Рули. Жизнь с ним была легкой, беззаботной и приятной. Не то что с пьяницей Трифоном или Мандриковым, который думал о ревкоме больше, чем о ней. Тут женщина невольно оглянулась назад, на Ново-Мариинск, и ей стало не по себе. Там где-то лежит Мандриков, холодный, неживой… Тревога наполнила ее, и она поспешно закричала Рули:

— Ого-го-о-о! Ру-у-у-ли!

Блэк возбужденно залаял. Американец, не отвечая, стремительно подлетел к ней и, подняв вихрь снега, резко затормозил. Его темно-бронзовое лицо раскраснелось. Рудольф пробежал немалое расстояние, но дышал он ровно и легко.

На нем красная замшевая куртка и пушистый малахай. Рули крепко стоит на лыжах, он точно врос в них. Фигура литая, сильная. Рули улыбнулся:

— Вы, Элен, рассматриваете меня так, словно прицениваетесь, сколько я стою.

— Жаль, что рабовладение отменено, — засмеялась женщина, — а то бы я вас попыталась приобрести, если бы, конечно, хватило денег.

— Человек — самый дешевый товар, — убежденно и как бы между прочим ответил американец. — И товар этот всегда в избытке.

Елена Дмитриевна не могла не согласиться с ним, но его слова омрачили ее настроение. Она вспомнила, что Рули ни разу не заговаривал о том, что возьмет ее в Америку. А сама она почему-то не решалась даже намекнуть ему об этом. Рули страшил ее, она чувствовала за ним холодную бездушную силу, но закрывала на это глаза. Раздосадованно отвернувшись, она передернула плечами:

— Холодно. Вернемся домой.

Рули ответил не сразу. Он с удовольствием смотрел на молодую женщину. В этом наряде, с серебром инея на рыжеватых волосах, она была очень красива. В узких глазах американца мелькнуло самодовольство. Будет, что рассказать Томасу. Не каждая операция сопровождалась таким приятным приключением. Томас не торопился отзывать их со Стайном. Ну, что же, здешняя жизнь не так и плоха. А потом будет Америка. Он получит отпуск и отдохнет где-нибудь во Флориде… Рули забыл о Елене Дмитриевне, и она напомнила о себе. В ее голосе прозвучало раздражение:

— Ну, что же вы?

Она посмотрела на него через плечо. И Рули увидел, какие у нее злые зеленые глаза. «Как у рыси», — сравнил он и миролюбиво сказал:

— Я уступаю вам дорогу, дорогая. Прошу!

Елена Дмитриевна направилась к поселку, который уже тонул в сумерках, а Освещенные окна походили на робкие сигналы бедствия. Блэк мчался впереди, радуясь возвращению.

К дому Бирича они подъехали уже в густой темноте. Блэк яростно зацарапался в дверь. Воткнув лыжи в снег, Елена Дмитриевна и Рули вошли в кухню. Груня с озабоченным испуганным лицом возилась у плиты.

— Завари свежего чая, — приказала ей Елена Дмитриевна и, сорвав с головы шапочку, направилась к себе в спальню, прежде чем прислуга успела ей что-то сказать. Рули же сразу уловил какую-то тревогу в доме. Из столовой доносились мужские голоса. Американец взглянул на вешалку и по одежде определил, что в гостях у Бирича Струков и Стайн. «Свои», — Рули направился в столовую в предвосхищении вкусного ужина и небольшой, особенно приятной после лыжной прогулки выпивки.

— Наконец-то и вы, — встретил американца Бирич. Голос у него был глуховато-раздраженный. В нем звучали даже нотки нетерпения и гнева. «Что-то случилось», — Рули быстро скользнул взглядом по лицам Струкова и Стайна и успокоился, прочитав на них вежливо-снисходительное терпение и наигранную участливость.

— Я к ужину никогда не опаздываю, как пастор к молитве, — пошутил Рули и вытащил из кармана трубку и кисет. — Хотя ужин предпочитаю молитве.

— Вы еще не знаете, что тут произошло! — Бирич резко поднялся с кресла. — Бандиты с копей…

Испуганный крик в спальне прервал его. Все обернулись к двери. Из спальни выбежала побледневшая Елена Дмитриевна:

— Что с Трифоном? Он мертв… убит?..

Войдя в спальню, где не была зажжена лампа, Елена Дмитриевна стала переодеваться и только тогда заметила, что на кровати лежит ее муж. Она удивленно спросила его:

— Ты почему тут?

С тех пор как Рули поселился в доме. Бирича, Трифон перебрался к Пчелинцеву. И вот он снова здесь. Трифон молчал. Елена раздраженно схватила, его за плечо и потрясла:

— Ну?!

Трифон не отозвался, а плечо было такое податливое, что у Елены Дмитриевны мелькнула мысль! Трифон мертв. Она с криком отпрянула от него. Нет, ей не было жаль его. Она просто испугалась, что в ее спальне мертвец.

— Он зверски избит бандитами! — с горящими от гнева глазами пояснил старый коммерсант. — Он избит углекопами, этим отребьем, этими каторжниками! — У Бирича перехватило дыхание. Он глубоко вздохнул и уставился на Рули, который уже успел набить трубку и сейчас затягивал кисет. — Шахтеры мстят нам! Я требую вашего разрешения немедленно схватить зачинщиков и к стенке их, к стенке! Как тех!..

Он махнул рукой в сторону темного окна.

Елена Дмитриевна еще никогда не видела старого Бирича таким взволнованным и разъяренным. Его лицо было в красных пятнах, волосы разлохматились, а руки все время дергались, словно он не мог с ними совладать.

Рули вопросительно посмотрел на Струкова, затем обменялся взглядом со Стайном и понял, что они не разделяют мнения старого коммерсанта, который продолжал кричать:

— Нельзя медлить! Сегодня они чуть не убили Трифона, а завтра набросятся на нас!

— Я не думаю, что следует применить такие крайние меры, — заговорил Струков. — Ваш сын ввязался в пьяную драку. Это же не в первый раз. Никто бы не посмел поднять на него руку, если бы он не вынудил к этому людей…

— Вы же там не были! — почти закричал Бирич. — Вы потакаете им, вы боитесь этого сброда с копей и заискиваете перед ним!

— Я хорошо знаю вашего сына, — Струков говорил сдержанно, хотя ему хотелось послать Бирича к черту. — Он слишком злоупотребляет алкоголем…

— Трифон неисправимый пьяница, — брезгливо бросила Елена Дмитриевна, которая уже успокоилась и теперь с негодованием думала о том, что на ее кровати лежит грязный, пьяный, ненавистный ей человек. И он был ее мужем! Она передернула плечами и добавила: — Он так и подохнет пьяным.

Павел Георгиевич тяжело шагнул к женщине и медленно произнес, точно ударил наотмашь:

— Б… не место в этом доме. Вон!

В комнате стало очень тихо. Струков и Стайн по-прежнему сидели на диване, а Рули взял в зубы трубку и разыскивал по карманам спички. Зеленые глаза Елены Дмитриевны сузились. Она усмехнулась:

— Ваши слова меня не задевают. Я была себе самой противна, когда спала с этой падалью, — она мотнула головой в сторону спальни. — Я бы и сама больше не могла оставаться в этом склепе! — Елена Дмитриевна повернулась спиной к Биричу и сказала Рули: — Рудольф, мы уходим. Я сейчас соберу вещи. А вас, господа, — обратилась она к Струкову и Стайну, — приглашаю на новоселье. Сегодня. Вы знаете, где мой настоящий, — на этом слове она сделала ударение, — дом!

Женщина вышла из комнаты. Струков укоризненно покачал головой:

— Зачем же вы так, Павел Георгиевич, резко?

Бирич точно не слышал его вопроса и вернулся к своему:

— Так вы решили оставить шахтеров безнаказанными?

— Дорогой Павел Георгиевич, — Струков поднялся с дивана, подошел к Биричу, взял за руку, заговорил участливым, дружеским тоном. — Я понимаю вас, понимаю ваши отцовские чувства, но поверьте, что какие-либо репрессивные действия сейчас против угольщиков принесли бы только вред нашему общему делу. И заверяю вас, что я не забуду этого и виновные будут очень жестоко со временем наказаны! Так, как вы пожелаете! А сейчас надо, чтобы люди успокоились после переворота.

Струков спросил Рули и Стайна, прав ли он, и они согласно кивнули. Бирич чуть развел руками и тут же безвольно уронил их вдоль туловища, вяло проговорил:

— Может быть, вы и правы… Может быть…

Сразу все почувствовали себя и легче и свободнее. Рули задымил трубкой.

«Ну, кажется, пронесло», — Струкову никак не хотелось вступать в какое-либо столкновение с шахтерами, тем более по такому незначительному поводу. Контрразведчик прекрасно понимал, что после расстрела ревкомовцев шахтеры чувствуют себя обманутыми. Малейшая искра может вызвать взрыв, последствия которого трудно даже представить. Во всяком случае, неприятностей может быть много.

Стайн думал о предстоящем ужине у Елены Дмитриевны. Он совсем потерял интерес ко всему происходящему в уезде. Карьера, которую он думал сделать здесь, не удалась из-за приезда Рули, и его, Стайна, положение в Американском легионе остается прежним. Теперь стоило заниматься только одним — побольше подкопить пушнины. Она в Штатах превращается в звонкие доллары. Стайн стал прикидывать, какие еще пути и возможности он не использовал, и решил: «Надо будет завтра побывать в ближнем стойбище. Даже пара песцов — неплохой трофей. Товары возьму у Бирича или у Лампе».

— Нам надо до начала навигации, до прихода первых судов из Америки сохранить в Анадырском уезде тишину и порядок, — сказал Струков.

«Боишься, что большевики явятся раньше, чем ты сможешь бежать, — взглянул на Струкова из-под бровей Бирич. — Я тебе сейчас чуть-чуть подпорчу настроение». Он хлопнул себя по нагрудному карману и громко воскликнул:

— Господа! Совсем запамятовал!

Все с недоуменным любопытством посмотрели на него. Бирич был снова собран, энергичен. Он неторопливо достал из кармана радиограмму и, смакуя каждое слово, прочитал ее. Как он и ожидал, больше всех был обеспокоен запросом Петропавловского областного ревкома Струков, Он сердито заметил:

— Что же вы держите радиограмму при себе? На нее нужен немедленный ответ.

— Вы поторопились с сообщением о перевороте, — вставил замечание Рули. — Не каждое предприятие нуждается в рекламе.

— Шила в мешке не утаишь, — обрызнулся Струков и тоном приказа сказал Биричу: — Надо немедленно послать ответ.

— Какой? — с намеренной наивностью спросил Бирич.

— Ну, что… — Струков нахмурился, подыскивая слова, но придумать ему ничего не удалось, и он предложил: — Немедленно надо собрать Совет и там составить ответ.

Стайн весело расхохотался:

— О-о, мистер Струкофф, вы отлично усвоили большевистскую терминологию. У вас есть все шансы пройти в наш конгресс. Его члены — отличные жонглеры.

— Сэм, — остановил его Рули. — Стоит ли оплевывать стены своей комнаты?

— О, простите, Рудольф, — шутовски поклонился Стайн. — Я забыл о гигиене жилища.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Бирич со Струковым. — Вот сегодня и соберем Совет. Вы с нами пойдете?

Последние слова относились к Рули, но тот отрицательно покачал головой:

— Каждый хозяин сам решает свои дела в своем доме. Вы больше всех заинтересованы, чтобы ваш дом не сгорел.

Цинизм ответа Рули никого не удивил. К тому же американец считал, что он сделал главное, а все эти радиограммы стоят столько же, сколько скорлупа съеденного ореха. Да, Рули был уверен, что Бирич и его компания не допустят ошибки, давая ответ, но тем не менее он посоветовал:

— В Петропавловске должны прийти к убеждению, что наша маленькая революция здесь была просто необходима, как бывает необходимо кровопускание больному.

— Я готова, Рули, — в дверях стояла уже одетая в шубу Елена Дмитриевна. Она улыбалась вызывающе и нагло, чтобы позлить старого Бирича. — Я надеюсь, что господа помогут донести кое-какие мои вещи.

— Транспортная компания Стайн и Ко к вашим услугам, — первым откликнулся Сэм. — Доставка багажа в срок и с гарантией.

Следом за ним поднялся Струков. Бирич, с трудом владея собой, напомнил ему:

— Через час я вас жду у Тренева.

Струков в ответ только кивнул. Ему не нравилось, что против воли он все больше как-то становился на виду в Совете. Он же не член его, так почему же Павел Георгиевич все время его настойчиво тянет за собой? Хочет связать ему покрепче руки, чтобы потом было легче вместе спасаться или за компанию веселее тонуть? А может быть, при случае подставить его под удар Вместо себя? Струков уже больше не верил В искренность коммерсанта. И какая может быть искренность во всей их волчьей жизни?

Оставшись один, Бирич несколько минут сидел неподвижно, погруженный в размышления. Вот уже несколько дней, как уничтожен большевистский ревком, свершилось то, о чем он давно мечтал, а радости, удовлетворения не было. Наоборот, его одолевала тревога. «Нервы, нервы, — пытался успокоить себя Павел Георгиевич. — Нечего раскисать. Надо действовать быстро, решительно и с пользой для себя».

С этой мыслью он встал с кресла и направился к вешалке, но тут вспомнил о сыне и зашел к нему в спальню. Прислушался, Трифон спал, изредка у него вырывался протяжный стон. «Не дам я тебя больше в обиду, — прошептал Бирич, — и отомщу так, что долго все помнить будут».

Прежде чем Бирич успел выйти из дому, ему пришлось принять одного неожиданного посетителя. Это был Малинкин. При виде человека с копей у Бирича вскипела кровь, и он угрожающе спросил:

— Зачем пришел?

— Я с добром, с добром, — Малинкина напугал враждебный вид коммерсанта. — Я только что из кабака. Вашего сына, Трифона Павловича, били Агабалов, Занин и Копыткин… — Малинкин говорил торопливо, глотая окончания слов, опасаясь, что Бирич может его не дослушать, но Павел Георгиевич уже не пропускал ни слова. Когда Малинкин замолк, он сказал:

— Молодец, что пришел. Отблагодарю. И еще…

Бирич посмотрел на Струкова, как бы советуясь, и увидел, что тот недовольно свел брови. Павел Георгиевич торопливо сказал:

— Нет, так легкомысленно относиться к Петропавловску, господа, мы не можем. На Дальнем Востоке везде ревкомы. Не забудьте, что Владивосток в руках партизан. Нам надо поступать так, как советует поговорка: «С волками жить — по-волчьи выть».

— Так что же ответим? — недовольно покусывал?

— Павел Георгиевич прав! — нашел нужным сказать Струков.

— Ну а теперь мы сообщим, что авантюристы, проходимцы, проникшие в ревком, грабили население, расхищали товары из государственных складов, насильничали и убивали без суда и следствия, что готовились с награбленным бежать в Америку. Население восстало против шайки бандитов, прикрывавшихся званием большевиков.

«Хорошо работает голова у старика», — вынужден был признать Струков, видя, что ответ Бирича понравился членам Совета.

Радиограмма была составлена быстро и убедительно. Пчелинцев засмеялся:

— После такой телеграммы и сами бы петропавловцы расстреляли наших ревкомовцев.

Тренев, до сих пор скромно сидевший в стороне и внимательно ко всему прислушивавшийся, осторожно добавил:

— Полезно было бы внушить эту мысль всем жителям нашего уезда, разъяснить положение в стойбищах, в селах, где не знают о справедливой каре, что постигла ревкомовцев, и разъяснить прежде, чем туда доползут вредные слухи, которые могут насторожить народ.

— А ведь и верно, господа, — подхватил Бирич мысль Тренева. — Как мы это могли упустить?

— Прежде всего надо послать наше обращение к жителям тех мест, где успели побывать ревкомовцы, — предложил Пчелинцев. — Они там успели нагадить. Там где-то Куркутский сидит. Ну ничего, и до него дойдет очередь.

— Пусть это будет воззванием Совета к гражданам Усть-Белой и Марково, — Бирич вертел в руках листок с текстом радиограммы в Петропавловск. Он задержал на ней взгляд и воскликнул: — В воззвании мы напишем то же самое, что в этой телеграмме, только…

— Потоньше, — захохотал Пчелинцев. — Потоньше!

Все понимающе улыбнулись.

Когда неожиданные залпы из пуржистой темноты сбили Берзина с нарты и испуганная упряжка понесла Ульвургына от Ново-Мариинска в тундру, он ее не останавливал до тех пор, пока собаки, выбившись из сил, сами не остановились. Выстрелы, крики людей, стоны — все это так испугало, ошеломило каюра, что он долго не мог прийти в себя. Единственной его мыслью, желанием было как можно дальше оказаться от Ново-Мариинска. Так он и заночевал в тундре, вырыв себе глубокую яму в снегу и загородившись с наветренной стороны нартами. Собаки сбились тесно вокруг хозяина.

Пурга выла, плясала над Ульвургыном, крутила вихри снега и широкими взмахами засыпала каюра и собак, свернувшихся в тугие клубки. Ульвургын попытался спокойно, неторопливо обдумать все, что произошло в этот вечер, но на него навалилась усталость, и каюр уснул.

Когда он проснулся, то не сразу сообразил, где находится. Дышать было тяжело. Тело затекло и болело. Каюр с, облегчением вспомнил, что он в безопасности, далеко от Ново-Мариинска, В его убежище было довольно тепло и сквозь, толщу снега пробивался слабый серый свет. Каюр чуть шевельнулся, и в ответ недовольно спросонья заворчали собаки. Ульвургын вспомнил события прошлого дня и попытался в них разобраться. Но это ему не удалось. Кто-то стрелял из темноты, куда-то делся Берзин. Наверное, убит. Каюр точно не знал этого, и сейчас к нему пришло ощущение вины. Он бросил своего пассажира, оставил его, даже не узнав, что с ним произошло! А где же остальные люди, упряжки, с которыми он возвращался? Ему стало беспокойно и неловко перед собой за вчерашний страх.

Ульвургын выбрался из-под снега. Снежная равнина, однообразная и привычная, лежала под тяжелым серым небом молчаливо и угрюмо. Каюр высвободил из-под снега нарты и стал приводить в порядок упряжку. Голодные собаки недовольно ворчали, скалили друг на друга клыки. Ульвургын хотел покормить их, да и сам подкрепиться, но тут обнаружил, что мешка с мороженой рыбой для упряжки нет, как нет и другого, в котором хранился весь его багаж. Каюр поискал их в снегу, но не нашел, а увидя на нарте обрывки ремней, которыми мешки были к ней привязаны, догадался, что их сорвал, очевидно, Берзин, когда падал с нарт, стараясь удержаться.

Это не особенно огорчило Ульвургына. Хорошо, что уцелело ружье с полным магазином патронов. Зверь в тундре есть и еда будет. Но Берзин, Берзин… Что с ним? Может быть, он жив? Где все остальные?..

И что произошло в Ново-Мариинске, почему в них стреляли? Ульвургына охватило беспокойство о своей семье, и, забыв об опасности, каюр погнал упряжку к Ново-Мариинску.

Собаки резво взяли с места, и нарты быстро заскользили по насту. Чутье подсказывало собакам, что они возвращаются домой, где их ждет и отдых и пища, и поэтому дружно налегали на алык. Ульвургын осторожно подъехал к тому месту, где вчера маленький караван возвращавшихся из Марково людей был встречен неожиданными залпами. Он остановил упряжку и потоптался на месте. Ульвургын знал, что приехал точно. Он не мог ошибиться. Но никаких следов не было: за ночь пурга все занесла, и снег лежал ровный, чистый. Внимание Ульвургына привлекло повизгивание одной из собак. Она торопливо разгребала снег. Каюр подошел к ней и увидел торчащий из снега клочок меха. Он потянул его, и в руках оказался малахай Берзина, на котором замерзла кровь. Ульвургын лихорадочно стал разрывать снег, но больше ничего не нашел. Он был и доволен этим и в то же время сильно встревожен. Тела Берзина под снегом не оказалось, но он ранен в голову. Где же он? Где все остальные спутники? Где Мальсагов и Галицкий, Мохов и Оттыргин с Вуквуной? В Ново-Мариинске? Если они там, то как они встретят его, бросившего товарищей и удравшего в ночь?

Каюр спрятал малахай Берзина под кухлянку, постоял с минуту и, сев на нарты, решил двигаться к Ново-Мариинску. Будь что будет.

Но чем ближе он подъезжал к посту, тем все чаще и тревожнее озирался, и наконец решимость ему изменила. Когда упряжка должна была вынести его на гористый, занесенный снегом гребень, с которого открывается Ново-Мариинск, он, увидев на снегу следы недавно проехавших нарт, круто завернул упряжку, воткнул остол в наст между полозьями нарт и с силой налег на него. Упряжка остановилась. Ульвургын встал и, подойдя к следам чужой нарты, стал внимательно их рассматривать. Упряжка проехала совсем недавно. На нарте сидело двое. Ульвургын проследил взглядом след нарты, уходивший на северо-запад, и безошибочно определил, что неизвестные держат путь в стойбище Тейкылькута. Кто они? Может, хорошие люди, не обидит его, расскажут новости? А может, те, кто вчера стрелял? Ульвургын обернулся в сторону Ново-Мариинска. Поднявшись по склону гребня, он упал на снег и осторожно выглянул из-за укрытия. Ново-Мариинск лежал внизу, и Ульвургыну хорошо были видны дома.

Каюр прежде всего взглянул на окраину поста, где стояла его яранга, и почувствовал облегчение. Яранга на месте, а около нее бегают маленькие фигурки. Это его дети. У него стало спокойнее на душе.

В Ново-Мариинске все как прежде. И все же что-то изменилось в облике поселка. Но что? Он с недоумением смотрел на здание уездного правления. Над ним больше не развевался алый, как заря, флаг. И Ульвургын сразу понял, что возвращаться ему в поселок нельзя. Выстрелы в поле и исчезновение флага соединились в одну цепь. Ему стало трудно дышать, и он, взволнованный и испуганный, побежал к своей упряжке. Сейчас им овладела одна мысль — как можно быстрее добраться до стойбища оленеводов и там все разузнать. В стойбище должны, конечно, знать о том, что произошло в Ново-Мариинске.

Ульвургын не жалел собак, стремясь нагнать проехавших новомариинцев, но это ему не удалось. В стойбище каюр добрался только поздно вечером. На своих голодных, уже обессиленных собаках он подъехал к яранге знакомого пастуха Вальгыргина.

— Ка кумэ! — удивился пастух, увидев входившего Ульвургына. — Ты живой?

Сидевшие у очага за чаепитием жена, старая мать и четверо детей пастуха уставились на каюра так, словно он явился с того света, побывал у верхних людей и приехал назад.

Ульвургыну освободили место у огня, и он, обжигаясь, выпил несколько чашек душистого чая. Только как следует согревшись, он принялся за мясо. Все молча, следили за каюром и не мешали ему насыщаться. Вальгыргин между тем накормил собак гостя и, вернувшись в юрту, укоризненно покачал головой:

— Плохие у тебя собаки. Совсем тощие.

— Они меня спасли, — нашел Ульвургын нужным вступиться за собак.

— Знаю. Все знают! — кивнул хозяин яранги.

— Кто сказал? — Ульвургын не понимал, как это люди могли узнать, что он спасся от выстрелов. Но тут вспомнил о том, что увидел в Ново-Мариинске, и быстро спросил:

— Почему нет красного флага? Я смотрел на пост, а туда побоялся ехать!

Вальгыргин налил себе чаю и, прихлебывая, заговорил. С первых же фраз на Ульвургына повеяло ужасом. Все то, что говорил ему пастух, было так страшно, что Ульвургын оцепенел. У него куда-то пропали все силы, и он даже не мог двинуть рукой, поднять кружку с чаем. Ульвургын смотрел в огонь, но не видел пламени. Теперь он знал, что произошло в Ново-Мариинске. Ревкомовцы расстреляны. Вчера ночью были убиты Берзин, Мальсагов и Галицкий, один из каюров, а второй каюр ранен.

Теперь ищут Оттыргина, Вуквуну, Антона Мохова и Ульвургына, которым удалось спастись.

— Кто ищет? — Оцепенение Ульвургына стало проходить. Известие о том, что не все его спутники убиты, Что уцелел не только он один, обрадовало его.

— Из поста сегодня в стойбище русский приехал, — Вальгыргин покосился на выход из яранги. — Строго спрашивал. Кричал. Грозил расстрелять тех, кто скрывает преступников. Он сейчас в яранге Тейкылькута.

Хозяин и гость встретились глазами, и Ульвургын понял, что ему надо уходить. Пастух боится угроз русского. Ульвургын с острой болью и тоской подумал о том, что снова вернулись старые порядки, а то, что было при новой власти с красным флагом, прошло так же быстро, как проходит теплое солнечное лето.

Он вздохнул и тяжело поднялся, не глядя на хозяина. Ему было как-то неловко за трусость Вальгыргина. Ульвургын сказал:

— Мои собаки плохие. Совсем тощие. Пусть отдохнут. Дай твою упряжку. Я только в Ново-Мариинск, в свою ярангу сбегаю. К утру вернусь и на своей упряжке уеду в тундру. Никто знать не будет, что я у тебя чай пил.

— Бери мою упряжку, бери, — засуетился Вальгыргин, который не мог скрыть облегчения и радости от того, что Ульвургын покидает его ярангу.

Свежие собаки быстро донесли Ульвургына до Ново-Мариинска, и, хотя была глубокая ночь, в некоторых домах светились окна. Ульвургын, ради предосторожности, объезжал пост стороной, и когда до его яранги было уже недалеко, он услышал в темноте голоса людей, негромкие, печальные. Каюр придержал упряжку и вслушался. Нет, он не ошибся. Люди говорят мало, вполголоса и что-то делают в темноте. Первым стремлением Ульвургына было погнать упряжку в сторону, но что-то подсказало ему, что здесь не грозит опасность. Сойдя с нарты, Ульвургын осторожно двинулся на голоса, готовый при малейшей опасности броситься назад.

На всякий случай он бесшумно вогнал в ствол ружья патрон. Шаг за шагом Ульвургын приближался к людям, занятым в темноте непонятным делом. Ульвургын напрягал зрение, до боли в глазах всматривался в ночной мрак и наконец различил группу людей. Они по-прежнему редко обменивались тихими отрывистыми словами и что-то переносили. Снег скрипел под их ногами. Ульвургын сделал еще несколько шагов вперед, и теперь он уже все хорошо видел. В этих людях Ульвургын узнал шахтеров и скоро понял смысл того, что они делали. Шахтеры хоронили ревкомовцев, опуская их тела в чернеющую среди снега яму. Охваченный страхом, каюр двинулся назад, в темноту, к упряжке.

Один из шахтеров, уловил шум его шагов и сказал:

— Кажется, кто-то тут бродит.

Все прислушались, но ничего не услышали. Гаврилович успокоил:

— Ветер это… а те гуляют или спят…

Но тут нога Ульвургына подвернулась, и каюр упал. В ту же минуту над ним выросло несколько человек. Чья-то сильная рука схватила Ульвургына за плечо и рывком подняла с земли, поставила на ноги.

— Кто ты? — голос у шахтера был злой. Несколько людей вплотную приблизились к Ульвургыну, внимательно его рассматривая. Испуганный каюр не мог вымолвить и слова.

— Это подосланный Биричем шпик! — выкрикнул кто-то. — Бей его!

Из рук Ульвургына вырвали ружье, и на каюра посыпались удары. Он пошатнулся и упал. Сильные, безжалостные пинки обрушились на Ульвургына, и он от боли и от ужаса, что его сейчас убьют, закричал, и тотчас удары прекратились. Ульвургын лежал на земле скорчившись. Он не видел, как, растолкав возбужденных шахтеров, к нему подошел Гаврилович. Он сказал товарищам:

— Подождите бить! Надо разобраться, что это за человек.

Гаврилович наклонился над каюром и сказал, не повышая голоса, но строго и требовательно:

— Встань!

Каюр, ожидая, что на него снова посыплются удары, встал и увидел, перед собой лицо Гавриловича. Бородатый шахтер удивленно спросил:

— Ульвургын? Как ты тут оказался? — и, не выслушав ответа, пояснил шахтерам: — Это же каюр, что с Берзиным возвращался. Его ищут, чтобы тоже… — Гаврилович не договорил, но все поняли, что он имел ввиду, а шахтер уже торопил Ульвургына: — Ну… рассказывай.

Каюр сбивчиво все рассказал о себе. Шахтеры изредка перебивали его рассказ вопросами или, не удержавшись, произносили крепкое словцо в адрес убийц. Когда Ульвургын замолк, Гаврилович сказал:

— Прости, брат, что помяли тебя маленько. Так уж случилось, — шахтер обнял за плечи каюра. — Ты хорошо сделал, что пришел сюда к нам…

Он подвел Ульвургына к могиле. Страх каюра прошел. Сейчас он чувствовал, что находится среди своих.

Шахтеры взялись за лопаты. Когда вырос холм мерзлой земли, они постояли около него в молчании. Гаврилович первым нарушил его:

— Пошли, товарищи…

На прощание шахтер посоветовал Ульвургыну:

— Ты, каюр, уходи из Ново-Мариинска. Здесь не спрячешься. Убьют тебя. Беги в Марково, скажи товарищам, что здесь случилось. Поспеши…

Они расстались. Шахтеры исчезли в темноте, Ульвургын еще постоял около могилы и направился к своей упряжке. Теперь он хорошо знал, что надо делать. Шахтер сказал ему, чтобы, он ехал в Марково. Там должны узнать, что здесь случилось. Он только на минутку заедет домой, а потом в путь. Ульвургын вскочил на нарты и погнал собак:

— Га, ра-ра! Га, ра-ра!

Нина Георгиевна и Наташа еще не спали. Они лежали в душном пологе и тихо переговаривались. Женщины чувствовали себя глубоко несчастными. Они ни на минуту не выходили из яранги, старались занять чем-нибудь детей Ринтынэ, чтобы они не убежали на пост и не проболтались о них. Дни тянулись монотонно, и однообразно. Уже в какой раз женщины обсуждали свое положение. Бежать из Ново-Мариинска было не на чем. У них нет упряжки. Но и оставаться в яранге Ульвургына тоже нельзя.

У Ринтынэ кончились продукты, а купить в лавках у купцов она не могла. Не было ни денег, ни пушнины. В долг ей не давали. Жена бедняка каюра — ненадежный должник.

— Если бы приехал Антон, — шептала Наташа, глотая слезы. — Он бы нас спас.

— Приедет, конечно, приедет, — успокаивала ее Нина Георгиевна. — Он, наверное, выжидает удобный момент, чтобы пробраться к нам и увезти нас.

Наташа сквозь слезы улыбнулась:

— Антон такой сильный, и так он меня любит… Я знаю, что он приедет за нами. Ты права, Нина.

Днем жена Ульвургына принесла печальную весть о гибели Берзина и его товарищей. Оттырган, Вуквуна, Мохов, а также муж Ринтынэ, которые ехали с ревкомовцами вместе, ускользнули от засады и где-то скрываются в тундре. Это жена каюра узнала на посту. Там слухи распространяются очень быстро.

Узнав, что Антон жив, Наташа несокрушимо уверовала в их с Ниной Георгиевной спасение.

Долго разговаривали в эту ночь женщины. За меховой стеной яранги посвистывал ветер, было слышно, как трескается на лимане лед. Звуки эти заглушили шум подъехавшей упряжки. Только когда Ульвургын по привычке громко прикрикнул на собак, женщины, не узнав его голоса и не разобрав слов, поняли, что кто-то войдет сейчас в ярангу, и испуганно прижались друг к дружке. Они прислушивались к тому, как вошедший в ярангу человек что-то негромко бормочет. Других людей не было слышно. Нина Георгиевна шепнула:

— Он, кажется, один.

У обеих сразу же мелькнул слабый лучик надежды. Может быть, это Антон? Проснулась и Ринтынэ. Она сразу же услышала, что в яранге кто-то есть, и по привычке, прежде чем ее успели остановить, откинула край полога. Из темноты потянуло холодом. Ринтынэ спросила:

— Кто?

Ульвургын откликнулся, и Ринтынэ с радостным возгласом вскочила на ноги, начала одеваться:

— Кто это? — спросила Нина Георгиевна, крепко сжимая револьвер.

— Ульвургын! — весело ответила Ринтынэ. Наташа, устремившись следом за Ринтынэ, уже тормошила каюра.

— А где Антон, что с Антоном?

Ульвургын молча протиснулся в полог. Затеплился жирник и осветил тесное помещение. Проснулись дети. Они таращили глаза и не могли спросонья понять, что происходит. Наташа продолжала тормошить каюра, держась за его рукав.

— Где Антон? Мохов где?

Ульвургын потряс головой:

— Не знаю, не видел.

Наташа беспомощно оглянулась, отпустила руку Ульвургына и заплакала. Нина Георгиевна обняла ее, прижала к себе.

— Жив он, жив. Приедет, — и спросила Ульвургына:

— Совсем приехал?

— Нельзя совсем, — отрицательно покачал головой каюр. — Стрелять меня будут. Бежать мне надо. В Марково. Там все сказать.

— Там красный флаг?

Ульвургын закивал, улыбнулся:

— Красный флаг. Хорошо.

— Вези нас туда! — строго потребовала Нина Георгиевна. Решение к ней пришло сразу же. Это была единственная возможность спастись. И она еще настойчивее сказала: — Вези нас в Марково. Сейчас. Ночью надо уехать, отсюда.

Ульвургын колебался. Дорога в Марково долгая, трудная, а у него лишь одна упряжка и к тому же очень плохая. Заметив, что каюр в затруднении, Нина Георгиевна напомнила:

— Нас тоже хотят убить, как Мандрикова, как всех. Нам надо бежать.

Тут к Нине Георгиевне присоединилась Наташа:

— Отвези нас к Антону. Он, наверное, в Марково.

Женщины с мольбой и страхом, боясь отказа, смотрели на него. Молчавшая до сих пор Ринтынэ сказала мужу:

— Надо их везти в Марково. Здесь их убьют. В яранге нет еды. Отвези их.

Ульвургын тяжело вздохнул и согласился. Нельзя было бросать этих женщин в беде. Дорога длинная и тяжелая. Придется везти их от стойбища к стойбищу, кружным путем, чтобы не погибнуть от голода. При этом в пути надо добыть вторую упряжку, на его заморенных собаках не добраться.

Обрадованные женщины начали собираться. Ульвургын и его жена внимательно следили за тем, как они одевались, заставили надеть еще по одной старой кухлянке, которые нашлись в яранге. Нина Георгиевна хотела взять с собой архивы ревкома, но раздумала и попросила Ринтынэ хорошо спрятать бумаги.

Наконец они вышли из яранги. Была глубокая морозная ночь. Нина Георгиевна с тревогой подумала о Наташе: «Как она выдержит дорогу?» За себя Нина Георгиевна не беспокоилась. Она все вынесет, она все переживет, чтобы дождаться того дня, часа, когда они встретятся лицом к лицу со Струковым.

Женщины распрощались с Ринтынэ и уселись на нарты. Ульвургын проверил, удобно ли им, и поднял собак.

Глава третья

1

Сознание вновь вернулось к Ефиму Шарыпову. В голове было необыкновенно ясно. Ефим сразу же вспомнил, что произошло с ним и его караваном, подумал о Черепахине, но почему-то это его не взволновало. Обо всем он думал с удивительным спокойствием, даже равнодушием. Взгляд его неторопливо переходил с одного неподвижно лежащего каюра на другого. «Скоро уже вечер», — сказал себе Шарыпов. — Небо густело, в рощице копились сумерки. Пройдет немного времени, и эти сумерки, охватив всю тундру, переполнят ее и потекут, поползут во все стороны, покроют снег, закоченевшие на нем тела.

Ефим понял, что он ослабел от потери крови и может замерзнуть. Помощи ждать неоткуда. Наступит ночь, и наступит смерть. Тогда никто никогда не узнает, что тут произошло, куда девались нарты с грузом для Ерополя. Никто не узнает о бандите Черепахине, потому что о нем может рассказать лишь он, Шарыпов. А его уже не будет в живых.

Эта мысль о Черепахине больше всего обеспокоила Шарыпова и словно вернула ему силы. Он медленно, с огромными усилиями, упираясь руками в снег, приподнялся и сел. От напряжения у него потемнело в глазах и долго не проходило головокружение. Тундра как будто потеряла свою вечную устойчивость и закачалась. Шарыпов крепче уперся в снег, чтобы не упасть. Он чувствовал, что если снова окажется на снегу, то уже больше не сможет подняться. А он должен остаться в живых, прийти к Чекмареву и рассказать ему о Черепахине. Тут Ефим прикинул, сколько верст отделяет его от Марково, и уронил голову. Нет, он не сможет одолеть эти версты. Шарыпов глубоко вздохнул. И этот вздох полной грудью обрадовал Ефима. Он словно подсказал ему, что силы у него еще есть и раны перестали кровоточить. И если очень далеко до Марково, то совсем близко до Ерополя, до брата, до ждущих продовольствия людей.

Главное — сделать первое движение. Он собрался с силами, попытался встать, но это не удалось ему. Тогда Ефим пополз по снегу к ближайшему деревцу. До него было не больше десятка шагов, но полз он, наверное, не меньше получаса. Каким-то особым чувством Ефим понимал, что если он не доползет до избранного деревца, потеряет его из виду хотя бы на мгновение, он уже не сможет дальше двигаться.

Наконец Шарыпов уперся головой в тонкий комель, перевел дыхание и сначала одной, затем второй рукой вцепился в ствол. Деревцо тонкое, но упругое, крепкое, привыкшее К единоборству с пургой, с ветрами, дрогнуло, качнуло тонкими ветвями над Шарыповым, точно ободряя его, успокаивая: «Я выдержу, а ты поднимайся, поднимайся, держись за меня». Ефим, перебирая по стволу руками, встал на дрожащие ноги. По худому, темному лицу его скользнуло слабое подобие улыбки.

Ефим отпустил деревцо и шагнул вперед. Вот он сделал один шаг, второй, третий. Земля вырвалась из-под ног. Она предательски скользнула куда-то в сторону, и Ефим, взмахнув руками, рухнул на снег, уткнулся в него лицом. Он застонал, но не от боли, которая точно кипятком обдала его раны и пронзила все тело, а от обиды, от злости на себя, что не устоял на ногах. Ефим так сжал зубы, что они скрипнули. Он приподнял голову и, не чувствуя холода от снега, облепившего его лицо, искал руками опору, чтобы снова встать и идти. Теперь он не мог сдаться, смириться со своей слабостью и остаться тут. Ефим почувствовал, что его руки наткнулись на что. — то твердое. Он повернул голову и увидел остол, оброненный кем-то из каюров. Находка обрадовала Шарыпова. Он крепко вцепился в остол, подтянул к себе, воткнул в снег одним концом и, опираясь на него, сначала встал на колени, потом на ноги. Крепко вцепившись в свою опору и положив голову на руки, Ефим несколько минут отдыхал, потом выпрямился и шагнул вперед. Его снова пошатнуло, но Ефим вовремя успел переставить остол и навалиться на него.

Шарыпов сделал новый шаг уже более уверенно…

Ефим удалялся от рощицы. И хотя каждый шаг давался ему с большим трудом, он не разрешал себе остановиться, передохнуть. Он понимал, что если он еще раз упадет или сядет отдохнуть, то уже больше не поднимется.

В Ерополь он пришел под утро — обмороженный, чудом держащийся на ногах. Его дыхание с хрипом и свистом вырывалось из простуженных легких. Волоча за собой ноги, загребая носками снег, он прибрел к дому своего брата Варфоломея. Как и все строения маленького, затерянного в снегах Ерополя, дом был занесен по самую крышу. Ерополь встретил Шарыпова тишиной. Привалившись к двери дома, он выронил остол.

У него не было сил поднять руку и постучать. Прижавшись щекой к шершавой и холодной как лед двери, Ефим позвал:

— Варфоло…

Но голос его прозвучал слабо, хрипло. Ефима охватило отчаяние. Ему показалось, что дверь превратилась в толстую каменную стену, которая отгородила его от всех. Он закричал, но крик был едва слышен. Тогда Ефим, перестав владеть собой, забил головой о дверь и рухнул, потеряв сознание.

Пришел он в себя уже в тепле. Хозяев разбудила собака, которая спала у койки Варфоломея. Она почуяла Ефима и подняла лай, хозяева прикрикнули на нее, но собака не умолкала. Она скреблась в дверь. Варфоломей Шарыпов поднялся, чтобы выгнать пса из Дома. Открыв наружную, дверь, он увидел уткнувшегося в снег человека…

Сейчас Ефим лежал на нарах и жадно глотал горячий чай, которым поил его с ложечки брат. Ефим уже был раздет и перевязан. В низкопотолочной комнатке, освещаемой жирником, воцарилась тревога. Четверо ребятишек, высунув головы из-под тряпья, которым были укрыты, во все глаза следили с печки за происходящим.

Брат Ефима, такой же, как и он, чуванец с широкоскулым лицом и реденькой бородкой, был всего лишь на год старше, но вечные заботы о том, чтобы прокормить семью, рано состарили его. Лицо было угрюмое, с впалыми щеками, изрезанное множеством морщин. Но глаза его пристально и жестко смотрели через узкие прорези век, выдавая в нем человека упорного, крепко стоящего на ногах, привыкшего к борьбе с невзгодами. Еропольцы избрали его председателем Совета.

Варфоломей терпеливо ждал, когда Ефим немного придет в себя и заговорит. Появление брата, да еще при таких обстоятельствах, было неожиданным и тревожным. Напившись чаю, Ефим почувствовал, как его охватывает сонливость, и торопливо заговорил. Речь его была сбивчивой и тихой. Часто Ефим умолкал, шумно дыша. Лицо его блестело от пота. Чем дальше вслушивался Варфоломей в слова брата, тем мрачнее становилось его лицо. Как он скажет утром голодным, истощенным еропольцам о случившемся? Может, ничего не говорить, а стать сейчас на лыжи и броситься вдогонку за Черепахиным? Убить его, вернуть все, что он украл. Но где найдешь Черепахина? Поземка давно занесла все следы…

Варфоломей, не ожидая, когда рассветет, оделся и вышел под звездное небо, направился к ближнему жилью, застучал в дверь.

Чекмарев отбросил карандаш, который покатился по столу, придержал его ладонью, затем потянулся, широко расправив плечи, и с зевотой проговорил:

— Ну, кажется, все до четвертушки фунта подсчитал.

— Сколько же получается? — спросил председатель Марковского Совета Дьячков.

— Сколько? — переспросил Чекмарев, оглядывая покрасневшими от усталости глазами товарищей. Кроме Дьячкова здесь были Каморный, устроившийся в уголке у плиты, и Куркутский — представитель Анадырского ревкома. Куркутский сидел за столом, привалившись спиной к косяку окна. Его темные глаза вопросительно смотрели на Чекмарева.

— Получается маловато, — отозвался Чекмарев на вопрос Дьячкова.

— Что так? — недоверчиво спросил Каморный и стал раскручивать кисет. — Склады коммерсантов…

Тон Каморного раздражал Чекмарева, и он оборвал его:

— Перестань смолить! И так дышать нечем, — Чекмарев разогнал рукой висевший слоями табачный дым над столом. — Скоро прокоптишь нас, как балык.

— Не злись, — примирительно ответил Каморный и, спрятав кисет в карман, пошутил: — Из тебя балык сухой получится.

— Сгрызешь, — усмехнулся Чекмарев и, взяв со стола лист бумаги с колонками цифр, сказал: — Продовольствия всего у нас до лета должно хватить. Только своим, марковцам. При этом, конечно, чтоб люди жили не впроголодь. Беда в том, что в селах нынче туго, в том же Ерополе. Придется отправлять им еще один караван с продовольствием, посланного мало.

— Поделимся, — кивнул Дьячков. — Нельзя же себе в рот пихать жирный кусок, когда рядом с голодухи пухнут.

— Верно говоришь, Федор, — поддержал Каморный. — Только о себе думать — последнее дело.

— Я ожидал, что у коммерсантов в складах больше продуктов, — сказал Куркутский.

— Они держали столько, на сколько рассчитывали пушнины выменять, — Чекмарев постучал карандашом по своим расчетам. — А до людей голодных им дела не было. Других товаров — табака, мануфактуры, патронов, всякой ерунды побрякушечной — в складах сколько угодно.

— Это тоже пригодится, — Каморный прятал самокрутку в кулак. — Чего же ты, Василий Михайлович, о спирте молчишь?

— Товаром его не считаю, — резко, даже сердито откликнулся Чекмарев. — Я бы весь спирт сейчас в снег выпустил.

— Це-це-це, — укоризненно покачал головой Дьячков. — Спирт…

— Тебе, председателю Совета, первому против спирта надо выступить, — напустился на него Чекмарев. — Он людей калечит. Видел ты хоть раз, чтобы спиртом человек сыт был?

Дьячков неопределенно пожал плечами.

— Предлагаю все продукты перевезти в один склад, — сказал Чекмарев: — Начнем с черепахинского склада.

— В школе по-прежнему холодно, — напомнил Куркутский. — Сарай дырявый, а не школа.

— Переведем школу в дом Черепахина, — предложил Чекмарев. — Там живет его жинка одна. Вот она и уборщицей будет и кусок свой отработает.

Мысль эта всем понравилась. Чекмарев поднялся из-за стола:

— А теперь будем голосовать за норму отпуска продуктов одному человеку на месяц.

Заглядывая в листок, он зачитал перечень продуктов с указанием нормы каждого. Затем спросил:

— У кого есть возражения или замечания?

Замечаний не поступило. Предложение Чекмарева было принято единогласно. Чекмарев сказал:

— Я хочу, чтобы в то время, когда я отпускаю продукты, рядом был кто-нибудь из вас.

— Для чего? — нахмурился Каморный. — Себе, что ли, не доверяешь? Это ты зря. Тебе все марковцы доверяют, раз вахтером склада оставили. Ни одной руки против тебя не было поднято. Или ты не помнишь?

— Помнить-то я помню…

— А раз помнишь, то не пори чепухи, — поднялся Каморный. — Засиделись мы сегодня. Будем, что ли, товары свозить?

— Пошли, — поднялся следом. Дьячков. — От этих бумаг у меня в башке дым коромыслом.

— Подпиши решение, — пододвинул ему бумаги Чекмарев.

— Це-це-це, — по своему обыкновению произнес Дьячков и неумело вывел свою фамилию.

Члены Совета направились прежде всего в дом Черепахина. Жена коммерсанта встретила их на кухне. Лицо ее побледнело, в глазах был страх. Когда Чекмарев изложил ей решение Совета о переводе в ее дом школы, у нее хлынули слезы:

— Куда же я? На мороз?..

С трудом удалось втолковать ей, что из дома ее никто не гонит, ей оставляют одну комнату. За это она будет производить уборку в школе после занятий. Поняв это, жена Черепахина снова расплакалась, но уже от радости. Страхи ее оказались напрасными, Куркутский отправился в школу, чтобы вместе со своими учениками перенести немудреное оборудование в новое помещение, а Чекмарев с Дьячковым пошли к складу Черепахина.

Весь остаток дня ушел на перевозку товаров в государственный склад. Участие в этом приняли почти все марковцы. Работали шумно, весело, не жалея сил, взмокнув до седьмого пота.

Косо следил за происходящим Мартинсон. Его оскорбляло то, что хозяевами положения в Марково стали те самые люди, чью судьбу он еще вчера крепко держал в своих руках. Больше того, эти туземцы относились к нему с таким равнодушием, как будто он был вообще пустым местом. Острота унижения от того, что его, Мартинсона, вместе с другими американцами заставляли пилить дрова для школы, сгладилась, но не проходила. Мартинсон строил один за другим планы мести, но все их отбрасывал. Он понимал свое бессилие — и ото его бесило. Он терпеливо ждал появления Свенсона. Олаф уже давно должен быть здесь. Ведь Мартинсон через Аренкау переслал ему письмо, в котором обрисовал положение дел. Что же случилось с Олафом? Неужели и он испугался большевиков? Мартинсон знал, что скорее солнце погаснет, чем Олаф поступится своими интересами.

К Мартинсону подошла Микаэла. Американка была выше его. Ее глаза пылали от бессильного гнева. Не сводя глаз с нарт, на которых марковцы перевозили последние товары из черепахинского склада, она говорила Мартинсону:

— Вам нравится эта картина? Как из библии. Все люди братья и пользуются имуществом ближнего, как своим собственным.

— Не злитесь, — посоветовал Мартинсон, — испортите, себе печень.

— Вы теряете не свои товары, — голос Микаэлы задрожал. — Вы ничего не теряете. А я… все. Сегодня эти бандиты ограбили Черепахина. Завтра моя очередь? — В голосе ее слышался упрек ему, Мартинсону.

До сегодняшнего дня Микаэла еще на что-то надеялась. До сих пор марковцы не трогали ее товаров. Они только забрали торговые книги и опечатали склад. А теперь Микаэла увидела, что подошла и ее очередь отдать большевикам все. У нее при этой мысли холодело в груди. Она мечтала о возврате прежнего порядка и тоже строила планы мести за перенесенные унижения. Но, в отличие от Мартинсона, она понимала, что ждать помощи откуда-то со стороны просто глупо. Надо действовать самим. Она решила пойти на сближение с Мартинсоном. До сих пор американцы не испытывали друг к другу особого расположения. Их взаимоотношения определялись конкуренцией. Даже в первые дни, когда им пришлось пилить вместе дрова для школы по воле Совета, они недружелюбно косились друг на друга. Конфискация товаров Черепахина заставила забыть их о вражде.

— А что можно тут сделать? — развел Мартинсон руками.

— Вы же мужчина, американец! — воскликнула Микаэла.

— У вас есть свой мужчина. — Мартинсон не упустил возможности уколоть Микаэлу, которая всегда ему нравилась как женщина, но он это скрывал, зная, что ему не на что рассчитывать.

— Мой муж — тряпка, — с пренебрежением бросила Микаэла, перебив Мартинсона. — Джоу как мужчина хорош только в постели.

Микаэла говорила громко, совершенно не обращая внимания на Джоу, который, как всегда, стоял чуть позади нее. Джоу был так перепутан событиями последних дней, что слова Микаэлы оставляли его совершенно равнодушным. Джоу проклинал тот час, когда на него обратила внимание Микаэла, когда он соблазнился ее деньгами, ею и ее обещанием разбогатеть и уехал с ней в эту дикую даль. Он был теперь охвачен лишь одной мечтой, как бы выбраться целым из этой холодной, неуютной страны.

— Это единственный у вас товар первого сорта, — съехидничал Мартинсон, намекая на то, что Микаэла привозила из Штатов товары самого низкого качества.

— Приходите вечером на кофе, и мы обсудим. Что делать, — тоном приказа произнесла Микаэла.

— О'кэй, — кивнул Мартинсон. Приглашение для него было приятным. Он встретился взглядом с Микаэлой, и она, многозначительно прищурив глаза, добавила:

— Приходите попозднее.

Круто повернувшись к Мартинсону спиной, она коротко бросила Джоу:

— Домой!

Мартинсон смотрел Микаэле вслед. Даже мешкообразная меховая одежда не могла скрыть стройных линий ее фигуры. Шла она легко и уверенно. У нее были крепкие нош и железная воля. Не женщина, а мечта делового сильного мужчины. С ней можно спокойно пускаться в самые рискованные авантюры.

…Склад Черепахина опустел. На полу валялись обрывки бумаг, рогожи, сор. Чекмарев захлопнул двери, закрыл замок. Перед складом все еще толпились марковцы. Они были как-то по-особенному оживлены, веселы, и им не хотелось расходиться. Эти несколько часов совместной работы заметно сблизили их.

Чекмарев, уловив настроение людей, весело крикнул:

— Айда вместе в правление! Чай пить! Совет угощает!

Предложение было встречено восторженным гулом. Дьячков, Куркутский и Чекмарев, тесно окруженные оживленной толпой, ввалились в помещение правления. Скоро сюда подошли и те, кто был дома, по всем углам набились ребятишки.

Чаепитие было в самом разгаре, когда настежь растворилась дверь и в облаках морозного пара в правление вошел заиндевевший и очень усталый человек. Он пошатывался. Марковцы прервали чаепитие и смотрели на человека, который, захлопнув дверь и стянув малахай, сказал сиплым от мороза голосом:

— Здравствуйте, люди добрые…

— Шарыпов! — узнал кто-то.

— Варфоломей!

Несколько человек бросились к Шарыпову. Понимая руки знакомым, Варфоломей попросил:

— Чайку… кружку…

Ему сразу же протянули несколько кружек. Он, взяв ближнюю, обхватил ее руками и стал жадно глотать горячий чай.

— Ну, получили наши товары? — спрашивали его со всех сторон.

— Больше послали, чем вы хотели!

— Ты-то чего прибежал?

— Как поживает твой брательник?

Марковцы ожидали, что председатель народного Совета Ерополя поблагодарит их за продовольственный караван в такую голодную пору, но он молча пил чай.

— А у нас тут такое деется!

— Черепахина склад кончили!

При упоминании имени коммерсанта Шарыпов резко, со стуком опустил кружку на стол и сказал сухо:

— Сволочь Черепахин!

Все поняли, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

— Мне с тобой говорить надо, — обратился Шарыпов к Чекмареву, с трудом поднявшись с лавки.

— Ефим добрался до Ерополя? — с беспокойством спросил Чекмарев.

— Добрался, — кивнул Шарыпов, не встречаясь с ним глазами.

Это несколько успокоило Чекмарева, и он, положив руку на плечо Варфоломея, повел его в соседнюю комнату, пригласив и Дьячкова с Каморным, а Куркутскому сказал:

— Ты, Михаил Петрович, побудь с людьми, пока мы поговорим.

— Хорошо, — кивнул Куркутский.

…Шарыпов закончил свой рассказ и устало отвалился к стене. Они сидели в маленькой комнатке, которая служила кабинетом Дьячкову и Чекмареву.

— Та-а-ак, — прервал молчание Чекмарев. — Значит, Черепахин на большую дорогу вышел. — Он осторожно коснулся плеча Шарыпова, словно желая проверить, не спит ли тот, и Варфоломей тотчас же открыл глаза, но не шевельнулся, Видно было, что он совсем обессилел, на его темном неподвижном лице живыми были только глаза. — Где сейчас бегает Черепахин?

— Тундра большая, — устало сказал Шарыпов. — Искать надо!

— Да-а, — Чекмарев в этот момент как бы увидел просторы края, занесенные снегом. И где-то там, далеко-далеко, скрывшееся в сугробах село Ерополь. В его хибарках были голодные люди. Помощи они могли ждать только от марковцев. И помощь была послана. Но продовольственный караван перехватил, уничтожил Черепахин. Чекмарев сжал зубы. Еропольцы сейчас чувствуют себя обреченными. Если им не помочь снова — село вымрет.

— Придется отправлять продукты еще-раз? — вопросительно взглянул Чекмарев на Дьячкова.

— Не давать же людям погибать с голоду, — пожал тот плечами.

— А Черепахина надо схватить, — стукнул кулаком Каморный, — он теперь как собака бешеная. Кусает всех подряд. Как бы на Усть-Белую не налетел.

— Там Кабан и Наливай, — напомнил Чекмарев. — Они не дадутся.

— А Черепахин в открытую и не пойдет. Он из-за угла может больно укусить.

Чекмарев помолчал. «Черепахин далеко от Марково не уйдет, — думал он. — Его склад как на цепи держит. На этом и попадется».

— Черепахина объявим вне закона, — предложил он вслух, — где-нибудь его схватят. А нам надо быть начеку.

…Собираясь в гости к Микаэле, Мартинсон тщательно выбрился, переменил рубашку и для настроения выпил немного рому.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Мартинсон подскочил к столу, выхватил из ящика браунинг и, держа его перед собой, подошел к двери, хрипло спросил:

— Кто?

— Я, скорее откройте!

Мартинсон узнал голос Микаэлы.

Он сунул в карман браунинг и отодвинул крепкий железный засов. Микаэла с удивительной быстротой и легкостью вбежала в коридор, захлопнула за собой дверь и оказалась в комнате. Мартинсон, удивленный ее появлением, вошел следом. Микаэла — лица ее он не видел в темноте — рассмеялась:

— Удивлены? Я зашла к вам, чтобы сказать, что кофе скоро будет готов. Джоу сейчас его размалывает, — голос у нее был веселый, игривый. — А я подумала, что вы скучаете, и вот решила вас проведать…

Мартинсон смущенно молчал. Появление Микаэлы было таким неожиданным. А она, продолжая болтать без умолку, снимала с себя кухлянку:

— У вас очень жарко. Совсем как в Калифорнии.

— Я сейчас зажгу лампу, — сказал наконец Мартинсон.

Микаэла вновь рассмеялась, швырнула на пол кухлянку и, оказавшись возле Мартинсона, обвила его шею руками.

— Не надо света. Покажите, что вы мужчина…

Потом, лежа рядом с ним в темноте и посмеиваясь, Микаэла говорила с изумлявшей Мартинсона прямотой:

— Я сегодня смотрела на вас и говорила себе, что я тупа, как племенная корова. Такой мужчина рядом, а я…

— А если Джоу что-нибудь пронюхает?

— Джоу? — переспросила Микаэла и небрежно сказала: — Он не тот мужчина, который мне нужен сейчас. — Она повернулась к Мартинсону, оперлась на локоть, горячо заговорила: — Я пришла к тебе, чтобы ты бежал со мной. Джоу на это не годится.

— Бежать? Куда? — Мартинсон был ошеломлен.

— Я не хочу, чтобы мои товары разделили участь имущества господина Черепахина. Я ненавижу этих туземцев. Я не дам им товары. — Она жарко дышала в лицо Мартинсона. — Подожжем все и уйдем в тундру, к Свенсону. А оттуда — за море. У меня в Штатах есть капитал. Купим шхуну и будем торговать по побережью.

— А Джоу? — по-прежнему твердил Мартинсон. Микаэла рассердилась:

— Я не знала, что Джоу твой брат! К черту его! Он способен лишь на одно — под боком лежать, как ты сейчас. А я хочу еще и в Штатах пожить, хочу деньга делать. Мне всю жизнь не везло на мужчин. Попадались без характера, без смелости. Ты не такой. Мы с тобой Свенсону торговлю попортим. Хватит тебе у него в агентах ходить, деньги делать для него.

Предложение Микаэлы показалось Мартинсону заманчивым. Он сказал:

— Я ведь был шкипером.

— Вери гуд! — воскликнула она возбужденно, приняв его слова за согласие. — Нам и капитан шхуны не потребуется. Ты сам будешь ее водить.

Она еще что-то говорила, но Мартинсон не слушал ее. Он думал о том, можно ли довериться Микаэле. Не поступит ли она с ним точно так же, как с Джоу или его предшественниками, когда он ей станет ненужным?

— Ты подумай о том, что я тебе сказала, — услышал он ее голос. — За кофе и виду не подавай, что я у, тебя была. Джоу вспыльчив, как порох. Я пойду…

Второй караван с продовольствием в Ерополь сопровождали Чекмарев, Дьячков и Куркутский. Вооружившись, они всю дорогу зорко поглядывали по сторонам, всматривались в каждый чернеющий в снегу куст, готовые в любой миг открыть огонь. Но вокруг было тихо, спокойно. Небольшая метель, пронесшаяся накануне выхода каравана, покрыла наст свежим белым снегом, и, когда караван достиг рощицы, где недавно разыгралась трагедия, уже ничто не напоминало о ней.

В Ерополе Чекмарев долго просидел у постели Шарыпова. Был Ефим слаб: слишком много потерял крови.

— Скоро станешь на лыжи, Ефим, — говорил Чекмарев, легонько похлопывая его по руке, бессильно лежащей вдоль тела. — Вместе пойдем по следу Черепахина и загоним его.

— Пойдем, — разомкнул сухие спекшиеся губы Шарыпов. Голос у него был тихий, глаза болезненно блестели.

Чекмарев видел, как трудно ему говорить, и поспешил распрощаться с ним:

— Лежи, поправляйся. Я еще навещу тебя.

Подобие улыбки скользнуло по губам Шарыпова.

Чекмарев легонько пожал ему руку и вышел из комнатушки.

Назад в Марково Чекмарев и его товарищи возвращались в тягостном настроении. Положение еропольцев оказалось более тяжелым, чем они предполагали. Село уже который день голодало. Привезенных продуктов хватит ненадолго. Постоянно помогать марковцы тоже не могли. Запасы были слишком ограничены. Надо искать какой-то выход. С этими заботами Чекмарев, Дьячков и Куркутский и вернулись в Марково. А здесь их ждала новая неприятность.

Едва Чекмарев успел растопить у себя дома печь, как рывком отворилась наружная дверь и в комнату ввалился Каморный, багровый, злой. Никогда еще Чекмарев не видел его в таком возбуждении.

— Что с тобой, Давид? — спросил он строго. — Или, может, лишку хватил?

— Ха, нюхай! — нагнувшись к Чекмареву, все еще стоявшему на коленях у печки, выдохнул Каморный. — Тут и без спирта голова водоворотом пойдет.

— Тогда говори толком, если трезвый, а театр не устраивай! — обозлился Чекмарев. — Или хлебни кружку холодной воды. Успокаивает.

— Что-то случилось? — спросил молчавший до сих пор Куркутский.

— Вот, читайте! — Каморный выхватил из кармана куртки кусок тонкого картона, сложенного пополам, и звонко шлепнул им о стол.

Чекмарев поднялся на ноги, взял картон и, развернув его, увидел несколько слов, написанных печатными буквами: «Шарыпов убил всех товары пополам братом Советы обман. Всем смерт голоду».

Чекмарева словно обдало кипятком. Он даже прикрыл глаза. Вот это удар. Василий Михайлович взглянул на Каморного:

— Где взял?

— С дверей Совета снял. Утром кто-то пришпилил. Все Марково знает. Люди шумят.

— Чья же это может быть работа? — медленно, как бы раздумывая, проговорил Чекмарев и обернулся на стук в дверь.

В комнату вошел Дьячков. У него тоже был взволнованный вид.

— О Шарыповых слышали? — почему-то шепотом спросил он.

— Ты об этом? — протянул ему картон Чекмарев.

Шевеля губами, Дьячков прочитал надпись и кивнул:

— Об этом самом. Жинка кричит, что все правда. Баба, конечно, но… — он сокрушенно вздохнул.

Куркутский долго и внимательно вглядывался в надпись. Лицо его, как всегда, было бесстрастно, и только по тому, как дрогнул картон в его руках, молено было догадаться, что надпись и его взволновала.

— Что будем делать? — спросил Каморный.

— Собрать всех и объяснить, что это провокация! — воскликнул кипевший гневом Чекмарев. — А кто это сделал, того…

— Надо сначала найти того, кто писал, — внешне спокойно сказал Куркутский. — Сейчас люди больше верят этому, — он постучал пальцем по картону, — чем нашим любым словам.

— Ефим же ранен! — напомнил Дьячков.

— А быть может, его ранили, защищаясь, каюры, когда он их расстреливал? — возразил Куркутский.

— Да ты что?! — Чекмарев надвинулся на Куркутского. — Этому веришь?

Он вырвал из рук учителя картонку и хотел ее разорвать, но Куркутский успел его остановить:

— Нельзя! Она нам нужна! Мы найдем, кто писал!

— Как? — разом спросили Каморный и Дьячков.

— Здесь нет предлогов… — рассуждал Куркутский. — Слово «смерть» без мягкого знака…

— Ну и что же? — нетерпеливо спросил Каморный. — У нас в Марково грамотеев раз-два и обчелся. Лучше не напишут.

— Ты в загадки не играй! — рассердился Каморный.

— Писал враг Советов. Им может быть только тот, кого Советы в чем-то потеснили.

— Черепахин! — воскликнул Каморный.

— Черепахин по тундре бегает, — махнул рукой Дьячков.

— Кто же тогда? — Каморный быстро оглядел лица товарищей.

— Зачем гадать, — досадливо поморщился Куркутский. — Надо заглянуть в бумаги Совета.

— Какие бумаги? — не понял Каморный.

Чекмарев пояснил:

— Дела, что от старого правления остались.

После ужина все они направились в Совет. Здание было выстужено, Каморный и Дьячков принялись растапливать печь, и скоро в ней загудел огонь. Чекмарев выложил на стол папку, в которой были подшиты прошения жителей Марково по различным поводам. Куркутский, пододвинув к себе лампу, внимательно прочитывал документ за документом, сличал некоторые из них с текстом на коричневатой картонке. Члены Совета молча, с интересом и нетерпением следили за Куркутским, ожидая результата. Но шло время, а учитель продолжал листать и перечитывать документы. Наконец вся папка была просмотрена, и, захлопнув ее, Куркутский попросил Чекмарева:

— Давай, Василий Михайлович, другую. Тут все документы старые. Давай ту, в которой лежат новые.

Чекмарев открыл стол и достал зеленую папку с перечеркнутым царским гербом. В этой тощей папке были подшиты все дела Совета. Каморный, разочарованный бесплодными розысками Куркутского, безнадежно махнул рукой, почесал свою лохматую голову:

— Там не нашел, а тут тем паче, — он вздохнул, сплюнул и достал кисет. — Видать, не дурак писал. Печатными буквами.

— Есть! — воскликнул вдруг Куркутский.

Все сгрудились у стола.

— Кто? — голос Чекмарева дрожал от нетерпения.

— Вот, — Куркутский ткнул пальцем в небольшой листок плотной бумаги, который был вшит среди других документов. Палец учителя медленно, оставляя на бумаге след от ногтя, полз под длинной подписью.

— Мартинсон?! — удивленно присвистнул Чекмарев.

— Лавочник Свенсона! — Каморный разразился бранью. — Да я его сейчас…

— Погоди, не горячись, — остановил его Чекмарев и склонился над документом.

«Даю сию подписку Марковскому Совету, — читал он, — в том, что обязуюсь не выезжать из Марково без разрешения Совета и также не подрывать Советскую власть агитацией и слухами. При неисполнении сей подписи согласен принять все меры наказания, предвиденные революционным трибуналом, в чем и подписуюсь. Гражданин Мартинсон».

Чекмарев очень отчетливо, ясно, со всеми подробностями вспомнил тот день, когда брал, у Мартинсона эту подписку. Перепуганный американец написал ее под диктовку по-русски, а подписался по-английски, за что Чекмарев еще сделал ему замечание, а потом указал на то, что в документе есть ошибки, которые делают его не совсем точным и понятным. Мартинсон недостаточно хорошо владел русской грамотой, пропустил предлоги «в», «из», «и», «не». Чекмарев тут же внес поправки. Вот они сделаны его рукой. Как он мог забыть об этом? Куркутский словно догадался, о чем думает Чекмарев, и мягко сказал:

— Приставки и союзы в подписке сделаны другим почерком и сверху. Догадаться нетрудно.

— Ах он, гад ползучий! — Каморный едва владел собой. — К стенке его!

— Не торопись, — остановил товарища Дьячков. — Надо узнать, что заставило его это сделать.

— Или, может быть, кто? — в раздумье произнес Чекмарев.

Все посмотрели на него. Кто же может Мартинсона заставить? Чекмарев вдруг заторопился:

— Его надо немедленно, сейчас же арестовать.

— Американец сам себе подписал, приговор, сказал Каморный, вставая.

— О приговоре говорить рано! — резко одернул его Куркутский.

— Пошли за Мартинсоном, — поднялся и Дьячков. — Завтра он должен всем марковцам сказать, что написал вранье!

Они вышли из Совета. На улице стояла густая, морозная темнота. Сухо и звонко скрипел под их ногами снег. Студеный воздух захватывал дыхание. Чекмарев взглянул вверх. Звезды были необычно далеко и, казалось, съежились от мороза. Холод властно пробирался под одежду. Каморный проговорил:

— Никак, за сорок градусов будет, — и закашлялся.

Ему никто не ответил, но все прибавили шаг. Они подошли к темному складу Свенсона. Темным было и окно жилья Мартинсона.

— Спит, — прошептал Каморный.

Чекмарев, проверив в кармане револьвер, поднялся на крылечко и постучал в дверь. Она подалась под его рукой и задребезжала запором. Чекмарев понял, что дверь не закрыта. Он взялся за ручку, открыл ее и, ступив в коридорчик, выхватил револьвер. Во вторую, внутреннюю дверь он постучал более властно и крикнул:

— Мартинсон, откройте! — хотя уже знал, что американца нет дома.

Чекмарев рванул на себя дверь и переступил порог комнаты. В ней было так же холодно, как и на улице.

— Мартинсон, вы здесь?

Ответа не было. За спиной Чекмарева столпились члены Совета. Каморный сказал с ненавистью:

— Сбежал, гад!

— Поздно пришли, — горечь звучала в голосе Дьячкова.

Чекмарев достал коробок спичек и чиркнул одной. Вспышка огня осветила на мгновение комнату. Здесь все свидетельствовало о поспешном бегстве. Вещи были разбросаны. Сундук стоял с открытой крышкой, и через край свешивалось какое-то тряпье. На полу валялись обрывки бумаги. Спичка мигнула и погасла в пальцах Чекмарева.

— Он один бежать не мог, — твердо сказал Куркутский. — Пошли к другим американцам.

В домике Микаэлы они застали лишь одного Джоу. Он сидел за столом, на котором вокруг керосиновой лампы в беспорядке стояли вскрытые консервные банки с недоеденным содержимым, куски хлеба, ломтями нарезанная кета, блюдо с застывшим жареным мясом. Тут же стояло и валялось несколько пустых бутылок. Уткнувшись лицом в ладони, Джоу не то задумался, не то спал. Чекмарев тронул его за плечо, спросил по-английски:

— Джоу, где Микаэла?

Едва тот поднял глаза на Чекмарева, стало ясно, что он сильно пьян. Джоу с трудом произнес:

— Ми-ми-к-к-а-элла сбежала. Бросила своего Джоу и сбежала, — он махнул рукой в сторону двери. — С Мартинсоном сбежала.

— Когда? — Чекмарев осмотрел комнату, в которой царил беспорядок, и задержал взгляд на двери, точно за ней только что скрылись американцы. Джоу вяло махнул рукой:

— Вчера… — он потянулся за недопитой бутылкой, но Чекмарев остановил его:

— Кто-нибудь приезжал к Микаэле? Куда они поехали? К кому?

— Обманула меня Микаэла, — плаксиво начал Джоу. — Завезла и бросила…

Пьяные слезы поползли по его смуглому мексиканскому лицу, и, когда Чекмарев уже хотел уйти, он, вдруг неожиданно протрезвев, быстро заговорил:

— Приезжал посыльный мистера Черепахина. Письмо Микаэле привозил. Она говорила, что мы все уедем к мистеру Черепахину, а потом к Свенсону и в Штаты. Я так был счастлив! А Микаэла уехала без меня, — голос его сорвался, и он заплакал, снова уткнувшись в ладони.

Каморный, бродивший по комнате и все придирчиво рассматривавший, на самодельном, сколоченном из ящиков столике заинтересовался флакончиками и баночками. Под одной из них лежал вчетверо сложенный лист бумаги. Каморный вначале не обратил на него внимания, но потом взяли развернул. Первая строка: «Дорогая Микаэла» — вызвала у него усмешку: «Любовное письмо. Наверное, Джоу писал, ей». Но тут же, взглянув на подпись, он вздрогнул, точно его окатили кипятком. «Командир отряда Черепахин» — стояло под текстом записки.

— Что там у тебя? — спросил Чекмарев.

— Смотри! — шагнул к нему Каморный, протягивая письмо.

Чекмарев взял бумагу и прочитал вслух.

«Дорогая Микаэла! Спешу сообщить вам радостную весть, которая, надеюсь, обрадует и приободрит вас. Я начал мстить советчикам за свои и за ваши унижения. Разгромил и уничтожил караван, который шел из Марково в Ерополь. Все товары у меня. Это начало мести. Мой отряд, который хорошо вооружил мистер Свенсон, будет сейчас непрерывно истреблять советчиков. Им не будет пощады! Я знаю, что вам трудно, тяжело быть в рабстве у советчиков. Поэтому зову вас к себе. Пусыкин, который вручит вам это письмо, будет проводником. Ему, можно доверять. Мистер Свенсон уехал в Ново-Мариинск. Он поможет нам вернуть все наши товары! Отряд у меня собирается сильный. Мы сейчас ударим по Советам помельче, а потом и по Совету в Марково. Я сам повешу советчиков Чекмарева, Каморного, Дьячкова, Куркутского и всех, кто хоть щепотку взял вашего или моего товара, а с должников шкуру сниму, как охотник с песца. А пока приезжайте ко мне, поживете здесь свободней. Зовите мистера Мартинсона. Он очень здесь пригодится. Запомните, сколько и каких вы оставляете в Марково товаров, чтобы потом все стребовать. Марковцам надо сказать, что товары, которые они послали в Ерополь, присвоили и поделили между собой братья-советчики Шарыповы, а каюров всех перебили. Спешите ко мне, иначе советчики сживут вас со свету. Я узнал, что они хотят всех американцев убрать. Это мне сказал мистер Свенсон. Пока не поздно, спасайтесь. Мы скоро вернемся в Марково и все наши товары получим полностью, а что советчики израсходуют, мы за те товары возьмем с них в десять раз больше. Из Марково уезжайте немедленно.

Командир отряда Черепахин».

Чекмарев опустил письмо и взглянул на Каморного с укоризной:

— Пока мы с Куркутским в Ерополь бегали, здесь и Пусыкин побывал, и американцы удрали, напакостив напоследок. Как же это так?

— А черт его знает! — побагровел Каморный. — Разве поймаешь? Ночью они все обстряпали.

— Надо предупредить Ерополь, Усть-Белую, Пенжино о возможности налета бандитов, — сказал Куркутский.

— В Пенжино Черепахин не сунется, — успокоил Чекмарев. — Там народ сильный. А в Ерополь и Усть-Белую надо сбегать.

— В Усть-Белой товару много, — снова напомнил Дьячков. — Его бы сюда, в Марково, перевезти. Спокойнее будет.

— Ладно, уговорил, — согласился Чекмарев. Письмо Черепахина встревожило его сильно. Враг становился опасным. — Утром собираю всех, у кого упряжки есть, и иду к Наливаю и Кабану.

— А я сбегаю в Ерополь, — предложил Каморный.

— Пусть лучше Дьячков съездит, — Чекмарев знал горячий, вспыльчивый характер Камерного, который мог в Ерополе что-нибудь выкинуть. — Ты здесь следи за порядком как следует.

— Не доверяешь? — обиделся Каморный.

— Не кипятись. Мы уедем, а ты должен стеречь Марково, чтобы ненароком Черепахин сюда не наведался. Может, у него тут уши свои есть. Мы из Марково, а он шасть сюда.

— Пусть сунется. Я бы его встретил! — Каморный потряс кулаком.

— В то, что у него отряд, я не верю, — говорил Чекмарев. — А шайку в несколько человек он мог сколотить.

— Свенсон оружие дал, — напомнил Куркутский.

— С этого коммерсанта все спросим, — пообещал Чекмарев. — Надо о нем сообщить в Ново-Мариинск. Ревком должен знать, что вытворяет американец. Сюда так и не показался.

Каморный кивнул на заснувшего Джоу:

— Что с ним делать?

— Пусть по-прежнему работает, только следить надо, не приезжают ли к нему тайные гости, — тут Чекмарев вспомнил о жене Черепахина и решил утром с ней поговорить.

Вернувшись в Совет, пили чай и до утра обсуждали дела.

— Вот что я думаю, друзья, — сказал озабоченно Чекмарев. — Сколько бы мы ни собрали со складов съестных припасов, прокормить всех не сможем.

— Это знает каждый, — выдохнул Каморный.

Чекмарев продолжал:

— Охотничьих товаров, табака, всяких железных товаров, кружек, котлов у нас много. Попытаемся обменять их на оленей.

— До ярмарки далеко, — напомнил Дьячков. — Сейчас у кочевников самая охота.

— А зачем ждать? — возразил Чекмарев. — За Ерополем большое стойбище чуванцев есть. Надо съездить к ним и сказать, что люди от голода гибнут. Пусть помогут оленями. Заплатим хорошо за оленей. В два раза больше, чем всегда платили коммерсанты!

По справедливости. Не верю я, чтобы чуванцы не откликнулись на нашу просьбу. Простой человек всегда другому человеку поможет.

— Попытаться можно, — согласился Дьячков.

Куркутский кивнул:

— Хорошо.

— Смотрите на Черепахина не налетите, — предупредил Каморный.

— О нем чуванцам тоже расскажите, — посоветовал Чекмарев. — Да и прикиньте, какого товара нам надо будет в Ерополь привезти в обмен на оленей. Спросите оленеводов, что им надо.

С наступлением дня, когда Куркутский начал уроки в школе, Василий Михайлович пришел к жене Черепахина. При первом же вопросе Чекмарева не был ли у нее на днях посыльный от мужа, испуганная женщина достала из-за косяка двери маленький клочок бумаги. Это была записка Черепахина. Он писал жене:

«За меня не беспокойся. Жив, здоров и мщу советчикам. Скоро буду в Марково. Заживем еще лучше. Запоминай все обиды советчиков, чтобы потом с ними рассчитаться…»

— Кто привез записку? Пусыкин? — спросил Чекмарев, пряча бумажку себе в карман.

— Как звать, не знаю. Но из себя такой молодой парень с редкой бородкой и… Больше ничего не запомнила. Ночью приходил. Торопился.

Посыльного с письмом в ревком Василий Михайлович решил отправить из Усть-Белой. К полудню большой караван упряжек был готов, и Чекмарев выехал из Марково. Дьячков и Куркутский направились на запад, в Ерополь.

Антон открыл глаза и долго с недоумением и тревогой всматривался в окружающую его полутьму. Он лежал на спине. Откуда-то слева в щелку пробивался слабый серый свет и тянуло холодом.

«Где я? — спросил себя Мохов. — Что со мной?» Он хотел подняться, но не смог. В груди словно опалило огнем. Мохов ощутил невероятную жажду и застонал.

Приподняв край мехового полога, на Антона с беспокойством смотрела Вуквуна. Они встретились глазами, и чукчанка, увидев, что Антон пришел в сознание, радостно воскликнула:

— Живой! Смотрит!

— Пи-и-ить… — свистящим шепотом произнес Антон и коснулся языком сухих, горевших губ. Вуквуна кивнула и опустила полог. Через минутку она появилась с кружкой. Вода показалась Антону необыкновенно вкусной. Сразу же смягчилась, утихла боль в груди. Мохов почувствовал себя спокойнее и удовлетворенно закрыл глаза, но тут же снова открыл их с испугом. «Почему лежу? — явилась мысль. — Я же давно должен быть в Ново-Мариинске! Где Наташа? Где я?»

Вуквуна с тревожным волнением следила за ним.

— Где я? Где Наташа? — прошептал он, глядя на чукчанку. Вуквуна улыбнулась, закивала ему успокаивающе и исчезла, опустив полог. «Почему она ушла?» — недоумевал Антон. И тут все всплыло в его памяти. Последние версты пути перед Ново-Мариинском, нетерпеливое ожидание встречи с Наташей, и вдруг выстрелы из темноты, почти в упор… И этот полог. Антон понял, что произошло что-то страшное, непоправимое.

Антон насторожился. Он услышал за занавеской голоса. Люди говорили по-чукотски. Он узнал голос Оттыргина, хотел позвать его, но Оттыргин уже сам появился в пологе с горящим жирником. Пристроив его в углу, он уселся около Антона и с улыбкой смотрел на него. В глазах каюра было дружеское участие.

Они оба молчали. Антон ждал, что заговорит Оттыргин и все ему объяснит, а каюр боялся, как бы его слова не ухудшили состояние Мохова. Долго, очень долго был Мохов в беспамятстве. Оттыргин и Вуквуна уже потеряли всякую надежду на его выздоровление. В минуты отчаяния, когда казалось, что друг может уйти к верхним людям, Оттыргин не раз порывался бежать за шаманом, как на этом настаивала Вуквуна, но удерживался. Он знал, что Мохов не верит в камлание. Обошлось и без шамана. Антон уже не мечется в бреду, не бормочет и не вскрикивает, не зовет Наташу, Новикова, других своих друзей. Он лежит спокойно и смотрит на Оттыргина ясными разумными глазами. Вот он зашевелил губами, и, чтобы лучше разобрать, что Антон говорит, Оттыргин низко наклонился к нему.

— Где мы? Что случилось?

Антон говорил медленно, тратя на каждое слово много сил.

— Я тебе все скажу, — Оттыргин вздохнул, помолчал, думая, с чего же начать рассказ, и заговорил: — Когда в нас начали стрелять у Ново-Мариинска, я увидел, что ты погнал упряжку в тундру. Я повернул свою упряжку за твоей, но уже тебя не видел. Потом собаки нашли твою упряжку. Она стояла. А ты лежал на нартах, и у тебя кровь изо рта, шла…

Антон лежал с широко раскрытыми глазами и слушал жадно, внимательно, не упуская ни одного слова. Оттыргин и Вуквуна подобрали его в беспамятстве и увезли в далекое стойбище. Здесь они почти целый месяц не отходили от него, лечили, выхаживали, как могли, и тем, что он жив, он обязан только им.

— Кто же в нас стрелял? — прошептал Антон.

Оттыргин покачал головой:

— Я не знаю. Вуквуна не знает.

— А где же остальные? — собирая последние силы, спрашивал Антон. — Где Берзин, Галицкий…

— Не знаю, — осторожно отвечал Оттыргин. И откуда он мог знать, если в Ново-Мариинске не был, в других стойбищах не был? Между оленеводами прошел какой-то смутный слух. В Ново-Мариинске что-то случилось, кого-то убили, но толком никто ничего не знал. Поэтому Оттыргин ничего не сказал Антону.

«Почти месяц прошел, — с отчаянием думал Антон. — Наташа, товарищи ничего обо мне не знают. Кто же стрелял? Может, по ошибке? Белые или интервенты никак не могли появиться зимой в Ново-Мариинске». Антон тихо, но требовательно-твердо сказал:

— Вези меня в Ново-Мариинск.

— Нельзя тебя везти, — покачал головой Оттыргин. — Уйдешь к верхним людям.

— Тогда привези Наташу… Скажи Мандрикову… Берзину… Привези Наташу…

Последние слова он произнес почти с отчаянием. Оттыргин кивнул:

— Хорошо. Привезу.

Антон закрыл глаза, совершенно обессилев. Оттыргин осторожно выскользнул из полога, не забыв захватить жирник. Вуквуна вопросительно смотрела на мужа. Оттыргин сказал ей:

— Бегу в Ново-Мариинск. Жену Антона привезу. Ты корми Антона. Сила ему нужна.

Вуквуна только молча кивнула. Она помогла Оттыргину собраться, и он выехал из стойбища, направив упряжку к Ново-Мариинску. Погода держалась тихая, спокойная, но морозная.

Хорошо отдохнувшие собаки дружно тянули нарту. Оттыргин подумал, что собачкам будет не тяжело и на обратном пути, когда они повезут Наташу. Вот обрадуются и она и Антон. Антон тогда сразу же поправится.

От этих мыслей у каюра появилось хорошее настроение, и он запел. Оттыргин пел о том, что вот он едет на крепкой нарте, которую тянут быстроногие собаки. Они знают, что Оттыргин спешит в Ново-Мариинск, чтобы оттуда привезти жену его друга Антона. Антон не охотник, и он не отличит след горностая от следа песца, как это может делать Оттыргин, но Антон приехал от великого вождя Ленина, который хочет, чтобы Оттыргин был сильный и богатый, чтобы все охотники в тундре, и оленеводы, и рыбаки были сильными и богатыми и никогда не знали плохой охоты, голода.

Оттыргин прервал свою песню. Он увидел далеко впереди дымок, который поднимался едва заметным прозрачно-пепельным столбиком к темнеющему небу. Кто сидит у костра? Друг, враг? Оттыргин бросил быстрый взгляд на винчестер, который лежал на нарте, и решил не сворачивать. Если кто-то, ничего не опасаясь, развел костер, то чего же ему опасаться? На всякий случай он повесил винчестер на грудь. Так оружие всегда под рукой. Два-три быстрых движения, и из винчестера можно стрелять.

Оттыргин ехал настороженный, готовый в любое мгновение ответить на выстрел выстрелом, повернуть собак и уйти в сумерки, которые уже окрасили в синеву снег и быстро густели.

Нарты перевалили высокий заструг, и Оттыргин увидел желтое пламя костра и темные силуэты сидящих около него людей, Их было двое. От костра донеслось злобное ворчание. Чужие собаки почуяли упряжку Оттыргина. Он продолжал приближаться к костру. Один из сидящих поднялся, прикрикнул на собак. Оттыргину голос показался знакомым, и он почувствовал себя более уверенно. Подогнав упряжку к костру, за которым виднелась палатка, он в одном из сидящих у костра узнал каюра Череле и поздоровался с ним. Череле смотрел на него с испугом.

Второй человек оказался русским. Он протянул руку Оттыргину и сказал приветливо:

— Здравствуй, Я тебя знаю, ты бывал в ревкоме.

— Ага, — кивнул, подтверждая, Оттыргин и добавил: — Тебя я не знаю как звать.

— Чумаков, — русский крепко сжал руку Оттыргина, задержал ее в своей, точно боясь, что каюр может исчезнуть, и еще раз повторил: — Чумаков.

Чумаков был сравнительно молод, высок, с большой светлой бородой. Оттыргин видел его как-то мельком в Ново-Мариинске.

— Ты… живой? — растерянно спросил Череле. На его сморщенном старом лице все еще читался испуг.

— Живой, живой, — засмеялся Оттыргин. — Разве я похож на мертвеца?

Почувствовав аппетитный аромат, шедший от котелка, висевшего над костром, Оттыргин весело подмигнул Череле:

— Я могу весь котелок съесть. Мертвецы же не могут горячую похлебку есть.

— Садись, гостем будешь, — сказал Чумаков.

Оттыргин с охотой принял приглашение. Котелок с кашей и кусками вареного мяса был снят с огня. Вместо него Череле повесил чайник, набитый снегом. Оттыргин отвел свою упряжку подальше от чужой, кинул каждой собаке по куску мороженого мяса с жиром и вернулся к костру. Чумаков протянул ему эмалированную чашку с кашей и дружески сказал:

— Проголодался, наверное? Ты откуда?

— С Танюрера, — простодушно ответил Оттыргин и зачерпнул ложкой кашу. Она была очень вкусной.

Чумаков собрался еще что-то спросить, но удержался. Он боялся насторожить Оттыргина и терпеливо ждал, когда тот насытится.

Оттыргин, быстро уплетая кашу, засыпал Череле вопросами:

— Куда бежите? Кто этот русский? Какие новости в Ново-Мариинске?

Череле, сидевший с низко опущенной головой над своей чашкой, исподлобья взглянул на русского. Череле знал, что его спутник не понимает по-чукотски, но все же опасался его. С тех пор, как его легко ранило в плечо в ту ночь, когда были убиты Берзин, Галицкий, Мальсагов и еще один каюр, Череле больше не доверял русским и ждал от них Одних неприятностей. Струков бил его по зубам, допытываясь, куда могли деться Мохов, Оттыргин и Ульвургын. Череле отвечал, что не знает, и это была правда, но Струков ему не верил. Он кричал, что Череле говорит неправду. И это больше всего изумило старого каюра. Как это человек может говорить другому неправду? Этого Череле не понимал. Жил он в Ново-Мариинске под большим страхом и очень обрадовался, когда светлобородый русский нанял его поехать в тундру на охоту. Но почему-то светлобородый Забыл про охоту, когда они выехали из Ново-Мариинска. Он стал объезжать все стойбища и расспрашивал охотников и оленеводов, не знают ли они, где находится Мохов и каюры, которые везли ревкомовцев, Никто ничего не мог ему сказать, и он Всегда сердился и кричал, что его обманывают и что он будет за этот обман наказывать. Странный человек. Зачем оленеводы станут говорить неправду? Пусть теперь он убедится, что чукчи говорили ему правду. Не отвечая на вопросы Оттыргина, Череле сказал Чумакову:

— Ты искал каюров, которые имеете со мной везли русских из Марково. Он тоже вез, это Оттыргин.

— Знаю, — умышленно небрежно отозвался Чумаков, незаметно наблюдая за Оттыргиным. Вот и отыскано то, ради чего он рыскает по тундре. «Только не надо спешить, не надо пугать птичку, — думал Чумаков. — Она сама мне все прочирикает».

— Я давно хотел встретиться с тобой или Моховым, — сказал Чумаков, едва Оттыргин кончил есть. — Я хотел вам сказать, что вам в Ново-Мариинск приезжать нельзя.

— Почему? — удивился Оттыргин.

Чумаков отставил котелок и, глядя в огонь, неторопливо рассказал Оттыргину обо всем, что произошло в Ново-Мариинске. Оттыргин сидел с опущенными плечами, не в силах шевельнуться. На него словно обрушилась гора, придавила его.

— Я ваш друг и хотел вас предупредить… — услышал он словно издалека голос Чумакова.

«Надо возвращаться, — лихорадочно думал Оттыргин. — За Наташей ехать нельзя». Коммерсанты в Ново-Мариинске убьют его, как сказал Чумаков. Что же делать?

— Где Мохов? — спросил Чумаков.

— В стойбище у горы Красного Горностая, — механически ответил Оттыргин. — Ждет Натащу. Он совсем плох.

— Что с ним? — заинтересовался Чумаков, и Оттыргин все ему рассказал.

— Наташи нет в Ново-Мариинске, — сказал Чумаков, довольный тем, что он узнал. Все складывается для него как нельзя лучше. Почти так, как он задумал. Пожалуй, даже хорошо. — Она куда-то уехала. Никто не знает куда. Наверное, бежала с Ниной Георгиевной, докторшей. Ее тоже нет в Ново-Мариинске.

Оттыргин сидел расстроенный, ошеломленный. Их маленький лагерь окружала плотная черная мгла. Вскипел чайник, захлопал крышкой, заплевался через носик в огонь. Чумаков накрошил плиточного чая, всыпал в чайник. Он отлично понимал состояние Оттыргина и знал, что теперь каюр в его руках и поступит так, как он ему скажет. Оттыргин с радостью ухватится за любое предложение. Когда они уже пили густой чай, Чумаков сказал Оттыргину:

— Вези меня к Мохову. Я помогу ему. У меня есть лекарства. Я тоже доктор немного.

— О-о! — только и мог произнести Оттыргин. Этот человек не только их друг, но еще и доктор! Оттыргина охватило нетерпение. Он торопливо допил чай.

— Поднимать упряжку?!

— Утром поедем, — остановил его Чумаков. — А сейчас спать. Забирайся в палатку к нам.

Каюру ничего не оставалось делать, как подчиниться, хотя он и был огорчен.

Оттыргин и Череле проверили упряжки. Собаки, свернувшись калачиком, спали. Люди достали свои мешки-кукули из оленьих шкур и, забравшись в них, привалились друг к другу. Каюры моментально уснули, а Чумаков лежал и думал. Сон не шел к нему. Чумаков был взволнован встречей с Оттыргиным, который рассказал ему и о казни Малкова, и о Совете в Марково. Все это надо было обдумать и действовать только наверняка, безошибочно.

Холодный рассудочный ум его был принят во внимание в Токио, когда посылали его сюда, на Чукотку. Чумаков вздохнул, вспомнив приятную жизнь в городе. Служа при военном русском атташе в Японии, молодой офицер Чумаков Петр Власович был завербован японской разведкой через три месяца после приезда в Токио. Слишком много было соблазнов в японской столице. Денег не хватало. Японская разведка позаботилась, чтобы у молодого русского офицера не было нужды в деньгах. Он оказывал ей немалые услуги. А когда в России произошла революция, исполнительный Чумаков был отправлен японской разведкой в Россию. Он дважды ездил в Иркутск, побывал в Хабаровске, подолгу жил во Владивостоке. Связи, знакомства, умение использовать свою бывшую службу при атташе очень помогали ему делать то, что необходимо было его новым хозяевам, но, очевидно, его жизнь, его поездки стали у кого-то вызывать подозрение, и, чтобы сохранить своего агента, отвести от него пристальные, изучающие взгляды, японская разведка срочно летом девятнадцатого года направила его на Чукотку. Вначале Чумаков обиделся. Ему показалось, что от него хотят избавиться и поэтому засылают к черту на кулички, но майор Суяма, понимавший, что происходило в душе его агента, объяснил:

— Обстановка на Дальнем Востоке складывается так, что великая Япония станет единственным его сильным хозяином. Сначала мы освоим южную часть русского края, а потом придем и на Север — при первом удобном случае. Мы должны вступить на Чукотку раньше Америки и должны знать все о ней, а главное — кто наш друг, с кем мы можем сотрудничать, а кто враг, кто должен быть обезврежен. Сделать это и поручается вам. Вы уже не раз доказывали нам свою преданность. Я надеюсь, что так будет и на этот раз.

Майор Суяма улыбнулся. Глаза же за стеклами очков оставались холодными и жестокими. Чумаков понимал, что об отказе не может быть и речи. Его бесшумно уберут, и только. Это японская разведка делает искуснее любой другой. А приняв предложение и выполнив задание, он только выиграет и деньги получит немалые, на которые потом можно будет пожить славно, шумно и красиво, а авторитет его, как опытного незаменимого агента, возрастет. И Чумаков согласно наклонил голову:

— Работа на Чукотке будет приятным разнообразием, хотя там и не так, очевидно, приятно жить, как в теплых краях.

— Я знал, что вы согласитесь, — Суяма был вежлив и даже ласков. — Год пройдет незаметно, а потом вы опять будете нужны в более теплых и цивилизованных краях.

Чумаков приехал в середине лета в Ново-Мариинск. В пути он держался в тени, незаметно. Так же незаметно оказался на берегу. Он устроился рабочим на одну из рыбалок. Чумаков не обращал на себя внимания ни при старом правлении, председателем которого был спившийся прапорщик Москвин, ни при Громове, ни при ревкоме, и вот только после переворота он неожиданно для себя оказался членом нового Совета. Произошло это по милости Бирича, которому ой чем-то приглянулся. Вначале Чумакова расстроило то, что он оказался у всех на виду. Позднее, поразмыслив, он пришел к выводу, что все очень удачно сложилось. Он может быть в курсе всех дел и событий в уезде.

В долговечность, нового Совета, который родился при помощи американцев, Чумаков не верил. Поэтому он с первого же дня решил обезопасить себя, выбрав для этого сложный, но дающий двойную выгоду путь. Он решил во что бы то ни стало установить связь с уцелевшими ревкомовцами, на стороне которых были симпатии большинства жителей уезда, даже завязать с ними дружбу, конечно, втайне от Ново-Мариинского Совета. Таким образом, он в случае нового переворота нисколько не пострадает, а даже выиграет и, кроме того, будет знать все о большевиках, и это, поможет быстро и легко их ликвидировать, едва сюда придут японские войска. Майор Суяма, конечно, одобрил бы такой план действий. Это в его стиле. Чумаков уже предвкушал, как он будет обо всем докладывать удивленному Суяме. Конечно, он оценит ловкость и ум Чумакова в иенах и долларах. Вот что привело его теперь в тундру. И ему везет. Вначале встреча с каюром ревкомовцев, а через два-три дня встреча с большевиком, который вызывал у Чумакова особый интерес. Хотя Мохов и не был членом ревкома, но в нем Чумаков угадывал много знающего и заметного среди большевиков человека. «Он станет ключом в моих руках, — самодовольно думал Чумаков, — которым я отомкну замок большевистского дома и войду в него спокойно».

Это будет его месть большевикам за сломанную карьеру. Не произойди революция, он, несомненно, со временем стал бы военным атташе. Японцы бы ему помогли в этом. И тогда он не лежал бы сейчас с грязными туземцами где-то в снежной пустыне, а находился в одной из столиц мира и жил в свое удовольствие. Чумаков стал мечтать о том, какой могла бы быть его жизнь, и уснул.

…Слабость все еще не позволяла Антону подняться, и он лежал беспомощный и одинокий. Вуквуна была плохим собеседником. Как ни пытался с ней заговорить Антон, обучить ее хотя бы нескольким русским словам, она все отмалчивалась, и только настойчиво предлагала ему то вареное мясо, то бульон. Иногда Вуквуна разнообразила еду мелкорубленой мороженой рыбой с мороженой ягодой. Антон ощущал, что здоровье и силы возвращаются к нему. Он уже свободно двигал руками и подолгу с удивлением рассматривал их, точно они были не его, а чужие — худые, с тонкими пальцами, с выступающими суставами и морщинистой бледной кожей.

Антон подолгу мучительно думал, пытаясь понять, что же произошло в пуржистую ночь у Ново-Мариинска и почему в них стреляли. Беспокойство за жену иногда становилось настолько мучительным, что он уже не мог владеть собой, и стон срывался с его туб. Тогда в полог заглядывала Вуквуна, в ее руках всегда была какая-нибудь еда. Дня через три после отъезда Оттыргина Вуквуна уступила требованиям Антона и стала обучать его чукотским словам. Он показывал на одеяло, сшитое из оленьих шкур, и она громко говорила:

— Иниргыт.

Он старательно повторял:

— Иниргыт…

Лицо Вуквуны становилось напряженным. Губы начинали дрожать, а в глазах мелькали веселые огоньки. Произношение Антона казалось Вуквуне таким смешным, что она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Это ей удавалось редко, и все чаще яранга оглашалась ее звонким смехом. Показывая на фитиль жирника, она говорила:

— Витувит…

— Витувит, — повторял Антон.

На помощь Вуквуне пришли и другие жители стойбища. Оленеводы часами сидели около постели Антона и с удовольствием учили его своему языку. Вуквуна кипятила для них чай, и они пили кружку за кружкой, блестели потными лицами и покатывались от хохота, когда Антон особенно смешно коверкал слова. Они не знали, когда надо уходить, и поэтому Антон, устав, закрывал глаза, давая понять, что хочет спать. Оленеводы немедленно покидали ярангу. Эти посещения скрашивали однообразие, отвлекали Антона от тягостных мыслей.

Однажды в их ярангу набилось особенно много народу. День был метельный, и поэтому никто не выходил за стойбище. Антон в этот день впервые сел на постели. Голова у него кружилась, а тело казалось легким и чужим.

Он сидел опершись на руки, которые дрожали. Было трудно, хотелось снова лечь, но Антон боролся с собой и продолжал сидеть под одобрительные восклицания чукчей.

За шумом никто не услышал, как к яранге подъехал Оттыргин с Чумаковым и Череле. Запорошенные снегом, замерзшие, они вошли в жилище. При их появлении все замолкли. В яранге наступила глубокая тишина. Было слышно, как свистела метель, задувая в дымовое отверстие снег, который, не успевая осесть, таял в воздухе. Чумаков стянул с себя малахай, отряхнул снег. Его белокурые волосы свалялись, а борода покрылась ледяной коркой, как и брови. Чумаков изучающе оглядел Антона, который сидел в пологе согнувшись. Его слабо освещал жирник. Темное, исхудалое, с запавшими глазами и заросшее лицо смотрело на Чумакова из полога. Чумаков не узнал бы в этом человеке Антона, которого встречал в Ново-Мариинске, если бы не знал со слов Оттыргина, что это Мохов.

Мохов тоже внимательно разглядывал Чумакова. Он смутно припомнил, что видел где-то этого человека, но кто он таков, чем занимается — не знал. Тут Антон увидел вышедшего из-за спины Чумакова Оттыргина, и горячая радость опалила его сердце. Он слабым голосом воскликнул:

— Отты… а… Наташа?

Мохов встретился взглядом с Оттыргиным, и каюр виновато произнес:

— Я не привез Наташу…

— Почему? — на лице Антона отразилась тревога. Чумаков решил, что сейчас самый удачный момент вступить ему в разговор. Он, чуть отстранив Оттыргина, который стоял перед ним, подошел близко к к открытому пологу:

— Ваш каюр не был в Ново-Мариинске. Он не доехал до него.

— Почему же? — тихо, удивленно спросил Антон.

— Я его встретил в дороге и вернул, — объяснил Чумаков и улыбнулся просто и дружески. — Так что ругайте меня. Разрешите?

Он указал на место около Антона. Мохов кивнул, и Чумаков, присев рядом, понизил голос:

— Нам бы побеседовать одним…

Чумаков глазами указал в сторону чукчей, заполнивших ярангу и теперь тихо переговаривавшихся. Антон обратился к ним, чуть приподняв руку:

— До свидания, друзья… Идите… Новости потом скажу.

Оленеводы с разочарованными лицами неохотно покинули ярангу. В ней остались лишь Оттыргин с Вуквуной и Череле. Антон уже не мог больше сидеть и лег. Чумаков заботливо поправил на нем оленье одеяло и заговорил:

— Фамилия моя Чумаков. Вы меня, возможно, и видели в Ново-Мариинске.

Антон только прикрыл глаза, подтверждая слова Чумакова, и с нетерпением ждал, что же ему расскажет неожиданный гость. Антону хотелось крикнуть: «Да говори скорее. Как Наташа?» Но он владел собой. Чумаков же, хорошо понимая, что сейчас Антон выслушает все, начал издалека:

— Меня, как и вас, в этот дикий край забросили события и, честно говоря, непонимание того, что происходит в России, страх перед тем, что и ты можешь сделать неправильный шаг и погибнуть, не сделав на земле ничего полезного. Может, это и звучит высокопарно, но это так. Я из семьи техника-железнодорожника, из Тулы. Когда оказался в армии перед четырнадцатым годом, меня взяли в технические войска. Ну а потом фронт, в Галиции — ранение, госпиталь — в Сибири, и, наконец, я здесь. Думал, тут тихо и спокойно, а… — он развел руками, сокрушенно покачал головой, вздохнул и спросил: — Разрешите говорить всю горькую правду?

— В Ново-Мариинске что-то случилось? — с нарастающей тревогой произнес Антон.

Чумаков помолчал, словно собираясь — с силами, вздохнул и с наигранной горечью заговорил.

…Антон лежал обессиленный, придавленный услышанным. Сердце билось резкими толчками, и лицо заливал пот. Мысли то мчались с невероятной быстротой, наплывая друг на друга, то обрывались, и тогда Антон как бы оказывался на краю бездонной пропасти. «Ехать! Искать, спасти Наташу! Расстрелять Бирича, Струкова, всех, всех!..» — Мысли у Антона путались. Ему стало нестерпимо жарко. Он облизал пересохшие губы:

— Воды…

Пил долго, жадно. Чумаков, выждав немного, продолжал:

— Я понимаю ваше горе… разделяю его. Я на вашей стороне, я, с вами, потому что понял, где правда, где справедливость, и буду вам во всем помогать. Пусть мое членство в Совете будет моим щитом, маскировкой, так вы и скажите своим товарищам. Я не могу поехать в Марково или Усть-Белую. Это может вызвать в Ново-Мариинске подозрение, но я буду делать все, чтобы хоть чем-то помочь вам в нашем общем деле.

— Да, — только и мог произнести Мохов. Он верил в искренность сидящего рядом с ним человека. Чумаков попытался осторожно расспросить Антона о его прошлом, о Советах в Марково, в Усть-Белой, узнать, где они еще есть, но Мохов отвечал невпопад. Он думал о Наташе, о погибших товарищах, и Чумаков прекратил свои попытки, решив, что для начала он сделал и так много. Он нагнулся к Антону:

— Я утром уеду. Если что будет очень важное, я найду возможность вам сообщить из Ново-Мариинска. Только прошу держать в секрете мое посещение и, конечно, мое сочувствие. Иначе со мной в Ново-Мариинске… — он не договорил, но выразительно посмотрел на Мохова. Тот кивнул, и Чумаков, еще больше понизив голос, спросил:

— Как же быть с чукчами?

— Оттыргин не скажет, — ответил Антон. — Я его предупрежу, а…

— О своем каюре я сам побеспокоюсь, — перебил Чумаков и уже в полный голос сказал: — Я утомил вас. Будем отдыхать. Уеду я рано утром.

Антон остался наедине со своими тяжелыми, мучительными мыслями. У него начался жар, он снова бредил и не помнил, как уехал Чумаков.

День за днем вернувшаяся болезнь не отпускала Антона из своих цепких лап, терзала его. Он метался в бреду, звал любимую, товарищей, на кого-то кричал, с кем-то спорил, куда-то порывался ехать… Перепуганные Оттыргин и Вуквуна решили, что теперь Антон едва ли поправится, и позвали шамана.

Весть о том, что шаман будет камлать над больным русским, моментально облетела стойбище, и в ярангу старался попасть каждый. Шаман вошел важный и загадочный, Он постоял около Антона, упершись взглядом в его лицо, и тут заметил, что на висках русского ярко, точно снег на солнце, блестит седина. Она появилась в эти, после отъезда Чумакова, дни. Шаман склонился над Моховым, который метался в жару, и, вырвав один седой волосок, подбежал к очагу, подул на волосок три раза и бросил его в огонь. Оленеводы, затаив дыхание, следили за шаманом, а он, вскинув бубен, ударил в него и затрясся…

Прошло еще несколько дней, прежде чем Антон снова пришел в себя. Дело пошло на поправку. У него появился аппетит. Шаман, гордый результатом своего камлания, в силу которого искренне верил, пришел к Антону. Он важно уселся у очага и долго пил чай. Мохов, никак не мог понять, почему Оттыргин и Вуквуна так гостеприимно приняли шамана. Чаепитие длилось долго. Вуквуна и Оттыргин с трудом скрывали волнение. Они опасались, как бы Антон не догадался, что над ним было камлание. Наконец шаман, тяжело отдуваясь и обтирая катившийся по лицу пот, отказался от очередной кружки и с сожалением посмотрел на котел, где еще было много чаю. Но больше шаман пить был не в состоянии. Он с трудом поднялся, подошел к Антону и, присев на корточки, как-то очень быстро и ловко, так что Антон и не успел донять, что он делает, вырвал у него еще один седой волос и, ни слова не говоря, направился к выходу.

— Вот черт, леший! — выругался Мохов и потер висок. Он еще не знал, что у него появилась седина, и ошарашенно смотрел вслед шаману, который вышел из яранги и, подув на волосок, пустил его по ветру. Антон спросил Оттыргина:

— В гости приходил шаман?

— В гости, в гости, — закивал каюр, пряча от Мохова глаза.

— А зачем он у меня волос выдрал? — допытывался Мохов и усмехнулся: — На память, что ли?

Оттыргин обрадованно закивал. Мохов уже забыл о шамане, Он требовательно говорил Оттыргину:

— Готовь упряжку. Вези меня в Марково.

— Нельзя в Марково… — Оттыргин видел, что Антон очень слаб. — Ты плохой…

— На нарты меня положите и везите, — настаивал Антон.

— Нельзя… замерзнешь, — Оттыргин хотя и говорил тихо, но в его голосе была твердость: — Плох ты, уйдешь к верхним людям…

Антон и сам понимал, что он непригоден для дороги, но нельзя было медлить и минуты. То, что ему рассказал Чумаков, должен знать Чекмарев, должны знать члены Советов в Марково и Усть-Белой. Надо оповестить об этом всю тундру, собрать силы, чтобы уничтожить убийц, уничтожить американцев, которые и подготовили этот контрреволюционный переворот. Марковцы помогут разыскать Наташу и Нину Георгиевну. «А может быть, они уехали к Чекмареву?» — сделал Антон предположение и, ухватившись за него, обрадовался, поверил. Ну конечно! Они бежали к Чекмареву. Наташа, наверное, мучается, горюет, страдает, не зная, где он, что с ним. А ей нельзя волноваться. Она скоро станет матерью.

Антон при мысли о скором появлений их ребенка так разволновался, что у него на глазах появились слезы, и ему стоило больших усилий взять себя в руки. Он сказал Оттыргину:

— Я напишу письмо Чекмареву. Беги сегодня с ним в Марково.

— Побегу. — Оттыргин обрадовался: Антон больше не настаивает, чтобы его везли в Марково.

У Антона сохранился огрызок карандаша и нашлось несколько помятых листков бумаги. Он принялся за письмо. Руки словно разучились держать карандаш и выводить буквы. Буквы получались корявые, то большие, то маленькие. Антон быстро уставал и подолгу лежал, собираясь с силами. Письмо заняло почти весь день, и отъезд Оттыргина пришлось отложить до утра. Мохов был огорчен задержкой и с нетерпением ждал рассвета. Вручая письмо, Оттыргину, он предупредил:

— Наташе скажи, что я уже совсем поправился и скоро приеду. Не говори, что я лежу. Скажи, что тут дела меня задержали. Понял? Не забудешь?

Оттыргин обещал в точности все передать, и они расстались.

В просторной яранге Аренкау шло веселье. Ярко пылал огонь в очаге, кипело в котле мясо. Развалившись на оленьих и белых медвежьих шкурах, которыми был устлан пол яранги, Черепахин щедро угощал приехавших час назад Микаэлу и Мартинсона. Американцы, промерзнув в пути, жались поближе к огню. Они охотно отзывались на тосты Черепахина и уже были навеселе. Не отставали от них и Аренкау и Пусыкин с дружками. Они расположились по другую сторону очага и жадно пили и ели.

Черепахин, раскрасневшийся от вина, стоял на коленях с кружкой, в которой был разведенный спирт, и самодовольно говорил американцам:

— Я благодарю вас, господа, за то, что вы откликнулись на мой призыв. Я принимаю вас в свой отряд, и мы будем наносить удар за ударом по советчикам. Я забрал у советчиков награбленные у нас продукты. Вот они, перед вами, — он указал на штабель мешков и ящиков, которые были сложены в яранге, на угощения, которые были расставлены на шкурах. — Мы должны теперь вернуть и все остальное.

Мартинсон чувствовал себя менее спокойно, чем Микаэла. Уже уехав из Марково, где он по совету Микаэлы оставил картонку с надписью, которую сочинил Черепахин, Мартинсон не мог отогнать от себя ощущения, что он совершил большую оплошность, ошибку, почти непоправимую. Когда. Пусыкин привез американцев в стойбище к Аренкау, где обосновался Черепахин, Мартинсон увидел, что никакого отряда у Черепахина нет. Есть восемь человек. И это все.

«Шайка», — определял про себя Мартинсон. Он всегда недолюбливал Черепахина, а теперь вышло так, что он оказался под его началом. Американец прислушался.

— Мы не будем медлить, — продолжал Черепахин. — Мы не дадим советчикам опомниться. Завтра мы выступаем в поход. Мы обрушимся на Усть-Бельский Совет и уничтожим его одним, ударом. В Усть-Белой много товаров. Мы их заберем.

Мартинсон хмуро уставился в свою кружку. Нет уж, он не будет разбойничать. Он торговец, а не бандит. Но открыто порвать с ними нельзя. Пристрелят еще, с них станется. Мартинсон взглянул на Черепахина, который все больше распалялся, на Микаэлу, не сводившую с фельдшера восхищенных глаз, на лежавших за очагом людей. Да, они, не задумываясь, пристрелят его, стоит ему лишь заикнуться о своем с ними несогласии. И Микаэла не станет его защищать, как и этот бурдюк с жиром. Мартинсон зло посмотрел на Аренкау, который словно и не замечал американца. Мартинсон, лишившийся своей службы, товаров, просто перестал интересовать Аренкау, потерял в его глазах какое-либо значение. Теперь Аренкау все свои симпатии отдал Черепахину. Мартинсон залпом опорожнил свою кружку и, не закусывая, лег на спину, уставился на свисающие с жердей остова яранги хлопья копоти. Через минуту все поплыло у него перед глазами. Спирт ударил в голову, оглушил его. Он смутно помнил, что Черепахин пытался разбудить его, потом махнул рукой. Ночью, проснувшись от жажды, он видел, как фельдшер прошмыгнул в полог Микаэлы, но не испытал ни ревности, ни обиды. Выпив кружку холодного чая, он снова уснул.

Черепахин поднял всех рано. Помятые, с головной болью, люди кряхтели, чертыхались. Только Микаэла, как всегда, была бодра. Выскочив из яранги, она бесстрашно умылась снегом и вернулась свежая, в хорошем, даже веселом настроении:

— Кофе у вас есть, мистер Черепахин?

— Для вас, у меня все есть, — галантно ответил фельдшер.

За завтраком Черепахин всем дал немного спирту опохмелиться, предупредив:

— Больше ни капли. После боевой операции будете пить сколько угодно. У Малкова и Маклярена в складах спирту — море разливное. Если стрелять будете метко — все станет, ваше.

— Уж я не промахнусь, — зло ощерился Пусыкин. — У меня свои счеты с советчиками.

— И мне можно с вами? — Микаэла улыбнулась Черепахину. — Я не боюсь выстрелов.

— Конечно, можно, — кивнул обрадованно фельдшер. — Ваше присутствие вдохновит нас, придаст моим людям смелости. Могу вас вооружить. Он указал на груду винчестеров, лежавших в стороне. — Выбирайте любой.

— Слишком тяжелы, — отказалась Микаэла и вытащила из кармана смит-вессон. — Я привыкла к нему.

Она засмеялась и спрятала револьвер. Черепахин сделал знак всем соблюдать тишину и прислушался. Его губы шевельнулись в довольной улыбке:

— Едет.

— Кто? — Микаэла и Мартинсон вопросительно и чуть обеспокоенно смотрели на Черепахина. Он загадочно ответил:

— Кого вы будете рады видеть. Это мой сюрприз.

Теперь уже все слышали, как к яранге подъехала упряжка, как остановились нарты и с них кто-то встал.

Глаза у всех были обращены к вошедшему в ярангу человеку в заиндевелой кухлянке. Брови Мартинсона удивленно взлетели. Он увидел перед собой обветренное лицо Маклярена.

— Джозеф! — вскричал Мартинсон, кидаясь к нему. — Нас проведать приехал?

— Угадал, — Джозеф указал глазами на Черепахина. — Вот сводня. Получил вчера записку, что вы будете здесь. Давно бы нам надо было собраться.

— А я думал, что ты или удрал в Ново-Мариинск, или же, как и мы, пилишь дрова для Советов у себя в Усть-Белой.

— Было и такое, — Джозеф набивал трубку табаком. Его обычно бесстрастное лицо стало злым и тяжелым. — Я не прощу им ничего.

Черепахин довольно потирал руки. Он вынашивал план собрать в своем отряде всех американских коммерсантов. Это придаст его отряду больше веса, а операциям против советчиков — даже международное значение. Черепахин рассчитывал связать себя с американцами как можно крепче, втянуть их в борьбу против Советов так, чтобы они потом уже не могли от него отказаться и считали его своим верным союзником, помогали ему и оружием и товарами, а в случае опасности защитили, бы его. Черепахин мечтал стать необходимым американцам. После долгих размышлений он понял, что в одиночку ничего не добьется.

— Как положение в Усть-Белой? — спросил он Маклярена.

— Вчера вечером в Усть-Белую приехал Чекмарев, — сообщил американец.

— Зачем?

— Товары начнут перевозить в Марково.

— Грабить? — сузил глаза Черепахин. — Мы проучим советчиков, как воровать! Когда повезут?

— Собираются завтра утром. Нарт пятнадцать будет.

— В тундре встретим их! — предложил Пусыкин.

— Нет, — покачал головой Черепахин. — В дороге они будут настороже. О Шарыпове еще не забыли. Мы можем сами под огонь угодить. Прихлопнем советчиков прямо в Усть-Белой.

Слова Черепахина вызвали у всех замешательство, даже испуг. Американцы стали его отговаривать:

— Это опасно!

— Там много людей, и они все против вас!

— Мы можем наткнуться на засаду!

Черепахин с легкой улыбкой смотрел на американцев, а когда они высказались, произнес убежденно и спокойно:

— Ваши опасения напрасны. Советчики ждут возможного нападения в пути, а не в селе. Нагрянем в полночь. Застанем тепленькими в постелях.

— О'кэй! — первым согласился с Черепахиным Маклярен. — У вас голова Наполеона.

— Но не будем повторять его ошибок, — засмеялся польщенный Черепахин и перешел на деловой тон. — Будем готовиться к выезду. Вы, Маклярен, устали. Всю ночь ехали. Часа два можете поспать.

— Для меня этого вполне достаточно, — Маклярен посмотрел на котел. — Только надо поесть…

— Микаэла накормит вас самым лучшим из того, что у нас есть, — тоном приказа сказал Черепахин, и никто не удивился этому. Американцы признали фельдшера командиром.

Падерин, Кабан, Наливай и Дьячков мрачно слушали Чекмарева. Они сидели в доме Малкова. Здесь теперь помещался Усть-Бельский Совет и больнице, как пышно называли устьбельцы большую комнату, в которой жил спасенный Берзиным чукотский юноша Кекуай. Он уже поправился, работал уборщиком в Совете и помогал в продовольственном складе. Сейчас он сидел у печки И внимательно вслушивался в то, что говорили старшие. Чекмареву понравилось чистое привлекательное лицо юноши с пытливыми, умными глазами. «Надо с ним поближе познакомиться, — подумал Чекмарев. — Он может нам помочь в работе с чукчами и чуванцами». Василий Михайлович только что объяснил цель своего приезда.

В кабинете, который раньше был столовой Малкова, наступила напряженная тишина. Было слышно, как гудело в печке пламя, как лаяли в ночном поселке собаки. Падерин, потупившись, пристально рассматривал ногти на пальцах. Кабан, с черной повязкой поперек лица, свирепо уставился ней Чекмарева единственным глазом. Наливай, подперев голову рукой, задумчиво скреб в густых, щедро пересыпанных серебром волосах.

Никифор Дьячков, однофамилец председателя Марковского Совета, кашлянул в кулак и осторожно, с тревогой спросил:

— Голодуха опять у нас будет?

— С чего это? — не понял Чекмарев.

— Все же увезете… — Дьячков опять кашлянул. Он очень волновался.

— Дурная твоя башка! — нахмурился Чекмарев. — Какого черта мы переворот устраивали? Чтобы вас голодухой томить? Да поймите вы, что легче в одном месте охранять товары. Нападение на Шарыпова — только начало. Сможете вы защищаться, если на вас нападут?

— Сможем! — Кабан выпрямился на стуле. — Я и с одним глазом пулю мимо не положу!

— Подожди воевать, — остановил его Падерин. Он, как всегда, был чисто выбрит. Близко посаженные друг к другу глаза требовательно смотрели на Чекмарева. — Вы серьезно опасаетесь нападения банды?

— Да! — Чекмарев почувствовал облегчение. Падерин, кажется, начинает склоняться на его сторону.

— Я согласен, — Падерин строго взглянул на Кабана и Наливая и снова обернулся к Чекмареву. — Я понимаю вас, но надо объяснить жителям. Они будут волноваться — как это так от них увозят товары, продукты. Уже по всем углам разговор об этом идет.

— Хорошо. Ты прав, — Чекмарев встал. — Сейчас же собирайте людей.

— Ночью-то? — удивился Наливай.

— Все равно никто не спит, — поддержал Чекмарева Падерин и обратился к Дьячкову:

— Беги по избам. Зови сюда всех, кто хочет.

Люди словно ждали сигнала. Захлопали двери Совета, впуская все новых и новых встревоженных, недовольных устьбельцев. Чекмарев видел, как они недобро, даже враждебно бросали на него взгляды, сердито перешептывались. Пришли даже старики и старухи, которые обычно редко выходили из хибарок на улицу. Становилось жарко и душно, а люди все шли и шли. Чекмарев понял, что сейчас все настроены против решения Марковского Совета, с которым он приехал.

— Товарищ Чекмарев будет говорить, — без всякого вступления сказал Падерин и слегка кивнул Василию Михайловичу. — Давай…

Чекмарев сначала заговорил быстро и с подъемом, уверенный, что его слова дойдут до сердца и ума каждого, но вскоре понял, что люди отгородились от его слов подозрительностью, даже уверенностью, что их пытаются обмануть. Впервые в своей жизни эти люди стали владельцами больших запасов продуктов. И вот эти запасы хотят от них увезти. Призрак так хорошо знакомого голода виделся им за словами Чекмарева, и едва он кончил говорить, как со всех сторон понеслись возмущенные возгласы:

— Не дадим товаров!

— Голодом нас хотят заморить!

— Хороши советчики: у наших детей изо рта кусок рвать!

— Наши советчики заодно с марковцами.

— Советчики — обманщики!

Последний крик сорвал Падерина с места, и он оказался рядом с Чекмаревым. Василий Михайлович видел, как дрожали от волнения и гнева его губы. Падерин совсем негромко спросил:

— Советчики — обманщики?

Его услышали все и стихли. Кто-то примирительно выкрикнул:

— Оговорка вышла! Погорячились!

Люди избегали встречаться взглядом с Чекмаревым, с членами своего Совета. Падерин тем же приглушенным голосом сказал:

— Идите по домам. Час поздний. А завтра снова все сюда. Совету нужно полное доверие. Совет ваш и его черным словом не трогать!

Голос Падерина зазвенел. Устьбельцы виновато топтались на месте, кое-кто опустил голову. Падерин добавил:

— Свою власть хаете. Эх! — Он махнул рукой в сторону двери, и все поняли это как предложение покинуть собрание. Люди торопливо, толкая друг друга, хлынули к выходу. Дом Совета быстро опустел. Ушел и Никифор Дьячков. Только молодой чукча возился у печки.

— Что же будем делать, Василий Михайлович? — спросил Падерин.

— Пить чай и спать, — весело откликнулся Чекмарев. — Поговорили шумно. Надо отдохнуть. А завтра опять попробуем…

— Ничего не получится. — Кабан жадно курил самокрутку. — Живот сильнее ума оказался.

— Не это страшно, — Чекмарев заговорил о том, что его больше всего беспокоило. — Доверия Совету нет. Это плохо, очень плохо.

— Что же делать? — спросил Наливай.

— Вернуть доверие! — ответил Чекмарев и решил не уезжать из Усть-Белой, пока здесь не станет спокойно и пока жители во всем не будут поддерживать Совет. Он знал, что не имеет права теперь уезжать из поселка.

Гулко хлопнула дверь в коридоре, и в комнату вбежал Никифор. Его узкое лицо, обросшее седой щетиной, было удивленным и обеспокоенным. Он, часто дыша, проговорил:

— У складов…

— Что? — встревоженно спросил Чекмарев. Ему подумалось, что устьбельцы начали грабеж складов.

— Сторожей людишки понаставили!

— Вот это здорово! — захохотал Чекмарев. — Жители от Совета своего охраняют склады.

На другой день после обеда устьбельцы опять собрались в Совете. Чекмарев заметил, что настроение у людей изменилось, стало более миролюбивым, а на некоторых лицах можно было без труда прочитать и чувство неловкости за крики накануне, за высказанные оскорбления. Чекмарев приветливо, с полуулыбкой, заговорил первый:

— Хочу просить у вас извинения, товарищи. Мы, марковцы, ошиблись в вас, думали, что вы не сможете охранять склады. А оказывается, это у вас великолепно получается… Вы, чтобы члены Совета вместе, со мной не ограбили вас и не увезли тайком ночью грузы, выставили караулы. От кого же вы охраняли склады? — голос Чекмарева зазвучал гневно. — От своего Совета? От людей, которые ради вас, ради того, чтобы вам жилось лучше, чтобы вас не мордовал Малков, чтобы вы не погибли от голода, рисковали своей жизнью? Разве вы забыли, какими вышли Падерин, Кабан, Наливай, Дьячков из малковской каталажки? Вы же сами избрали их в Совет. А теперь оберегаете от них склады?

— Мы не от них… — послышались неуверенные голоса. — Мы от тех, что ты говорил…

— Почему же Совет не знал, что вы стали охранять склады? — Чекмарев усмехнулся. — Не надо юлить. Все ясно. Если вы не верите своему Совету, то я предлагаю вам избрать новый. Советская власть должна быть в доверии у народа. Без доверия и власти Советской нету.

— Да ты што, Василий Михайлович? — раздалось сразу несколько голосов. — Доверяем мы нашему Совету. Другой не будем выбирать.

— Знаем Падерина, Наливая, Кабана! Они наши!

— Чего ты, Чекмарев, Совет и склады мешаешь в одно?

— Мы не дадим грузов, а Совет признаем!

Сколько ни бился Чекмарев, устьбельцы стояли на своем: грузов не давать. Чекмарев видел, что дальше спорить с ними не только бесполезно, но можно, и повредить общему делу, поэтому он сказал:

— Хорошо, грузы мы брать не будем. Они остаются здесь. Упряжки я отсылаю назад в Марково…

— Куда же в ночь? — возразил кто-то. — Темнеет уже.

Собрание затянулось, на Усть-Белую надвигался вечер. Люди после заявления Чекмарева почувствовали себя свободнее, лица потеряли настороженную напряженность, взгляды потеплели. Свою промашку с охраной они пытались загладить заботой о каюрах:

— Завтра утром побегут. Пусть спят ночь-то.

— Ладно, — согласился Чекмарев. — Уедут завтра. А теперь я хочу вам рассказать, как я первый раз увидел Ленина.

— Ленина? Ленина?! — переспрашивали устьбельцы оживленно. — Владимира Ильича?

— Его самого, — подтвердил Чекмарев, и уже больше не было между ним и устьбельцами никакой стены отчужденности.

В доме стало тихо, это была совершенно особенная, светлая тишина. И он начал неторопливо рассказывать.

…Белеющий в темноте фасад Смольного, на котором дрожат блики от костров, пылающих у самого подъезда, у нижней ступеньки широкой лестницы. Ночь. Рвутся к черному октябрьскому небу извилистые языки костров. Грозно уставились в темноту пулеметы.

У подъезда — водоворот людей с винтовками. У каждого на груди большой красный бант. Шум, гуд голосов. Подъезжают и отъезжают автомобили, реквизированные у вчерашних хозяев России, медленно и грузно пробирается к воротам броневик. И сквозь этот многоголосый грохот слышится чей-то громоподобный простуженный бас:

— Чекмарев! Чекмарев! Акула тебя проглоти! Где ты? Чекмарев! — У одной из арок подъезда Смольного появилась высокая фигура моряка в бушлате. На сдвинутой на затылок бескозырке золотом вытиснено: «Голиаф».

От его могучего рыка испуганно шарахнулись в сторону ближние. Кто-то восхищенно сказал:

— Медная труба!

В этот момент к подъезду института подъехал автомобиль с высоким кузовом и зеркальными стеклами. На дверце автомобиля был какой-то графский герб. Из автомобиля выскочил подтянутый моряк, и в это время снова раздался крик:

— Чекмарев!

— Здесь! — откликнулся приехавший и, придерживая деревянную кобуру маузера, легко взбежал по ступенькам.

— Здорово, Шошин! Ну знаешь, Гаврила Кузьмич, и дело мы сейчас провернули! Две типографий будут сегодня печатать…

— Доложишь товарищу Бубнову, — остановил его Шошин. — А сейчас айда за мной, братишка.

— Куда? — остановился Чекмарев. — Мне еще надо разыскать генерала от инфантерии, как его… прячется контра, а товарищ Подвойский…

Шошин приблизил губы к уху Чекмарева:

— Ильич нас ждет.

Чекмарев уставился на друга.

— Врешь!

— Топай за мной.

Они, пробираясь сквозь густой поток людей по коридорам и лестницам, подошли к белой двери, у которой стоял солдат с нанизанными на штык винтовки пропусками. Шошин вытащил из кармана два мятых квадратика бумаги. Солдат на них внимательно посмотрел, кивнул в сторону двери:

— Проходи, — и укоризненно добавил: — Эх, опоздали, раззявы. Ильич-то аккуратность уважает.

Моряки, стянув бескозырки, с виноватыми лицами на цыпочках вошли в кабинет. Ильич прохаживался у стола, накрытого цветной бархатной скатертью, и говорил:

— Вы, посланцы партии, поедете в глубь России, чтобы принести туда пламя революции и зажечь костры восстаний на местах…

Внимательно слушали вождя собравшиеся в его кабинете люди. Их было человек сорок. Это первая группа коммунистов, которых партия и Ленин посылали из революционного Петрограда в далекие уголки страны в помощь местным партийным комитетам. Среди них оказались и балтийские моряки Григорий Шошин и Василий Чекмарев, члены партии большевиков с пятнадцатого года, участники октябрьских событий.

Дальше их жизнь пошла разными путями. Шошин оказался на Урале, Чекмарев — на Алтае, где он формирует отряды красной гвардии, бьется с контрреволюционными бандами. Тиф, несколько ранений приковывают его к постели. Едва оправившись от ран, он снова на коне, в будке паровоза, пешком меряет русскую землю, выполняя приказ партии. И вдруг под Кустанаем кулацкая пуля из-за утла надолго сбивает его с ног. Чекмарев в это время со своим отрядом и при поддержке крестьян-бедняков посылал эшелоны с хлебом в рабочую Москву, в красный Петроград. И вот — тяжелое ранение.

Чекмарева выхаживали в маленьком домике на окраине Кустаная. Город был занят белыми. За голову Чекмарева была назначена крупная награда. А он лежал в бреду. Когда возвращалось сознание, Чекмарев видел над собой низкий черный потолок погреба, паутину в углах, влажные стены, кули с картофелем, бочки с солеными огурцами и помидорами, за которыми его прятали. При каждом шорохе, при звуке человеческого голоса его слабая рука тянулась к изголовью, где лежал верный маузер. В нем осталось всего шесть патронов.

Когда Чекмарев окреп, когда затянулись раны и он смог ходить, к нему в подвал спустился незнакомый, часто кашлявший человек и сказал:

— Вот какое дело, браток. Ты в этих краях нам полюбился. Слово Владимира Ильича принес, да и дело толково вел, но кулаки да офицеры верх у нас взяли. Тебе надо подаваться отсюда.

— Куда же? — Чекмарев подумал о Петрограде. Вспомнил Шошина. Хорошо бы с ним встретиться. Собеседник, покашляв, сказал:

— Не гадай, куда курс тебе, морячок, держать. Партия уже решила. Бери пеленг на Владивосток.

Ты что, тоже моряк? — спросил Чекмарев.

— В Цусиме варился. Осколок японский до сих пор между ребер сидит. Ну да ладно. Слушай, что тебе надо сделать…

Через месяц Чекмарев с подложными документами был во Владивостоке, занятом интервентами и белогвардейцами. По заученному адресу он нашел маленький домик на окраине города, где жил машинист Меркурьев, и явился к нему, когда над городом лежала дождливая темная ночь. Меркурьев, уже пожилой человек, встретил его как старого знакомого:

— Долго добирался. А тут тебя работа ждет. Английский хорошо знаешь? Не забыл?

Чекмарев, много плававший торговым моряком по иностранным портам до военной службы, а затем участвовавший в заграничных морских походах, довольно бегло говорил по-английски. Василий Михайлович удивился осведомленности машиниста и ответил:

— Вообще говорю, но давно не практиковался.

— Ну что же. Потолкайся по улицам, послушай, как янки болтают, а потом и задание получишь.

Чекмарев ходил по Владивостоку. По мостовым маршировали отряды интервентов десятка стран. В порту было тесно от иностранных военных кораблей. То и дело гремели якорные цепи и опускаемые трапы. Это сгружались на берег новые части интервентов, выкатывались на пристань пушки, походные кухни. Осторожно съезжали по сходням броневики и автомобили с американскими флажками на радиаторах. Интервенты готовились серьезно и основательно осесть на русской земле.

На тротуарах толпились те, кого революция вышвырнула из Петрограда и Москвы. Аристократы, заводчики, биржевые дельцы подобострастно заглядывали в лица иностранных офицеров, надеясь, что они вернут им их прежние привилегии.

Через несколько дней Меркурьев познакомил Чекмарева с американским сержантом, назвав его Кольном.

— Это наш человек. Американский коммунист. Служит в военной цензуре, но работает на революцию.

Кольн, молчаливый, с лицом сельского учителя, принес для Чекмарева американскую матросскую форму, и в ней Василий Михайлович отправился на первое задание. Он встретился в городском саду с группой матросов с американского крейсера «Бруклин» и стал им рассказывать о том, как в Петрограде происходил штурм Зимнего, как выглядит Ленин, как жил в те дни Смольный. Потом он говорил о задачах — революции и целях интервенции. Слушателей было всего восемь человек.

На следующий раз было уже четырнадцать… С каждой встречей их становилось все больше и больше.

И вот новое задание. Честно говоря, Чекмарев волновался. Он должен оказаться на американском крейсере с работами Ленина, с листовками владивостокского подпольного комитета партии.

На Северном проспекте Василий Михайлович поймал извозчика, и тот повез его к центру города.

На углу Светланской и Китайской улиц Чекмарев расплатился с извозчиком и неторопливо направился в порт. У входа его как-то незаметно окружила группа матросов с крейсера «Бруклин». Один из них шепнул Чекмареву:

— Ты крепко выпил…

Чекмарев понимающе кивнул, расслабил мускулы лица и, чуть покачиваясь, зашагал дальше. Моряки затянули веселую песенку, которую обычно пели американские подвыпившие моряки:

Я помню, Мэри, наш маленький домик,

Где счастливы были с тобой, —

Качаешь ты там восьмерых ребятишек,

Вернусь — мы удвоим их счет.

Вот и серая громада крейсера «Бруклин».

Чекмарев уронил голову на грудь и качнулся в сторону. Американские товарищи подхватили его и еще одного матроса, который действительно был нетрезв, под руки и поволокли по трапу на верхнюю палубу. Дежурный офицер, рассматривавший в бинокль женщин на берегу, мельком взглянул в их сторону и сказал брезгливо:

— Пьяных свиней под душ!

Матроса поволокли в душ, а Чекмарев оказался в одном из кубриков. Закурив предложенную сигарету, он стал говорить о Ленине. Тихо было в кубрике. Простые американские парни слушали слова правды, и на их лицах лежала задумчивость. Вдруг пронесся предупредительный шепот. Чекмарева уложили в один из гамаков. Вошел офицер:

— Эти свиньи спят?

Матросы хором подтвердили. Офицер ушел. Чекмарев продолжал беседу. Потом он достал брошюры и листовки. Они моментально были разобраны, а вечером, когда опустились сумерки, Чекмарев, оказался на берегу.

Через несколько дней Меркурьев, посмеиваясь, принес приятную весть:

— Генерал Грэвс взбешен. Большевистская зараза на «Бруклине»! Крейсер, на котором на орудийных башнях оказались расклеенными наши листовки, отведен за Русский остров. Команда матросов будет сменена. Нынешняя отсылается в Штаты. Тем лучше. Эти ребята расскажут там то, что слышали от тебя, что прочитали в брошюрах Владимира Ильича и в наших листовках. А ты готовься к отъезду. Партия дает тебе задание — на Чукотку, — машинист лукаво посмотрел на Чекмарева. — Поедешь с одним товарищем. Не знаю только, понравится он тебе или нет.

Меркурьев подошел к двери, ведущей в соседнюю комнату, приоткрыл ее и пригласил кого-то:

— Войдите! Познакомьтесь!

В дверях показался улыбающийся Шошин. Друзья обнялись. Они были счастливы. Было что рассказать друг другу. Воспоминаний хватило на вою длинную дорогу до Ново-Мариинска, административного центра Анадырского уезда. Здесь товарищи снова расстались. Шошина направили на мыс Дежнева, а Чекмарева — в Марково.

Поздно разошлись устьбельцы в этот вечер по своим домам. Убедившись в ошибочности прежних опасений, взволнованные рассказом Чекмарева, они больше не выставили охрану у складов.

Падерин ушел около полуночи, а Чекмарев с Кабаном и Наливаем остались в Совете. Уснули в первом часу ночи.

Чекмареву показалось, что он только что закрыл глаза и не успел даже задремать, когда его плеча коснулся Кекуай.

— Что? — поднял глаза Чекмарев. — Что тебе?

Он слабо различал в полутьме лицо юноши. От печки на стены, пол и потолок падали красно-желтые отсветы. Кекуай всю ночь поддерживал огонь.

— Упряжки там… Много упряжек…

— Где? — Чекмарев не понимал, о чем говорит юноша. — Какие упряжки? Чьи?

— Там много упряжек, — повторил Кекуай и потянул Чекмарева за руку. — Слушай. Тундрой бежали.

Чекмарев соскочил с постели, подбежал к окну и прислушался. Он сразу же услышал характерное повизгивание снега под полозьями нарт. Ожесточенно и зло залаяли собаки. Они всегда так лают — отрывисто, с хрипом, — когда появляются чужие упряжки.

«Может быть, кто-нибудь из ново-мариинских ревкомовцев пожаловал наконец?» — подумал Чекмарев и сказал Кекуаю:

— Отопри дверь и зови гостей, замерзли, наверное.

Он шагнул к столу, пошарил по нему рукой, разыскивая спички. Кекуай уже был у двери, когда в нее с улицы сильно застучали. Проснулись Кабан и Наливай.

— Что случилось?

— Кто-то приехал, — Чекмарев наконец нашел коробок со спичками, зашуршал ими и прикрикнул на Кекуая: — Чего там возишься? Открывай же!

Чекмарев засветил лампу, поставил стекло и подкрутил фитиль. В комнате стало светло. Кекуай выскочил в коридор, из которого слышался непрерывный стук в двери, взялся за засов, и тут же с улицы донесся отчаянный крик:

— Не открывай!.. Бандиты!.. Черепа…

Голос оборвался, но все узнали его. Кричал Падерин. Озадаченные Кабан и Наливай вскочили с постели. Чекмарев хотел остановить Кекуая:

— Подожди! Не открывай!..

Но было уже поздно. Кекуай отодвинул засов. Кто-то рванул снаружи дверь. Вместе с морозными клубами в коридор ворвались черепахинцы. Они отшвырнули Кекуая в сторону…

Чекмарев схватил свой винчестер, обернулся и — вскинул оружие в тот момент, когда в комнату вбежали Пусыкин и Черепахин с винчестерами. За ними толпились еще какие-то люди, но Чекмарев не успел их рассмотреть. Красные от мороза лица Пусыкина и Черепахина были перекошены злобой. Черепахин закричал:

— Руки вверх! Сдавайтесь!

Его приказ остановил Кабана и Наливая на полпути к оружию. Пусыкин держал их под прицелом. Черепахин целился в Чекмарева. Василий Михайлович отпрыгнул в сторону в тот момент, когда Черепахин выстрелил. Его пуля прошла мимо. Грохнул пусыкинский карабин. Наливай рухнул на стол, опрокинув лампу. Лампа погасла. Но прежде чем комната погрузилась во мрак, Чекмарев дважды разрядил свой винчестер. Он успел заметить, что Пусыкин, закинув голову, попятился назад, а Черепахин выронил винчестер и протяжно с надрывом закричал.

Василий Михайлович перебежал в противоположный угол комнаты, снова выстрелил по направлению к двери, а затем распластался на полу и перекатился к кроватям.

На его выстрелы ответили залпом, но когда Чекмарев еще послал несколько пуль в темноту, нападавшие отступили. Черепахин продолжал кричать. По голосу было слышно, что он уже на улице. В комнате раздались быстро последовавшие друг за другом три выстрела.

— Это ты, Кабан?! — крикнул Чекмарев.

— Да! — Кабан снова выстрелил.

Чекмарев его остановил:

— Береги патроны! Прорываемся на улицу! Здесь нас перестреляют!

Зазвенели разбитые стекла, со свистом прошили мрак возле виска Чекмарева пули. Кабан и Чекмарев быстро натянули кухлянки. Обстрел дома усилился. Кабан проговорил:

— В дверях нас перещелкают, как щенков!

— Выйдем через кухню. — Чекмарев сделал несколько выстрелов в окно и дверь и первый пробежал в кухню. Кабан не отставал от него. Они отворили первую дверь, осторожно шагнули ко второй, прислушались. За ней было тихо. Шум, выстрелы доносились с другой стороны дома. Чекмарев прошептал:

— Откроем быструю стрельбу в спину нападающим!

— Хорошо бы уложить Черепахина, — Кабан выругался.

— Я, кажется, его царапнул, — Чекмарев проверил запас патронов в кармане. Патронов было мало. — Ну, за мной!

Он толчком распахнул дверь, и они выбежали на снег. Стояла холодная ночь, и звезды блестели так ярко, точно их старательно начистили. Чекмарев и Кабан, прижавшись к стене дома, добрались до угла. Чекмарев осторожно выглянул на улицу и увидел мечущиеся темные фигуры людей, спутавшиеся упряжки. В двух или трех домах светились окна. Темноту прорезал тонкий протяжный женский, крик:

— Уби-и-ли-и-и!..

Чекмарев приказал Кабану:

— Бей в кучу и чаще меняй место, чтобы не зацепили.

— Добро! — откликнулся Кабан и отбежал к полузанесенной снегом поленнице.

Черепахинцы оправились от первого замешательства. Из дома больше не было ответных выстрелов. Раненный в плечо Черепахин, сидя на нарте, приказывал своим:

— Вытащить на снег советчиков. Они, наверное, уже готовы. Пусть их собаки грызут… Открывай склады! Эй, Маклярен, где лучшие товары лежат?.. Забрать у всех жителей упряжки. Повезем на них товары.

Несмотря на сильную боль в плече, Черепахин не терял присутствия духа. Около него суетилась Микаэла. Мартинсон был где-то в конце отряда, держался подальше от перестрелки.

Испуганные жители не решались выходить из своих домов, сидели в темноте, сжимая в руках ружья.

Черепахин крикнул:

— Тащите сюда Чекмарева. Я хочу посмотреть на этого дохлого советчика!

Василий Михайлович выстрелил на голос Черепахина, и к нему присоединился Кабан. В ответ послышались испуганные возгласы и стоны раненых. Нападение Чекмарева и Кабана оказалось неожиданным. Перебежав на новые места, они снова сделали по нескольку выстрелов.

— Мы окружены! — закричал кто-то из черепахинцев.

Они отстреливались неуверенно, вразнобой.

Выстрелы Чекмарева и Кабана с различных мест создавали впечатление, что огонь ведут много людей, и это вызвало у черепахинцев панику. Между выстрелами Кабан и Чекмарев слышали крики растерянных людей.

— Уходить надо!

— Пусыкин убит!

— Сейчас нас всех перестреляют!

Чекмарев на последние слова послал очень удачно пулю. Сразу вслед за выстрелом раздался крик боли.

Кто-то, не выдержав, погнал упряжку в сторону тундры, и это послужило сигналом к всеобщему отступлению. Черепахина уже никто не слушал. Выкрики мешались с лаем и рычанием собак.

Чекмарев и Кабан продолжали стрелять вслед убегающим. Две упряжки налетели друг на друга, и собаки сцепились в драке. Каюры пытались их разнять, но выстрелы Чекмарева и Кабана, свист пуль заставил их бросить упряжки и бежать в темноту, спадаясь от смерти…

Чекмарев и Кабан некоторое время не выходили из своих укрытий, выжидали, опасаясь, что кто-нибудь из черепахинцев притаился, ждет, когда они обнаружат себя. По-прежнему еще лаяли встревоженные собаки, и время от времени доносился уже совсем ослабевший женский голос, который тянул одно и то же:

— Уби-и-ли-и-и…

Чекмарев, держа винчестер на взводе, первым поднялся из-за вмерзших в снег железных бочек, в которых Малков привозил керосин.

— Афанасий! — окликнул он.

— Я! — отозвался Кабан.

Готовые в любое мгновение открыть огонь, они подошли к распахнутой двери Совета. Недалеко от нее лежало два человека. Один пошевелился, простонал:

— Помогите…

Чекмарев подошел к нему, нагнулся и вскрикнул:

— Падерин?! Что с тобой?

— Василий… помоги-и-и…

— Сейчас, сейчас, — заторопился Чекмарев.

Вместе с Кабаном они подняли Падерина, внесли в Совет и осторожно положили на постель. Чекмарев разыскал вторую лампу, зажег ее. У стола, облитого керосином опрокинутой лампы и усыпанного осколками разбитого стекла, лежал, подвернув под себя руки, Наливай. Чекмарев опустился около него на колени, осторожно перевернул на спину. Наливай был мертв.

— Микола… — выдохнул Чекмарев.

— Помоги-ка, — позвал Кабан.

Они перевязали Падерина, который был ранен в грудь. Он лежал на спине с бледным, осунувшимся лицом и хриплым голосом рассказывал:

— Я спал…

…Падерин проснулся от стука. Жил он у Никифора Дьячкова, в комнатушке, которую когда-то занимали Кабан и Наливай. Стук в дверь повторился. Услышали его и хозяева. Никифор поднялся с постели, проворчал, позевывая:

— Кой черт спозаранку шумит?

— Может, из Совета, за постояльцем? — высказала предположение жена.

— Не ко мне же, — Дьячков снова зевнул и направился к двери.

Падерин, глядя в темноту, соображал, зачем он так рано мог понадобиться в Совете. Может, марковцы решили пораньше, выехать из Усть-Белой? Его мысли прервал шум в сенях. Падерин быстро чиркнул спичкой, зажег маленькую лампу, сел на постели. Он был спокоен, никаких подозрений у него не было. Какие-то люди с топотом ввалились в дом. Грубые, требовательные голоса заполнили хибарку.

Тряпку, заменявшую дверь в закуток Падерина, отодвинула чья-то рука, и на пороге появился Пусыкин в сверкающей от снежной пыли одежде, с заиндевевшими бровями и ресницами. Глаза его торжествующе сверкнули. Он крикнул в дверь:

— Господин Черепахин! Здесь главный советчик тутошный…

Из-за спины Пусыкина выглянул Черепахин:

— Кто такой? Фамилия?

— Не ваше дело! — отрезал Падерин. — Почему врываетесь ночью?

— Молчать! — крикнул Черепахин.

Падерин был в смятении. Черепахин, о котором они говорили в Совете вечером, сейчас стоял перед ним с вооруженными людьми. Падерин выхватил из-под подушки револьвер, но Пусыкин ловким ударом вышиб револьвер из руки Падерина и, подняв оружие с пола, замахнулся, намереваясь ударить Падерина рукояткой. Его остановил Черепахин:

— Успеешь… А сейчас он нам понадобится. Одевайтесь!

Последнее относилось к Падерину. Ему ничего не оставалось делать, как подчиниться. За перегородкой испуганно голосили жена и дети Дьячкова. Никифору тоже приказали одеться.

— Сейчас пойдем к Совету! — приказал Черепахин Падерину, самодовольно прищурив глаза. — Когда будем у двери вашего собачьего Совета, крикнешь своим приятелям, чтобы открыли, есть, мол, срочное дело. Понятно?

— Понятно, — сцепив зубы, отозвался Падерин.

Их вывели из жилья. Бросившуюся следом за Никифором жену грубым ударом отшвырнули назад, пригрозили:

— Вылезешь — прирежем вместе с ребятишками!

Женщина испуганно отступила.

Падерина и Дьячкова вели по улице, подталкивая стволами карабинов. Возле помещения Совета сгрудилось десятка два упряжек. В толпе черепахинцев Падерин заметил Маклярена и понял, кто привел бандитов.

«Как же мы так опростоволосились? — с горечью думал он. — Охрану не выставили. Вчера устьбельцы сами поставили сторожей, а сегодня…» Они были уже возле помещения Совета, когда Дьячков неожиданно рванулся и, сбив с ног одного из конвоиров, бросился бежать, но почему-то не к Совету, а к своему дому.

Пусыкин настиг его почти сразу же и с размаху всадил нож в спину. Дьячков коротко вскрикнул и упал на снег.

Пусыкин пнул тело Дьячкова и вернулся к Падерину:

— Видел? В случае чего, то же получишь…

Падерина подвели к Совету. Черепахин сказал:

— Сейчас разбудим твоих дружков. Скажешь им, чтобы открыли.

Пусыкин постучал в дверь. Когда в Совете зажглась лампа, Черепахин толкнул Падерина в спину:

— Ну?

Падерин молчал. Черепахин задышал ему самогоном в лицо:

— Ну?!

— Не открывай!.. Бандиты!.. Черепа… — крикнул Падерин. Удар ножом в грудь прервал его крик.

…Падерин рассказывал очень тихо, едва шевеля сухими побелевшими губами. На лбу его выступил пот.

Едва он закончил свой рассказ, как за дверью послышались чьи-то шаги, и Кабан с Чекмаревым схватились за оружие. Дверь приоткрылась, и порог переступил Кекуай. Лицо его было залито кровью. Чекмарев усадил его за стол. Широкая рана зияла на лбу юноши — след от ножа Пусыкина, который ударил Кекуая, едва тот распахнул дверь. От удара Кекуай отлетел в сторону и, упав за дверью, потерял сознание.

Чекмарев промыл рану чукче и сказал успокаивающе:

— Не опасная. Скоро заживет, — и затем обратился к Кабану: — Надо осмотреть тех, кто остался на снегу.

Они вышли из помещения и увидели, что почти во всех домах освещены окна, а к Совету осторожно приближаются люди. Чекмарев придержал Кабана, отступил с ним к двери.

— Кто идет?! — неожиданно громко закричал Кабан.

В ответ раздались настороженно-испуганные голоса:

— Свои! Не стреляйте!

Только после наступления тишины осмелевшие устьбельцы вышли из своих домов. Но не все. Однако их было достаточно, чтобы собрать и внести в Совет лежавших на снегу людей. Среди них оказался раненный в ногу Мартинсон.

Раненым оказали помощь и уложили в другой комнате, подальше от Падерина.

Чуть позднее в Совет принесли тело Никифора Дьячкова.

Его жена с распущенными волосами продолжала сидеть на снегу и, покачиваясь из стороны в сторону, едва слышным шепотом тянула:

— Уби-и-и-ли-и-и…

Женщины пытались ее успокоить, но она никого не узнавала. С большим трудом ее увели домой.

К рассвету в Совете собрались почти все жители Усть-Белой. Они, еще не освободившись от страха, с надеждой смотрели на Чекмарева, следили за каждым его движением, ловили каждый его взгляд.

Чекмарев, когда Мартинсону перевязали ногу, сел около него и спросил:

— Как вы сами оцениваете свои действия?

— Я все расскажу, — глаза Мартинсона заметались, словно пойманные мыши. — Это все… все Микаэла… Она меня уговорила…

Чекмареву почти не пришлось задавать вопросов. Мартинсон рассказал все сам. Наиболее интересным и важным было то, что относилось к Черепахину и его лагерю в стойбище Аренкау.

Утром устьбельцы единодушно решили перевезти из складов товары и продукты в Марково.

После похорон погибших Наливая и Дьячкова Чекмарев выехал из Усть-Белой. Он вел в Марково первый караван с большим грузом товаров. На одной из нарт с понурым видом сидел Мартинсон. Иногда он поднимал голову, тоскливыми глазами осматривал заснеженные просторы, но не видел их. Мысль о том, что его везут на казнь, не покидала американца, и он, прокляв и Свенсона, и Микаэлу, и всю свою жизнь, которая привела его на эту землю, сидел обессиленный, опустошенный — живой мертвец.

Глава четвертая

1

Чекмарев вернулся с караваном из Усть-Белой в полночь. Сейчас уже наступило утро, но он еще не ложился, не отдыхал. Встретившие его товарищи так были потрясены нападением Черепахина на Усть-Белую, что остаток ночи прошел в обсуждении случившегося.

— Расстрелять Мартинсона мы всегда успеем, — сказал Дьячков, возражая Каморному, — только правильно ли это будет? Надо бы запросить мнение Ново-Мариинского ревкома.

— Пусть враги знают, что их ждет, если они против народа руку поднимут! — Каморный не отступал от своего, а все больше распалялся. — Зачем ждать, что вам посоветует ревком? До ревкома отсюда далеко. Надо поспешить в стойбище Аренкау и всех там переловить! А Мартинсона поставить к стенке сейчас же.

— Без ревкома нельзя, — покачал головой Дьячков.

— Мартинсона будем судить! — Чекмарев был благодарен Дьячкову за поддержку. — Судить как положено. Только нельзя забывать, что он не наш, а американский подданный.

— Ищешь лазейку, чтобы Мартинсона от кары справедливой уберечь? — упрямо стоял на своем Каморный. — Ты же не считался, что он американец, когда перебил ему ногу?

— Может, и я перебил ногу, — кивнул Чекмарев. — Это было в бою. Теперь иное положение. И хватит попусту толочь воду! Я предлагаю проголосовать за мое предложение: судить Мартинсона и начать операцию по поимке Черепахина только после получения указаний от ревкома из Ново-Мариинска. Кто «за»?

Каморный остался в одиночестве.

— Давид, а может быть, ты и сбегаешь на пост? Все в ревкоме доложишь.

Каморный подозрительно посмотрел на Чекмарева, не смеется ли он над ним. Ведь окажись Каморный в Ново-Мариинске, он бы попытался в ревкоме настоять на своем. Дьячков был озадачен словами Чекмарева. И Василий Михайлович понял его, сказал:

— Может, мы ошибаемся, а Давид прав. Ревком разберется.

Чекмарев понимал, что разбойничанье бывшего фельдшера при участии американцев приобрело иное, более серьезное значение, чем обыкновенное грабительство. Черепахин хитер. Связал себя с американцами, и тут надо смотреть в оба, а то того и гляди нарвешься на международное осложнение. Было решено отправить Каморного в Ново-Мариинск за получением указаний от ревкома.

Потом Дьячков рассказал, как прошла их с Куркутским поездка в Ерополь.

…Едва нарты Дьячкова и Куркутского въехали в Ерополь, как сразу же из-за угла первой избушки раздался строгий окрик:

— Стой! Стрелять буду!

Дьячков и Куркутский увидели направленные на них из-за ближних строений стволы ружей и послушно остановили упряжки. Их успокоило то, что над избушкой Шарыпова развевался красный флаг. Он был особенно ярок на фоне бледно-голубого вымерзшего неба.

Не опуская ружей, к нартам подошли четверо еропольцев. Один из них признал Дьячкова, но на всякий случай спросил:

— Ты, кажись, из Марково?

— Эге, — кивнул Дьячков. Ему понравилась осторожность еропольцев. — Мы к Шарыпову.

— Ружьишки-то дайте пока, — сказал мужчина с редкой, уже начинавшей седеть бородкой и светло-серыми глазами на худом, тронутом морщинами лице. Видно, он был за старшего, потоку что приказал еропольцу помоложе:

— Возьми-ка ихние ружья, покеда они с Варфоломеем потолкуют.

Варфоломей Шарыпов отсыпался после ночного дежурства. Поднялся он взлохмаченный, с припухшим лицом. На вопрос Дьячкова, не появлялся ли Черепахин, гневно сказал:

— Пусть только сунется сюда! Мы его встретим. За все с ним посчитаться надо. И за брательника.

Ефим по-прежнему лежал в постели. Был он угрюмым, вяло отвечал на вопросы. Лицо его обросло щетиной, глубоко запавшие глаза лихорадочно поблескивали. Дьячкову пришла в голову мысль, что Ефим безнадежен. Он не знал, что Ефим Шарыпов день и ночь думал лишь об одном: как только он поднимется, как только сможет стать на лыжи, а в руках держать ружье, он уйдет в тундру и найдет Черепахина. И по-своему рассчитается с ним.

Узнав о цели поездки Дьячкова и Куркутского, Варфоломей Шарыпов вздохнул:

— У чуванцев есть олешки. Могли бы поделиться. Только больно они запуганы купцами, обложены долгами, как табун волками… Бегал я к ним, хотел купить оленей. Они вот что мне показали, — Шарыпов сложил три пальца в выразительную комбинацию.

Чем дольше слушали марковцы Шарыпова, тем труднее им казалась задача, которую они должны были решить.

Куркутский осторожно спросил:

— Что им за оленей предлагали?

— А что я мог предложить? — грустно усмехнулся Шарыпов. — В долг просил… Накормили меня до обалдения, и уехал я только со своим раздутым брюхом.

Дьячков покачал головой:

— Напугал ты нас, Варфоломей. И все-таки мы побалакаем с чуванцами. Авось нам повезет. Ведь мы можем им кое-что предложить.

Переночевав у Шарыпова, Дьячков и Куркутский продолжали путь. Сначала ехали по белой целине, потом спустились на реку и к вечеру впереди заметили черные точки на льду, которые оказались прорубями для подледного лова. Они были затянуты молодым ледком. От прорубей тянулись хорошо протоптанные тропинки на берег. Они и привели Дьячкова и Куркутского к стойбищу. Яранги прятались от ветра под защитой черного леска. Наступал вечер. Над ярангами вились столбики дыма.

Появление Дьячкова и Куркутского было встречено с любопытством и настороженностью. На охотников и каюров они не походили: не так были снаряжены их нарты. Купцами быть не могли. Одеты не по-купечески, да и держатся иначе, чем купцы. И в то же время они не просто проезжие, потому что дальше ехать не собираются.

Чтобы никого не обидеть и не нарушать правил гостеприимства, путники остановили упряжки у первой же яранги, вошли в нее через треугольное отверстие, заменявшее дверь, поздоровались.

При свете жирников Дьячков и Куркутский рассмотрели обитателей яранги. Их было семеро. Старуха, которая неподвижными глазами уставилась в огонь, муж, жена и четверо детей. Ярангу наполнял аппетитный аромат варящегося в котле над очагом мяса.

Хозяин яранги жестом пригласил гостей садиться.

Путники опустились на шкуру около него, а Он, достав из котла большой кусок жирной оленины, быстро разорвал его на три части и по куску протянул приехавшим. Ели долго и много. Все вспотели и испытывали Приятную истому. Теперь можно было покурить и попить чайку. Пока еще хозяева и гости обменивались незначительными фразами, но наступало время, когда приехавшие должны рассказать о себе. Таков обычай. О приезде незнакомых людей уже знало все стойбище, и сейчас все чаще и чаще открывался занавешенный шкурой вход, показывая кусок черного неба, усыпанного звездами, и входили один за другим оленеводы. Скоро в яранге стало тесно и жарко. Дьячков встал, вышел из яранги, отвязал от своей нарты один из мешков и внес его. Все внимательно следили за ним. Дьячков неторопливо развязал мешок, высыпал на шкуру у очага горку плиточного чая и пачек табаку, пригласил:

— Будем чай пить и курить полные трубки.

Пачки с табаком пошли по рукам. Оленеводы, довольные щедростью гостей, одобрительно кивали, переговаривались и следили, как в большой котел хозяйка яранги крошила плитку за плиткой. Чай обещал быть густым, крепким и очень вкусным. Уже предвкушая удовольствие от него, оленеводы выжидательно уставились на приехавших, и тогда Куркутский заговорил неторопливо и громко, словно он в большом классе объяснял ученикам очень важный урок. Оленеводы внимательно слушали его, потягивая дым из мундштуков своих больших трубок.

В стойбище Средней Реки уже дошли слухи о больших переменах в Ново-Мариинске, в Усть-Белой и Марково, но толком никто ничего не знал. Слухи доходили разные: то они пугали оленеводов, и они ждали большой беды, то обнадеживали, но подолгу над ними не задумывались. Нужно было охотиться, следить за оленями, оберегать их от волков. И готовиться к приезду скупщиков, выплачивать им долги И брать снова в долг товары и охотничьи припасы. И, наконец, надо было готовиться к ярмарке. Стойбище лежало в стороне от путей, и сюда редко заглядывали люди со свежими новостями. Да и почти все новости доходили уже измененными, шло правдоподобными. Но слух о великом вожде Ленине, который прислал своих родичей-большевиков, чтобы помочь оленным и береговым людям, добежал от поста до стойбища, не потеряв своей правды и притягательности, как и новость о теш, что в Марково побывали посыльные великого вождя Ленина и там наступила иная жизнь, а американские коммерсанты лишились своих богатств, и все век товары перешли в общее пользование. Последнее было как-то непонятно, и этому не очень-то верилось. И оленеводы ждали, когда они поедут на ярмарку в Марково. Бот тогда-то все и узнают, а пока жизнь шла у них по-прежнему.

А теперь, оказывается, и ярмарки ждать не надо. К ним приехали люди, которые разговаривали с родичами великого вождя Ленина и теперь вот рассказывают о новой жизни, которая должна быть у всех. Вначале робко, осторожно чуванцы расспрашивали приехавших: верно ли, что великий вождь Ленин хочет, чтобы все люди были одинаково счастливы и жили богато.

Куркутский подтвердил это.

Оленеводы радостными восклицаниями встретили его слова. Значит, сбывается то, о, чем так много сказок рассказывается. Уже каждый видел себя богатым и сильным, как Аренкау или Рэнто, который носит торбаса, сплошь расшитые бисером. Вон он сидит недалеко от приехавших. Рэнто владеет большим стадом оленей, и у него много пастухов. Он слушает гостей, одобрительно кивает, но молчит. Его черные глаза с прямым разрезом, что выдает в нем примесь крови белых людей, внимательны, серьезны. Он обдумывает услышанные новости, неторопливо курит, и дым цепляется за его черные усы, которые так непривычно густы для чуванца. Оленеводы уже видят себя в расшитых бисером торбасах и всегда с животом, набитым душистым свежим мясом, но молчание Рэнто беспокоит их. Может, он чем-то недоволен или не все ему понятно? А как бы оленеводы хотели знать мнение. Рэнто о больших новостях, таких радостных и многообещающих. И тогда один из оленеводов задает новый вопрос, который всех заставляет насторожиться: верно ли, что у американских купцов и русских купцов отобрали все товары? Верно ли, что Малков убит?

Куркутский подтвердил и это.

В яранге стало очень тихо. Люди даже перестали прихлебывать чай. Они не понимают, почему же посланцы великого вождя Ленина так поступили? За что же отобраны товары у коммерсантов, за что убит Малков? И как же быть им всем, оленеводам? Многие должны американским купцам, многие Малкову. У кого теперь оленеводы смогут обменивать шкурки горностая, песца, белки, выдры, Других зверей на охотничьи припасы, на табак, чай? Кто у них будет брать оленей за товары?

Оленеводы уже без прежнего восторга и расположения смотрели на гостей. Куркутский ждал этого перелома в настроении людей и вовремя его уловил.

— Плохо, когда волк убьет оленя? — спросил вдруг Куркутский.

— Ии-ии-ия! — покачали головами оленеводы. — Ок-кой! Плохо.

— Плохо, когда человек обманет человека? — задал, новый вопрос Куркутский.

Оленеводы знают, что ничего не может быть постыднее обмана. Они единодушны в этом своем мнении, но им непонятно, почему приехавший об этом спрашивает. Их любопытство растет, не дает покоя, и Куркутский, посасывая, как и все, свою трубку, начинает говорить:

— Американские купцы обманщики. А Малков все равно что волк. Только он хуже волка. Зверь убьет оленя, насытится и уйдет. Он не будет убивать оленей, если не голоден.

Куркутский неторопливо рассказал о гибели Новикова, и это потрясло слушателей.

— Сделал это Малков за то, что раскрыли его обман. Сколько он вам давал за шкурку песца?

В этот поздний вечер оленеводы стойбища Средней Реки узнали, что за пушнину, за оленей они получали намного меньше, чем следовало. Они узнали, что их точно так же обманывали и американские купцы. Об этом прослышал великий вождь Ленин и прислал своих родичей-большевиков защитить людей от несправедливости.

— Великий вождь Ленин просил своих родичей-большевиков передать вам, — Куркутский говорил громко и торжественно, — что вы ничего не должны купцам. У вас нет долгов. А шкурки и оленей у вас Советская власть будет покупать по справедливой цене.

— У нас нет долгов? — наперебой спрашивали чуванцы. — Мы ничего не должны купцам?

— Да! Да! — подтвердили Дьячков и Куркутский. — У вас нет долгов!

Для Оленеводов это оказалось приятной неожиданностью. Каждый подсчитывал, сколько же у него сбережется теперь шкурок и оленей и сколько он на них получит товаров. Много! Конечно много, если теперь торговля пойдет такая, какую наказал вести великий вождь Ленин. Чуванцам уже не терпелось скорее произвести обмен по-новому, и они очень обрадовались, когда Куркутский сказал:

— Новая власть, Советская, хочет купить у вас оленей. За них будут даны товары по справедливости.

— Где товары? В Марково ехать? В Усть-Белую? — сразу же посыпались вопросы. Был разгар охоты, и чуванцам не хотелось ее прерывать, упускать удачливое время. К тому же и олени у них сейчас были тощие. Далекого перегона не выдержат. В то же время так хотелось поторговать по-новому.

— Нет, в Марково не надо, — ответил Куркутский. — Подгоняйте табун оленей к Ерополю.

— К Ерополю? — разочарованно прозвучали в разных углах яранги голоса, и веселый шум стих. Приподнятое настроение стало падать. Кто-то крикнул:

— В Ерополе нет товаров! Из Ерополя просили дать оленей. Рэнто сказал не давать! Купцы сердиться будут!

— В Ерополе нет товаров. Вы правы, — ответил Куркутский, — но в тот день, когда вы подгоните табун к Ерополю, туда Советская власть привезет товары, и вы обменяете оленей. Я останусь у вас в стойбище и вместе с вами побегу к Ерополю, а он, — Куркутский указал на Дьячкова, — побежит в Марково за товарами.

Предложение Куркутского было встречено бурей восторга.

Куркутский кивнул Дьячкову.

— Тащи с нарт все, что привезли. Будем делать подарки.

Двое чуванцев помогли Дьячкову внести в ярангу мешки. Собравшиеся смотрели на них с любопытством.

Дьячков и Куркутский доставали из мешка что попадалось под руку и вручали столпившимся чуванцам. Кому досталась пачка табаку, кому плитка чаю, кому пакет сахару или коробка патронов… В яранге было весело, шумно. Чуванцы радовались подаркам, показывали их друг другу, тут же обменивались ими… Кто-то спросил о веселой воде, но Куркутский ответил, что ее нет у него. Чуванцы с сожалением покачали головами и снова занялись подарками…

Когда мешки опустели и люди стали расходиться, к Куркутскому подошел Рэнто. Богатый оленевод дружелюбно смотрел на приехавших:

— Моя яранга большая. Полог просторный. Жены молодые. Пойдем ко мне спать.

Первым движением Куркутского было отказаться от приглашения, но тут он заметил, что многие чуванцы, находившиеся поблизости, слышали слова Рэнто и отнеслись, к ним с таким неприкрытым удовольствием и гордостью, точно они приглашали к себе гостей сами. Нельзя было не считаться с влиянием Рэнто, и Куркутский, догадываясь, что, воспользовавшись гостеприимством Рэнто, он только больше расположит к себе чуванцев, согласился.

Утром Дьячков покинул стойбище Средней Реки. Куркутский остался…

— Когда чуванцы оленей к Ерополю пригонят? — спросил Чекмарев, едва Дьячков закончил рассказ.

— На пятое марта, — посчитал по пальцам Дьячков.

— Какие товары в обмен на оленей нужно везти?

— Патроны, чай кирпичный… Вот, у меня список есть, — Дьячков достал из кармана листок бумаги, протянул Чекмареву. — Куркутский здесь написал.

Василий Михайлович быстро просмотрел список, кивнул:

— Эти товары есть! На ярмарку поедем все. С чуванцами не торговаться. Сколько захотят за оленей, то дать…

— Заломят такое… — начал Каморный.

Дьячков возразил:

— Чуванцы народ честный, справедливый. Я сам чуванец. Я знаю свой народ.

— Правильно говоришь, Федор, — поддержал его Чекмарев. — Отбирай товары, и четвертого выезжаем. А пока будем возить товары из Усть-Белой.

2

Чекмарев с острым ощущением удовольствия бежал на лыжах.

Только сегодня ночью стихла пурга. И вот уже с необыкновенно высокого светлого неба ласково светит желтое солнце, нестерпимо сверкает снег. Василий Михайлович выехал на берег Анадыря. Летом этот берег крут, обрывист, а сейчас он едва приподнимается над занесенной рекой. Где-то глубоко под двойным одеялом льда и снега течет быстрая холодная вода, но еще долго, очень долго надо ждать, пока она освободится от зимнего панциря и заструится меж оживших берегов.

Василий Михайлович поправил за спиной винчестер и двинулся вдоль реки к рощице. После однообразного сидения в доме из-за пурги, он вышел поразмяться и поохотиться. Завтра он едет на ярмарку в Ерополь.

Из-за рощи прямо на него вылетела упряжка. Василий Михайлович едва успел увернуться от нее. Нарты промчались мимо Чекмарева, он у вил, ел испуганное лицо каюра и узнал его. Это был Оттыргин.

— Отты, Отты! — закричал Чекмарев вслед упряжке, которая все еще неслась на полном ходу.

Каюр с силой воткнул остол в наст между полозьями нарты и налег на него. Упряжка остановилась.

Помахав рукой в знак приветствия, Василий Михайлович заскользил к нартам. С них медленно встал каюр. «Что-то важное с поста привез, не иначе, — подумал Василий Михайлович. — Ишь как гнал собак…»

— Здравствуй, Отты! — сказал Чекмарев.

Он протянул руку Оттыргину и увидел измученное лицо каюра. Чекмарев крепко сжал руку молодого друга:

— Что случилось, Отты?

— Плохо дело, — закачал головой каюр.

— Что плохо? — Василий Михайлович уже безошибочно угадал, что Оттыргин привез какое-то неприятное известие.

— Антон плохо, — виновато произнес Оттыргин. — Совсем плохо. Много дней с закрытыми глазами лежал, хотел к верхним людям уйти. Потом глаза открыл. Просил тебя привезти. Я вот приехал.

— Да что же случилось, что с Антоном? Что на посту? — недоумевал Чекмарев. Почему Мохов зовет его? Ведь они так мало знакомы.

Оттыргин торопливо, точно боясь, что Чекмарев его не дослушает, рассказал, как ночью Август Берзин, Галицкий, Мальсагов, Антон, Ульвургын и сам Оттырган с Вуквуной подъезжали к Ново-Мариинску, как их встретили неожиданные выстрелы в лицо, как был ранен Антон Мохов.

— Я увез Антона вверх по реке Большой, — заканчивал Оттыргин свой печальный и непонятный Чекмареву рассказ. Там его лечил шаман.

— Этого еще не хватало! — сердито воскликнул Чекмарев, теряясь в догадках. — Как он сейчас?

— Мясо ест, чай пьет, — Оттыргин устало опустился на нарты. — Тебя звал.

— Почему Антона сразу не привез ко мне?

— Думал, и здесь стреляют, — Оттыргин покачал головой. — Однако, на посту плохо.

— Чего уж хорошего, если в своих стреляют, — проворчал Чекмарев. Он все еще не мог поверить в правдивость того, что услышал от каюра, хотя и знал, что не в характере Оттыргина сочинять небылицы.

Василий Михайлович вначале не думал о том, что Оттыргин несколько дней добирался в Марково сквозь пургу. Об этом он вспомнил, когда его глаза заметили, что на нарте, кроме пустого мешка, в котором обычно хранилась еда каюра и корм для собак, ничего не было. Чекмарев перевел взгляд на упряжку. Собаки истощены. Василию Михайловичу стало стыдно своего раздражения. Оттыргин сделал все, что мог, и сделал так, как считал лучше. Чекмарев мягче произнес:

— Все будет хорошо, Отты.

— Я тебе бумагу привез. Антон написал, — Оттыргин, сердито встреченный Чекмаревым, не сразу вспомнил о письме Мохова.

Каюр, порывшись за пазухой, протянул письмо. Василий Михайлович выхватил его из рук каюра, нетерпеливо развернул, чуть надорвав бумагу, и быстро прочитал.

От лица его отхлынула кровь.

Он сжал в кулаке бумагу, прошептал:

— Неужели это правда?

Оттыргин молчал, устало сидя на нарте.

Василий Михайлович расправил письмо, перечитал его еще раз, потом глухо сказал Оттыргину:

— Поехали в Марково.

Пока каюр отогревался в Совете и жадно ел, Чекмарев послал за Федором Дьячковым и Давидом Каморным. Они были, как и Чекмарев, оглушены вестью о том, что случилось в Ново-Мариинске.

— Что же будем делать? — Федор Дьячков не скрывал своей растерянности, и Чекмарев впервые подумал, что напрасно выдвинул его в председатели Марковского Совета. Дьячков как-то прятался за спину других и сам ни разу не внес какого-либо предложения, не решал вопросов самостоятельно. Вот почему Василий Михайлович сердито спросил его:

— Ну а ты что думаешь делать?

Дьячков беспомощно пожал плечами.

Каморный, как всегда хмурый и темнолицый, сверкнул на Дьячкова горячими цыганскими глазами:

— Ну, что ты? Говори, что делать. Ты председатель!

— Я не знаю. Может, ошибка все это? — с какой-то надеждой нерешительно произнес Федор.

— По ошибке весь ревком уничтожен! — вскипел Каморный. Он обернулся к Оттыргину, который сидел на полу, прислонившись к горячей печке. — Кто такой Чумаков?

Оттыргин крепко спал и не слышал вопроса Камерного.

— Пусть спит, — остановил Каморного Чекмарев, — через всю пургу ехал. Да и все, что знал, рассказал.

Каморный сжал пятерню в кулак, решительно сказал:

— Если все это правда, то мы заменим ревком!

— Да! — коротко подтвердил Чекмарев. — Теперь мы знаем, как действовать!

— Отомстим убийцам, кто бы они ни были! — Каморный говорил так, словно давал клятву. — Красный флаг должен навсегда остаться над этими снегами!

— Я поеду в Ново-Мариинск, — сказал Дьячков, но Чекмарев возразил:

— Ты поедешь на ярмарку в Ерополь. Ее нельзя сорвать. Нельзя обманывать доверие оленеводов. Помни всегда об этом.

— В Ново-Мариинск поеду я! — заявил Каморный. — Разузнаю, что там и как.

— Правильно, — согласился Чекмарев. — Тебя там не знают, но прошу, будь осторожнее, не горячись. Постарайся узнать о Наташе и ее подруге. А я завтра же с Оттыргиным бегу к Мохову. Привезу его сюда, если он годен к дороге. Пока о том, что случилось в Ново-Мариинске, никому ничего не говорить!

— Ясно! — поднялся Каморный. — Поеду собираться.

Дьячкова охватило беспокойство, когда его небольшой караван с товарами подъезжал к Ерополю. В селе было тихо и безлюдно, словно село вымерло. «Что там случилось? Где же табун?» — Дьячков тщетно пытался найти взглядом оленей возле Ерополя. «Табун же должен быть здесь, — размышлял он. — Мы же запоздали на целые сутки, а Куркутский должен был чуванцев привести вчера. Пурга помешала или Черепахин побывал со своей бандой?..»

Дьячков всматривался в нахохлившиеся под снеговыми шапками хибарки, где-то между ними мелькнули две-три детские фигурки, и снова безлюдье. Дьячков сказал своему каюру:

— Придержи собак. Тихо поедем.

За ними затормозили и остальные упряжки. Люди настороженно смотрели на село. Руки сами тянулись к винчестерам. При первой же команде Дьячкова, малейшей опасности люди были готовы броситься на снег, спрятаться за нарты и открыть стрельбу по врагу. Черепахину не удастся напасть на них так же неожиданно, врасплох, как на Шарыпова, как в Усть-Белой. Лица у людей были напряжены. В глазах тревожное ожидание и решимость бороться.

— Стой! — крикнул Дьячков каюру и вскинул винчестер.

Прямо перед марковцами на дорогу из крайнего домика вышло двое с ружьями. Один из них поднял руку, помахал ею:

— Эге-ге-гей!

Голос у него был веселый, приветливый. Дьячков присмотрелся и узнал в нем того самого человека, который задержал их с Куркутским в первый приезд. Дьячков облегченно Выдохнул:

— Свои!

Каюры погнали упряжки быстрее. Вот и часовые. Дьячков позабыл поздороваться, торопливо спросил:

— Где олени? Где Куркутский?

— Тебя ждут! — сердито отозвался бородатый часовой. — Чего замешкался?

— Да где же табун?

— На заимке. В Комарьеве. Так сход решил. Табуну-то нельзя близко к селению подходить. Вот туда все и подались, а мы тута остались. Вас ждем.

— Значит, в Комарьеве? — Дьячков совсем успокоился и крикнул своим спутникам: — Тут две версты, не больше!

— Поспешай, Федор, — попросил часовой, и в его голосе послышались беспокойные нотки. — Как бы чуванцы не раздумали и не повернули. Мы уж и склады понаделали из снега. Вона они!

Он указал на невысокие, аккуратно сложенные из крепкого слежавшегося снега продолговатые сооружения с овальными крышами. Они стояли почти в центре села, между домами. Дьячков только сейчас их заметил. И подумал, что это Шарыпов распорядился так их поставить. Легче будет охранять мясо от зверя, а главное — от недобрых людей.

— Как бы склады пустые не остались. — Еропольцы присматривались к товарам, которые были в мешках на нартах.

— Не останутся, — улыбнулся Дьячков, понимая, с какой надеждой еропольцы ждут оленину.

Проехав село, марковцы оказались на берегу замерзшей реки и двинулись на север. Дорога на заимку была уже протоптана людьми. Теперь Дьячков и его спутники ехали спокойно, весело, ничего не опасаясь. Они шумно погоняли собак. Дорога сделала крюк, обежав большой дугой густую рощицу. За ней оказалась заимка. Едва караван миновал рощу, как марковцы увидели несколько приземистых полузанесенных снегом построек, из труб которых поднимался дым. Вокруг построек толпилось много народу, а чуть в стороне, тесно сбившись и пугливо вздрагивая, то и дело вскидывали ветвисторогие головы олени.

Прибытие каравана было встречено многоголосым радостным гулом. Люди лавиной хлынули навстречу марковцам. Тут были и взрослые, и дети. Они окружили упряжки, вцепились десятками рук в ремни и веревки, стягивающие на нартах мешки с товарами, чтобы помочь собакам скорее довезти груз.

Еропольцы что-то говорили Дьячкову и его спутникам, о чем-то спрашивали, чему-то смеялись, и он отвечал им, смеялся вместе с ними. Ему передалось их настроение. Чуванцы из стойбища были в таком же приподнятом, веселом настроении. С их темно-смуглых лиц не сходила улыбка.

Упряжки остановились. Кольцо людей вокруг нарт стало еще плотнее. Никогда раньше ни заимка, ни роща не слышали такого шума, не видели таких оживленных лиц. Куркутский с трудом пробрался сквозь толпу к Дьячкову. Он был обрадован приездом марковцев, но счел нужным укоризненно заметить:

— Я уже беспокоился. Не случилось ли, думаю, что-нибудь там у вас в Марково?

— Дьячков невнятно пробормотал что-то в ответ, решив не говорить Куркутскому о событиях в Ново-Мариинске, пока не закончится ярмарка. Она должна пройти хорошо, и Куркутского, нельзя отвлекать от нее тревожными новостями. Учитель, занятый мыслями о предстоящей торговле, ничего не заметил.

— Чуванцы уже думали, не обманываем ли мы их.

— Как Рэнто? — поинтересовался Дьячков.

— Не могу понять его, — пожал плечами Куркутский. — Угощает на славу, ничего не просит.

— Будем ухо держать востро, — Дьячков бросил взгляд на Рэнто, который держался в отдалении от приехавших.

— Выкладывайте товары, — пробрался к марковцам Варфоломей Шарыпов, — не томите людей.

— Как будем торговать? — спросил Дьячков.

— Выложим все товары, и пусть чуванцы выбирают, что кому нравится, — посоветовал Шарыпов. Его предложение было принято. Через полчаса нарты превратились в торговые прилавки, на них грудами или в открытых мешках лежали товары. Оленеводы и еропольцы, с восхищением причмокивая, разглядывали их. Люди притихли при виде такого богатства. Шарыпов спросил Дьячкова:

— Как же Совет решил покупать оленей? Сколько и чего давать за оленя?

— В два раза больше того, что захочет оленевод. — Дьячков смотрел на людей, которые не сводили глаз с товаров, и почувствовал, как горячая острая боль коснулась его сердца. Эти люди никогда вдоволь ничего не имели. И лишняя плитка чаю или пачка табаку для них уже большая радость. Дьячков шепнул Куркутскому:

— Начинай.

Михаил Петрович выступил вперед, вскочил на нарты, чтобы все его видели, поднял руку. Над заимкой, залитой солнцем, стало очень тихо. В этой тишине отчетливо слышался хруст снега под копытами оленей, Которые беспокойно топтались, вздрагивали. Куркутский смотрел на окружавших его людей. Из полуоткрытых ртов вырывались белые морозные клубочки. Куркутский сказал коротко, громко:

— Великий вождь Ленин хочет, чтобы люди были справедливы. Сколько вы просите за свой табун?

Чуванцы и еропольцы были удивлены словами Куркутского. Такого еще никогда не было. Купцы сами устанавливали цену на меха, на оленей, на собак. Люди переглядывались, заговорили удивленно, даже растерянно. Куркутский повторил свой вопрос:

— Сколько бы вы хотели получить товаров и каких за свой табун? Сколько в нем голов?

Оленеводы опять были в затруднении. Кто-то крикнул:

— Рэнто знает! Рэнто скажет!

Все повернулись в сторону Рэнто. Он по-прежнему был спокоен и молчалив. Куркутский попросил его:

— Помоги, Рэнто!

Рэнто, у которого от изморози усы стали белыми, не трогаясь с места, заговорил, не напрягая голоса:

— Чуванцы говорят, что Ленин — справедливый вождь. Он защитник охотников, оленных людей. В табуне четыреста сорок оленей. За табун мы просим два мешка кирпичного чая, один куль муки-маньчжурки, полкуля соли, десять пачек патронов и семь штук камлеек.

— Гок, гок! — одобрительно закричали оленеводы. — Рэнто верно говорит! Цена справедливая!

Куркутский и его товарищи видели, что хотя оленеводы и кричат так громко, но их одолевают сомнения. А не много ли Они запросили? Не обидятся ли люди, приехавшие к ним с законами великого вождя Ленина, не подумают ли они, что оленеводы жадные, что хотят получить больше, чем следует. Конечно, Рэнто назвал большую цену, и столько бы товаров прежние купцы не дали за таких сухих оленей, но великий вождь Ленин хочет, чтобы люди были счастливы…

«Как же обманывали этих людей коммерсанты, и свои и американские, — думал Куркутский — если названные сейчас товары кажутся им щедрой ценой за табун». Быть может, еще никогда такая ненависть к прежним хозяевам края не охватывала учителя, как в эти минуты. Он твердо сказал:

— Ваша цена — неправильная цена!

Его слова точно уничтожили все звуки, над заимкой, над людьми повисла напряженная тишина. Она словно сковала людей, их лица, глаза, губы. Оленеводов захлестнул стыд. Великий вождь Ленин теперь узнает, что они жадные, и отвернется от них, а люди с его законами уедут и увезут товары. Еропольцы тоже притихли, опасаясь, что теперь торг сорвется и они останутся без мяса. Голод снова схватит их за горло своей костлявой и безжалостной рукой. Дьячков и Шарыпов встревоженно переглянулись, Они тоже не поняли Куркутского. Что он говорит? Шарыпов уже хотел дернуть Куркутского за полу кухлянки, но учитель улыбнулся, и лицо его осветилось. Голос зазвучал громко и весело:

— Ваша цена маленькая, несправедливая! Ваш табун стоит больше! Великий вождь Ленин и Советская власть довольны, что вы хотели за такую низкую цену отдать табун голодным людям. Спасибо вам от великого вождя Ленина и Советской власти за вашу честность и помощь. Они дарят вам сегодня все вот эти товары!

— Молодец! — восхищенно произнес Дьячков, а Шарыпов только шумно, с облегчением вздохнули прикрыл глаза.

А вокруг, кричали, радовались, пританцовывали, веселились люди.

Куркутский соскочил с нарт, и Шарыпов хлопнул его по плечу.

— Спасибо, друг!

Чуванцы шумно выражали свой восторг, однако все еще не прикасались к товарам. Тогда Куркутский вытащил из ближнего мешка пачку плиточного чая и сунул его в руки рядом стоявшему оленеводу.

— Бери! Это тебе от Советской власти, от Ленина!

— Ка-а-ком-э! — воскликнул чуванец, и к его возгласу присоединились другие оленеводы, которым вручали товары Дьячков и Шарыпов. Они знали, что чуванцы потом поровну, справедливо все между собой поделят и никто не утаит даже щепотки чаю или табаку.

…Пылали костры на истоптанном снегу, падали заарканенные олени, выделенные для угощения.

Варилась в котлах, прямо под небом, свежая оленина. Едва она успевала потемнеть, как ее резали, рвали на куски и ели. Куркутский, Дьячков, Шарыпов сидели у котла Рэнто. Он сам вытаскивал из котла мясо, отрезал куски получше, повкуснее и отдавал им. Когда люди насытились и в котлах закипел чай, Шарыпов собрал в стороне еропольцев. У него в руках появился лист бумаги.

— Товарищи! На общем собрании мы решили, кому сколько выделить оленей. У кого семья больше — тому больше, у кого меньше — тому…

— Знаем! Правильно! — перебили слушатели. — Читай, кому сколько.

— Ефиму Беляеву — четырнадцать штук!

— Хорошо! — прикрыл радостно глаза моложавый мужчина.

— Феофану Шитикову — сорок!

— Спасибо, люди добрые! — дрогнувшим голосом произнес седобородый, в изодранной кухлянке ерополец.

— Петру Косолапу — тридцать!

— Слава богу, Советам и Ленину! — перекрестился высокий черноглазый мужик.

— Ты Ленина с богом не шей, — сердито оборвал его Шарыпов. — Бог твой кончился вместе с твоим голодом.

— Это я так… — испуганно пробормотал Косолап, опасаясь, что его могут лишить оленей.

Шарыпов продолжал:

— Семену Ужнину — двадцать оленей!

Пока еропольцы делили табун, оленеводы, напившись чаю, затеяли игры. В большом кругу ходил голый по пояс низкорослый оленевод и, похлопывая себя по телу, ожидал противника.

— Ток! Кто хочет показать свою силу? Кто может побороть меня?

Крупные, крепкие мышцы под бронзово-темной кожей, широкая развитая грудь, цепкие пальцы говорили о большой силе. Борец вызывающе продолжал выкрикивать:

— Нет меня сильнее?

И, как бы соглашаясь с ним и подзадоривая мужчин, женщины одобрительно цокали языками, говорили:

— Ок! Ок! Эмитагин сильный, как умка![1]

— Эмитагин не умка! — возразил молодой оленевод, впрыгивая в круг. Он тоже обнажен до пояса, но все видят, что храбрец тоньше Эмитагина, что мускулы у него не такие узловатые. Зрители с сомнением качают головами. Кто-то выкрикивает:

— Анкай — детеныш умки!

Все хохочут. А Анкай и Эмитагин ходят по кругу, готовясь схватиться. У Эмитагина глаза сверкают веселым превосходством. Борец уже предвкушает победу. Он уверен в ней. Анкай сосредоточен и собран, лицо настороженное. Он выбирает момент и бросается на противника. Зрители от неожиданности вскрикнули. А борцы точно слились, их тела напружинились. Из-под ног летит снег. Зрители восторженно кричат, подбадривают противников.

— Умка и детеныш умки — одинаково сильны!

— Ок! Ка-а-коме! — взрывается вдруг толпа.

Никто не может поверить своим глазам. Эмитагин лежит на снегу. Зрители смеются:

— Умку поборол детеныш умки!

Эмитагин вскакивает на ноги. В его волосы набился снег. По лицу текут струйки воды. Мокрой стала спина Эмитагина. С рычанием он бросился на Анкая, но тот увертывается рт него и в тот же момент ловко схватывает его сзади. Могучи объятия борцов. Кажется, лопнут их мускулы, затрещат кости. Все знают, что Анкаю сейчас труднее. Эмитагин мокрый от снега, и руки Анкая скользят. Оба борца вспотели. Лица налились кровью. Анкай вдруг приседает, и Эмитагин летит через его голову, зарывается лицом в снег. Поражение окончательное. Анкай победитель.

Он тяжело дышит, ходит по кругу. Слушает хвалебные слова мужчин и восторженные возгласы женщин. Эмитагин исчезает из круга, его уже забыли. Все ждут нового противника Анкай. Но его все нет. Кто же отважится схватиться с победителем Эмитагина, всем известного своей силой человека!

Потом подбрасывали на шкуре ловкого парня, который всякий раз становился на ноги; бегали взапуски женщины, чтобы получить приз…

…Наступило время расставаться. Еропольцам надо было до темноты вернуться в село. Рэнто сказал Куркутскому и его товарищам:

— Видите, как радуются оленеводы. Они радуются справедливому закону. Они радуются, что великий вождь Ленин узнал о них, столько подарков им сделал.

За весь день Рэнто так и не попросил для себя ничего, не получил он и подарков. Когда марковцы раздавали товары, он не подходил к нартам. «Хитришь, как росомаха, — думал Куркутский. — Что-то для себя выгадываешь. Хочешь прикинуться добреньким и бескорыстным, а сам-то весь какой гладкий лицом, в новенькой кухлянке, малахай из горностая, торбаса расписанные, что у священника ряса».

— Тебе-то ничего не досталось, — умышленно напомнил Куркутский. — А ты ведь тоже дал оленей?

Рэнто пожал плечами.

— Я богатый. У меня больше. Я дал сто оленей. Оленеводы подарками поделятся со мной.

Марковцев обескуражил такой прямой, откровенный ответ, а Рэнто продолжал:

— Когда стойбище веселое, и мне весело. Скажешь великому вождю Ленину, что Рэнто тоже будет делать так, чтобы люди счастливые были.

«Хорошо поешь, — иронически подумал Куркутский. — А когда же коготки выпустишь? Не буду гадать. Жизнь покажет».

— В нашем стойбище вы всегда хорошие гости, — улыбнулся Рэнто. — Приезжайте. В ярангах наших есть место.

— Черепахина знаешь? — спросил вдруг Шарыпов. — Торговца из Марково?

— Знаю, — кивнул Рэнто. — Я у него товары покупал.

— Где? — разом насторожились и Шарыпов, и Куркутский, и Дьячков.

— В Марково, — ответил разочарованным товарищам Рэнто и нахмурился. — В стойбище черной вороной весть прилетела. Черепахин волком стал. По тундре бегает — людей убивает.

— Поймать его надо! — Шарыпов в упор посмотрел на Рэнто. — Поможешь?

— Помогу, — кивнул тот, не меняя тона, и все почему-то поверили, что Рэнто говорит искренне.

Еропольцы и оленеводы из стойбища Средней Реки расставались как добрые друзья, у которых еще впереди много радостных встреч.

Когда еропольцы отъехали от заимки Комарьево, Дьячков, сидевший за каюра на нарте Куркутского, рассказал ему о том, что произошло в Ново-Мариинске. Куркутский ни разу не перебил Дьячкова и, когда тот умолк, попросил:

— Еропольцам говорить об этом пока не надо. Не надо им праздник портить. Сегодня у них день как праздник.

Дьячков удивленно косился на Куркутского, У того погибли все друзья, все товарищи по ревкому, а он прежде всего думает о еропольцах.

Куркутский сидел на нарте сгорбившись. Его глаза смотрели на синеющие снега, на черные веточки кустарника, робко и сиротливо выглядывавшие из сугробов, на безжизненную белую ленту реки, но ничего этого не видели. И уши его не слышали веселых голосов еропольцев, их покрикиваний на собак. Куркутского придавила тяжесть непоправимой беды. Нет Мандрикова, нет Берзина, нет Бучека… Разум не хотел этому верить…

Куркутский с трудом совладал с охватившим его горем.

— Нам надо скорее быть в Марково… — сказал он и, чуть помедлив, добавил твердо и убежденно: — И в Ново-Мариинске!

3

Яранга, в которой лежал Антон Мохов, стояла поодаль от остальных, почти у самого берега. Едва упряжка Чекмарева и Оттыргина остановилась около яранга, как из нее вышла Вуквуна. Молодая женщина не смогла сдержать своей радости при виде Оттыргина и, подбежав к нему, уцепилась за его рукав. В ее темных глазах светилась нежность. Оттыргин несколько смущенно сказал ей:

— Приехал. Тебе привез, — он указал на мешок привязанный к нартам, в котором, лежали гостинцы.

Чекмарев направился в ярангу. В ней ярко пылал очаг. На шум его шагов из полога раздался слабый голос Антона:

— Кто там приехал, Вуквуна?

— Я, Чекмарев! — громко крикнул Василий Михайлович и, нагнувшись, вошел в полог. В нем чад. Маленький язычок жирника едва боролся с сумраком В его слабом желтоватом свете Василий Михайловиче сразу смог рассмотреть Мохова. Он лежал под грудой меховых полостей.

— Василий Михайлович… приехал… — голос Анте на дрогнул, и он замолк.

— Приехал, приехал, — Чекмарев опустился и колени и теперь мог хорошо рассмотреть Антона.

Обросшее лицо Мохова было необычайно худым. Щеки, покрытые щетиной, ввалились. Выступившие скулы делали Антона малознакомым, почти чужим. По щекам его бежали слезы, но Мохов их не замечал. Он тяжело, хрипло говорил, словно все еще был в бреду:

— Приехал… А я вот… — Антон хотел приподняться, но Чекмарев его удержал:

— Лежи, лежи. Куда ранен?

— Левый бок. Если бы пуля прошла чуть выше…

— Выдержишь переезд в Марково?

— Забери меня, забери! — лихорадочно заспешил Мохов. Он испугался, что Чекмарев оставит его в яранге.

Прежде всего мы тебя побреем, — объявил Чекмарев, делая вид, что не заметил слабости Мохова. — Я и бритву прихватил. Сейчас с тебя эту дьячкову бороду соскребем…

В тот же день Чекмарев с Антоном, сопровождаемые Оттыргиным и Вуквуной, которые решили не расставаться с новыми друзьями, отправились в Марково. Антон, укутанный в меха, лежал на передней нарте. Для ее упряжки в стойбище дали лучших собак.

Нина Георгиевна все больше тревожилась за Наташу. Путь их из Ново-Мариинска в Марково был труден и долог. Ульвургын, опасаясь погони или встречи с бандитами, вел маленький караван в стороне от обычных дорог.

Женщины, полностью доверившись каюру, стойко переносили дорожные тяготы. Вначале Нина Георгиевна опасалась, как бы переживания, тряская езда не вызвали у Наташи преждевременных родов. Но Мохова хорошо переносила беременность. Когда они покинули Ново-Мариинск, она даже стала лучше выглядеть. И это можно было понять. Позади остался пост, где им каждую минуту грозила опасность. А впереди Наташу ждала встреча с Антоном. Она повеселела, часто улыбалась своим мыслям, а на остановках все говорила и говорила Нине Георгиевне о том, как она счастлива быть женой Антона, как она его любит, и что теперь, встретившись, они больше никогда-никогда не расстанутся.

Ульвургын с каждым днем становился все озабоченнее. Кончались продукты, худели собаки, и для них он каждый день сокращал порции. Женщины не замечали, что Ульвургын стал есть меньше, экономя на себе. Тяжелый путь через замерзшие реки, глубокие долины, занесенные перевалы и часто налетавшая пурга спутали все расчеты каюра.

На остановках, устроив женщин, напоив их горячим чаем и накормив, Ульвургын уходил на охоту, но словно чья-то злая воля разогнала птиц и зверей. И он возвращался с пустыми руками, унылый, еще более озабоченный.

Последняя сильная пурга надолго задержала их в небольшом леске. Здесь Ульвургын с помощью Нины Георгиевны успел из ветвей и тонких стволов соорудить что-то наподобие шалаша, и это доставило всем большую радость. Они лежали в меховых мешках, тесно прижавшись друг к другу, прислушивались к вою пурги, к Тому, как она скреблась об их непрочное прикрытие, осыпала их мелкой снежной пылью.

Когда пурга стихла, Ульвургын, как обычно, отправился на охоту. Он не терял надежды, что ему повезет. Женщины, разбуженные его уходом, снова задремали. Вскоре Нина Георгиевна проснулась от пугающе-острого ощущения одиночества и какой-то беды. Она открыла глаза. В шалаше стояла серая мгла. Нина Георгиевна сразу же поняла, что она одна. Женщина схватилась за спальный мешок, в котором спала Наташа. Он был пуст.

— Наташа! — испуганно закричала Нина Георгиевна: — Наташа! Где ты? Наташа?

Ответом была тишина. Нина Георгиевна, не помня себя, выскочила из шалаша и закричала:

— Наташ-а-а-а!

Темный голый лесок ответил слабым эхом, с ветвей прозрачно-белыми струйками посыпался снег. Нина Георгиевна заметалась, не зная, куда же бежать, где искать Наташу, и тут увидела ее. Она стояла у дерева, обхватив его и опустив голову. Нина Георгиевна бросилась к ней, увязая в рыхлом, еще не успевшем слежаться снегу:

— Наташа, Наташенька!

Она обняла ее и от радости, от смущения за свой испуг заплакала. Наташа подняла голову. Лицо ее было растерянно-виноватым, а в глазах появилось новое, совершенно незнакомое и настораживающее Нину Георгиевну выражение.

— Не плачь, Нина, — попросила Наташа. — Я виновата, что ушла, не предупредив тебя. Мне послышалось, нет, я услышала очень отчетливо голос Антона. Он что-то мне говорил, но я не могла разобрать. Вот я и пошла поближе к нему.

Она опять опустила голову. Нина Георгиевна погладила ее по плечу:

— Ты устала, очень устала, Наташа. Я знаю…

Наташа еще теснее прижалась к Нине Георгиевне и едва слышно проговорила:

— Я очень боюсь, Нина, боюсь за себя. Ночью, когда я сплю, мне слышится голос Антона. Я знаю, что это мне только слышится, а я встаю и иду. И верю, что вот-вот сейчас, быть может через несколько шагов, может, вот за тем деревом или за сугробом я увижу Антона. Я помогу ему, потому что он болен. Он не может идти и зовет меня, зовет… Он знает, что только я смогу ему помочь.

Наташа снова заплакала. Нина Георгиевна была в смятении. Она поняла, что Наташа заболела и заболела тяжело, быть может безнадежно, а она ничем не могла помочь ей. Едва они дошли до шалаша, как появился Ульвургын с двумя белыми куропатками. Обычно бесстрастное лицо каюра сейчас светилось радостью и гордостью.

— Смотри! Ульвургын хорошо стрелял.

Нина Георгиевна погладила белое оперение птиц.

Запылал костер, и скоро измученные голодом путники, обжигаясь, ели вареное мясо.

После еды Наташа сразу же крепко заснула. Ульвургын постоял у шалаша, прислушиваясь к ровному дыханию Моховой, покачал головой. Нина Георгиевна следила за каюром, и ей становилось не по себе. Неужели и он заметил странное поведение Наташи? Нина Георгиевна не сводила глаз с низенького коренастого человека в потертой меховой одежде. Он повернулся к ней, сделал знак отойти чуть от шалаша. Она последовала за Ульвургыном с бьющимся сердцем. Он присел на нарты, вытащил большую выточенную из корня трубку и неторопливо набил ее табаком. Нина Георгиевна стояла, прижав к груди руки. Ульвургын сделал несколько затяжек, потом поднял на женщину грустные глаза:

— Плохо Наташа… Кале сидит, — он постучал себя по голове и повторил: — Плохо Наташа.

Он снова занялся трубкой, а Нина Георгиевна вся замерла. Слова, которые очень ровно, почти без всякого выражения произнес Ульвургын, подтвердили ее опасение. Наташа тяжело заболела. Нина Георгиевна знала, что, хотя никто и не поручал ей судьбу Наташи, она, только она ответственна за нее и если с Наташей что случится по ее вине, то она себе этого никогда не простит.

— Поедем! — требовательно сказала она Ульвургыну.

— Однако, поедем, — охотно откликнулся он и поднялся с нарты.

Еще четверо суток продолжался их мучительный путь. Нина Георгиевна не спускала глаз с Наташи. Мохова то впадала в глубокую задумчивость, из которой ее было трудно вывести, то становилась шумно оживленной и говорила, говорила об Антоне. Глаза ее все больше и больше теряли свое обычное выражение, и в них появлялось что-то детское, трогательно-наивное.

Нине Георгиевне хотелось крикнуть Ульвургыну, чтобы он быстрее гнал упряжки, но каюр и так не жалел собак.

Они ехали то гладкими снеговыми полянами, то их нарты качались на застругах, как лодки на мелких волнах, то мимо мелькали рощи и рощицы, а потом упряжки мягко съезжали на заснеженные речки, и Ульвургын, взмахивая остолом, без устали покрикивал:

— Хак! Хак! Хак!

Марково показалось в синеватых сумерках наступающего вечера. Над домиками, которые уже сливались с быстро густеющей темнотой и печально смотрели в нее тусклыми, слабыми огоньками, возвышалась чем-то похожая на надгробный памятник церковь.

— Марково! — обернулся Ульвургын, и в этом возгласе можно было услышать и радость, и облегчение, и надежду.

— Приехали! Приехали! Где же Антон? — кричала возбужденно Наташа. — Почему я его не вижу?

Она неожиданно соскочила с нарт, но не смогла устоять на ногах и упала лицом в снег. Нарты пронеслись мимо нее. Нина Георгиевна закричала каюру:

— Стой, Наташа осталась!

Упряжки же, чувствуя приближение отдыха, бежали быстрее обычного, и Ульвургыну стоило большого труда их остановить. Нина Георгиевна уже бежала к Наташе. Та не могла подняться и, ползая по снегу, хрипло звала Антона. Нина Георгиевна подхватила ее:

— Наташа! Наташенька! Ну зачем так? Пойдем. Ну, поднимайся.

Вместе с подоспевшим Ульвургыным она помогла Наташе дойти до нарт, усадила ее и крепко обняла:

— Сейчас, сейчас мы приедем и всех друзей увидим, все узнаем, — Нина Георгиевна боялась назвать имя Антона, чтобы не вызвать у Наташи нового приступа возбуждения. Мохова затихла и только шептала:

— Сейчас увижу, увижу…

Она дрожала, словно ее била лихорадка. Они миновали первый окраинный домишко, зарывшийся в снег, въехали в Марково. В тот же момент им наперерез бросились с обеих сторон люди, скрывавшиеся за постройками. Щелкнули затворы, раздались строгие голоса:

— Стой! Кто такие?!

Ульвургын хотел повернуть упряжку, чтобы унестись назад, в темноту, которая прикроет их, спасет, но его уже стащили сильные руки с нарты:

— Откуда, сволочь?!

— Не трогайте его! — закричала Нина Георгиевна. — Он ни в чем не виноват. Он вез нас!

— А ты что за куропатка? — к лицу Нины Георгиевны нагнулся человек, обдав ее табачным запахом. — Кто такие?

Наташа прижалась к Нине Георгиевне, как перепуганный зверек. Силы оставили ее.

— Мы из Ново-Мариинска, — устало сказала Нина Георгиевна, заметив на груди человека красный бант.

— Понятное дело, — кивнул допрашивавший и крикнул, не оборачиваясь:

— Анисим и Гаврила, проводите до Совета граждан. Да отпустите каюра. Это не черепахинцы.

Нина Георгиевна с облегчением вздохнула.

Ульвургын подвел упряжки прямо к двери Совета. Окна дома были освещены. Каюр удовлетворенно сказал:

— Тута… все есть, — и занялся собаками. Один из сопровождавших их людей сказал:

— Заходите в тепло.

Нина Георгиевна помогла Наташе встать с нарт и повела ее к двери. Наташа шла словно во сне — медленно, вытянув вперед руки; потом, с неожиданной силой оттолкнув от себя Нину Георгиевну, она бросилась вперед, рванула дверь и в клубах морозного пара вбежала в помещение с криком:

— Антон! Антон!

Нина Георгиевна рванулась за ней.

— Наташа! Наташа! Успокойся!

— Антон! Антон! — Наташа оказалась посередине комнаты.

— Что? Кто вы такие?! — раздались навстречу встревоженные изумленные голоса.

Куркутский и Дьячков, со дня на день ожидая возвращения Чекмарева с Антоном Моховым, почти все вечера проводили в Совете. Дел в Марково было много, и главное из них — охрана села от возможного нападения Черепахина. Правда, они сомневались, что после полученного отпора в Усть-Белой он решится напасть на Марково, но кто мог поручиться? Может быть, озлобление, вызванное неудачей, жажда мести и толкнут его на этот шаг? А может быть, американцы, прослышав о том, что Мартинсон под арестом, заставят Черепахина попытаться его освободить?

В этот вечер Куркутский и Дьячков обсуждали, как лучше и быстрее установить местонахождение Черепахина, чтобы следить за ним, предупреждать его нападения, а затем и уничтожить его. Дьячков убежденно говорил:

— Мы это сможем сделать только при помощи оленеводов и охотников. Может, попросить Рэнто?

Свет керосиновой лампы падал на их темные и озабоченные лица. Они сидели перед кружками чаю, над которыми вился ароматный парок. Большой, красной меди чайник уютно пел о чем-то тихую песенку. Куркутский, который после новостей, привезенных Оттыргиным, еще больше замкнулся в себе, отрицательно покачал головой;

— Нет. Он все-таки может быть заодно с Черепахиным. Богатый.

Они замолчали, отхлебнули горячего чая. Куркутский о чем-то напряженно думал, потом сказал:

— Надо разведчика послать.

— Кого?

Куркутский пожал плечами. О человеке, которому можно было доверить такое ответственное поручение, он еще не думал. Дьячков хотел что-то сказать, но в этот момент они услышали скрип снега под полозьями подъехавших к Совету нарт, голоса людей.

— Василий Михайлович! — воскликнул Дьячков, вскакивая из-за стола.

— Рано, — возразил Куркутский и на всякий случай потянулся за маузером, который лежал на столе. Дьячков в свою очередь выхватил из кармана браунинг. Они переглянулись. Хотя выстрелов заставы они не слышали, но черепахинцы могли въехать в Марково и мимо часовых.

В этот момент распахнулась дверь и в помещение вбежала с криком Наташа. Она не обратила внимания на оружие в руках мужчин. Его она просто не заметила. Наташа была вся во власти одного желания — скорее увидеть Антона. Она же все время слышит, как он ее зовет. Увидев Наташу, но не узнав ее и следом быстро вошедшую женщину в сопровождении двух марковцев из заставы, Куркутский положил маузер на стол, спросил, обращаясь сразу ко всем:

— Кто такие? Откуда?

— Где Антон?! — снова крикнула Наташа и, обводя горячим, уже почти безумным взглядом комнату, заметила дверь в соседнюю комнату и бросилась к ней. За дверью была темнота. Наташа крикнула в нее:

— Антон! Антон! Ну что ты прячешься от меня?

Она как-то сразу обессилела, опустилась на лавку и, прижавшись лицом к стене, заплакала.

— Кто вы такие? — повторил свой вопрос изумленный поведением Наташи Куркутский.

— Вы разве не узнаете нас, Михаил Петрович? — с обидой спросила Нина Георгиевна.

В комнате стало тихо. Только по-прежнему пел чайник да всхлипывала Наташа. С улицы доносился приглушенный голос Ульвургына, который покрикивал на собак.

— Вас? — Куркутский явно не узнавал женщин, но голоса их были как будто знакомы. Он заслонил от себя ладонью лампу и вскрикнул с изумлением:

— Нина Георгиевна? Вы?!

Он подбежал к Нине Георгиевне и остановился перед ней в растерянности. Он не знал, что сказать, что делать. Таким неожиданным было их появление.

— Неужели мы так изменились, что нас нельзя сразу узнать? — с горечью проговорила Нина Георгиевна и сбросила с головы малахай.

— Это от неожиданности, — Куркутский был в замешательстве. Молодых женщин действительно было трудно узнать. Обмороженные, почерневшие лица, щеки ввалились, глаза запали. — Мы никак вас здесь не ожидали.

— А где же? — горько спросила Нина Георгиевна и устало села к столу, на табуретку. — Может быть, в Ново-Мариинске?

— Вы оттуда? — Дьячков, молчавший до сих пор, был еще больше поражен. Две женщины, одна из которых беременна, другая явно не северянка и не отличается особым здоровьем, две эти хрупкие женщины совершили такой путь!

Нина Георгиевна только кивнула. Куркутский и Дьячков переглянулись. Вот сейчас они все точно узнают, что там, на посту, произошло. Куркутский не удержался:

— Что там случилось? Нет, нет, не говорите ничего. Сейчас вам отдыхать, отдыхать. Сейчас вам баню истопят.

— Где Антон? Антон? — напомнила о себе Наташа, и Куркутский успокоил ее.

— Он будет скоро, через три, может, пять дней. Он сейчас в отъезде.

Наташа уцепилась за Куркутского, широко раскрытыми глазами уставилась в его лицо. От ее взгляда учителю стало не по себе. Он торопливо успокоил ее:

— Да, да, Антон скоро будет. Он приедет вместе с Чекмаревым.

— Антон! — по лицу Наташи скользнула счастливая улыбка. Она отпустила Куркутского, прислонилась к стене и провела рукой по лицу. — Он скоро будет… Я его подожду… Ох, как спать хочется.

Куркутский сказал Дьячкову:

— Товарищей устроим в доме Микаэлы. Джоу переселим к Мартинсону.

Дьячков молча кивнул.

Чумаков возвращался в Ново-Мариинск в отличном расположении духа, прислушиваясь к бесконечной песне Череле.

Каюр, которого Чумаков всю дорогу поил спиртом, вдруг обернулся и крикнул весело и бесшабашно:

— Пост!.. Скоро пост! Приехали! Ты давай еще!

Череле засмеялся, намекая на выпивку. Он видел, что Чумаков доволен поездкой, да и собаки бежали хорошо. Череле снова запел. Он пел о том, что встретил в тундре друга Оттыргина и русского Антона, которые развернули над постом флаг краснее солнца. Череле рад, что эти люди живы, и он об этом расскажет на посту.

Череле с нетерпением ждал, когда они въедут в Ново-Мариинск. Он сразу же всех оповестит, что они с Чумаковым, с этим белобородым человеком, который так щедро угощает всю обратную дорогу спиртом, нашли Антона. Вот обрадуются в Ново-Мариинске. И Череле еще громче запел.

Беспокойство, которое пришло к Чумакову с возгласом каюра о приближении к посту, нарастало. Он воровато оглянулся. По-прежнему вокруг лежали голубые снега. Тишина и мороз. Ясное небо и еще более ясный горизонт. Чумаков откашлялся, нащупал под кухлянкой револьвер и крикнул:

— Эй, Череле!

Каюр пел и не слышал Чумакова.

— Череле!

Каюр оборвал песню, оглянулся, Чумаков махнул рукой:

— Сто-о-о-й!

Череле согласно кивнул, остановил свою упряжку, воткнул остол в снег и побежал навстречу второй упряжке. Череле широко и благодушно улыбался.

Чумаков, конечно, хочет его еще угостить спиртом. Чумаков остановил свою упряжку, и собаки легли на снег. Он встал около нарт и ждал, когда к нему подойдет каюр. Тот спешил, проваливаясь в глубокий снег.

— Нарты плохо идут, — объяснил Чумаков каюру, с трудом подбирая чукотские слова. — Что-то сломалось. Ремни ослабли.

— Це-це-це, — покачал головой Череле и, присев на корточки, стал внимательно осматривать места связок. Чумаков поднял револьвер и почти в упор выстрелил в затылок каюру. Череле качнулся, словно стараясь сохранить равновесие, и упал на спину.

Собаки при выстреле вскочили, залаяли, забеспокоились. Чумаков с револьвером подошел к передней упряжке. Он намеревался перестрелять собак каюра, а в Ново-Мариинске сказать, что Череле от него просто удрал. Собаки точно почувствовали намерение Чумакова. Они заметались, сбились в кучу, испуганно поджав хвосты, и несмело ворчали. Чумаков неожиданно улыбнулся, сказал им ласково:

— Ну, чего переполошились, серые? Не трону я вас. Мои будете. Вы же не станете болтать, что я был у большевика, а ваш хозяин это мог сделать. Теперь он всегда будет молчать.

Ровный, ласковый голос человека успокоил собак. Чумаков вернулся к упряжке, на которой он ехал, взглянул на труп Череле, сокрушенно покачал головой, вздохнул:

— Не огорчайся, бедняга. Я иначе не мог. Надеюсь, что у верхних людей тебе больше повезет.

Чумаков разгладил усы и бороду и удовлетворенно закончил:

— Да, тебя загубили большевики, которые бродят где-то совсем рядом с Ново-Мариинском. Меня они тоже чуть было не ухлопали.

Чумаков вновь достал револьвер и поискал на кухлянке место, где бы ее прострелить, чтобы это выглядело эффектнее и убедительнее. Оттянув кухлянку на груди, он приставил револьвер и нажал спусковой крючок. Выстрел прокатился над снегами, вновь всполошив собак. Едкий запах порохового дыма ударил в лицо Чумакову. Он с улыбкой осмотрел в кухлянке след пули и остался доволен:

— Убедительное свидетельство…

Чумаков привязал упряжку Череле к своей и, бросив взгляд на труп каюра, вокруг головы которого на белом снегу, расплылось кровавое пятно, погнал собак. Но Чумаков не особенно спешил. Он хотел въехать в Ново-Мариинск в сумерках. Тогда ему будет легче разыграть взволнованного человека, который чудом избежал гибели от пуль большевиков.

С возвращением Свенсона в Ново-Мариинск выяснилось, что положение Совета и офицеров из Американского легиона было гораздо более сложным, чем они думали. Олаф внимательно выслушал отчет Бирича. В доме Тренева, кроме американцев, находились Пчелинцев, Струков и хозяин квартиры. Бирич извинился перед Олафом, что не приглашает его к себе, так как очень сильно болен сын. Трифон все еще не мог оправиться от побоев шахтеров.

— Все ваши товары, к счастью, остались в сохранности, — говорил Бирич, поймав себя на том, что тон у него такой, словно он извиняется перед Свенсоном, словно он в чем-то перед ним виноват. Павел Георгиевич рассердился на себя за это, но ничего поделать не мог и виновато добавил: — За исключением мелочей…

— У меня есть точный список изъятых или по дешевке проданных большевиками товаров, — уточнил Лампе.

— Я не намерен терять ни одного цента! — сердито проворчал Свенсон.

— Цены на товары установлены временно такие, — поспешил сообщить Бирич, — чтобы в кратчайший срок были возмещены все убытки, которые нам нанесли ревкомовцы.

— Но как возместить те убытки, которые мы понесли в Марково и Усть-Белой? — раздраженно спросил Свенсон, поняв, что здесь, в Ново-Мариинске, плохо знают, что происходит за пределами поста. Он угрюмо стал рассказывать о том, что произошло в Марково и Усть-Белой, показал письмо Мартинсона, которое ему передал Черепахин.

Рули строго посмотрел на Стайна, и тот невольно съежился, а Свенсон продолжал:

— Весь уезд фактически в руках большевиков. Туземцы не желают платить налогов, и по тундре идет весть, что большевики торгуют щедрее, чем мы. Конечно, они торгуют нашими товарами. И мы ничего не можем поделать.

— Но законная власть! Отряд в Усть-Белой! — воскликнул Стайн. — Господин Малков…

— Он расстрелян большевиками. Отряд, который вы создали, разбежался, — безжалостно бросил Свенсон. — Везде верх берут большевики. Я пробирался сюда обходными путями.

Рули был взбешен. Стайн же уверял его, что в уезде все спокойно и его отряды охраны общественного порядка держат контроль. А все оказалось ложью, дымом, который разнес первый же ветерок. Лампе засопел, что было признаком волнения. Бирич и Пчелинцев переглянулись. Кажется, они зря положились на американцев. Если Куркутскому, Чекмареву и их сообщникам удастся повести за собой голытьбу, то Ново-Мариинск будет сразу же ими захвачен, и коммерсантам, сторонникам нового Совета, ничего другого не останется, как бежать, бросив все. На узкой кромке берега не удержишься, да и угольщики к большевикам присоединятся, как в декабре, когда Мандриков вышвырнул колчаковцев.

При мысли о шахтерах, об избитом ими Трифоне Бирича охватила неуемная ярость, и ему, пожалуй впервые, изменила выдержка. Он, сжав зубы, прорычал:

— Прежде всего надо уничтожить шахтеров. Всех!

— Всех не уничтожишь, — хмуро откликнулся Струков. Он не без основания опасался, что если сейчас тут решат начать репрессии против большевиков и им сочувствующих, то это придется делать ему. А он совершенно потерял вкус к таким делам, да и времени у него нет. Струков, как и другие, лихорадочно приобретал меха. Это был его капитал, с которым он готовился перебраться в Америку при первых же признаках опасности.

Слова Струкова не понравились Рули, и он, крепко сжав трубку в своей смуглой сильной руке, взмахнул ею:

— В зверинцах у ядовитых змей вырывают зубы. Здесь тоже зверинец. Вам надо вырвать большевистские зубы!

Это прозвучало как приказ. На мгновение Струкову даже показалось, что он слышит голос Фондерата.

— Совершенно верно, — выступил из темноты Тренев. Вот когда он может показать, что он явно необходим всем здесь сидящим. — Я думаю, господа, что мы должны все производить на законном основании…

Все ожидающе смотрели на Тренева, а он, оказавшись возле Бирича, пригладил ладонью жирные волосы и прокашлялся. Бирич нетерпеливо потребовал:

— Яснее, Иван Демьянович.

— Мы, конечно, должны избавиться от большевиков и тайных их сообщников. Но надо, чтобы это было законно. Иначе в народе слух нехороший для нас пойдет. Он уже идет.

— Какой же? — Рули подозрительно уставился на Тренева, но это не смутило того. Тренев был уверен в своей правоте.

— Без народа, мол, и ревкомовцев порешили, и Совет избрали. Нехороший слух. Да вот и сына ихнего не просто по пьянке избили, — Тренев качнул головой в сторону Бирича. — А досаду свою вымещают. Так ведь недолго и до возмущения голытьбы. Она может, как волна, раз ударить, и одни щепки останутся от нас. Ничего и не поделаешь. Поэтому надо принять особые, выгодные для нас законы. Любой закон — это закон, а не произвол.

«Прав, тысячу раз прав Тренев, — думал Бирич. — Тогда и расправиться будет легче с мерзавцами».

Рули в предложении Тренева увидел большее. Общенародное признание Совета в Ново-Мариинске автоматически распространяет его власть на весь уезд, и тогда он, Рули, наведет там порядок, который не смог установить этот болтун Стайн. Рули сейчас был рад любой возможности, чтобы быстрее совершить на этой земле то, в чем он уже уверил Томаса и Росса. Там, в Номе, думают, что уезд очищен от большевиков. Рули кивнул Треневу:

— У вас деловая американская хватка, мистер Тренев.

Тренев благодарно улыбнулся и хотел что-то добавить, но пришлось уступить Биричу. Старый коммерсант говорил:

— В воскресенье будет базарный день. Съедется много охотников и оленеводов, да и все новомариинцы окажутся на месте. Вот и соберем всех…

— …чтобы обнародовать чрезвычайные законы! — приказал Рули Биричу. Затем американец повернулся к Струкову. — А вы готовьтесь произвести небольшую хирургическую операцию.

— Надо немедленно послать в Марково и Усть-Белую отряд и расстрелять большевиков! — требовательно сказал Свенсон. Он сидел у стола, положив на него руку, сжатую в кулак. Лампа освещала половину его крупного обветренного лица. — Вернуть товары законным владельцам и востребовать с туземцев долги до последнего цента!

— Прежде всего надо расстрелять Куркутского и Чекмарева, — начал перечислять Бирич.

— Клещина надо к стенке! Клещина! — крикнул Пчелинцев. — Он тут за нами следит и все сообщает в Марково!

— Дался тебе этот Клещин, — с досадой оборвал его Бирич. — Ревкомовцы этого неграмотного, тупого мужика умышленно затащили к себе. Свое он получил. Рука перебита. Какой от него вред? Убить его — только ненужные разговоры вызвать. Расстреливать тоже надо умеючи.

— Мартинсон пишет о каком-то… — Свенсон пододвинул к себе письмо, которое лежало на столе, заглянул в него и с трудом прочитал по складам: — Ка-мор-ном и Дьячкове. Черт возьми! Дикие, варварские фамилии. Язык вывернешь.

— Составляйте списки! — громко предложил Струков и поднялся со стула. Лицо его стало жестким. — Я готов выполнить любой приказ!

— Вы мне нравитесь, мистер Струкофф, — сказал Рули. — У вас решительность нашего ковбоя.

Шум подъехавшей к дому упряжки прервал разговор. Дверь распахнулась, и в крутых клубах морозного пара вошел Чумаков, с винчестером в руках, весь осыпанный снежной пылью.

Он хрипло и глухо поздоровался и приставил к стенке винчестер.

— Вы откуда? — первым спросил Бирич, заподозрив неладное.

— Из лап большевиков, — Чумаков устало опустился на скамейку у стены, словно не заметив, какое впечатление произвели его слова.

— Откуда? — переспросил Пчелинцев и наклонился в сторону Чумакова. — Я не ослышался?

— Нет, не ослышались, — мотнул головой Чумаков и, срывая с бороды ледяные сосульки, добавил: — Как и я не ослышался! Вот, смотрите!

Он оттянул кухлянку на груди и просунул палец в дыру от пули. Тренев спросил:

— Что это?

— След от большевистской пули! — Чумаков говорил сердито, точно упрекал слушавших его людей.

— Где это случилось? — спросил Бирич.

— Когда? — добавил Струков.

— Почему вы уверены, что это большевики? — Рули умело владел своим лицом, но глаза все же выдавали его волнение.

Вопросы сыпались на Чумакова со всех сторон.

— Да отвечайте, же, черт побери! — не выдержал Струков.

— Я возвращался с реки Танюрер, где выменял немного пушнины. А сегодня в полдень меня обстреляли. Каюр Череле убит. Я едва унес ноги. Потерял тюк рухляди.

Чумаков разразился бранью. Никто не усомнился в правдивости его слов.

— Почему все же вы убеждены, что вас обстреляли большевики? — настаивал Рули.

— Мой каюр сказал мне. Ему охотники из стойбища по секрету сообщили. Большевики бродят у Ново-Мариинска. Мстят за ревком, — Чумаков говорил отрывисто, с досадой. — Я отстреливался. Собаки, спасибо, вынесли!

«Выходит, что большевики нас предупредили», — подумал Бирич и спросил Рули:

— Что будем Делать?

— Сюда бандиты не решатся сунуться, — убежденно ответил американец. — Будем действовать так, как только что наметили. Господин Струкофф, выставьте охрану на радиостанций, у складов. Всем держать оружие наготове. В случае тревоги собираться здесь!

Рули отдавал приказы привычным тоном командира. Струков оделся и вышел в морозную ночь. Он направился к тюрьме, при которой жили приехавшие с ним из Владивостока милиционеры. Они вновь были под его командой.

Все чувствовали себя беспокойно. Пчелинцев нервозно передергивал плечами. Бирич постукивал пальцами по столу. Олаф неторопливо свернул письмо Мартинсона и спрятал его в карман. Чумаков поднялся с лавки:

— Пойду отдыхать!

Слова его разогнали тишину, которая придавила людей, и все оживленно, излишне громко заговорили. Рули пригласил:

— Прошу всех ко мне на ужин!

Бирич нахмурился и покачал головой.

— Благодарю, но у меня сын болен. К тому же мы тут еще немного задержимся. Надо подготовиться к собранию. Прошу вас, — Бирич остановил взглядом Чумакова, который уже взялся за винчестер, — ненадолго остаться.

— Хорошо, — покорно согласился Чумаков.

Рули вышел из дома Тренева в сопровождении Свенсона, Стайна и Лампе. Они шли по ночному Ново-Мариинску. Было тихо. Скрипел снег под ногами людей, и казалось, что этот острый, пронзительный звук достигает ярких звезд, которые щедрой рукой были рассыпаны по черному небу. Олаф оглянулся на тускло освещенные окна дома Тренева, удивился:

— Старый Бирич отказался от ужина. Этого еще не бывало!

— Он не хочет встречаться с Элен, которую выгнал из дома. Она сейчас живет отдельно, — охотно пояснил Стайн.

«О-о! — удивился про себя Свенсон. — Здесь произошли большие события. С кем же живет сейчас красавица Элен?»

В нем шевельнулась ревность. Он уловил, что Стайн что-то не досказал. Сколько он, Олаф, ни добивался любви Елены, все было безуспешно. Одни обещания. Неужели же кому-то повезло больше? Лампе, который сопел за спиной хозяина, торопливо попрощался:

— Гуд бай!

— Вы разве не с нами? — спросил Рули.

— Что-то голова болит, — неуклюже соврал Лампе, и, прежде чем его успели остановить, он торопливо зашагал в сторону. Лампе знал о чувстве своего хозяина к Елене Дмитриевне и не хотел присутствовать в тот момент, когда Олаф поймет, что Рули занял довольно прочно то место, на которое он рассчитывал…

Елена Дмитриевна, ожидая гостей к ужину, очень волновалась. Рули сообщил ей, что приехал Свенсон и будет у них ужинать. Предстоящая встреча с Олафом и радовала и пугала ее. Женщина в сотый раз представляла себе, как войдет в дом Свенсон, как она заглянет в его глаза. Что она ему скажет? «Зачем, зачем я связалась с Рули?» — укоряла она себя. Елена Дмитриевна уже поняла, что для Рули она только очередное приключение. Тогда как Олаф не раз серьезно намекал, что увезет ее в Америку, обеспечит ее будущее. Теперь, после разрыва с Биричами, это стало главным в ее жизни. Как же вернуть прежнее расположение Свенсона?

Едва гости вошли, Елена Дмитриевна радостно улыбнулась, протянула руку Свенсону:

— Наконец-то я вижу вас. Мы тут все опасались, как бы большевики вас не схватили!

Елена Дмитриевна прислушалась к своему голосу и с удовлетворением отметила, что он звучит уверенно, звонко и держится она так, как надо.

— Прошу к столу! К столу! — Елена Дмитриевна, сразу забыв о присутствии Рули, взяла Олафа под руку и повела к столу. — Я приготовила ваши любимые кетовые брюшки. Видите, тут помнят даже ваши вкусы, — она засмеялась и кокетливо посмотрела на Свенсона. Олаф был растроган такой встречей и попытался ответить комплиментом:

— А вы все хорошеете, Элен, словно влюблены.

В комнате наступила неловкая пауза, но Елена Дмитриевна быстро ее замяла:

— Я всегда влюблена. Ха-ха-ха!

Смех ее прозвучал нервно. Елена Дмитриевна старательно избегала встречаться взглядом с Рули и говорила, говорила без умолку, задавала вопросы Олафу и, не дожидаясь ответа, звала Груню, приказывала вносить новые блюда. «Кажется, я теряю любовницу», — подумал Рули, но не ощутил особой горечи. Острота близости с Еленой Дмитриевной у него прошла. Надолго себя связывать с одной женщиной было не в его правилах. «Все равно пришлось бы расстаться с Элен, — рассуждал он. — Так пусть это произойдет сейчас. Удобный момент… если, конечно, Олаф захочет ее взять».

Свенсон только сейчас стал догадываться, что Елена Дмитриевна не просто ушла от Биричей, а живет в этом уютном домике, где всего вдосталь, пользуясь, конечно, чьей-то материальной помощью. Свенсон незаметно оглядел Рули и Стайна. Кто же из них? Рули! Олаф безошибочно определил покровителя Елены Дмитриевны по тому, как Адольф держался, как к нему обращалась Элен. Олаф сдержался, чтобы не бросить в лицо женщины какое-нибудь оскорбительное ругательство, не отшвырнуть стул и уйти, убежать из этого дома, вырваться из этой теплоты, не видеть обильного стола, красивого лица Элен, ее зовущих, обещающих многое зеленых глаз. Олаф был оскорблен. Его предпочли этому маленькому смуглому метису! Почему? Неужели он хуже Рули? Олаф так возненавидел Елену Дмитриевну, что его руки до боли сжали вилку и нож, которые он держал. Вот с такой силой он сжал бы и эту открытую стройную шею, красивую шею Элен.

Стайн видел, как изменился в лице Свенсон и поднял свою рюмку. Он был уже немного пьян и поэтому сказал с излишней вольностью и многозначительностью:

— За все ваши успехи, Олаф, прошлые, настоящие и будущие!

— Присоединяюсь! — Рули выбрал для себя ром. Елена Дмитриевна воскликнула, пытаясь скрыть свое беспокойство:

— У мистера Олафа иначе и не может быть!

Мужчины внимательно посмотрели на нее. Что значат эти слова? Каждый расценил их по-своему: Стайн принял за искренние, Свенсон — как скрытую насмешку над его попытками добиться ее взаимности, Рули — как первый пробный шаг предложить себя Олафу, Рудольф не обиделся на Елену Дмитриевну. Каждый поступает так, как ему выгодно, и нельзя никого осуждать за это, тем более женщину.

— Вы, оказывается, бываете добры, — сухо съязвил Свенсон, явно намекая на отношения Рули и Елены Дмитриевны.

— Для вас я всегда добра, — вспыхнула женщина, поняв Олафа. Их пикировка была прервана стуком в дверь. Блэк, с лаем бросился к выходу, зарычал. В руках Рули и Стайна появились пистолеты. Они быстро вышли из-за стола и стали по бокам двери. Елена Дмитриевна прикрикнула на Блэка, и собака вернулась на место. Свенсон, как и Елена Дмитриевна, остался на своем месте. Стайн сказал Груне:

— Проси!

Поздним посетителем оказался Учватов. Он вошел в кухню — розоволицый, часто мигающий от яркого света ламп. Его глазки быстро осмотрели всех, все приметили, запомнили.

— Молния из Нома, — понизив для чего-то голос, сказал Учватов, протягивая Рули свернутый листок бумаги. — Очень важно!

Рули почти выхватил радиотелеграмму из пальцев Учватова, торопливо ее развернул, пробежал взглядом. Что такое? Не может быть! Как же это так? В первое мгновение Рули растерялся, что с ним бывало очень редко. Стайн видел, что телеграмма произвела на Рули сильное впечатление и отнюдь не радостное, но Рудольф уже овладел собой. Он сказал, обращаясь сразу ко всем:

— Наши войска заканчивают эвакуацию из Владивостока. Томас хочет со мной говорить по радиотелеграфу.

— Вы уходите? — Елена Дмитриевна спросила больше для приличия. Она была довольна, что Рули уходит. Это удобный, момент переговорить с Олафом.

— Боюсь, что до самого утра мы с Сэмом будем заняты, — Рули шагнул к вешалке.

— Как жаль, — протянула Елена Дмитриевна, но даже, не поднялась с места. Она с трудом сдерживалась, чтобы не выдать радости. Она останется наедине с Олафом!

Офицеры и Учватов ушли. Груня обратилась к Елене Дмитриевне:

— Я побегу домой. Павел Георгиевич просил быть дома.

— Иди, Груня, иди, — торопливо согласилась, Елена Дмитриевна, которая позвала Груню помочь ей приготовить ужин. — Спасибо тебе, Груня!

Она закрыла за прислугой дверь и медленно вернулась в комнату. Елене Дмитриевне казалось, что стук ее сердца слышит Олаф. Он сидел, чуть опустив голову и смотрел в тарелку. Елена Дмитриевна остановилась около него. Ее била нервная дрожь. Быть может, впервые она не знала, как ей сейчас лучше поступить. Она сверху смотрела на крупную голову Олафа, на его волнистые волосы, в которых кое-где пробивалась седина. О чем сейчас думает Олаф? О ней? Или о том, что только что сообщили Рули? Рука Елены Дмитриевны потянулась к волосам Олафа. Ей хотелось погладить их, но она не решилась. Молчаливость и неподвижность Свенсона смущали ее. Она обошла стол, села на свое место и, наполнив свой бокал, протянула его Олафу:

— Выпьемте с вами за счастье, Олаф!

Он поднял голову, пристально, немного сузив глаза, посмотрел на Елену Дмитриевну и усмехнулся, но усмешка у него получилась невеселая, даже грустная. Он спросил:

— За какое же счастье? И чье счастье?

— За наше с вами, — Елена Дмитриевна смотрела прямо в глаза Олафу.

— А вы разве не были счастливы без меня с… — Олаф помедлил и все же решился, — Рули…

— Это была необходимость, — сердито, с вызовом сказала Елена Дмитриевна, не отводя своего взгляда. — Я же осталась одна и без ничего. Как же мне было жить? Может быть, надо было пойти в помощницы к Толстой Катьке?

— Простите меня, — Олаф взял свою рюмку. — Я об этом не подумал.

— Я не могла больше находиться у Биричей, а вы были далеко, — голос Елены Дмитриевны задрожал. — Неужели вы, Олаф, больше не любите меня?

У нее показались слезы. Олаф опустил рюмку на стол, схватил руку женщины:

— Вы моя, Элен, моя. И я люблю вас! Я вас увезу в Штаты…

Свенсон обошел вокруг стола, остановился возле Елены Дмитриевны, любуясь ею, и вдруг поднял ее на руки, понес… Она закрыла глаза, поняв, что победила.

Почти три года не был Каморный в Ново-Мариинске, и его появление не привлекло ничьего внимания. Давиду бросилось в глаза многолюдие и оживление, царившие на посту. Проносились мимо собачьи и оленьи упряжки, у раскрытых складов-лавок толпились покупатели. Каморный вспомнил, что сегодня воскресенье, которое приходилось на традиционный предвесенний базар.

Каморный остановил упряжку около склада, в котором торговал Лампе. Держась в стороне, Давид прислушивался к торгу. Его поразили цены на товары. Они были непомерно высоки. Охотник-чукча спросил плитку чаю. Лампе выложил ее на прилавок и по-чукотски сказал:

— Две шкурки песца.

— Ка кумэ! — удивленно воскликнул охотник. — Раньше одну шкурку брал.

— Ревком виноват, — ответил Лампе. — Слышал о ревкоме?

Чукча закивал. Лампе хотел убрать плитку чаю с прилавка, но охотник задержал ее:

— Бери две шкурки.

Он достал из мешка, который держал в руках, две шкурки песца и передал их Лампе. Американец придирчиво их осмотрел, долго дул на них и одну шкурку вернул назад:

— Эта не годится. Давай другую.

Охотник покорно обменил шкурку. Каморный вернулся к своей нарте и, кипя негодованием, направил упряжку к зданию правления. Над ним лениво развевался царский трехцветный флаг. Здание выглядело унылым, заброшенным. В полуоткрытую дверь нанесло снега. Выбитые окна щерились осколками стекол.

«Конец Советской власти, — подумал Каморный и так сжал зубы, что заныли скулы. — Нет, врешь. Советскую власть не расстреляешь». Нагнув голову, он из-под бровей хмуро смотрел по сторонам. Ему хотелось встретить кого-нибудь из знакомых, но в то же время он опасался ненужных встреч. На всякий случай Чекмарев снабдил Каморного фиктивным документом. По нему, выходило, что Каморный сейчас работает приказчиком у анюйского купца Феофана, приехавшего из Якутска. А на пост Каморный явился для того, чтобы поразведать цены на пушнину. Для убедительности у него на нартах был тюк с образцами меха.

И все-таки это было бы слабой защитой, если бы хозяевам поста стало известно, что он товарищ председателя Марковского Совета. Давид проверил, на месте ли браунинг, взглянул на лежащий на нарте винчестер. В случае чего он недешево продаст свою жизнь. При этой мысли Давид почувствовал себя увереннее и погнал упряжку к кабаку Толстой Катьки. «Там все и узнаю, — думал он. — За стаканом водки многое болтают». Но до кабака Давид не доехал. По дороге, у моста через Казачку, он увидел высокого и широкоплечего гиганта с черной бородой, одетого в рваный полушубок и шапку. Тот стоял прислонившись к перильцам и пересчитывал на ладони мелкие монеты.

Каморный придержал упряжку. Что-то в этом человеке показалось ему знакомым. Он присмотрелся и широко, обрадованно улыбнулся.

— Опохмелиться не на что? — весело окликнул Давид ушедшего в свое занятие гиганта. — Может, добавить?

Тот, не поднимая головы, ответил грубой бранью. Каморный оглянулся. Никого поблизости не было.

— Зря лаешься, Гаврилович, на старого приятеля.

Гигант поднял голову и уставился на Каморного сердитым, подозрительным взглядом.

— Давидка! — закричал вдруг гигант и, раскинув руки, бросился к Каморному. Из его широкой ладони веером вылетели монеты и, сверкнув на солнце, исчезли в снегу. Но бородач не обратил на это внимания. Он обхватил Каморного за плечи и, сжав, приподнял его. Давид забарахтался в его объятиях, как ребенок. А гигант все повторял: — Давидка, Давидка…

Наконец Каморный освободился и, потирая плечи, усмехнулся:

— Силен по-прежнему, Илья Муромец.

— Да есть еще силенка! — простодушно согласился бородач и поинтересовался: — Откуда ты, Давидка, выскочил? Я уж думал-гадал, не лежишь ли ты в… — он потопал ногой, обутой в рваные торбаса, по снегу. — А ты живой!

— Живой, — кивнул Каморный и добавил: — На Анюе у торговца служу.

— Ну а я по-прежнему в земле-руде, как крот, скребусь. Нынче не золотишко ищу, как мы с тобой когда-то, а уголек рубаю.

— Доходно, — усмехнулся Давид. — Видел, как ты свои богатства подсчитывал.

Гигант выругался и, оглянувшись, зашептал:

— Только жить-то по-человечески стали, как опять, подлюги, нашего брата в бараний рог согнули. Купцы, американцы, да и кое-кто из голытьбы за стакан хмельного перебили ревком и сорвали красный флаг. Теперь вон цветная тряпка болтается, — Гаврилович посмотрел в сторону здания правления уезда и снова выругался: — Эх, не написано на нашем роду счастья откушать. Только приноровились к нему и… Пошли в кабак, к Толстой Катьке.

— Купи-ка лучше у нее бутылочку, а то и две, и где-нибудь так посидим, — предложил Каморный, протягивая Гавриловичу деньги. — В кабак не хочу. Поговорить с тобой надо.

— И этак можно, — Гаврилович почесал бороду, потом хлопнул Каморного по плечу. — Айда за мной!

Он привел Давида на окраину поста к маленькому домику и, без стука раскрыв дверь, широко шагнул через порог:

— Принимай гостя, хозяюшка.

— Милости просим, милости просим, — ответил испуганный женский голос.

Каморный следом за Гавриловичем вошел в низенькую кухоньку, а оттуда — в небольшую комнату.

Дверей между комнатой и кухней не было. Маленькая сухонькая женщина, стиснув руки, настороженно смотрела на незнакомца. Гигант ее успокоил:

— Не пугайся, Петровна. Свой это человек.

— Да я что, я так, — женщина опасливо посмотрела через плечо Каморного, не идет ли кто еще за ним.

— Пусть у тебя тут обогреется, а я сейчас мигом сбегаю, — бородач вышел с хозяйкой в коридор, они о чем-то там пошептались. «Не влопаться бы в беду», — беспокойно подумал Каморный. Он прислушался, но о чем говорят в коридоре, не мог разобрать. Гаврилович ушел, а хозяйка вернулась в кухню.

— Раздевайтесь, гостюшка. Садитесь ближе к печурке. Я сейчас рыбки сварю, грибочков достану. Гаврилович любит грибочки.

Когда-то миловидное лицо женщины было сплошь в морщинах. Волосы выбивались из-под платка седыми редкими прядями. Женщина была очень худой. Все в ней говорило о нелегкой жизни, лишь большие черные глаза были красивы, но их портило выражение притаившегося в них постоянного страха. Каморному захотелось курить. Он полез в карман за кисетом, и под ним громко скрипнула табуретка. Женщина вздрогнула, выронила нож, которым резала рыбу. Лицо ее стало серым от испуга. Она резко обернулась к двери, точно кого-то ожидая. Каморному стало не по себе. Он осторожно встал с табуретки, чтобы она вновь не скрипнула, и мягко спросил, пытаясь как-то успокоить женщину:

— Вы давно здесь живете?

— Давно, — женщина тыльной стороной руки провела по лбу, покрывшемуся испариной, и снова взялась за нож. Голос хозяйки потряс Каморного. Столько в нем было горя и безысходной покорности судьбе. Каморный закурил. Он стоял у низенького окна и, пригнувшись, смотрел на протоптанную в снегу тропинку, убегавшую от домика к центру Ново-Мариинска. Хозяйка снова заговорила:

— Давно живем, давно. Нет жизни. Маята. Горе одно… Так жить человеку нельзя…

Каморный нервно докуривал папироску. Чем больше проходило времени, тем сильнее его охватывало беспокойство. Гаврилович что-то задерживался. Почему? Каморный терялся в догадках. Он верил в честность бородача. Но одна предательская мысль все время возвращалась к Давиду — не побежал ли Гаврилович к новым, а вернее, старым хозяевам Ново-Мариинска? Не захотел ли он выслужиться, заработать на водку? «Три года не виделись, — размышлял Каморный, продолжая тянуть окурок, который уже обжигал пальцы. — Может, изменился человек? Да не должно быть. Гаврилович свой, от рабочей косточки. Бежал с Урала за то, что уряднику морду набил в Нижнем Тагиле. Там землекопом, а потом кузнецом на заводе работал. Так, кажется, рассказывал». Каморный вспомнил его фамилию — Баляев. И имя — Иван. Гаврилович — было его отчество. Но вот ведь даже жена Баляева зовет его по отчеству, словно у того нет имени. Так все к этому привыкли.

Наконец Каморный увидел на тропинке Баляева. Он спешил к домику, держа в каждой руке по большой темной бутылке. Каморному стало стыдно за свои подозрения.

Он сказал хозяйке с облегчением:

— Спешит наш Гаврилович!

— Сердечный он человек, — вздохнула Петровна. — Один только он и не боится к нам заглядывать. Последним грошем пополам делится.

Камерного удивили слова хозяйки. Он понял, что хозяйка — не жена Баляева, но он не успел ее расспросить, почему-же другие опасаются в ее домик заходить. Появился Баляев. Дышал он глубоко, шумно, а бугристое, полузаросшее лицо было красным и гневным. Он со стуком поставил на стол бутылки, сказал гулко:

— Гады кровавые! Велят всем у дома Тренева собраться.

— Кто велит? — не понял Давид.

— Да Совет наш, что под царским флагом действует! — Баляев откупорил одну из бутылок, поискал глазами кружку, но, не найдя ее, взял ковш, висевший на ведре, налил в него водки, протянул Каморному. — Глотни чуток! Потом уж сядем, сейчас бежать надо. Послушаем, что там господа коммерсанты петь будут!

— Я воздержусь сейчас, — отвел от себя ковш Каморный.

— Ну а я приложусь, охлажу душу. Очень в ней кипит, — Баляев опорожнил ковш, взял из-под ножа хозяйки кусок соленой рыбы, шумно понюхал его, закусил. — Пошли!

На пороге Баляев обернулся к хозяйке:

— Твой пусть хоронится, пока я не скажу. Что-то не по сердцу мне собрание нынче.

— Ох, господи, боже мой, — вздохнула женщина и, кажется, заплакала. Баляев захлопнул дверь, поторопил:

— Айда… аллюром… Мне очень даже интересно послушать, что там гады петь будут.

— Что у вас здесь происходит? — слукавил Каморный, стараясь вызвать Баляева на разговор. — До нас дошли слухи, что тут у вас Советская власть была…

— Была да сплыла, — угрюмо отозвался Баляев. — Проспали мы Советскую власть. Свою, настоящую. Теперь вот локти хотим кусать, да шея коротка, не дотянешься.

— Расскажи толком, — попросил Каморный.

— А тебе какой интерес? — хмуро посмотрел Баляев на спутника из-под своих лохматых бровей и с пренебрежением и насмешкой добавил: — Ты же от нас откололся! В лакеи к купчишке подался! Выгодно, поди, чукчей темных обманывать? Не ожидал я от тебя, Давидка, такого крену.

— Не лайся, — миролюбиво сказал Каморный. — Кто я в самом деле, потом узнаешь, а ты мне сейчас все выкладывай, что тут свершилось.

— Больно тут, — гигант ударил себя по груди, — когда все вспомнишь. Было дело так…

Точно и немногословно Баляев рассказал Каморному обо всем, что произошло в Ново-Мариинске. Так мог говорить лишь человек, много и часто думавший об этом. Нового Каморный узнал мало. Больше всего его заинтересовал уцелевший член ревкома. Он спросил:

— Как его фамилия? Где же он живет?

— Клещин. Иван Васильевич. А живет он в той халупе, где ты меня ожидал!

Каморный опешил и рассердился на Баляева. Так подвести его! Быть может, — за домом Клещина следят? И почему он уцелел, почему его не трогает контрреволюционный Совет, когда другие члены ревкома расстреляны? Может, это предатель? Давид не удержался и выложил все Баляеву. Тот снова сплюнул:

— Ни хрена ты не понимаешь, Давидка! Клещина бережет сам Бирич, а почему — я тебе потом растолкую. Тут не место.

Они подходили к дому Тренева, около которого собралась большая толпа. Тут были почти все жители Ново-Мариинска, охотники и оленеводы, приехавшие на пост обменять пушнину на товары и боеприпасы, большинство шахтеров. Толпа гудела. Серый день лил унылый свет на сбившихся людей. Они топтались на снегу, переговаривались, ругались, недовольные тем, что была прервана торговля и гульба. По приказу Совета склады и кабаки на время собрания были закрыты. Каморный шел следом за Баляевым, который легко прокладывал себе дорогу в гуще людей, отводя их могучей рукой. Гаврилович пробирался к шахтерам. Они стояли все вместе, хмурые и молчаливые. Баляев и Каморный оказались около них. Шахтеры угрюмо-вопросительно посмотрели на Давида. Баляев жестом успокоил их, показав, что Каморный свой.

Каморный заметил, что по толпе прошло движение, и шум стих. На крыльце дома Тренева появилось несколько человек. Каморный узнал Бирича и Тренева, который держался позади всех. Рядом с Биричем стояли Рыбин и Чумаков, но они не были Каморному знакомы. Баляев проворчал:

— Явление Христа народу!

Толпа настороженно смотрела на стоявших на крыльце людей. Молчание затягивалось. Бирич сердито шепнул Рыбину.

— Начинайте!

Рыбин нервничал. Больших усилий стоило ему сдерживать дрожь, которая так и подламывала колени. Рыбин вгляделся в отчужденные лица людей, стоявших у самого крыльца, и на него повеяло холодом. Он поспешно отвел глаза и, глядя поверх толпы, срывающимся голосом заговорил:

— Граждане, товарищи! — эти слова одиноко пролетели над толпой и замерли где-то вдали. Люди их не приняли. Толпа как будто оделась в невидимую броню. Рыбин смутился, беспомощно оглянулся на Бирича. Худое лицо председателя Совета подергивалось нервным тиком. Черные глаза умоляюще смотрели на коммерсанта. Бирич грозно нахмурился, и Рыбин торопливо, почти с отчаянием произнес:

— Граждане! Товарищи!

— Слышали уже, что мы граждане и товарищи! — крикнул кто-то в толпе. — Зачем позвали?

Рыбин замялся. У него не хватило решимости сказать самое главное. Павел Георгиевич зло шепнул за его спиной:

— Не будьте тряпкой! Если провалите, то…

Рыбин, напрягая голос, выдавил:

— Совет пригласил вас сюда для того, чтобы узаконить все свои действия…

Рыбин, торопясь, в панике сократил свою речь, которая так тщательно была приготовлена Биричем, Треневым и Чумаковым. Даже Пчелинцев внес свои поправки. Рыбина накануне вызвал Бирич и заставил наизусть вызубрить текст. Перед выходом на крыльцо Павел Георгиевич проверил Рыбина. Все было в порядке. А сейчас Рыбин скомкал всю речь и бьет прямо в лоб:

— До сих пор не оформлено товарищами и гражданами Анадыря единогласное решение об уничтожении бандитов, возглавляемых Мандриковым!

В толпе зашумели сердито, неодобрительно. Кто-то выкрикнул:

— Чего же вам от нас надо?

Толпа притихла, ожидая ответа. Рыбин торопливо достал из кармана лист бумаги, дрожащими руками развернул его, и уставившись поверх толпы, увидел Струкова, который вел к месту собрания своих милиционеров. Они были вооружены винтовками. Приход их остался незамеченным. Все ждали, Что дальше сообщит Рыбин. Струков взмахом руки приказал милиционерам выстроиться в одну шеренгу и остановиться. Теперь толпа была как бы под охраной, а вернее, под арестом. Это придало Рыбину больше уверенности, и он сказал:

— Совет предлагает вам, граждане и товарищи, вот эту декларацию.

Рыбин поднес бумагу к глазам, почти закрыв ею лицо от собравшихся, и начал громко читать:

«Декларация трудящихся Анадырского уезда…»

С огромным напряжением слушали люди Рыбина, и с каждой новой фразой росло их удивление. В декларации было много такого, что сбивало людей с толку. Частная торговля объявлялась как чуждая новому укладу жизни, все жители уезда объединялись в трудовую социалистическую общину.

— «Всякий работник в общине, — читал Рыбин, — не за страх, а за совесть работает как равноправный товарищ для благосостояния общины, которая есть его благосостояние».

Люди непонимающе переглядывались. Чего это несет Рыбин? Ведь никакой общины нет, и каждый работает на себя. Кое-кто порывался перебить Рыбина, задать вопрос, но он читал и читал, огорошивая людей все новыми и новыми неожиданностями. Большое впечатление на собравшихся произвела та часть декларации, где говорилось о том, что Анадырскому Совету «симпатизируют чукчи, эксплуатируемые алчными торговцами-спекулянтами».

«Банда Мандрикова, прикрываясь именем Советской власти, вершила черные дела, — продолжал Рыбин. — И гнев народный смел ее, исполнил справедливый приговор. И это одобряют все труженики северного края. Этот приговор вызвал одобрение всех и в далеких стойбищах, и в близких селах, вызвал одобрение товарищей марковцев и…»

Каморный задохнулся. Он рванулся вперед, хотел крикнуть, что декларация сплошная ложь, но Баляев уже давно следил за Давидом. Он еще по дороге сюда, на собрание, когда рассказывал о событиях в Ново-Мариинске, заметил, как Каморный, слушая его, менялся в лице. Не ускользнуло от шахтера и особенное любопытство Давида к Клещину. А вот во время чтения декларации на лице Каморного так ярко отражались все его переживания, что Баляев понял: его друг не простой приказчик у какого-то купца, он как-то связан с бывшим ревкомом и появился в Ново-Мариинске не для приценки к товарам, а для чего-то поважнее. От Баляева не ускользнуло, что Каморный уклонился от посещения кабака и с охотой пошел на собрание. Вот почему Баляев схватил Каморного за руку, сжал ее сильно, до боли:

— Стой! Не кобенься!

Каморный опомнился. Он благодарно взглянул на Баляева и уловил последние слова декларации:

— «С нами все бедное анадырское население. За нами стоит вся Советская трудовая Россия».

Рыбин умолк. Толпа безмолвствовала. Бирич из-под бровей зорко следил за людьми, чутко угадывая их настроение. Молчание не нравилось ему. Сейчас нельзя было дать людям опомниться. Павел Георгиевич шепнул Чумакову:

— Замените Рыбина.

Но, прежде чем Чумаков успел выйти вперед, какой-то ново-мариинский житель спросил Рыбина:

— Чегой-то я не пойму. Растолкуй, будь любезен. Ты в своей бумаге пишешь насчет торговлишки. Частная, мол, торговля вредная для нас, бедного люда. А лавки-то открыты, и дерут с нас три шкуры. Как же так?

Вопрос был встречен гулом одобрения. Рыбин еще больше ссутулился, точно вопрос лег ему на плечи непосильным грузом. Он не знал, как ответить, и тут выступил Чумаков:

— Вы меня знаете, я не торговец, — обратился он к толпе. — Я член Совета. Рабочий. Можете мне поверить. Мы не разбойники с большой дороги и насильно ни у кого ничего отбирать не будем. Все торговцы сейчас продают товары под контролем Совета и через государственный продовольственный склад. Налог на них мы наложили большой. Кончатся их товары, мы им и скажем — кончилось ваше купечество, зарабатывайте на хлеб трудом. Правильно?

— Правильно! — закричали в толпе. Речь Чумакова понравилась, кажется, большинству собравшихся. Говорил он спокойно, рассудительно, а главное, он сам не был торговцем, как, например, Бирич, и это подкупало. Чумаков продолжал:

— А за то, что многое подорожало, надо винить Мандрикова и его приятелей. Они же направо и налево все разбазаривали. Кому разрешено воровать? Никому! Эта дороговизна временная, а бесплатно, за здорово живешь, товары хотят получить лишь оглоеды!

Возражать Чумакову никто не решался. Речь его прозвучала убедительно.

— Выходит, вы и есть Советская власть? — спросил Баляев. Он не повышал голоса, но его слышали все. — Так что же тогда над нашими башками царская тряпка болтается?

Он протянул руку в сторону заброшенного здания правления уезда, над которым лениво шевелился флаг.

«А, черт!» — выругался про себя Бирич. Он же столько раз думал о том, что надо снять этот флаг, и все забывал сказать об этом Рыбину или Еремееву. Вот теперь и расхлебывай. Чумаков и тут нашелся.

— Кто-то хочет опорочить наш Совет в ваших глазах, вот и вывесил этот флаг. Он не наш. Наш флаг красный, как кровь трудового человека! — Чумаков стал разглаживать усы и бороду. Прикрыв широкой ладонью рот, он шепнул Биричу: — Немедленно меняйте флаг! Сейчас же!

Бирич перегнулся с крыльца, разыскал взглядом стоявших поблизости Еремеева и Кулика, подозвал пальцем и приказал:

— Бегите на склад! Берите три аршина кумача и вместо флага над правлением повесьте. Быстро!

Еремеев и Кулик давно не видели своего хозяина таким взволнованным и сердитым. Они выскользнули из дома, а Бирич вернулся на крыльцо в тот момент, когда Чумаков объяснял слушателям, что американские коммерсанты только потому терпимы Советом, что могут из Америки доставить товары, которые сейчас из России получить невозможно. Чумаков заверял:

— Как только Красная Армия придет во Владивосток, все иностранцы-коммерсанты будут выселены из нашего края.

— Правильно! Гнать их в шею! — одобрительно загудела толпа.

Воспользовавшись шумом, Бирич сказал Чумакову, и Рыбину:

— Начинайте подписывать декларацию!

Чумаков поднял руку, но, прежде чем он успел произнести первое слово, кто-то спросил:

— Почему Совет не вывешивает сообщения о делах в России? Живем как кроты в земляной дыре. Ничего не знаем.

— Совет уже решил исправить эту ошибку, — успокоил Чумаков. — С завтрашнего дня новости, полученные радиотелеграфом, будут постоянно вывешиваться.

Бирич был доволен, даже восхищен Чумаковым. Ловкий человек! Правильно он, Бирич, сделал, что ввел его в Совет. Только бы не сорвался на чем-нибудь. Накануне Бирич просил Чумакова никому не говорить О нападении на него большевиков. Эта весть могла подбодрить тех, кто большевикам сочувствует, и помешать принятию декларации. Пусть у всех сложится впечатление, что в уезде тихо и все его жители стоят за новый Совет.

— Утверждайте декларацию, — напомнил Бирич Чумакову, и тот обратился к собранию:

— Я уверен, что вы все за эту декларацию! — Он взял из рук Рыбина бумагу и потряс ею над головой.

— Чего там! Конечно! Согласны! — вразнобой послышалось из разных концов толпы. Чумаков вытащил из кармана карандаш и несколько небрежно, будничным тоном, словно речь шла о каком-то пустяке, предложил: — Давайте все же подпишем!

Он положил декларацию на заранее выставленный на крыльцо ящик и, первым поставив подпись, с улыбкой обернулся к толпе, точно не замечая, что над ней повисло тяжелое молчание и в этом молчании угадывались и опасение и враждебность. — Чумаков протянул вперед карандаш:

— Ну, кто следующий?

— Я! — выскочил Сукрышев.

За ним потянулись все, кто принимал участие в расстреле ревкома. Баляев, понизив голос, сказал:

— Вот чего им надо. Сладко пели, а одной кровавой веревочкой хотят нас с собой связать.

Некоторые из подписавших оставались около крыльца. Здесь уже были Щеглюк, Пчелинцев, Сукрышев, Учватов…

— Сволочи! — не удержался Каморный.

— Не шуми, Давидка, — предостерег его Баляев. — Ты человек чужой тут. Опасайся… хотя мы тебя в обиду не дадим.

Цепочка желающих подписать декларацию оборвалась. Чумаков бросил взгляд на бумагу: «Не густо. Два десятка подписей. А сотни три людей стоят и не двигаются с места». Чумаков с прежней дружеской улыбкой спросил:

— Ну что же вы, товарищи-граждане, руку боитесь приложить?

Тут Бирич сделал незаметный знак человеку с калмыцким лицом, одетому в новую кухлянку.

— Я хочу!

Все повернулись на голос, и по толпе прошло: «Редров!» Это был мелкий торговец, всегда молчаливый, мало приметный, ни с кем не водивший дружбы и больше пропадавший в тундре. Редров, чуть прихрамывая, вышел к крыльцу и сказал:

— Я согласен с действиями Совета. Он исправляет ошибки ревкома. И прошу принять все мои товары в распоряжение Совета, а мне предоставить службу, на которой бы я мог принести пользу обществу. Дайте я подпишу декларацию.

Более неожиданного, ошеломляющего нельзя было придумать. Бирич, Чумаков и Тренев тоже сделали изумленные лица, хотя вместе подготовили этот спектакль. Редров согласился сыграть в нем главную роль за небольшую плату. Товары же его будут проданы через государственный склад, и он получит свою прибыль.

— Ух ты! — вырвалось у кого-то восхищенно, А Чумаков и Рыбин, которого подтолкнул Бирич, уже жали руки Редрову, поздравляли его и благодарили за поддержку и укрепление Советской власти. Зрители еще не оправились от удивления, как появился, сопя и отдуваясь, Лампе. Американец с отвисшими щеками, среди которых утонули нос и рот, а глазки узкими щелками подслеповато смотрели на мир, наталкиваясь на людей, добрался до крыльца. Появление американца было встречено неодобрительно. Кто не был посвящен в задуманную Биричем большую игру, подумал: «Что ему тут надо? Здесь мы свои дела решаем».

Лампе прохрипел астматически:

— Мистер Свенсон хочет жить в дружбе с Советской властью. Все товары в Ново-Мариинске передает Совету!

Заявление его вызвало растерянность. Мало кто был уверен, что он правильно понял Лампе. Рыбин уже жал руку американцу. Тот ему отвечал тем же, хотя был зол. Он не хотел идти сюда, и только приказ Свенсона заставил его сыграть роль шута. Весь красный от негодования, Лампе вслед за Редровым поставил свою подпись и поспешил удалиться.

— Красивая спектакля! — Баляев сплюнул и скосил на Каморного глаза. — Любуешься, Давидка?

Каморный только передернул плечами. Он был и возмущен и подавлен происходящим. Крепко за свое добро, за свои доходы коммерсанты дерутся. Советскую власть как позорят! У него дрогнули ноздри, и он прикусил губу, чтобы не выругаться. Нет, говорить с этими лицемерами бесполезно. Получишь пулю в лоб. Их надо уничтожить. Каморный тут же решил утром отправиться обратно в Марково. Надо слетать к товарищам, все рассказать, сообщить, каковы здесь силы, и двинуться сюда. И за все спросить: и за ревком, и за эту вот дикую комедию. Каморный ни на мгновенье не сомневался: все, что он видит, заранее подстроено. Вдруг люди вокруг Каморного громко заговорили. Кто-то звонко захлопал рукавицами, кто-то крикнул:

— Урр-р-а-а!

Но его никто не поддержал, и голос смущенно смолк. Каморный увидел над зданием правления красное полотнище, которое сменило царский флаг. Его держал в руках Еремеев. Он скомкал старый флаг и швырнул его вниз.

— Да здравствует советский флаг! — крикнул Чумаков. — Ур-р-р-а-а!

К нему присоединились все, кто был рядом, и несколько человек из толпы. Чумаков опять предложил:

— Ну, товарищи, ну, граждане, подписывайте декларацию. Или вы против Советской власти? Почему никто из шахтеров не подписал?

— Я подписываюсь, — около ящика появился Малинкин. Как всегда хорошо одетый, чисто выбритый, он мало походил на шахтера.

— Удушу стерву! — пообещал Баляев, и Каморный понял, что это не пустые угрозы. Он тихо сказал шахтеру:

— Не марай о грязь руки. Они для большого дела потребуются.

Баляев не удивился словам Каморного, а удовлетворенно подумал: «Не ошибся я» — и спросил друга:

— Скажешь, для какого дела?

— Скажу, — Каморный уже был уверен в Баляеве и решил с ним откровенно поговорить перед отъездом. Может быть, шахтеры окажутся помощниками марковцев. Ведь не могут они забыть своей вины в гибели ревкома, когда Толстая Катька их споила. Есть же в них совесть.

— Пошли отседова, — Баляев стал выбираться из толпы. — Не терпит сердце видеть мерзость.

Покинуть собрание, не подписываться под декларацией решили и другие шахтеры, но это им не удалось. Баляев и Каморный оказались перед цепью милиционеров и поняли все. Струков, стоявший невдалеке, спросил шахтера:

— Что же ты, Баляев, от Советов уходишь?

Струков скользнул взглядом по Каморному, не задержался на нем, приняв за кого-то из шахтеров. Баляев, опасаясь за Каморного, сказал:

— Чего моя подпись стоит?

— Ты пролетарий, твое мнение большой вес имеет, — объяснил Струков. — Идите, идите, подписывайтесь.

Баляев больше не возражал. Он мигнул Каморному, и они подошли к очереди, которая выстроилась у ящика. Присутствие милиционеров было всеми обнаружено, и никто не решился уйти не расписавшись. Слишком свежи были в памяти недавние выстрелы по членам ревкома. Стало уже темнеть, когда на обратной стороне листа была поставлена последняя подпись.

— Теперь можно и обмыть наше единство, — сказал Чумаков. — Пять человек приглашаю к Толстой Катьке. Кто хочет со мной?

— А я десятерых! — закричал Щеглюк. — Пошли!

— Угощайте, не жалейте! — сказал Бирич Чумакову. — Я расплачусь. Да возьмите с собой Рыбина.

— Нет, нет. Я домой, к семье, — испугался Рыбин.

Но Чумаков властно взял его за руку:

— Председатель Совета должен быть с людьми, а не прятаться.

Толпа расходилась. Люди торопились покинуть место с ощущением того, что они стали соучастниками какого-то преступления. Баляев что-то шепнул нескольким шахтерам, а Каморному громко сказал:

— Пошли допивать водку!

Каморный взглянул на флаг, и он Показался ему черным и тяжелым, как будто отлитым из чугуна. Всю дорогу до домика Клещина шахтер угрюмо молчал. Каморный несколько раз заговаривал с ним, но, не получая ответа, оставил попытки. Баляев о чем-то сосредоточенно думал. В домике светились окна. Женщина по-прежнему была одна. Когда Каморный и Баляев вошли в домик, у женщины был все тот же испуганный вид. Она приготовила немудреные закуски, расставила кружки. Тусклая лампа едва освещала маленькую комнатку с низким потолком, топчан, покрытый лоскутным одеялом, стол и табуретки.

— Беги за своим, — приказал Баляев хозяйке, стаскивая полушубок и шапку, Густые всклокоченные волосы его касались потолка. Баляев не стал садиться на табуретку, а принес с улицы позвонок кита. — Для меня припасено. А то как сяду на ихнюю табуретку, так — щепки для растопки.

Он рассмеялся и поторопил хозяйку:

— Не копошись. Слетай в один миг.

— Я сейчас, — женщина накинула на плечи рваное пальто и вышла. Ее шаги затихли за окном.

Баляев молчал. Каморный достал кисет и сказал:

— Смирились шахтеры с новым Советом.

— Ты не торопись, — Баляев уклонялся от разговора. — Один я с тобой чесать язык не буду. Не одних нас дело касается. Погоди. Давай-ка покурим, покеда нужные люди придут.

Они успели выкурить по самокрутке, когда в домик пришли четверо шахтеров. Каморный их узнал. Они стояли рядом с Баляевым на собрании. Один из них был совершенно лысый, с морщинистым лицом. Другой — широкоскулый, с выбитыми передними зубами и багровым шрамом на подбородке. Двое других шахтеров были молодые, лет по двадцати пяти, с усталыми лицами и колючими глазами. Они очень походили друг на друга — и курчавыми волосами с рыжинкой, и крутыми плечами, и прямыми бровями над далеко расставленными от переносицы глазами. «Братья, — решил Каморный. — Кажется, близнецы».

За окном послышались шаги. Все повернули головы к двери. Вошел Клещин, а за ним его жена. Она помогла ему стянуть старенькую кухлянку. Клещин Оказался тщедушным человеком. Левая рука его была на перевязи. Одет он был в старую заплатанную гимнастерку, из-под которой выглядывал воротник серой фуфайки крупной самодельной вязки.

— Добрый вечер, — Клещин подошел к столу и всем по очереди подал костлявую холодную руку. Ой чуть задержал руку Каморного, потом сел на табуретку и улыбнулся:

— Что же не наливаете, а только дымите?

— По маленькой можно, — Баляев потянулся к бутылке, налил по половине кружки. Все чокнулись и выпили. Когда закусили солеными грибами, Баляев обратился к Каморному:

— Вот что, Давидка, выкладывай карты на стол! Игра в открытую. Люди тут собрались надежные. Совет нынешний нам костью рыбьей в горле стоит. Ревком верный рабочему делу был, до бедного люда большую заботу имел и не болтал, не о себе думал, а жизнь нашу улучшал. Теперь локти поздно кусать. Ревкома нет. Клещин вот уцелел, да Куркутский где-то в тундре. Клещина могут в любое время кокнуть.

— Чего же вы не уезжаете отсюда? — удивился Каморный.

— Куда же я с перебитой рукой? — Клещин болезненно улыбнулся. Глаза его глубоко сидели под нависшим лбом. Щеки запали. Каморный заметил, с какой торопливостью Клещин ел грибы и рыбу, отщипывал кусочки хлеба. Сильный и постоянный голод терзал Клещина. Каморный подумал: «Живут все время под страхом смерти». Теперь ему было понятно состояние жены Клещина. Баляев пояснил:

— Хоронится он тут в одном месте, да могут выследить.

— Если бы хотели убить, давно бы убили, — сказал лысый шахтер.

— Может, им выгоды не было, а теперь вот и подошла, — ответил Баляев. — Ты, Агибалов, уразумел, что сегодня Совет сотворил? Все под закон подвели да нашим согласием заручились. Руки теперь у них чистые стали, свободные. Как бы они новую пакость не задумали. А чуется мне, что неспроста вся нынешняя комедь устроена.

— Не опасно, что мы здесь собрались? — спросил Каморный. Он не столько опасался за себя, сколько за порученное дело. Если его здесь схватят, то в Марково не скоро узнают о событиях в Ново-Мариинске.

— Сегодня будет спокойно. Они празднуют, свою декларацию обмывают. — Баляев сплюнул и снова обратился к Каморному: — Шахтеры свою вину знают, и если добрая нам указка будет, то эту вину мы… — он провел рукой над столом, точно что-то сглаживая, вздохнул: — До конца ее из сердца нашего не уберем, а все же легче станет.

Шахтеры согласно закивали. Шесть пар глаз было устремлено на Каморного, и он больше не колебался:

— Меня прислал Марковский Совет, чтобы я разузнал, что здесь и как. Там у нас Советская власть. Там у нас и Куркутский.

— Дельно, — Баляев с гордостью посмотрел на своих товарищей. — Не зря я тебя, Давидка, встретил. Я сразу…

— Не мешай, — остановил его Клещин, и Баляев послушно замолчал. Клещин спросил Каморного:

— Что думаете делать?

— Марковский Совет решит, что делать, когда я вернусь и обо всем сообщу. Думаю, что соберем силы и ударим по Ново-Мариинску, чтобы от этого «совета» ничего не осталось.

— Мы подмогнем, — сверкнул глазами Баляев.

— Без нас ничего не делайте, — предупредил Каморный. — Передушат вас, как цыплят, и пикнуть не успеете. Будем действовать так. Вам надо собирать силы, но осторожно, чтобы в Совете не пронюхали. Надо по сволочам ударить, как мы сигнал дадим.

Сделаем, — пообещал Баляев.

— Не торопись, — остановил его широкоскулый щербатый шахтер. — Угольщики запуганы.

— Уж больно ты осторожный, Копыткин, — огрызнулся Баляев. — Всю храбрость с зубами потерял.

— С дураком голову потеряешь быстрее, — засмеялся Копыткин. Он не обиделся на Баляева. — Каморный верно говорит, собрать стоящих людей надо. У нас на копях тоже дерьма много. За пятак продадут.

Время приближалось к полуночи, когда план действий был выработан. Каморный сказал:

— Утром я убегу, — и пригласил Клещина. — Поедемте со мной. Упряжка у меня сильная. Здесь вам опасно оставаться.

Клещин колебался. Баляев поддержал Каморного:

— Ты не думай чего такого. Поезжай. Нам спокойнее будет.

На отъезде настаивали и другие шахтеры, но все решила жена Клещина. Она выбежала из кухни:

— Поезжай, Ванюша, поезжай!

Из глаз ее брызнули слезы. Она уткнулась в плечо мужа и зарыдала. Измученная, живущая в постоянном страхе, она сейчас молила бога, чтобы муж уехал. Он, смущенно улыбаясь, дотронулся до ее волос:

— Хорошо, Маруся, я еду с товарищем.

Женщина снова исчезла в кухне и захлопотала там.

Каморный спросил шахтеров:

— Что слышно из Владивостока? Что в Петропавловске?

— Мы знаем не больше твоего, — Баляев погрозил кулаком в окно. — Они, сволочи, нам уши позатыкали.

— Жаль, — проговорил Каморный: — А хотелось бы знать, что там в России…

— Можно, — чуть певуче произнес один из братьев-близнецов, до этого молчавший.

— Можно! — как эхо повторил второй брат.

— Чего болтаете напраслину? — рассердился Баляев и пояснил Каморному: — Это двойняшки Нурмилеты, Виктор и Виталий. Студенты. Из благородных, а вишь, жизнь куда их загнала.

— Будет тебе, Гаврилович! — сказал Виталий Нурмилет смущенно. — Мы с Виктором предлагаем напасть сейчас на радиостанцию и связаться с Петропавловском.

— Ого! — не удержался от восклицания Каморный.

— А что? Вполне осуществимо! — насупился Виталий. — Мы с Виктором все рассчитали и прикинули.

Шахтеры и Клещин еще не высказали своего отношения к предложению братьев, только внимательно слушали. Это ободрило Нурмилетов, и Виталий продолжал настаивать:

— Часовой, телеграфист с мотористом. Больше никого! Ночь темна. Свяжем всех троих. Они потом и не посмеют заикнуться Струкову, что были в наших руках и допустили наш разговор с Петропавловском. С ними же тогда ух как расправятся! Американцы не пощадят!

Шахтеры и Клещин с Каморным переглянулись.

— Надо попробовать, — высказал свое мнение Клещин.

— Ну, войдем мы в станцию. А кто же там депешу передаст? — спросил с недоверием Баляев.

— Телеграфист! — Виктор Нурмилет вытащил из кармана сверкнувший никелировкой браунинг, взвесил его в руке. — Он убедит телеграфиста.

— А если там Учватов? — вспомнил Клещин.

— Этот согласится быстрее, — Виктор сделал презрительную гримасу. — Трус!

— Согласен! — Каморный встал. Он решил принять на себя командование и обратился к Клещину:

— Вы останетесь.

— Правильно, — подтвердил Баляев. — С одной рукой много не сделаешь, только обузой будешь.

Каморный предложил Клещину:

— Подготовьте все к отъезду. Собак бы еще покормить.

— Сделаю, — Клещин посмотрел на товарищей. — Будьте осмотрительны.

— Ладно, — махнул рукой Баляев.

— У кого еще есть оружие? — спросил Каморный. К его удивлению, у всех шахтеров были револьверы.

Они вышли из домика и оказались в густой морозной темноте. Шли цепочкой, друг за другом. Вел Виктор Нурмилет, — который безошибочно находил дорогу. Замыкал Баляев. Шагали осторожно, стараясь, чтобы снег меньше скрипел под ногами. В Ново-Мариинске было тихо, спокойно. Где-то в кабаках пьянствовали в отчаянном ожесточении шахтеры и беднота, не получая ни облегчения, ни отдыха от своего загула, а лишь временное тяжелое забвение, после которого жизнь станет еще безрадостнее и мучительнее. Гуляли и в домах коммерсантов, празднуя свою победу, бахвалясь своей ловкостью, умом, похихикивая и потирая от удовольствия руки, расхваливая вслух Бирича и втайне ему завидуя. Строили большие планы на будущее и снисходительно посмеивались американцы, чувствуя себя учителями малоразумных, недалеких людей.

Каморный и его спутники приближались к приземистому бетонному кубу здания радиостанции. Баляев шепнул:

— Стой! За нами кто-то топает…

Все обернулись. Руки их крепче сжали рукоятки револьверов. Люди точно окаменели, напряженно вслушиваясь в ночной мрак. Вот где-то залаяли собаки. Скрипнула и захлопнулась дверь. Вдали, кажется у кабака Толстой Катьки, кто-то дурным пьяным голосом запел:

Есть на Волге уте-о-ос!..

Но тут же голос оборвался и затих. С лимана доносились шорохи и короткое, похожее на выстрелы, потрескивание льда. И среди всех этих звуков отчетливо слышался скрип шагов. К ним приближался человек. Баляев шепнул:

— Не двигайтесь. Я разузнаю…

Он двинулся навстречу неизвестному. Шахтер успел сделать не больше полутора десятка шагов, как перед ним появился низенький человек. Он шумно дышал.

— Иван? — Баляев узнал Клещина и облегченно вздохнул. — Ты чего приперся?

— Есть дело, Гаврилович. Где Каморный?

Баляев подвел его к товарищам, которые по-прежнему оставались на месте и тревожно прислушивались к голосам. Каморный рассердился не на шутку:

— Сдурел, что ли? — он выругался. — Хочешь провалить все?

Клещин как будто не замечал раздражительности Каморного и недоброжелательного молчания шахтеров. Он сказал примирительно:

— Телеграфист мой знакомый, Даниленко. Он скорее согласится…

— Пошли, — Каморный не хотел терять времени, и снова безмолвная цепочка людей двинулась по протоптанной снежной тропочке. Она по косогору привела их к радиостанции, В мачте антенны едва слышно гудело и посвистывало. Окна радиостанции были освещены.

— Часовой внутри греется, — шепнул Каморному Виктор Нурмилет.

— Выманить его надо сюда, — отозвался Каморный.

— Я войду. Часовому скажу что-нибудь, чтобы он вышел. А вы его ждите, — тихо сказал Клещин.

— Давай! — Баляев от нетерпения переступил с ноги на ногу. — Я его встречу, как лисица зайца!

Шахтеры и Каморный прижались к шершавой стене по сторонам двери, в которую вошел Клещин. Они не замечали холода, не слышали голосов полярной ночи. Они ждали, готовые в любой миг начать борьбу. Они думали о Клещине, но не могли представить, что он в этот момент делал, говорил, и это было мучительнее всего…

Клещин вошел в радиостанцию, нарочно сильно хлопнув дверью, и оказался в небольшом темном коридорчике. Из него в аппаратную вела вторая дверь, она не была плотно прикрыта, и сквозь щель падал электрический свет. Из-за двери доносилось гудение аппаратуры. Клещин едва успел взяться за ручку, как дверь распахнулась и на Клещина хлынул свет, ослепил его. Он невольно зажмурился и услышал грубый окрик:

— Ты чего сюда приперся? Запрещено! Проваливай!

Клещин увидел одного из милиционеров Струкова, в руках у него была винтовка. Он всматривался в Клещина, но, видимо, не знал его, потому что сказал:

— Спьяну, что ли, забрел? Пшел отсюда!

— Медведь там! — плаксивым голосом сказал Клещин. — Вот я и скрылся тут. Слопает, мохнатый, и пикнуть не успеешь.

— Медведь? — часовой недоверчиво смотрел на Клещина. — С перепоя тебе медведь привиделся!

— Ей-богу! — перекрестился Клещин. — За мной до станции гнался.

Клещин после подъема по косогору все еще часто дышал и к тому же он нервничал, и его вид убедил часового. Он все же спросил:

— Не врешь?

— Пульни в него, — попросил Клещин. — Не то задерет первого, кто повстречается. Боюсь я домой идти…

В милиционере проснулся охотник. Он передернул затвор винтовки:

— Сейчас я его, косолапого, уложу. А ты не ходи туда, — он мотнул головой в сторону аппаратной. — Запрещено. Жди меня тут.

— Ладно! — кивнул Клещин.

Часовой осторожно приоткрыл входную дверь, чтобы не вспугнуть зверя, и вышел за нее. В тот же миг на его голову обрушился увесистый кулак Баляева, а Каморный вырвал из рук милиционера винтовку, прежде чем он успел выстрелить. Часовой негромко вскрикнул и рухнул к ногам шахтера.

Баляев подхватил часового и вместе с ним вошел в коридор. Шахтеры и Каморный последовали за ним. Клещин стоял на пороге аппаратной. Он подал товарищам знак, что все спокойно. Баляев опустил часового на пол и приказал щербатому шахтеру:

— Сторожи. Очухается — пусть молчит. Будет ерепениться — по башке пистолей!

Каморный, а за ним шахтеры подошли к Клещину и заглянули в комнату. За аппаратом в наушниках сидел Учватов. Низко наклонившись над столом, он что-то быстро записывал. Его присутствие на станции было неприятной неожиданностью. Они думали, что он сейчас гуляет с коммерсантами, обмывает декларацию. Знакомого Клещину телеграфиста не оказалось. Учватов так увлекся работой, что не замечал появившихся людей, да и сыпавшие торопливой морзянкой наушники отгородили его от всего окружающего. Каморный оглядел товарищей и первым переступил порог. С браунингом в руке он подошел к Учватову и тронул его за плечо. Начальник радиостанции повернул голову и, увидев направленное на него оружие, пронзительно закричал. Из его рук выпал карандаш. Лицо стало бледным, а глаза округлились, стали от страха бессмысленными.

Каморный отвесил ему звонкую оплеуху:

— Молчать!

Учватов послушно захлопнул рот. Он все еще сидел на стуле, навалившись боком на стол. На нем по-прежнему были наушники. В них слышалось попискивание передачи какой-то станции. Каморный приказал:

— Продолжай принимать!

Учватов, не сводя с него глаз, нашарил карандаш, крепко стиснул его в пальцах и боязливо повернулся на стуле. Он опасался, что ему выстрелят в затылок, и сидел, съежившись, подняв плечи и уставившись в бумагу немигающими глазами. Каморный снова толкнул его в плечо:

— Работай!

Учватов вздрогнул и стал записывать передачу. Каморный не отходил от него. Агибалов встал у входа в соседнюю комнату, где дежурил моторист. Клещин и остальные шахтеры обыскали все помещение, но ничего интересного не нашли. Рули и Бирич запретили Учватову оставлять на радиостанции копии принятых радиотелеграмм и подлинники переданных. Была Только книга, в которой дежурный телеграфист отмечал время приема и передач.

— Не густо, — Клещин был разочарован, но Баляев его успокоил:

— Потрясем Учватова.

Они терпеливо ждали, пока начальник радиостанции не окончил прием. Он медленно снял наушники, осторожно положил их на стол и посмотрел на Каморного. Лицо Учватова было мокрым от пота, а губы пересохли. Каморный взял бланк, густо исписанный Учватовым, и стал читать вслух, чтобы все слышали:

«Ново-Мариинск. Рули. Срочно. Вчера, 29 марта, в Москве открылся Девятый съезд Коммунистической партии. Усильте наблюдение населением. Возможно выступление скрывающихся большевиков. Деятельность Совета направьте их уничтожение. Вторично получено подтверждение. Колчак расстрелян 7 февраля по приговору Иркутского ревкома. Красная Армия движется к Чите, занятой атаманом Семеновым и японцами».

— Здорово! — воскликнул с восхищением Баляев. — Вышибут наши и из Читы беляков и япошек!

Шахтеры радостно улыбались. Новости были приятные, но тут же настроение товарищей было омрачено. Каморный прочитал: «Дальнейшее продвижение Красной Армии невозможно из-за угрозы войны с Японией. Дальневосточный комитет партии большевиков от советизации Дальнего Востока отказался. Это маневр. Продолжайте поддерживать, укреплять Анадырский Совет. Подтвердите выполнение приказа об одобрении действий Совета населением. Томас. Ном. 30 марта 1920 года».

— Что это за приказ? — перевел взгляд с бумаги на Учватова Каморный. — О чем он?

— Я сейчас! Позвольте мне взять мой дневничок, — Учватов привстал на стуле. — Как господин Бирич и мистер Рули запретили держать на станции тексты передач — я дневничок завел, хе-хе-хе! — он нервно засмеялся. — Я знал, что дневничок вам пригодится… Вот я и…

Учватов соскользнул со стула, встал на четвереньки и из-под высокого с решетчатыми металлическими стенками шкафа, в котором светились и тихо гудели большие ртутные лампы, пальцем вытащил тоненькую тетрадку в оранжевой обложке и протянул ее Камерному, в котором признал главного из напавших на радиостанцию:

— Вот, тут я все записал по памяти…

— Хитрая бестия! — не удержался Баляев. — Соломинку для себя припас. И вашим и нашим.

— А как же? — с неожиданной откровенностью признался Учватов. — Жить хочется, хе-хе-хе…

Он мелко смеялся, но глаза были полны страха. Баляев только сплюнул под ноги Учватову:

— Гнида ты. В другой раз я тебя к ногтю. Так и помни!

— Что ты, что ты, — попятился тот в испуге. — Что я тебе сделал?

Каморный, рассматривавший тетрадку, поднял голову, сказал товарищам:

— Тут немного написано, но интересно. Слушайте, — и он начал читать — «Генерал Хорват отстранен от должности управляющего КВЖД. Передал Владивосток 18 марта. Токио 21 марта сообщило, что японские войска займут Николаевск-на-Амуре. В этот же день партизанские отряды вошли в Хабаровск. Передал Охотск. 25 марта во Владивостоке открылся 2-й съезд трудящихся Ольгинского уезда. Не понимаю, как это союзники позволяют большевикам собираться?» — Каморный засмеялся и спросил Учватова: — Это уже ты свои мысли записал?

Учватов молча кивнул.

— Так. Пойдем дальше. — Каморный перевернул страницу и воскликнул: — Вот, нашел! — И стал читать.

«Ново-Мариинск. Рули. Эвакуация американских войск из Приморья заканчивается первого апреля. Значение Чукотки для нас возрастает. Усильте борьбу с преступным большевистским элементом. Чукотка должна быть подготовлена к приему наших людей. Поддерживайте лояльно относящиеся к нам торговые круги. Средствах не стесняйтесь. Помощь вам ближайшее время прибудет русский полковник. Началом навигации возможно прибытие нашего крейсера Анадырский лиман. Не допускайте настроений пользу Японии. Переворот Ново-Мариинске, уничтожение ревкома должно быть одобрено населением. Оформить документ».

— Вот кому понадобились наши подписи! — гневно проговорил Виталий Нурмилет.

— Чукотка — жирный кусок, — Баляев так взглянул на Учватова, что тот вздрогнул, стал как будто меньше. — А есть сволочи, которые помогают в этот кусок американцам покрепче зубами вцепиться.

— Не мешай, — попросил Клещин. — Читай, Давид.

«Сохраняйте внешне форму Советов, популярных настоящее время населения. Поступление товаров Чукотку должно быть только из Штатов. Необходимо убедить население, что только Штаты их спасут. Другая помощь невозможна. Полностью ликвидируйте следы деятельности ревкома. Поощряйте частную инициативу. Установите возможность будущем образования автономного Анадырского правительства, создания вооруженных сил. Оружие будет доставлено началом навигации. Чаще информируйте положении уезде. Томас. Ном».

— Когда это передавали? — спросил Каморный.

— Три дня назад. — Учватов едва говорил. Он видел, с какой ненавистью смотрели на него, и опасался, что люди сейчас выместят на нем свой гнев. Он торопился все высказать. — Ном позвал мистера Рули к аппарату, и он сам вел передачу и прием. Я все это на слух запомнил и потом записал.

— И дальше пиши! — приказал Баляев. — Нам пригодится.

— Конечно, конечно! — обрадованно закивал Учватов.

— Жаль, что нет у тебя записей о России, — пожалел Каморный. — Что там делается?

— Как же! — с готовностью отозвался Учватов. — Есть, есть! Там, дальше! — Он привстал на цыпочки и дотронулся пальцем до тетрадки. — Во второй половине ее. Я о России отдельно записывал.

— Ну и ну! — крутнул головой Каморный и, полистав тетрадь, нашел новую запись. Она занимала всего лишь несколько строк:

«25 марта Вашингтон передавал, что Ленин решил строить много электростанций в России. Американцы говорят, что в это никто в мире не верит».

Каморный захлопнул тетрадку:

— Все!

— Мало! — разочаровался Клещин.

— Я не успел, я… — Учватов оправдывался, как провинившийся школьник.

— Ладно тебе! — Каморный указал ему на стол. — Соединяй нас с Петропавловском.

Учватов торопливо надел дрожащими руками наушники, включил аппаратуру и стал вызывать Петропавловск. Товарищи подозрительно за ним следили. Каморный подумал, что они уже долго находятся на радиостанции. Он спросил Копыткина:

— Как там?

Шахтер заглянул в приоткрытую дверь в моторную, улыбнулся, сказал про моториста:

— Дрыхнет.

Было спокойно и в коридоре. Часовой вел себя послушно. Братья Нурмилет поблескивали глазами. Они были довольны приключением и не спрятали в карманы оружие, как другие. Учватов, поворачивавший ручки настройки, замер, потом быстро застучал ключом, повернулся к Каморному, кивнул:

— Петропавловск! Дежурный телеграфист. Что передавать? — он сдвинул наушники, чтобы слышать, что ему будет диктовать Каморный. Давид замялся. Он не знал, что же главное сказать, и обратился к Клещину:

— Давай.

— Спроси, кто у власти в Петропавловске.

Учватов, не убиравший руки с ключа, сказал:

— Там губревком.

— Тогда… — Клещин задумался, подбирая слова, но Каморный уже диктовал, и Учватов отстукивал:

— Срочно позовите к аппарату председателя ревкома!

Петропавловск ответил, что до ревкома далеко и некого послать. Каморный настаивал.

— Очень важное сообщение.

«Передавайте. Буду принимать», — предложил Петропавловск.

— Эх, дьявол! — с досадой произнес Баляев: — Дрыхнут там, а тут дело такое.

«Почему молчите? — запрашивал Петропавловск. — Будете передавать или нет?»

— Будем! — Каморный нагнулся над Учватовым и заговорил, а тот дробно застучал ключом:

— Докладывают член Анадырского ревкома Клещин и член Марковского Совета Каморный. Власть в Ново-Мариинске захватили коммерсанты и колчаковцы. Назвались Советом. Ревком расстрелян. Уцелело только двое. Пользуемся телеграфом случайно. Уходим в Марково. Будем бороться, и Советская власть будет на всей северной земле. Да здравствуют Советская власть, Россия и Ленин! Мы с ними! Не верьте сообщениям Анадырского Совета. Они враги Советской власти! Клещин, Каморный».

Учватов быстро передал в Петропавловск последние слова, потом вздрогнул, сорвал наушники. Все услышали, как бешено трещало в них. Учватов сказал:

— Американцы забивают. Теперь связь с Петропавловском прервана.

— Нам хватит, — Каморный обратился к товарищам: — Может, еще с кем поговорим?

— Можно связаться с Охотском и Наяханом, — услужливо предложил Учватов.

— Давай сначала Охотск, а потом Наяхан.

Несмотря на все свое старание, Учватов, однако, не смог вызвать ни одну из этих станций.

— Спят, наверное, — виновато сказал он. — Поздний час. В это время мы редко работаем.

Каморный посмотрел на большой хронометр, стоявший в лакированном коричневого цвета ящике, и удивился, как быстро прошло время. На станции они находятся уже больше двух часов. Пора уходить. Кто знает — может, подгулявшим коммерсантам и Рули захочется сейчас, немедленно, похвастать своими успехами, передать в Ном о подписанной населением декларации.

— Держи свой дневничок, — протянул Учватову оранжевую тетрадку Каморный. — Записывай и дальше.

— Все записывай! — добавил Баляев.

— Хорошо, хорошо! — Учватов понял, что ему ничего не грозит. — Буду, все буду записывать.

Он не мог спокойно стоять на месте и все время двигался, словно пританцовывал, угодливо ухмылялся И смахивал крупные капли пота, которые катились по лбу, нависали на бровях, на подбородке. Каморный сказал перед уходом:

— Совету не жалуйтесь, что мы были у вас. Вам могут этого не простить. Если же кого из шахтеров выдадите, то мы найдем вас!

— Что вы, что вы! — замахал руками Учватов. — Зачем выдавать? Зачем говорить? Ничего не скажу! Ничего!

— И милиционеру посоветуй, чтобы не болтал, — добавил Клещин.

— А вы разве его не уби… — Учватов проглотил окончание фразы, заметив, как нахмурились лица шахтеров.

— Жив твой сторож, — с порога сказал Агибалов. — Только голова у него как с похмелья будет гудеть.

Связанный милиционер лежал в коридоре. Шахтеры прошли мимо него. Он с любопытством и в то же время испуганно на них смотрел. Баляев разрядил его винтовку, обыскал карманы и выгреб оттуда с десяток патронов.

— Запасливый, — сказал он.

— Оставили бы хоть для охоты на зверя штук пять? — попросил колчаковец. — Оставь, а?

— Чтобы в спину пальнул? — Баляев посмотрел на патроны, которые лежали в его огромной ладони, на часового и сказал: — Ладно. Патроны возьмешь утром под мосточком через Казачку. С этого берега сразу, же под досками.

— Угу, — удовлетворенно кивнул часовой и болезненно скривился. — Какого черта по башке долбанули? Сказали бы — и так бы пустил.

— Это ты сейчас добрый, — усмехнулся Баляев и развязал колчаковца. — Не балуй, не шуми, а не то… — он поднес к лицу часового пудовый кулак. — Теперь уж клюну до смерти. Уразумел?

— Угу, — колчаковец встал с пола, потянулся. Лежал он в неудобной позе, и тело у него побаливало.

Товарищи вышли из радиостанции и благополучно добрались до халупы Клещина. Жена его не спала. Она все приготовила к отъезду мужа и Каморного, накормила собак.

— Часа три можете спать, — сказал Баляев. — Мы посторожим. — Ну, а сейчас по глотку хлебнем.

Они выпили, поужинали и все, кроме Баляева, легли спать. Он остался бодрствовать. Шахтер курил, о чем-то напряженно думал, то хмурился, то улыбался своим мыслям и не забывал прислушиваться к ночному Ново-Мариинску. На столе под рукой Баляева лежал револьвер, Через три часа он разбудил товарищей и, пока те, позевывая и потягиваясь, собирались в дорогу, приготовил с братьями Нурмилет упряжку, привязал к нартам груз.

Наступила минута прощания. Жена Клещина тихо плакала, не отходила от мужа ни на шаг. Копыткин заметил:

— Радоваться должна, Петровна. От гибели уезжает твой благоверный.

— Знаю, знаю, — трясла головой женщина и продолжала плакать.

Баляев поднес Каморному и Клещину кружки.

— По последней перед дорогой.

Они выпили, потом все вышли на улицу. Стоял сильный мороз. Собаки нервно повизгивали, чувствуя долгую дорогу.

— Ну, двигайте, — сказал Баляев. — За нас будьте спокойны. Сделаем, Давидка, все так, как ты растолковал.

Шахтеры пожали руки Каморному и Клещину. Петровна заплакала сильнее, помогая лучше усесться на нартах мужу. Каморный взмахнул остолом.

— Хак!

Собаки дружно взяли с места и понесли в темноту. Сзади послышались крики:

— Счастливо!

— До скорого!

Каморному в голосах шахтеров слышалась уверенность, и он, довольный результатами своей разведки, ощутил сильное желание скорее оказаться в Марково.

Звезды, чистые и равнодушные, висели над головой, точно далекие фонари на их длинном пути. Спустя некоторое время Каморный оглянулся. В Ново-Мариинске не светилось ни одного огонька. Пост утонул, растворился во мраке. Каморный сказал Клещину:

— Держись крепче! — и быстрее погнал упряжку.

4

— Не надо, Нина, — Наташа слабым движением руки пыталась отвести от волос гребень, которым Нина Георгиевна ее расчесывала: — Оставь, пожалуйста.

— Потерпи чуточку, — терпеливо и ласково уговаривала Нина Георгиевна: — Тут уже немножко осталось. У тебя красивые волосы. Антону, наверное, очень нравится твоя коса.

— Антону? — переспросила Наташа, точно впервые услышала это имя. Она задумалась. Над ее переносицей собрались поперечные морщинки, а взгляд стал напряженно-сосредоточенным. Постепенно скованность лица исчезла, и губы раскрылись в улыбке, а на обмороженных щеках появился румянец. Наташа оживилась и весело, быстро заговорила:

— Да, да, Нина, Антону очень нравилась моя коса. Он тоже ее заплетал, любил заплетать…

Наташа начала вспоминать о том, как она познакомилась с Антоном, как они любили друг друга, но Нина Георгиевна уже не слушала ее. Она знала все и о Наташе и об Антоне. Такая сцена у них повторялась каждый день. Наташа и Нина отдыхали после изнурительного пути. К ним возвращались силы и спокойствие. Во всяком случае, так казалось со стороны. По просьбе Куркутского и Дьячкова женщины, как и Ульвургын, ничего не рассказывали марковцам о том, что произошло в Ново-Мариинске, чтобы не вызывать ненужных толков. Куркутский и Дьячков с нетерпением ждали возвращения Чекмарева. Вот тогда они и решат, как лучше поступить.

Женщины редко выходили на улицу. Они так соскучились по теплу, что все дни просиживали у дышащего зноем обогревателя. Нина Георгиевна терпеливо ухаживала за Наташей и пристально, с большим внутренним беспокойством наблюдала за подругой. Наташа за эти несколько дней очень изменилась. Она перестала слышать голос Антона, больше не порывалась бежать ему навстречу, искать его. Она стала тихой, все время была углублена в какие-то свои размышления, очевидно не очень веселые. На лице ее чаще всего можно было прочесть недоумение, досаду. Нине Георгиевне казалось, что Наташа старается что-то понять и не может. Редко ее губы трогала слабая улыбка. Нина Георгиевна пыталась вывести Наташу из этого состояния, и ей приходилось по многу раз окликать ее, прежде чем Наташа обращала к ней свой взгляд и возвращалась к действительности. Потом она с виноватым видом говорила:

— Прости меня, Ниночка! Я так задумалась…

— О чем же? — Нине Георгиевне хотелось узнать мысли Наташи и как-то помочь ей.

— Я сейчас расскажу, — обещала Наташа и начинала: — Значит так… — она замолкала, пыталась сосредоточиться, но мысли у нее разбегались, и Наташа пожимала плечами. — Не помню уже, Ниночка.

Наташа совершенно перестала следить за собой, была ко всему равнодушна, и только имя Антона возвращало ей живость и желание говорить.

Нина Георгиевна тщательно заплетала косу подруги и с грустью думала о ней. Наташа, конечно, больна, и сейчас здесь никто не может ей помочь. Одна надежда, что встреча с Антоном подействует на нее благотворно и вернет Наташе душевное равновесие, вновь сделает ее жизнерадостной и здоровой. Нина Георгиевна вздохнула. У Наташи есть Антон, есть любовь, будет ребенок, их ребенок. При мысли об этом Нина Георгиевна почувствовала себя особенно несчастной, одинокой, никому не нужной. Но вот, словно яркое солнце, внезапно появившееся из-за черных тяжелых туч, всплыл в памяти образ Михаила Мандрикова. Просветлело лицо Нины Георгиевны, потеплел, живее, радостнее стал ее взгляд, и сразу же невидимая жестокая рука сжала ее сердце до такой, боли, что она едва удержалась, чтобы не закричать. Нина Георгиевна в эти дни многое передумала. Нет, отчаиваться, скорбеть над своей судьбой она не будет. Есть ради чего жить! Она должна жить! Она должна, обязана мстить за Михаила Сергеевича, за всю свою исковерканную жизнь.

Пронзительно взвизгнула примерзшая дверь. В кухню вошла жена Дьячкова и с грохотом сбросила на пол охапку звонких от мороза дров. Была она, как и муж, низкорослая, но широкая в плечах, крепко сбитая, с круглым плоским лицом, с которого добро, даже жалостливо смотрели маленькие узкие глазки, в толстых, как будто припухших, веках. Узнав о приезде двух женщин из Ново-Мариинска, бежавших от расправы, о чем ей под большим секретом сообщил муж, она стала помогать приехавшим, хозяйничала, не давая почти ничего делать Нине Георгиевне, а о Наташе у нее сложилось мнение, как о «блаженной».

Закончив заплетать косу, Нина Георгиевна оставила Дьячкову присматривать за Наташей и отправилась в Совет узнать новости.

Возле Совета она увидела чью-то упряжку. Собаки были покрыты инеем и выглядели изнуренными. Нарты были еще не разгружены. На них лежали мешки и все то снаряжение, что берет с собой каюр, отправляясь в дальний путь. «Кто-то приехал, — отметила Нина Георгиевна, поднимаясь на крыльцо Совета. — Может, новости какие есть?» В помещении Совета были Куркутский, Дьячков и какой-то чукча. Она догадалась, что это и был каюр упряжки.

Куркутский, сидя за столом, внимательно читал бумагу, которую держал в руках. Дьячков навалился Куркутскому на плечо и тоже не отрывал глаз от нее. Нина Георгиевна сразу же заметила, что оба они разгневаны. Куркутский осторожно положил бумагу на стол, прижал ее ладонью, тихо произнес:

— Ложь… Пытаются оправдать свое преступление.

Дьячков как бы сам себе задал вопрос:

— Зачем они прислали его нам?

Михаил Петрович заметил Нину Георгиевну. Он пригласил ее.

— Прочтите, что из Ново-Мариинска прислали…

Нина Георгиевна начала читать обращение Анадырского Совета, и ей стало трудно дышать. Какое бесстыдство, какая клевета на Мандрикова, на весь ревком! Она перестала различать строки и слова, и перед ней всплыл образ старого коммерсанта. Она безошибочно угадала:

— Бирич писал! — вернула лист бумаги Куркутскому: — Не могу больше читать!

Куркутский спросил каюра:

— Что-нибудь еще велели передать?

— Не, — покрутил тот головой. — Отвезти и ваш ответ привезти.

В это время к помещению Совета подъехало несколько упряжек. Дьячков первым бросился к двери:

— Чекмарев вернулся!

Все выбежали за ним следом. У Совета остановилось три упряжки, возле которых хлопотали люди. На одной из нарт лежал Антон, но Нина Георгиевна не узнала его. Она скользнула взглядом по его обросшему за долгую дорогу лицу и перевела взгляд на другие нарты. Где же он? Но тут к ней обратился Чекмарев, которому Куркутский и Дьячков уже успели сообщить о приезде женщин:

— Прошу вас взять на себя заботу о Мохове. И, конечно, как-то подготовить его жену.

— Да где же Антон? — нетерпеливо спросила Нина Георгиевна, и это услышал Мохов. Он слабым голосом сказал:

— Я тут…

Нина Георгиевна рванулась к нартам. Женщина не верила своим глазам. Мохов нисколько не напомнил ей того крепкого, с энергичным взглядом и мужественным лицом человека, которого она знала. Перед ней был изможденный старик с костлявым исхудалым лицом. Он вопросительно взглянул на Нину Георгиевну:

— Где Наташа?..

— Здесь Наташа, — Нина Георгиевна справилась с охватившей ее растерянностью и нашла в себе силы ободряюще улыбнуться Антону. — Она ждет вас. Мы сейчас к ней сразу и поедем.

Чекмарев проводил взглядом нарты с Антоном, которого сопровождали Оттыргин, Вуквуна и Нина Георгиевна, и с удовлетворением подумал, что на эту женщину можно положиться.

Куркутский взял его за рукав:

— Из Ново-Мариинска, можно сказать, ультиматум прислали.

Куркутский и Дьячков пристально следили, пока Чекмарев читал обращение Анадырского Совета. Они видели, как менялось лицо Василия Михайловича. Оно вначале вспыхнуло от негодования, затем стало мрачным и печальным, потом гневным и решительным, даже жестоким.

— Ты прав, Михаил Петрович, — сказал Чекмарев устало. — Это ультиматум. Если мы его не примем, они попытаются нас так же уничтожить, как и ревком.

— Что же делать? — Дьячкова встревожили слова Чекмарева.

Чекмарев молчал. Он весь ушел в размышления и не слышал вопроса Дьячкова, не замечал обеспокоенного взгляда Куркутского.

Как же быть? Ответить резким осуждением того, что произошло в Ново-Мариинске, сейчас нельзя — по крайней мере до тех пор, пока не вернется Каморный и не станет известно, какими силами располагает Анадырский Совет. Если сейчас объявить себя его противником, то можно ожидать самого худшего — вооруженного нападения. Смогут ли марковцы противостоять ему, когда где-то бродит Черепахин? А что, если Черепахин стакнется с Биричем и они ударят с двух сторон?

— Мы должны выиграть время, — сказал Чекмарев. — Надо дождаться Каморного и в зависимости от результатов его разведки выработать план действий. Первая задача — сейчас собрать силы, чтобы в ближайшее время уничтожить контрреволюционный Ново-Мариинский Совет.

Голос Чекмарева уже звучал сильно, бодро и уверенно.

— Посыльный Бирича ждет ответа, — напомнил Дьячков.

— Каюра нельзя держать здесь, иначе он все разнюхает в Марково, — сказал Куркутский. — Я его немножко знаю. Фамилия его Еремеев. Он у Бирича служит давно и предан ему, как собака.

— Предлагаю провести общее собрание марковцев, — ответил Чекмарев. — И провести немедленно. Вы собирайте людей, а я пока постановление подготовлю. Это и будет наш ответ Ново-Мариинскому Совету. Ответим мы вежливо, но твердо. Объявлять войны не будем. Однако дадим понять, что не боимся их. Это заставит их задуматься, все взвесить, прежде чем напасть на нас. Тем самым мы выиграем время для накопления сил.

На рассвете Еремеев выехал в Ново-Мариинск, так и не встретившись ни с кем из жителей Марково, но это не особенно огорчило его. Еремеев почувствовал огромное облегчение, когда его упряжка пронеслась мимо последнего строения села. Он побаивался Чекмарева и даже опасался, что его могут если не убить, то задержать. А Биричу он что-нибудь скажет. За долгую дорогу все можно хорошо обдумать. На груди Еремеева лежало постановление общего собрания марковцев. Еремеев знал его содержание и думал о том, что оно не обрадует старого Бирича.

…Нина Георгиевна шла рядом с нартами и, стараясь скрыть, какое тяжелое впечатление произвел на нее вид Антона, весело рассказывала о том, как они с Наташей добирались до Марково. Антон жадно слушал ее и каждый раз, как только Нина Георгиевна произносила имя Наташи, на его губах появлялась улыбка. Он был счастлив. Нина Георгиевна нервничала и с тревогой думала, как же произойдет встреча Антона и Наташи. Когда нарты подъехали к домику Микаэлы, Нина Георгиевна сказала Оттыргину я Вуквуне:

— Я побегу предупрежу Наташу, а вы вносите Антона в дом.

Нина Георгиевна застала Наташу в той самой позе, в которой ее оставила, когда уходила в Совет. Наташа сидела у стола перед раскрытой книжкой. Нина Георгиевна взглянула на страницу и убедилась, что Наташа не читала. Закутавшись в платок, она неподвижно сидела, уйдя в свои мысли. Приход подруги не вывел ее из задумчивости. Нина Георгиевна чуть помешкала, потом коснулась ее плеча:

— Наташенька… Наташа…

Та подняла голову, посмотрела на Нину Георгиевну с недоумением, точно не узнавала ее, потом чуть улыбнулась:

— А, это ты…

Она медленно возвращалась к действительности. Нина Георгиевна проговорила:

— Вот ты и дождалась, Наташа…

— Чего? — Наташа говорила без любопытства, равнодушно.

— Дождалась Антона… Он приехал…

— Антон? — тихо переспросила Наташа и вдруг закричала: — Антон!

— Ты сиди, сиди, — придержала подругу за плечо Нина Георгиевна. — Тебе нельзя резко двигаться. Сейчас Антон будет здесь. Знаешь, Наташа, он немного болен.

Наташа не слушала Нину Георгиевну. Она сбросила руку подруги со своего плеча и побежала к двери, которая в этот момент отворилась. Оттыргин и Вуквуна поддерживали Антона под руки. Он только успел произнести:

— Наташа…

— Антон! — еще пронзительнее закричала Наташа и обхватила его, забилась у него на груди, но тут ее руки ослабли, и она тяжело рухнула на пол.

Ночью у нее начались роды.

Глава пятая

1

В день возвращения Каморного из Ново-Мариинска Марковский Совет принял решение обратиться в Петропавловский губревком с просьбой прислать на Чукотку следственную комиссию.

— Как же мы передадим просьбу в Петропавловск?

— Я поеду в Наяхан! — сказал решительно Чекмарев. — По пути остановлюсь и в Пенжино.

Все согласились с ним. Это была единственная возможность связаться с Петропавловском, минуя Ново-Мариинск. Каморный напомнил Чекмареву:

— Ты, Василий Михайлович, поинтересуйся, что Петропавловск думает делать. Как там отнеслись к нашей радиограмме из Ново-Мариинска.

— До начала навигации едва ли Петропавловск сможет послать нам подмогу и нанести порядок в Ново-Мариинске, — заговорил Чекмарев: — Поэтому мы должны сами сейчас сделать все, чтобы коммерсанты Не смогли застать нас врасплох!..

— Кто-то приехал! — сказал Дьячков, выглядывая в окно.

В помещение Совета вошли пятеро чукчей.

— Рэнто! — приветливо воскликнул Куркутский. Он узнал оленевода из стойбища Средней Реки. — Здравствуй!

Куркутский пожал руку оленеводу, познакомил его с товарищами и, соблюдая этикет, не стал расспрашивать, зачем Рэнто и четверо пожилых чукчей приехали в Марково. За их появлением скрывалось что-то важное. Отложив обсуждение своих дел, товарищи занялись приготовлением чая. Ожидая, пока он вскипит, они угощали гостей табаком и вместе сосредоточенно курили. Говорили о пустяках. Когда было выпито по нескольку кружек крепчайшего чая, Рэнто указал на своих молчаливых спутников, лица которых блестели от пота:

— Они с Анюя и с верховьев Анадыря приехали.

— Зачем? — не удержался Каморный.

Рэнто бросил на Давида быстрый взгляд. В нем промелькнуло осуждение: «Зачем спрашивать? Обижаешь людей. Словно не веришь им, — что они сами правду скажут». Рэнто неторопливо допил чай из кружки и, попыхивая трубкой, стал рассказывать о том, что привело в Марково посланцев из дальних стойбищ.

До них дошла весть о ярмарке в Комарьеве, где посланцы великого вождя Ленина щедро платили товарами за оленей. Чукчи этих стойбищ тоже хотят, чтобы к ним приехали посланцы вождя Ленина и также торговали. Направляясь в Марково, они завернули в стойбище Средней Реки, чтобы посоветоваться с Рэнто, подробнее узнать о законах Ленина. Рэнто согласился сопровождать их.

Пока оленевод говорил, остальные чукчи только курили и время от времени кивали головой, соглашаясь и подтверждая его слова.

— Что ответим товарищам? — спросил Чекмарев своих друзей.

— Конечно, надо уважить их просьбу, — сказал Куркутский.

— Товаров-то у нас… — начал осторожно Дьячков.

Чекмарев по выражению лиц понял, что Камерный с Дьячковым не особенно расположены откликнуться на просьбу кочевников. Чтобы не показывать при гостях, что их просьбу удовлетворить нелегко, он не дал Дьячкову договорить.

— Утро вечера мудренее! — громко обратился он к чукчам. — Обсудим все и решим завтра. А сейчас наши гости должны отдыхать.

После ухода Рэнто и его спутников Каморный накинулся на Чекмарева:

— Чего волокиту тянешь! Товаров у нас в обрез. Отказать, и все!

Его поддержал Дьячков. Он с обидой заметил Чекмареву:

— Зачем не дал мне говорить? Товары мы не можем направо-налево раздавать. Завтра к нам весь уезд сбежится, и мы без штанов останемся.

— Нельзя о себе только думать! — хмуро оборвал его Куркутский.

Поднялся спор. Чекмарев, выслушав доводы Дьячкова с Каморным, спокойно сказал:

— Плохие мы большевики, если о своем брюхе прежде всего печемся. От того, как мы ответим этим чукчам, зависит сейчас — быть в тех стойбищах Советской власти или нет.

Дьячков сразу сдался. Каморный все-таки нашел нужным спросить:

— Все раздадим, а с чем останемся?

— Товаров у нас немного, — согласился Чекмарев, — и тем не менее мы обязаны ими поделиться. Не к нам лично, а к Советской власти обратились кочевники. Надо удовлетворить просьбу кочевников. И мы всегда найдем у них поддержку.

Спор прекратился. Чекмарев обратился к Клещину:

— Рука твоя подживает. Езжай в верховья Анюя. Расскажешь там о ревкоме, о том, почему его уничтожили коммерсанты. С тобой поедут Куркутский и Дьячков.

— А я? — в голосе Каморного зазвучала обида.

— Ты останешься в Марково, здесь кому-то надо быть из членов Совета. Я же еду в Наяхан… Давайте подсчитаем, сколько мы можем дать товаров кочевникам.

Товарищи углубились в расчеты. Неожиданно Каморный швырнул карандаш на бумагу.

— Хоть убейте, а не могу понять я этого Рэнто. Друг он нам или все-таки хитрит?

Ответа никто не мог дать, и Чекмарев предложил:

— Будем внимательно следить за ним. А для проверки давайте попробуем и в его стойбище создать Совет!

— Вот это дело! — обрадовался Каморный. — Тут уже он вынужден будет раскрыться.

Нина Георгиевна подняла от шитья голову. Сын Наташи зашевелился, закряхтел и тут же громко и требовательно заплакал. Нина Георгиевна бросила на стол недошитую распашонку и быстро подошла к люльке, которая висела рядом с кроватью. На ней лежала укрытая до подбородка, вытянув руки поверх одеяла, Наташа. Она открыла глаза и слабым голосом попросила:

— Дай… мне… Колюшку…

— Сейчас, сейчас…

Наташа после тяжелых родов никак не могла оправиться и худела с каждым днем. Нина Георгиевна положила рядом с ней ребенка. Мальчик родился крепким, здоровым и крупным. Он словно забрал с собой все здоровье матери. Наташу стремительно подтачивал недуг. Нина Георгиевна взволнованно смотрела, как слабые руки Наташи бережно обнимают младенца, как он жадно сосет грудь матери.

— Пить, — попросила Наташа.

Нина Георгиевна взяла кружку с отваром черной смородины, присела на край постели. Наташа припала к кружке и пила кисловатую жидкость большими глотками, как измучившийся от жажды человек. Внутренний жар сжигал ее. Прикрыв ее одеялом, Нина Георгиевна встала.

— Я на минутку к Антону сбегаю. Узнаю, не надо ли чего ему?

— Иди, иди… когда же он придет сюда, — с тоской произнесла Наташа.

— Скоро уже, — Нина Георгиевна насильственно заставила себя улыбнуться. — Он быстро поправляется. Ну, я пошла. С тобой Вуквуна посидит.

Нина Георгиевна, передав ребенка чукчанке, торопливо вышла из дому. Но она не зашла к Антону, у постели которого дежурил Оттыргин, а направилась к Совету. Там никого не оказалось. Нина Георгиевна свернула к государственному складу, около которого толпилось много людей. От склада отъезжали груженные товарами нарты. На передних станках сидел Клещин, а за последними на лыжах легко скользил Куркутский. У него, как и у остальных, за спиной висел винчестер. Даже у Клещина было оружие — револьвер в кобуре.

Упряжки, провожаемые криками собравшихся марковцев, быстро удалялись. Чекмарев заметил Нину Георгиевну и подошел к ней.

— Как там наши больные?.. — начал он весело, но сразу же изменил тон, увидев, как расстроена Нина Георгиевна. — Что-нибудь случилось?..

— Наташа совсем плоха, — Нина Георгиевна старалась держать себя в руках, но страх за подругу, которая стала ей дорога, как родная сестра, прорывался в ее голосе: — Тает Наташа… — она прикусила губу, чтобы не расплакаться, и торопливо, с мольбой закончила: — Доктора надо… я больше ничем не могу помочь.

Чекмарев, с минуту подумав, решительно сказал:

— Я привезу доктора. Я сегодня еду в Наяхан через Пенжино в Гижигу. В каком-нибудь из этих сел найдется доктор.

Надежда вспыхнула в душе Нины. Георгиевны. Она оживилась:

— Когда вы вернетесь назад?

— Недели через три.

Нина Георгиевна не могла скрыть своего разочарования.

— Почти месяц!

— Я буду спешить, — пообещал Чекмарев. — Пойдемте, заглянем к Наташе.

У Наташи он пробыл всего несколько минут. Не снимая кухлянки, Чекмарев, весело и громко поздоровавшись, подошел к кровати, на которой лежала Наташа, кивнул ей ободряюще. Наташа ответила слабой улыбкой.

Заметив на руках Вуквуны спящего ребенка, Чекмарев тихо сказал:

— Здравия желаем, Николай Антонович! — и, обернувшись к Наташе, похвалил: — Богатырь твой не по дням растет, а по часам. Хорошего большевика нам принесла. Вот теперь нашего полку прибыло.

— Я плоха… — Наташа кончиком языка облизала сухие губы: — Совсем плоха!

— Это бывает, — Чекмарев тоже был поражен видом Наташи. После родов он каждый день навещал ее, но последние два дня так был занят, что не смог заглянуть. Да, Наташа тает с каждым днем. Сделав вид, что не заметил перемены в ней, он закончил бодро: — Такого здоровяка принесла! Как тут не ослабеть? Ну ничего, поправишься.

— Нет, Василий Михайлович, — Наташа едва качнула головой, и на ее глазах выступили слезы.

— Смотри, я рассержусь, если будешь плакать, — погрозил Чекмарев пальцем. — Сегодня я бегу в Наяхан и оттуда привезу тебе доктора. — Чекмарев увидел, как в глазах Наташи засветилась слабая надежда, и он уже не мог остановиться. Надо было, чтобы эта надежда не оставляла ее. — Хороший доктор, он, узнаешь, всех на ноги ставит. Старый, петербургский…

— Когда вы вернетесь? — Наташа больше не плакала.

— Скоро, — Чекмарев чуть замялся, опасаясь назвать срок, но иного выхода не было, и он проговорил: — Всего недели три уйдет на это. Я еще хочу кое-где побывать…

То ли Наташа не поняла Чекмарева, то ли названный им срок не показался ей большим, но она спокойно проговорила:

— Я буду ждать…

От Наташи Василий Михайлович заглянул к Антону. Мохов сидел, опираясь о спинку кровати. Он заметно поправился, хотя еще не ходил.

— Башка, черт ее возьми, кружится. Не могу сам и шагу еще сделать. Вот Отты и служит мне подпоркой, — пожаловался он.

— Ешь больше, и башка не будет кружиться, — весело отозвался Чекмарев. — А где же Отты?

— Ушел поохотиться, — Антон пытливо смотрел на Чекмарева. — Ты что-то хочешь сказать?

— Угадал. Бегу в Наяхан сегодня, попытаюсь с Петропавловском связаться.

— Это хорошо! — оживился Антон. — Настаивай, чтобы Петропавловск обязательно передал во Владивосток товарищу Роману обо всем, что в Ново-Мариинске произошло.

— А как фамилия этого товарища Романа? — Чекмарев уже не раз слышал о подпольном руководителе, но настоящего его имени не знал. — Может, камчатские товарищи о нем и не знают?

— Во Владивостоке его найдут! — убежденно произнес Антон.

— Сделаю! — Чекмарев поднялся и как бы между прочим заметил: — Из Пенжино доктора пришлю сюда, чтобы Наташу подлечил.

— Хуже ей? — встревожился Антон, но Чекмарев его успокоил:

— Только что от нее. Смеется, но похудела. Такого сына, как тебе она подарила, не каждая сможет принести.

— Наташа моя… — тихо произнес Антон, и Чекмарева потрясла тоска, которая прозвучала в голосе друга. Доведется ли когда-нибудь ему, Чекмареву, вот так же полюбить? Грустно стало Василию Михайловичу. Еще не встречалась ему та единственная, которая бы стала для него самым близким и самым дорогим человеком. Смутно промелькнул перед ним образ Нины Георгиевны и исчез.

Собаки, нетерпеливо повизгивая, побежали веселее. «Жилье чуют», — безошибочно определил Ульвургын и оглянулся назад. За ним шла упряжка Чекмарева. В Марково им отобрали лучших собак, и они донесли путников до Пенжино быстро. Задержек в пути не было. Погода держалась ясная, тихая, хотя и морозная.

— Пенжино! — донеслось до Чекмарева. Василий Михайлович увидел, как Ульвургын взмахнул остолом и закричал:

— Поть-поть!

Его упряжка налегла на алык. Быстрее пошла и упряжка Чекмарева. Ему не надо было ее даже подгонять. Вот и первый пункт его маршрута. Чекмарев оглянулся. Они ехали длинной узкой долиной по берегу Пенжины. Берег реки порос ольхой и лиственницей.

Пенжино, маленькое село, прижавшееся к реке, появилось сразу, как будто выглянуло из снега, где пряталось до поры до времени. Упряжки выехали на неширокую протоптанную дорогу, которая извилисто шла вдоль реки. От домиков тянулись тропки. Людей не было видно, но, как только местные собаки почуяли чужих и подняли ожесточенный лай, на улицу из домов стали выглядывать жители. Чекмарев придержал свою упряжку у ближней халупы, около которой бородатый мужик в торбасах, синей рубашке и малахае рубил дрова.

— Эй, хозяин! — крикнул Чекмарев: — Где тут у вас председатель Совета живет? Где его изба?

Бородатый выпрямился, с любопытством оглядел упряжки и седоков, поднял руку, в которой был зажат топор, указал на домик, что стоял на отшибе, почти над самой рекой. Чекмарев широко и радостно улыбнулся. Над избой алел маленький флаг. Чекмарев спросил:

— С флагом, что ли?

— Ага, — кивнул бородатый. — Ермачкова изба! А вы откуда бежите?

— Из Марково! — Чекмарев объехал упряжку Ульвургына и направился к жилью Ермачкова. Тот, очевидно, заметил марковцев из окна. Он уже стоял у двери. Крепкий, высокий, уперев руки в бока, он внимательно рассматривал приехавших. На Ермачкове была поверх черной рубашки меховая жилетка нараспашку. Голова не покрыта. Русые густые волосы крутыми кольцами спадали на левую половину лба.

— Ермачков? — спросил Чекмарев, остановив упряжку и соскакивая с нарт.

— Он самый, — Ермачков не сдвинулся с места, не изменил своего положения. Голос у него был глуховатый, но спокойный. — Кто такие будете?

Чекмареву сразу понравился этот человек. Он протянул ему руку, назвал себя и добавил весело:

— В гости приехал! Не прогонишь?

— Милости прошу, — Ермачков крепко пожал руку Чекмареву и пригласил в дом.

Они, пригнувшись, вошли в жилье — полутемное, тесное и душное. Жена и шестеро ребятишек (старшему было лет четырнадцать) уставились на гостя.

— Давай чай, — сказал Ермачков жене и жестом пригласил Чекмарева к столу, сколоченному из грубо обтесанных досок и ничем не покрытому. На нем стоял лишь маленький деревянный ящичек с солью.

— Значит, в Наяхан? — спросил Ермачков. — Дорогу-то знаете туда?

— Нет, — Чекмарев с удовольствием сел за стол. После — нарт это было очень приятно. — Дороги не знаем.

— Заплутать можно. — Ермачков обратился к старшему сыну: — Кликни-ка Никифора.

Ермачков подошел к сундучку у койки, порылся в нем и принес плоскую жестяную коробку с пестро разукрашенной крышкой. «Монпансье» — прочитал надпись Чекмарев. Ермачков чуть насмешливо сказал:

— Вся тут контора!

Он снял крышку и, полистав бумажки, протянул желтую Чекмареву:

— Взгляни-ка. Из Наяхана прислали.

Василий Михайлович взял бланк, развернул его и быстро прочитал текст радиограммы. Кровь бросилась ему в лицо. Совет коммерсантов из Ново-Мариинска отменял все, что было проведено ревкомом, предлагал восстановить местную торговлю, оплатить срочно долги населения купцам.

Чекмарев сложил бланк, вернул его Ермачкову:

— Храни. Пригодится при полном расчете с ними.

— С кем? — не понял Ермачков.

— Кто писал вам эту депешку. — Чекмарев обернулся на скрип двери и увидел Ульвургына. Каюр спросил:

— Побежим или спать тут будем?

— Побежим. — Чекмарев хотел еще что-то добавить, но Ермачков предупредил его:

— Оставайся до утра! Людишки соберутся. Послушать тебя. Все растолкуй, что и как. Слух и до нас дошел, что в Ново-Мариинске ревком порешили коммерсанты.

Голос Ермачкова зазвучал гневно. Он закрыл банку с бумагами, точно на чем-то ставя точку:

— В Пенжино Советы не отступятся. Свое мы не отдадим. Купчишки наши поразбежались.

— Хорошо, останемся до утра, — согласился Чекмарев. Он услышал за дверью голоса, скрип снега под ногами. Ермачков сказал:

— Собираются пенжинцы.

— Зови их сюда, — предложил Чекмарев.

— Не втиснутся, — Ермачков шагнул к двери. — Склад у нас есть просторный, с печкой. Там говорить будешь.

Он вышел, что-то сказал собравшимся людям, и они ушли. Жена Ермачкова налила путникам большие эмалированные кружки только что вскипевшего чая. Они пили его, обжигая губы. Ермачков вернулся с Никифором.

— Он вас до Наяхана поведет.

Никифор, белоголовый, синеглазый крепыш, снял шапку, поклонился и пояс. Он отнесся к приезду марковцев, как и к словам Ермачкова, равнодушно. Только спросил:

— В Наяхане их бросить али назад приволочь?

— Назад.

Никифор ушел. Чекмарев вспомнил о враче для Наташи и спросил о нем Ермачкова. Тот покачал головой.

— Лекаря у нас нету. Знахарка живет. Старуха, да толку от нее не больно много. Разве что бабам подсобляет рожать, ребятам пупы вяжет, ну там еще какую малость может делать…

— Не годится, — огорчился Чекмарев. — А в Наяхане есть доктор?

— Неведомо, — пожал плечами Ермачков.

Опасение за Наташу расстроило Чекмарева. Чтобы отвлечься, он начал Ермачкову рассказывать о том, что произошло в Ново-Мариинске, но тот остановил Василия Михайловича:

— Погоди, чего для меня одного будешь балакать. Всем надо. Пошли в склад.

…Из Пенжино Чекмарев выехал в самом отличном настроении. Утром его провожали почти все жители, с которыми он накануне беседовал до полуночи. Здесь, в этом маленьком селе, Советская власть стояла крепко. У пенжинцев не было ни сомнений, ни страха перед Анадырским Советом. Они точно все выполняли, что указывал им ревком через Наяхан, и видели, что от этого их жизнь становится легче, справедливее.

С ней они уже никогда не расстанутся и не позволят никому отобрать ее у них. Чекмарев вспомнил слова Ермачкова, когда он закрывал собрание:

— Мы не признаем Анадырский Совет! Он на пользу купцам служит. Мы — с Марковским Советом. Он за осветление нашей жизни. Он с Лениным, и мы с Лениным, Кликнет нас Марковский Совет, и мы с ружьишками прибежим, коммерсантов, всех вражин, положим! Так я балакаю?

— Та-а-к! Верно! Мы с Марковским Советом! С Лениным! — дружно поддержали пенжинцы слова своего председателя.

Эти возгласы по-прежнему звучали в ушах, в сердце Чекмарева. Единство, решимость пенжинцев больше чем обрадовали Чекмарева. Он был счастлив, и это чувство окрепло, когда он со своими спутниками побывал в Каменском и в Гижиге. Здесь так же развевался красный флаг и так же люди жили по новым законам, не признавали Анадырский Совет и были готовы с оружием отстаивать Советскую власть.

Чекмарев не жалел ни себя, ни собак, ни своих спутников. Они делали редкие и короткие остановки, чтобы покормить упряжки, самим перекусить, три-четыре часа поспать и снова в путь.

Чекмарев торопился. Он в ярости проклинал пургу, которая неожиданно на них обрушилась. Стоял ясный морозный полдень. Над горами появились две бледно-желтые радуги, и, казалось, ничто не предвещало непогоды. Небо было чистым, но собаки стали беспокоиться все сильнее и сильнее. Ульвургын подъехал к Чекмареву.

— Будет пурга…

Василий Михайлович осмотрелся. Ему не хотелось верить в правильность предсказаний каюра. Однако тишина, спокойствие, которые царили над белой равниной, вызывали настороженность. Три упряжки бежали прямо на юг. Они казались маленькими и затерянными в этом просторе. Никифор редко садился на нарты. Он бежал на лыжах со своей упряжкой, находя верную дорогу только по едва заметным и только ему знакомым приметам. Даже Ульвургын оценил их провожатого. Он сказал Чекмареву:

— Большой каюр Никифор.

А приближение пурги чувствовалось все ощутимее. Никифор осматривался вокруг, отыскивая место, где можно было бы укрыться от пурги. Впереди Он заметил нагромождение огромных валунов, которые были полузанесены снегом. Около них будет легче переждать пургу, укрыться за ними. Но, прежде чем упряжки достигли камней, небо потемнело, ветер бешеным студеным порывом пронесся по долине, сбивая набок хвосты собак. И сразу же за ветром пришла пурга. Она хлестала своими жестокими кнутовищами по нартам, по седокам. Бешено несущиеся бесчисленные снежинки заполнили воздух. Стало трудно дышать. Никифор понял, что до укрытия им не дойти, и остановил караван, прокричал, наклонившись к Чекмареву:

— Здесь переждем!

Собаки свернулись калачиками, зарылись в снег, из которого торчали только их черные носы. Люди сидели на нартах спиной к ветру. А пурга выла и неслась куда-то на восток, с безумной щедростью сыпля снегом. Давно путники не видели такого обилия снега. Чекмарев, приблизив губы к малахаю Никифора, прокричал:

— Может, ляжем среди собак? Поспим?

— Снега обильно, — ответил тот, и Чекмарев понял, что Никифор опасается, как бы они не заснули под снегом, который быстро укроет их толстым одеялом, а потом бы не задохнулись. Об этом их как бы предупреждали собаки. Пурга моментально заносила их, а они карабкались выше, держа все время нос наружу. Ульвургын тоже не предлагал ничего, и Чекмарев терпеливо сидел на нартах, снося удары пурги И холод. Сколько прошло так часов — один или десять, — Чекмарев не знал. Пурга унеслась так же стремительно, как и появилась. Она ушла, оставив после себя ослепительно-белую землю, тишину и прозрачно голубой кусок неба, который плыл среди бело-серых облаков. Они, как шлейф пурги, уходили последними.

Теперь двигаться упряжкам по сыпучему снегу было труднее, но они упрямо пробивались на юг, и наконец наступил день, когда Чекмарев увидел впереди мачты радиостанции. Сначала он подумал, что ему это мерещится. Он протер глаза, но мачты не исчезали, и Чекмарев не сдержал чувств. Он закричал:

— Ная-а-а-ха-а-а-н! Эй, Никифор! Давай прямо к радиостанции!

— К тем столбам? — Никифор указал остолом на мачты.

— К тем, к тем! — смеясь, подтвердил Чекмарев.

Упряжки волновались. Собаки повизгивали, чуя впереди отдых и еду. Никифор пустил свою упряжку, и остальные двинулись за ней. Бревенчатое здание радиостанции, похожее на обычную рубленую избу, стояло на окраине села, и Чекмарев решил сразу же заехать туда, заказать разговор с Петропавловском, а потом уже направиться в Совет.

Чекмарев вспомнил родную Балтику, свой миноносец, походы на нем. Он полной грудью вдохнул ледяной ветерок, что тянул с моря, и почувствовал в нем тонкие, едва уловимые запахи не скорой весны. Василий Михайлович в эти недолгие секунды, что стоял у двери радиостанции, крепко сжимая ее ручку, забыл об усталости, о постоянно беспокойных мыслях и заботах. Наконец он решительно рванул на себя дверь радиостанции. Сквозь клубы пара Василий Михайлович прошел в маленькую комнату, из которой вела дверь в соседнюю. Там слышались голоса, Василий Михайлович быстро оглядел комнату. На стене висело две шубы из Оленьего меха и шапки. Сбоку от окна блестели стеклом барометр и термометр. Маленький столик, на который падал серый свет зимнего дня, был аккуратно прибран. Около пузырька с чернилами лежали ручка, стопка бумаги, толстая конторская книга. В углу комнаты зеленел железный шкаф. В его замке торчал ключ.

— Эй, хозяева! — весело крикнул Чекмарев. Он был в приподнятом настроении. После встречи с морем у него на душе, в сердце стало светлее, праздничнее. Он стянул малахай, швырнул его на лавку, под висевшие шубы. Из соседней комнаты вышел человек. Высокий, узкоплечий, сильно сутулившийся. На нем свободно висела форменная темно-синяя тужурка служащего почтового ведомства. Из обтертых рукавов выглядывали худые, обтянутые темно-коричневой морщинистой кожей руки.

— Чем могу служить? — прозрачно-синие глаза на исхудалом, изрезанном морщинами лице смотрели на Чекмарева почти испуганно:

— Кто вы?

Чекмарев назвал себя, и человек растерялся. Он развел руками и негромко, осторожно, как будто опасаясь, что у него сломается голос, с хрипотцой спросил:

— Как же быть? В селе-то нет Абакума Гордеевича.

Чекмарев видел, что человек почему-то в большом затруднении.

— А вы кто? — спросил он.

— Я старший телеграфист, — торопливо пояснил человек. — Савельев Фрол Степанович, а Абакум Гордеевич — председатель Совета. Только его нет. Он на охоту уже давно как уехал.

— А секретарь? — Чекмарев присел на лавку. — Секретарь Совета в селе?

— Они вместе ушли, — покачал головой Савельев. Ой застенчиво и чуть иронически улыбнулся. — Я нынче за начальство!

— А где же начальник радиостанции? — Чекмареву показалось, что он с трудом вытягивает ответы у Савельева, доставляет ему боль.

— Помер. Уже месяц как будет, — Савельев поднял руку, хотел перекреститься, но под пристальным взглядом Чекмарева смешался и торопливо заговорил: — Так что я теперь старший на радиостанции и в селе.

— Мне надо с Петропавловском поговорить! — требовательно произнес Чекмарев.

— Можно, можно, — закивал седой головой Савельев. Он достал из брючного кармана дешевые часы в медном корпусе, близко поднес их к глазам. — Через час можно!

— Тогда я буду ждать! — решил Чекмарев и, уже не слушая, что говорит ему Савельев, вышел к своим спутникам. Они терпеливо его ждали.

— Ты говорил, что у тебя тут есть знакомые? — обратился Чекмарев к Никифору.

— Сродственники матки, — Никифор махнул рукой в сторону дальнего края деревни. — Рыбачат…

— Поезжайте к ним, а за мной вечерком прибежишь.

Чекмарев вернулся на радиостанцию, Савельев укоризненно заметил:

— У нас тут морские ветра, гнилые. Беречься надо, а вы без — шубы на мороз. Прохватит, и станут ваши легкие таким же решетом, как мои.

Василия Михайловича тронула эта человеческая забота. Он видел, что Савельев все сказал искренне и просто, без нотки фальшивой участливости или желания понравиться, расположить к себе.

— Море — дом мой родной, не обидит, — отшутился Чекмарев, и снова коснулась его сердца тоска по морю. Он тряхнул головой, точно отгоняя ее, испросил:

— Вы принимали из Ново-Мариинска распоряжение Совета? — против желания у Чекмарева вопрос прозвучал грубо, обвиняюще, и это испугало телеграфиста. Он торопливо закивал.

— Да, да, да. Как же? Я самолично, очень точно. Вот, — полюбопытствуйте.

Савельев, еще более сутулясь, мелкими шажками подбежал к железному шкафу, щелкнул замком, достал желтую папку и, открыв, стал торопливо листать подшитые бумаги длинными костлявыми пальцами.

— Вот первая…

Чекмарев быстро пробежал текст радиограммы. Да, вот такую же он читал у Ермачкова. Чекмарев, вскинул голову и раздраженно спросил:

— Неужели вы не поняли, что ревком не мог давать такие распоряжения? Это же, — Чекмарев хлопнул ладонью по бумаге, — полный отказ от всего ранее сделанного ревкомом. И подпись не ревкома, а, — Чекмарев вновь заглянул в бумагу, — Совета! Почему это вас не насторожило?.

Савельев глотнул слюну, тихо ответил:

— Не разобрались сразу-то. Думали, что ревком сменил название. Советы-то ближе народной душе. Поторопились разослать в Пенжино, Каменское, Гижигу, а потом спохватились. Другие распоряжения Совета насторожили и надоумили, что там, в Ново-Мариинске, дела-то плохие. Не в пользу народа. Да вы полюбопытствуйте.

Савельев снова стал листать бумаги и знакомить Чекмарева с другими распоряжениями Совета, вплоть до декларации, о которой Василий Михайлович слышал уже от Каморного. Чекмарев с укоризной проговорил:

— И все это рассылали?

— Этих-то указаний мы не рассылали. А принимали и вот аккуратно подшивали. Даже тут, в Наяхане, никто о них не знает. Зачем смуту в души вносить.

— Молодцы! — Чекмарев захлопнул папку. — Вы правильно оценили действия Совета в Ново-Мариинске. Там совершен контрреволюционный переворот…

Савельев закивал. Чекмарев подтвердил его мысли и догадки.

Василий Михайлович уже заканчивал свой рассказ, когда Савельев, понизив голос, спросил:

— Вы Слышали, что случилось пятого апреля во Владивостоке?

— Нет, — Чекмарев непонимающе смотрел на телеграфиста.

Чекмарева обдало жаром, когда он прочитал первую, а за ней торопливо — следующие радиограммы. В городах и многих селах Приморской области японские войска внезапно напали на партизанские войска и революционные рабочие отряды. Погибло много людей и среди гражданского населения. Исчезли Лазо, Луцкий и Сибирцев. Партизанские отряды оставили города и отступили в тайгу.

Эта новость оглушила Чекмарева. Неужели то же самое произошло и в Петропавловске? Ему стало холодно и одиноко. Из аппаратной донесся возглас:

— Петропавловск слушает!

— Пройдемте, — Савельев поднялся и провел Чекмарева в аппаратную, где дежурил пожилой телеграфист с давно не бритым, апатичным лицом. Появление Чекмарева не вызвало у него любопытства. Он бесцветным голосом предложил:

— Говорите.

— Срочно прошу к аппарату председателя Камчатского губревкома, — начал Чекмарев, все еще находясь под впечатлением прочитанных радиограмм. Он назвал себя и добавил, что предстоит разговор о чрезвычайных событиях, и с облегчением услышал:

— Посылаем за товарищем Маловечкиным!

Этот ответ подсказал Василию Михайловичу, что в Петропавловске спокойно. Прошло минут двадцать. Наконец Петропавловск сообщил:

— Председатель Камчатского губревкома товарищ Маловечкин у аппарата. Докладывайте подробно.

Чекмарев уже не раз за время пути про себя произносил то, что он собирался сообщить в Петропавловск. Поэтому доложил он быстро.

— Нами получена радиограмма из Ново-Мариинска за подписью Клещина и Каморного. Где сейчас эти товарищи? — спросил Маловечкин.

— Каморный и Клещин находятся сейчас в Марково, — ответил Чекмарев. — Нам необходима ваша помощь.

— До начала навигации мы не сможем оказать вам необходимую помощь, — осторожно ответил Маловечкин, и Чекмарев понял, что Петропавловск опасается, как бы их переговоры не были перехвачены Ново-Мариинском или американцами. По этой же причине Василий Михайлович не сообщил, что на угольных копях в Ново-Мариинске имеются люди, готовые выступить против контрреволюционного Совета.

— По возможности информируйте нас о важнейших событиях в вашем уезде. Это нам крайне необходимо, — продолжал Маловечкин. — Возможен скорый приезд к вам нашего товарища.

Чекмарев облегченно перевел дыхание. С первым же пароходом, как только бухта вскроется, в Ново-Мариинск прибудет революционный отряд, и живоглоты понесут заслуженную кару. Алый флаг вновь будет реять над постом. К тому же возможен скорый приезд уполномоченного губревкома.

Вспомнив о просьбе Антона, Чекмарев попросил Маловечкина, если будет возможность, передать обо всем, что случилось в Ново-Мариинске, товарищу Роману во Владивосток.

Петропавловск немедленно откликнулся:

— У аппарата товарищ Роман. Где находится Мохов и его жена?

— В Марково, — Чекмарев растерялся от неожиданности. Или, быть может, он ослышался?

— Товарищ Роман просит передать привет Мохову и сообщить, что они скоро встретятся.

«Значит, товарища Романа можно ожидать в Марково До начала навигации!» — обрадованно думал Чекмарев. На собаках прибежит, конечно. Чекмарев не стал расспрашивать о событиях пятого апреля. Раз Петропавловск молчит об этом, Значит, так надо. Приедет товарищ Роман и обо всем расскажет, все станет ясным. Наверное, во Владивостоке стало известно о перевороте в Ново-Мариинске, и поэтому оттуда послали товарища Романа, который успел выехать в Петропавловск до выступления японцев.

Чекмарев вспомнил о Наташе. Врача в Наяхане не оказалось, так же как в Пенжино и Гижиге. «Что же делать?» Он впервые чувствовал себя совершенно бессильным. Положение ему показалось отчаянным, безвыходным, когда мелькнула маленькая надежда: «А Черепахин?» Эта мысль тут же быстро окрепла и уже казалась осуществимой. «Черепахин где-то в тундре. Недалеко от Марково. Его надо поймать». Вечером в этот же день Василий Михайлович выступил перед жителями Наяхана. После разговора с Петропавловском Чекмарев стал словно сильнее, бодрее. Нет, марковцы не одни и не забыты. С ними Петропавловск, в них верят. Их действия одобрены, им скоро окажут помощь.

Утром Чекмарев выехал в обратный путь.

2

Еще никогда не видели Рули в таком гневе. Он не скрывал его и не пытался сдерживать. Забытая им трубка давно погасла, и он только по привычке сжимал ее в кулаке. С яростно горевшими глазами быстро ходил он по комнате. Шаги его были бесшумны. Торбаса скрадывали звук. Рули походил на зверя, мечущегося в бессильной ярости. Все присутствующие в доме Тренева, кто с опасением, кто с тревогой, следили за ним. В комнате стояла тишина. У двери съежился только что вернувшийся из Марково Еремеев. Он, наслаждаясь теплом, шмыгал носом, утирал слезящиеся глаза. Это его приезд так испортил всем настроение, вернее, ответ марковцев, который ой привез.

Рули подходит к столу, с ненавистью смотрит на бумажный листок, покрытый неровными, налезающими друг на друга строчками. Только что Бирич громко и ясно прочитал бумагу, и все хорошо поняли ее содержание. Рули пальцем подтянул поближе к себе листок, уставился на него:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ОБЩЕГО СОБРАНИЯ ГРАЖДАН СЕЛА МАРКОВО, ОСУЖДАЮЩЕЕ РАССТРЕЛ ПЕРВЫХ СОВЕТЧИКОВ

Рули щелчком отшвырнул от себя бумажный лист и гневно воскликнул:

— Это же нам пощечина! Ваш Совет марковские коммунисты не признают! Это вызов!

— Как там написано о моих товарах? «Отобраны и распределены по самым дешевым ценам!» — Лицо Свенсона побагровело. — Грабеж! И вы ничего не можете сделать, чтобы защитить коммерсантов?!

Бирич понимал, что все ждут от него решительного слова, А ему очень не хотелось его произносить, потому что об этом станет известно всему уезду и вся тяжесть, вся ответственность за то, что произойдет позднее, ляжет на него. Однако другого выхода не было, и Бирич повторил то, о чем они уже говорили перед отправкой Еремеева в Марково.

— Немедленно отправить отряд в Марково и уничтожить там коммунистов!

— А не получится так, что коммунисты уничтожат, наших людей? — высказал сомнение Чумаков.

— У них там нет никаких сил. — Бирич указал на Еремеева: — Он сам видел. А ну-ка повтори.

Последние слова относились к Еремееву, который, вскочив, зачастил:

— Никого там нет. Мужики в тундре, на охоте. Чекмарев, Дьячков, Куркутский — только и всего. И никого они из поста не ждут.

— Слышите? — Бирич был доволен ответом Еремеева. В его словах он не сомневался. — Вот поэтому мы и не должны мешкать. Надо действовать быстро, решительно.

Рули согласно кивнул. Теперь уже есть все основания начать операцию.

Струков встал с лавки, на которой он сидел рядом с Пчелинцевым и Чумаковым, одернул на себе френч.

— Я готов выехать в Марково завтра со своими людьми.

— Благодарю вас, — произнес Бирич. Но Рули решил по-своему.

— Ядра ли вам есть необходимость выезжать со своими милиционерами, — сказал он Струкову. — Это произведет впечатление карательной экспедиции. И может вызвать у населения не тот эффект, на который мы рассчитываем.

— Тогда как же? — вскинул голову Бирич. Его недоумение разделяли все. Присутствующие вопросительно смотрели на американца. Что он задумал? Рули с нескрываемым пренебрежением окинул всех взглядом, точно хотел сказать: «Ну до чего же вы глупы!» Он произнес:

— Коммунисты должны быть уничтожены самим населением. Ваше дело подобрать тут людей, которым можно довериться, и завтра же послать их в Марково.

Не интересуясь тем, какое впечатление произвели его слова, Рули занялся трубкой, раскурил ее, глубоко затянулся и снова почувствовал себя уверенным и сильным.

Бирич обратился к собравшимся:

— Мистер Рули прав. Так и сделаем. Кого можно послать? Я, например, рекомендую Корякина Матвея. Это мой должник и к тому же услужлив.

— Тогда я советую послать и Егора Губанова, — оживился Пчелинцев. — На него можно положиться.

— В компанию к ним подойдет и Варлаам Косыгин, — обернулся к Биричу Тренев, который сидел на корточках перед открытой дверцей печки и перемешивал кочергой пурпурные головешки.

Бирич засмеялся:

— Крепкая компания собирается!

Все, кроме Стайна и Рули, присоединились к его смеху. Бирич объяснил американцам:

— Это бывшие каторжники.

— О! — Рули улыбнулся и одобрил. — Такие крепко держат нож и метко стреляйт. У них не дрогнет рука.

— Возьмите и моего человека, — предложил Чумаков, — Мирона Соболькова. За десятку все сделает.

— Да он же чуванец! — напомнил Тренев.

— Это хорошо, — Бирич принял предложение Чумакова. — Создаст впечатление, что против коммунистов восстало и туземное население, а не только русское.

Рули был согласен с Биричем и похвалил его:

— Вы достойны быть президентом Чукотской республики. Я первый отдам голос за вас, если вы выставите свою кандидатуру.

Напряженная атмосфера разрядилась. Люди заговорили громче, веселее. Лишь Струков был замкнут. От него Не ускользнуло изменившееся в последнее время отношение к нему американцев. В чем дело? Он забеспокоился и тут же решил: «Я им покажу, на что я еще способен!»

Рули сказал Биричу:

— Приглашайте людей, которых пошлете в Марково, и пообещайте им щедрое вознаграждение.

Это услышал Свенсон. Он, не задумываясь, сказал:

— Продукты, одежду и боеприпасы для этих людей я даю бесплатно.

Щедрость Олафа заставила раскошелиться и других коммерсантов. Пчелинцев достал из кармана бумажник и, вытащив из него пачку денег, положил на стол перед Биричем.

— Здесь сто долларов!

— И я добавлю столько же! — объявил Бирич.

— Разрешите присоединиться и мне? — Тренев с волнением ждал ответа Бирича. Павел Георгиевич одобрительно кивнул:

— Конечно, дорогой.

Горка денег быстро росла на столе. Каждый внес сколько смог, только Рыбин растерянно и виновато прошептал:

— У меня нет… я соберу…

— Разрешите мне за вас внести, — Бирич кинул на стол еще полсотни долларов. — Мы люди свои, как-нибудь сочтемся.

Спасибо, — еще тише сказал Рыбин. Он плохо владел собой. Страх и сознание, что он принимает участие в подготовке убийства людей, мучили его так, что ему хотелось куда-то бежать. Его трясло, словно в лихорадке. Бирич крикнул Еремееву:

— Слышал, кого тут называли?

— Ага, — вскочил Еремеев на ноги.

— Зови сюда!

— Не будем вам мешать инструктировать, — усмехнулся Рули и первый покинул дом Тренева. С Биричем остались Тренев и Рыбин. Последний спросил Павла Георгиевича:

— А как же с ответом Камчатскому губревкому? Уже больше недели прошло.

— Вас, видно, это очень беспокоит? — с раздражением заметил Бирич и, взяв из рук Рыбина радиотелеграмму, которая уже была изрядно потерта, развернул ее в внимательно прочитал, точно видел телеграмму впервые: «4 апреля. Срочно сообщите телеграфом подробный ход всех событий, происшедших в Анадыре со дня отхода парохода. Кто был убит? Кем? Когда? При каких, обстоятельствах? Точно все подробности. Сведения эти необходимы представителю Камчатской области, отправляющемуся первым пароходом для доклада Временному правительству Дальвостока.

Маловечкин. Ларин».

Рыбин стоял возле Бирича, ожидая ответа, а Павел Георгиевич, отложив телеграмму, усмехнулся, встал и, широко раскинув руки, потянулся:

— Засиделся. Ох! И чего петропавловцам так не терпится? Чего они суют свой нос в чужие дела? Мы же не входим в Камчатскую губернию и сами будем вести разговор с правительством! Ничего им отвечать не надо!

— Как же так? — испугался Рыбин.

— А вот так! — Бирич схватил со стола бланк не сложив его вчетверо, протянул Рыбину. — Можете использовать по определенному назначению. Бумага все-таки.

За спиной Бирича услужливо захохотал Тренев. Ошарашенный Рыбин вышел из дома. Не успела за ним захлопнуться дверь, как Бирич презрительно сказал:

— Тряпка!

— Неудачный председатель, — поддакнул Треневу и Бирич кивнул:

— Верно. Поторопились С его избранием. Надо бы было вас, Иван Демьянович.

— Я бы… — Тренев захлебнулся от восторга. — Я бы… Вы могли бы на меня положиться, Павел Георгиевич!

— Теперь знаю и буду помнить, — многозначительно сказал Бирич и увидел входивших в комнату в сопровождении Еремеева трех человек. Это были Губанов — высокий, с костлявым лицом и непомерно длинными руками, маленький Корякин с быстрыми бегающими глазами и пушистой бородкой, хмурый Косыгин, в лице которого было что-то лягушечье. Пришедшие держались настороженно. Бирич осмотрел их и спросил Еремеева:

— А где же Собольков?

Тот не успел ответить. Дверь открылась и осторожно, точно боясь кого-то вспугнуть, порог переступил чуванец. Он торопливо перекрестился, уставился на Бирича подслеповатыми глазами. Чуванец уже был стар, и в его редких усах заметно пробивалась седина. «Старика прислал», — с неодобрением подумал о Чумакове коммерсант и предложил вошедшим:

— Садитесь! Хотите заработать?

— Само собой! — за всех пискливым тонким голоском ответил Косыгин. — За что же монетку хочешь нам подарить?

— За дело, — Бирич дождался, когда все усядутся, и осторожно начал: — Совет хочет вам поручить…

Рыбин не помнил, как он дошел до дома. Услышанное на Совете потрясло его. До сих пор Рыбин как-то оправдывал себя и все то, что происходило в Ново-Мариинске, хотя страх, что когда-нибудь придется за все давать ответ, терзал его все больше и больше. Он видел, что его избрали председателем для отвода глаз и, прикрываясь им, Бирич и американцы вершат свои темные дела. Нет, теперь Рыбин не хочет быть больше в Совете, не хочет быть заодно с Биричем и американцами. Пусть они оставят его в покое. Он уедет на копи и будет копать уголь.

— Что с тобой? — в тревоге воскликнула жена, когда Рыбин вошел в дом. Она сразу же заметила и его бледное лицо, и его испуганные глаза.

— Не могу я больше, не могу! — истерически закричал Рыбин и, не раздеваясь, упал на постель, затрясся в рыданиях: — Уйду! Уйду!

Дети испугались и заплакали. Жена бросилась успокаивать мужа, пыталась его расспросить, но он не мог говорить. Он с трудом сделал несколько глотков воды из кружки, поднесенной женой, и сел, обхватив голову руками. «Что же делать?» Он знал, что ничего не сможет сказать Биричу, не сможет отказаться от своего председательства. Бирич и другие могут что-нибудь заподозрить, и тогда с ним разговор будет коротким. Они уничтожат его. Рыбин был в этом уверен. В то же время он понимал, что ему нельзя находиться рядом с Биричем и другими, и вновь к нему вернулась мысль о копях.

— Уеду туда, уеду!

Как его ни умоляла жена, как ни упрашивала не оставлять их, не бросать, он в этот же день уехал на копи. Его появление было встречено шахтерами насмешливо и неодобрительно. Когда Рыбин вошел в барак, шахтеры ужинали. Вначале на него никто не обратил внимания. Рыбин подошел к столу и робко поздоровался. По его лицу блуждала растерянная улыбка. Рыбин не мог бы объяснить точно, почему его потянуло сюда, на копи, к шахтерам. Он знал, что милиционеры Струкова могут его в любой момент арестовать и потом по дороге в Ново-Мариинск пристрелять, объяснив, что он пытался бежать. В то же время где-то в глубине сердца у него теплилась надежда, даже уверенность, что копи — единственное место, где ему меньше всего угрожает опасность, а главное — он не будет здесь соучастником дел Бирича и его компаньонов. Не совсем осознанно Рыбин чувствовал и то, что вот эти неопрятные, одетые в лохмотья люди с заросшими, истощенными лицами, с хмурыми взглядами — единственная его защита. Рыбий готов был сейчас сделать все, что бы ни приказали шахтеры, лишь бы они приняли его к себе, не прогнали.

Шахтеры смотрели на Рыбина. Его лицо было хорошо освещено большой лампой, висевшей под потолком низкого барака. Затих говор, и только в глубине барака в полутьме кто-то негромко бил по струнам балалайки и тихо себе подпевал, но слов нельзя было разобрать. Появление Рыбина было слишком неожиданным. Кое-кто даже привстал, отшатнулся от стола, заглядывая за спину Рыбина, — не приехал ли с ним еще кто-то из Ново-Мариинска.

— Вечер добрый, — откликнулся на приветствие Рыбина Копыткин. — В гости пожаловали, господин председатель? Извинения просим — пирогов не испекли!

В голосе Копыткина отчетливо звучала издевка и враждебность. Слова Копыткина вызвали смех шахтеров, от которого Рыбину стало еще больше не по себе. Со всех сторон посыпались насмешки:

— Ваше высокоблагородие прибыло!

— Господин председатель изволил почтить нас!

— Несите хлеб-соль начальнику.

— Братцы! Молитесь! — перекрыл шум пронзительный голос горбатенького шахтера, который выскочил из-за стола и, шутливо раскланявшись перед Рыбиным, осенил себя крестом. — Счастье-то какое нам привалило! — Он упал на колени, протянул к Рыбину руки: — Прости нас, грешных! Отпусти наши грехи земные!

— Ха-ха-ха! — гудел барак на все голоса. — Давай, Иткин! Давай! Благослови его, Рыбин.

Рыбин испуганно прижимал к груди шапку, держался как затравленный. Его тонкие губы дергались, а в темных, глубоко запавших глазах разрастался ужас. Он медленно пятился к двери. Но тут Баляев грохнул по столу огромным, как кувалда, кулаком:

— Цыц, горластые! — Миски с ложками, куски хлеба подпрыгнули на дощатом столе. — Что хайла пораззявили?

Гаврилович поднялся во весь рост и, опершись о стол, сердито осмотрел товарищей. Шахтеры притихли. Баляева не только побаивались из-за его непомерной силы и горячности, когда он, не раздумывая, пускал в ход свои кулаки, но и уважали за незлобивый характер, за справедливость и честность. Замолкла балалайка. В бараке стало тихо. Было слышно, как за стенами шумит ветер. Из полутьмы высунулся Малинкин и, услужливо пригибаясь, предложил Рыбину:

— Садитесь, Василий Николаевич, — он указал на свободный конец скамейки у стола, но Гаврилович коротко и сердито бросил Малинкину:

— Не суйся, егозливая душа. Брысь!

Малинкин утонул в темноте, а Рыбин все пятился к двери.

Гаврилович его остановил.

— Раз приехал, председатель, то будь нашим гостем.

— Я… поеду, — в испуганном смятении начал Рыбин и хотел надеть шапку, но его остановил Гаврилович.

— Погодь! — он подошел к Рыбину, взял его за локоть и, как ребенка, подвел к столу, но не пригласил сесть, а сказал: — Покажись всем, Рыбин, и скажи всем правду.

Слова Баляева были встречены шахтерами гулом одобрения. Гаврилович жестом руки восстановил тишину и спросил Рыбина:

— Ты нам обещал по пятьсот целковых за тонну уголька. Помнишь? — Рыбин кивнул, и Гаврилович одобрительно заметил: — Это хорошо, что память еще не потерял. Так вот. Получаем мы по полтыщи за тонну, а облегчения нет. Живем хуже, чем жили. Цены-то на товары ты знаешь какие? Небось коммерсанты с Советом стакнулись. — Рыбин неожиданно для себя кивнул в знак подтверждения. Гаврилович махнул рукой: — Это мы своим умишком сообразили. Так вот, скажи нам, любезнейший, какую народ выгоду получил от того, что вы порешили Мандрикова и весь ревком?

Рыбин сжался. Ему показалось, что вот сейчас шахтеры устроят над ним самосуд и отомстят за уничтожение ревкома. Он хотел сказать, что он ни в чем не виноват, что его заставили, что все получилось как-то неожиданно, но у него не было сил. Рыбин стоял, опустив голову. Гаврилович хотел и еще что-то сказать, но заметил, что один из братьев Нурмилет делает ему предостерегающие знаки, и Баляев понял его. Еще рано быть во всем откровенным. Есть среди шахтеров людишки с заячьей душой, есть и такие, что готовы друга за копейку продать. Тот же Малинкин. Гаврилович понял, что зашел далеко, и круто повернул разговор:

— По какой такой надобности пожаловал?

Рыбин понял, что гроза миновала, и ему стало несколько легче. Он торопливо ответил:

— Хочу, как вы… хочу работать… уголь копать…

— В начальниках надоело? — усмехнулся Агибалов, блестя лысиной. — Сюртук под мышками жмет?

Снова засмеялись шахтеры. Рыбин почти с отчаянием крикнул:

— Правду говорю!.. Правду! Поверьте. Ей-богу.

Его лицо дрогнуло, и Гавриловичу, который внимательно за ним наблюдал, показалось, что Рыбин вот-вот заплачет. Шахтер больше не сомневался, что Рыбин говорит искренне. Так, этот человек отшатнулся от Совета — отшатнулся сам председатель! Что ж, увесистая гиря на чашу весов того дела, которое он начал с шахтерами и Каморным. Гаврилович просто спросил Рыбина:

— Жрать хочешь?

Тот отрицательно покачал головой. Гаврилович понимал, что Рыбину сейчас и кусок в горло не пойдет. Он, не отпуская локтя Рыбина, повел его к нартам:

— Будешь спать по соседству со мной.

Они оказались около нар. Гаврилович указал Рыбину место. Там лежал только рваный грязный тюфяк и старая облезлая оленья шкура. Гаврилович нахмурился, тихо, глухо произнес:

— Бучек спал тут… Ну, устраивайся. Да где твои монатки?

— На нартах, — Рыбин не мог отвести глаз от нар. Он вспомнил Бучека и его товарищей по ревкому и, может быть, впервые почувствовал, что потерял в жизни, что-то очень большое я важное. Гаврилович сказал:

— Я притащу твое барахло и собак устрою. А ты сиди тут.

Он направился к двери. Шахтеры за столом оживленно обсуждали происшедшее. Гаврилович предупредил их:

— Рыбина не забижать. Кто пальцем тронет, того кулаком обласкаю.

Так началась жизнь Рыбина на копях. Когда шахтеры укладывались спать, около Гавриловича собрались Копыткин, Агибалов и братья Нурмилет. Их уже привыкли часто видеть вместе, и на это не обращали внимания. Копыткин чуть с присвистом из-за выбитых зубов неодобрительно заметил:

— И чего ты его под свое крылышко взял?

Шахтеры сидели у печки и курили. Говорили они вполголоса. Гаврилович видел, что никто из товарищей не одобряет его поступок. Он рассердился и выразительно постучал себя по лбу, на который падали спутанные волосы:

— Кумекать надо. Кто Рыбин? Председатель Совета. Кто его дружки на копях? Мы! Значит, и подозрения на нас не будет. Может, Рыбина нарочно послал сюда Бирич, а то и американцы.

— Так-то оно так, — протянул в раздумье Копыткин.

— А может, Рыбина из Совета турнули? — высказал предположение Агибалов.

— Может, может! Бабка надвое сказала! — вскипел Гаврилович. Ему стало обидно, что он об этом не подумал, но тут же усомнился в возможности предположения Агибалова. — Не с руки Совету нынче себя раздергивать. Поживем — увидим. И хватит о Рыбине. О деле давайте. Как у тебя, Копыткин?

Тот нагнулся и понизил голос:

— Деревянко и Юсупов одной с нами мысли. Нынче я с ними толковал. Сначала порознь, а потом вместе. Они же дружки. Согласны, что ревкома власть надо вертать. Говорят, что согласны, если надо. Совет турнуть, со всеми американцами. Только оружия надо.

— Веришь им? — Гаврилович был строг и требователен.

— Да этих угольщиков я уже пятый годок знаю! Кремень они. Скажут — сделают. Не продадут.

— Ладно, — Гаврилович обернулся к Нурмилетам: — А у вас как?

— Оглоблев, — Виктор улыбался, — готов в любой момент отправить Бирича и весь Совет, а заодно и других коммерсантов туда же, куда они отправили ревкомовцев.

— Как бы он в хмелю не проболтался, — предостерег Гаврилович. — Обильно льет в утробу Катькино зелье.

— А ему нечего пробалтывать, — успокоил Виталий Нурмилет. — Он ничего не знает. Разговор у нас шел так, между прочим.

Гаврилович перевел требовательный взгляд на Агибалова. Тот несколько смущенно пожал плечами.

— Ни черта не добьешься от моего молодца, — Агибалов говорил о шахтере, которого товарищи наметили привлечь к себе. — Молчит. Что бы я ни говорил — только мотает башкой. Понимаю, мол, я с тобой согласный, а сам ни гу-гу.

После отъезда Каморного и Клещина товарищи осторожно начали среди шахтеров подбирать единомышленников. Дело медленно, но верно двигалось вперед. Теперь Гаврилович и его друзья знали, что на их стороне уже человек десять, на которых можно рассчитывать. Ненависть к Совету коммерсантов, к жизни, которая стала еще тяжелее и голоднее, выводила их на единственную правильную дорогу — дорогу борьбы.

Баляев взял на себя самое трудное — найти среди милиционеров Струкова таких людей, которые бы в нужный момент оказались на стороне тех, кто выступит против Совета коммерсантов. Гаврилович после нападения на радиостанцию, переждав несколько дней, начал искать встречи с милиционером, которого он тогда ночью оглушил. Учватов и милиционер молчали о случившемся, а патроны, которые Баляев оставил под мостом, исчезли. Все это придавало ему уверенность в возможности осуществления задуманного.

Поговорив еще немного, вспомнив Каморного и Клещина, шахтеры разошлись по своим нарам. Рыбин не спал. Гаврилович заметил, как блестят его глаза в полумраке.

— Чего не спишь?

— Не могу, — Рыбин не сдержал вздоха. — Трудно…

Гаврилович согласился:

— На новом месте завсегда трудно вначале.

Он лег и почти сразу же захрапел, а Рыбин еще долго лежал, глядя в темноту, прислушиваясь к вздохам, стонам, сонному бормотанию людей, и ему становилось спокойнее. Так хорошо он себя давно не чувствовал, хотя ни на секунду не забывал, что он очень виноват перед этими людьми. Ему хотелось как-то оправдаться перед ними, рассказать все, облегчить свою душу и, главное, убедить их в том, что он не враг им, что он понял свою ошибку и попытается ее исправить, искупить. Рыбин чутко прислушивался к дыханию Гавриловича и ждал, не проснется ли он. Если бы шахтер сейчас не спал, то Рыбин многое бы ему рассказал. Баляев упустил удобный момент.

Мысль предупредить марковцев о возможном нападении появилась у Чумакова сразу же на Совете. Вот почему Чумаков предложил включить в диверсионный отряд Соболькова, который жил на рыбалке рядом с ним и был ему предан. С тех пор как Чумаков появился в Марково, он стал подкармливать старого чуванца, дарил ему поношенные вещи, требуя за это лишь сообщать все, что он услышит на посту. Постепенно одинокий, не имеющий близких и родных Собольков стал верным слугой Чумакова. В нем Чумаков не сомневался.

Утром, когда Собольков собрал упряжку и укрепил немудреный багаж на нартах, намереваясь ехать к дому Тренева, где должен был собраться весь отряд, Чумаков позвал Соболькова к себе в квартиру.

— Выпей перед дорогой, Мирон, — указал Чумаков на стакан со спиртом. — Сегодня холодно.

— Большой мороз, однако, — согласился обрадованно Собольков, увидев спирт. Он торопливо взял стакан, но Чумаков придержал его руку: — Погоди пить.

Собольков был благодарен Чумакову, что тот послал его к Биричу. Старый коммерсант дал ему, как и другим, пятнадцать долларов; в лавке у Свенсона они получили новые винчестеры, много патронов и вдоволь вкусной еды.

— Вот какое дело, — начал Чумаков, и в его голосе слышались нерешительность, сомнение, тревоги. То, что он задумал, было опасно. А вдруг Собольков проговорится или вздумает на нем заработать и выдаст его? Тогда надо немедленно бежать из Ново-Мариинска, иначе его пристрелит Бирич или кто-нибудь из его соучастников.

— Говори, — поторопил Собольков, и Чумаков решился.

— Марковцев убивать нельзя.

Собольков непонимающе уставился на Чумакова, а тот, наклонившись к его уху, стал наставлять, как Мирону действовать.

— Выпей еще, Мирон! — предложил Чумаков, когда план действий был согласован.

Собольков послушно проглотил жидкость. Конечно, он сделает все так, как велит Чумаков. Ведь он для Мирона лучший друг и столько ему сделал хорошего.

— Будет, как ты велишь, — пообещал Собольков.

Они подъехали вдвоем к дому Тренева. Здесь уже собрался весь «Отряд особого назначения». Пчелинцев, Бирич, Тренев и Струков стояли на крыльце, вяло переговариваясь. Было еще рано. Сильный утренний мороз перехватывал дыхание. Собаки, покрытые изморозью, дрожали и сбивались в тесные кучи. Люди, успевшие уже промерзнуть, сердито поглядывали на Соболькова и Чумакова. Бирич не удержался, проворчал:

— Задержали вы всех, Петр Васильевич!

— Сборы — дело хлопотное, — делая вид, что не замечает недовольства Бирича, отшутился Чумаков. — Но признаю — виноват, виноват.

— Тогда в путь! — Бирич хлопнул Губанова по плечу. Его он назначил начальником отряда. — Надеюсь, что все будет сделано, как надо.

— Дело плевое, — усмехнулся Губанов. — Это что мух давить.

— Ну, с богом, — пожелал Бирич, но в это время Тренев воскликнул:

— Свенсон торопится.

Олаф, действительно, быстро шагал к собравшимся. «Хочет убедиться своими глазами, что его товары отправляются выручать», — с раздражением подумал Бирич, но встретил Олафа широкой дружеской улыбкой.

— Чуть не опоздали, дорогой Олаф! Еще пять минут, и отряд выехал бы.

— Эти пять минут я оставил в запас, — Олаф глубоко дышал. Американцы накануне договорились, что не будут присутствовать при отправке, чтобы не давать лишнего повода для разговоров. Однако Свенсон вечером забеспокоился. Что может произойти в Марково с его товарами, если там наступит временное безвластие? Найдутся люди, которые, захотят пошарить в его складах. Олаф не верил, что большинство товаров распродано, как писали сами марковцы. Что-то надо было предпринять. Всю ночь Олаф плохо спал. Незадолго до рассвета он поднялся, зажег лампу.

— Дорогой, что ты так рано? — спросонья спросила Елена Дмитриевна.

— Спи, спи, — успокоил ее Олаф и сел за стол. Он писал Мартинсону и Маклярену, чтобы они востребовали все долги, покрыли все убытки, причиненные большевиками, и ждали его приезда. В письме к Мартинсону Олаф приказывал немедленно опечатать склад Черепахина, «так как все его товары принадлежат мне. Лучше всего попытайтесь подольше задержать в Марково приехавших людей, которые уничтожат большевиков, и нанять их для охраны складов до моего появления. Как только это сделаете, срочно сообщите. Если же в Марково появится Черепахин — к товарам его не подпускать. У меня есть расписка, что весь его склад принадлежит мне. Он брал у меня все в кредит». У Олафа не дрогнула рука, когда он это писал. Он давно считал, что на этой земле должны торговать три-четыре крупных коммерсанта, а мелким пора исчезнуть. Каждый из них в отдельности не опасен для компании, но все вместе они превращаются в ощутимую конкурирующую силу и берут у туземцев много пушнины. О встрече с Черепахиным и о договоре с ним Свенсон никому не рассказывал. Он всегда придерживался правила, чем меньше о его делах будут знать, тем лучше. К тому же Свенсону совершенно не хотелось, чтобы его имя Связывали с именем фельдшера, вставшего на путь вооруженной борьбы против Советов, хотя Олаф страстно желал их уничтожения.

После посещения Нома Свенсон старался не вмешиваться в политическую борьбу, не связывать себя с действиями легиона и его людей здесь, в уезде, но жизнь распорядилась иначе, и он оказался в центре событий. Свенсон с горечью признал это и задумался о своем будущем. Как оно сложится? Особых причин для беспокойства нет. Большевики не скоро сюда придут. Да и придут ли вообще? Их армия застряла где-то у Байкала. Остановилась перед японскими и белыми войсками. Свенсон вспомнил последние радиограммы. Японцы вырезали главных большевиков и, по всему видно, не собираются покидать русский Восток. Опасаться жалкой горсточки большевиков в Петропавловске и Марково было бы смешно. И все же у Свенсона не было полного спокойствия. Нет, его не особенно огорчали возможные убытки в Марково — это мелочь по сравнению с колоссальными прибылями на других факториях и здесь, в Ново-Мариинске. Свенсона тревожило то, что американские войска покинули Приморье и японцы остались там полновластными хозяевами. Полезут ли желтолицые сюда, на Север? Не придется ли ему да и другим коммерсантам потесниться, уступить часть прибылей японцам? Сдаваться Свенсон не собирался. Он должен укрепиться еще прочнее здесь. Японцам придется с ним считаться. Он должен использовать любую возможность для усиления своего влияния на Чукотке. Пока можно, пока есть время, надо уничтожить всех противников, разорить всех конкурентов и стать единственным хозяином этого края. Олаф пришел к решению забрать товары у Черепахина, который так неосторожно ему доверился, находясь в тревоге и растерянности. К тому же у Свенсона теплилась надежда, что Черепахина не минует пуля на выбранной им дороге вооруженной мести большевикам. Передавая Губанову письмо для Мартинсона, Олаф строго сказал:

— Только Мартинсону в руки! Вот тебе за то, чтобы письмо не потерялось, — Свенсон поверх крепко запечатанного конверта положил несколько зеленых бумажек. Губанов аккуратно свернул доллары под завистливыми взглядами своих спутников и спрятал под кухлянкой вместе с письмом. Свенсон добавил:

— Мартинсон вас угостит хорошо. Я ему пишу об этом. Вернетесь — еще добавлю.

— За бумагу можете быть спокойны, — Губанов натягивал рукавицу. — В целости доставлю.

— Пора, пора ехать! — поторопил Бирич.

— Покедова, — за всех попрощался Губанов и первый тронул свою упряжку. За ним двинулись остальные. Провожающие смотрели им вслед до тех пор, пока они не спустились на замерзшую реку Казачку, вынеслись на другой берег и скрылись за постройками.

— Не ждут в Марково гостей! — засмеялся Тренев. Но его никто не поддержал. Люди стали расходиться. Бирич недовольно заметил:

— Рыбин что-то не пришел.

— Проспал, — Пчелинцев растирал побелевшую щеку. — Кусается еще зима. А ведь весна скоро.

Струков догнал Бирича, который с Чумаковым и Треневым подходил к двери дома последнего.

— Павел Георгиевич! — окликнул он старого коммерсанта. — Я вас задержу на минутку.

— Зайдемте в тепло, — Бирич поежился. — Сегодня действительно морозец крепкий.

Они вошли в дом Тренева.

— Что вы хотели, Дмитрий Дмитриевич?

— Как ваш сын? — спросил Струков.

Напоминание о Трифоне, который после почти трехмесячной болезни едва стал подниматься с постели, не было приятно Биричу. Павел Георгиевич недовольно шевельнул щетками бровей, взглянул из-под них на Струкова почти враждебно. С чего это начальник милиции вдруг вспомнил о Трифоне? Старый коммерсант не мог забыть, как Струков помешал ему разделаться с шахтерами, которые так зверски избили Трифона. И за все время ни разу не навестил Трифона. А сколько вместе пили водки! Так что же надо теперь Струкову?

— Слава богу. Поднялся на ноги, — ответил он угрюмо.

— Я думаю, что сейчас настал момент, когда мы можем и должны привлечь к ответственности тех, кто посягал на жизнь вашего сына. Справедливость прежде всего. А преступление не должно остаться безнаказанным.

Бирич не мог скрыть своего удивления. Он уже давно свыкся с мыслью, что случившееся с Трифоном в кабаку Толстой Катьки забыто, как обычная пьяная драка. Сам же Струков тогда, кажется, так говорил. С чего же он решил ворошить старое, обидное? В то же время ему было приятно, что о его боли, его оскорблении и позоре не Забыто и за них хотят отомстить. Он нерешительно проговорил:

— Я не знаю, захочет ли сам Трифон…

— Разрешите мне его навестить? — Струков был настойчив. Он уже окончательно решил припугнуть шахтеров. Он покажет всем, что у него твердая рука. Струкову хотелось доказать тем, кому здесь принадлежит власть, что он стоит больше, чем они думают. К тому же в последние дни Струков все чаще и чаще вспоминало Колдуэлле и Фондерате. Недавно Рули как бы мимоходом обронил, что он ждет из Америки русского полковника. Кто это может быть? Конечно, сразу же на память Струкову пришел Фондерат. Все возможно в этом мире, и после краха Колчака Фондерат вполне может оказаться здесь.

— Трифон будет рад видеть вас, — сказал Бирич, заметив, что Струков о чем-то сосредоточенно думает.

— Благодарю, — Струков направился к двери.

Бирич вслед сказал:

— Свидетелем этого ужасного события был шахтер, — Павел Георгиевич запамятовал фамилию, но ее подсказал Тренев:

— Малинкин, Малинкин!

— Да, да, он самый, — подтвердил Бирич и усмехнулся. — Такой услужливый, с запоминающимся лицом.

— Знаю, — кивнул Струков. — И еще одна просьба, Павел Георгиевич. Дайте мне список всех должников по налогам и тех, кого ревком от налогов освободил.

— С превеликим удовольствием, Дмитрий Дмитриевич! — воскликнул Бирич. Он уже с симпатией смотрел на Струкова. Ему понравилось, что Струков сам взялся за дело, о котором Бирич хотел ему напомнить. Казна должна пополняться, и если Струкову удастся выколотить со всех налогоплательщиков их долги, то соберется порядочная сумма.

— Сегодня же список будет готов, — заверил он Струкова.

— Я зайду к вам после поездки на копи.

Струков вышел.

— Деятельный офицер, — похвалил его Бирич. — Если бы все мы так служили общему делу, все бы иначе в России сложилось.

— Судьба России еще будет решаться, — несколько высокопарно произнес Чумаков. — Большевики долго не продержатся! Дальний Восток уже отпал от России, возникла Дальневосточная республика.

Дошедшие до Ново-Мариинска сведения о возникновении новой республики были настолько противоречивы, что составить о ней определенное мнение было трудно. Охотск, ссылаясь на Иркутск, передавал, что Дальневосточная республика — буфер, который необходим Советской России для передышки, для предотвращения войны с Японией, держащей на Дальнем Востоке много своих войск; радиостанции Японии и Америки утверждали, что начался распад Советской России на множество республик и это — начало краха большевиков. Тренев не вмешивался в разговор Бирича со Струковым. Он с нетерпением ждал, когда останется один. Едва Струков заговорил о своем намерении собрать задолженность, как Тренев вспомнил о Туккае. Помешавшийся пастух Тейкылькута по-прежнему жил в Ново-Мариинске, но его видели редко. Туккай не любил покидать свою старую дряхлую ярангу. Чукчи из стойбища и береговые кормили его. Тренев вспомнил о тех мешках пушнины, которые ревком вернул Туккаю. «Как я мог о них забыть? — удивился Тренев. Он был недоволен собой. — Упустить такую прекрасную возможность. Три мешка отличной пушнины! Да это же приличная сумма. Надо немедленно, пока еще никто не успел опередить его, забрать меха у Туккая. Лучше всего дождаться вечера и тогда — в ярангу к Туккаю. А будет сопротивляться…» У Тренева крепко сжались кулаки. Он так был захвачен своей мыслью, что не сразу услышал Бирича, который окликнул его:

— Помогите нам, Иван Данилович, напомните имена тех, кто при ревкоме получал бесплатно или за гроши продукты и товары, кого освобождали от налога. Вы же были вхожи в ревком.

— Не утруждайте себя, господа, — отозвался наконец Тренев, — у меня есть списочек. Я для любопытства вел его. Хе-хе-хе! Уж очень мне странным было, что ревком так балует людей, да каких? Бездельников, оборванцев. Чуяла моя душа, что придет справедливое время. Вот оно и настало, а мой списочек из забавы в нужное дело превратился, — приглаживая сальные волосы, Тренев юркнул во вторую комнату, загремел сундуком, отодвинул его от стены и из-под половицы вытащил небольшой сверточек. В нем он разыскал нужную бумагу и убрал в тайник остальные. Поставив сундук на место, он вернулся к Биричу и Чумакову, которые на лежащих перед ними листках уже вывели по столбцу фамилий.

— Вот, — Тренев протянул Биричу список. — Я никого не забыл.

— О-о! — Бирич был поражен тем, что увидел. Оказывается, он почти о половине людей, занесенных В этот список, совершенно не знал. Павел Георгиевич только покрутил головой и, протянув список Чумакову, сказал: — Смотрите. Тут кого только нет. Даже Губанов. Ха-ха-ха! Знали бы ревкомовцы, кого подкармливали. Ну, его мы вычеркнем, а вот с Ульвургына все сполна получим.

Бирич поднял голову:

— Неоценимую услугу вы оказали нам, Иван Данилович. Благодарю вас от имени Совета.

Треневу почему-то стало жаль своего списка. «А не поторопился ли я? — подумал он. — Так задарма и отдал. Ничего за него не получу». Бирич словно угадал его мысли.

— Я попрошу Совет вознаградить вас.

— Благодарю, благодарю, — поклонился Тренев, приглаживая волосы. — Я для общества старался…

— Многих из этого списка, — Чумаков постучал по бумаге карандашом, — сейчас ни на посту, ни в стойбище нет. Они на охоте.

— А нам спешить некуда, — засмеялся Бирич. — Пусть охотятся, больше зверя бьют. Мы их встретим и поблагодарим за меха, за покрытие долгов.

— Да, через месяц все вернутся, — подтвердил Чумаков. — Весна нынче ранняя будет…

— До первого парохода мы успеем все недоимки собрать! С процентами даже. — Бирич углубился в список, и его карандаш быстро заскользил по бумаге.

Трифона было трудно узнать. Он стал необыкновенно худ. Пиджак висел на нем, словно с чужого плеча. На бледном истощенном лице борода и усы казались приклеенными. Щеки и глаза запали.

— Может, еще по одной? — хрипло спросил он, указав глазами на графин.

— Нет, нет, сейчас не могу, — отодвинул рюмку Струков. — Так, значит, вы ничего не можете мне добавить?

— Я был очень пьян, — пожал плечами Трифон. — Почти ничего не помню. В кабак к Толстой Катьке я пришел уже под основательной мухой. Помню, что там были только шахтеры. Отец говорил мне, что ему сообщили, кто меня избивал. Это Агибалов, Занин и Копыткин. Я бы их, сволочей… — он выругался и закашлялся. Кашель сотрясал все его тело. Струков подумал: «Не жилец ты на этом свете, Триша. Скоро на твоих поминках буду». Во время драки Трифону отбили, наверное, все внутренности. Струков оделся и, прощаясь, в шутку сказал:

— Если хочешь полюбоваться, как я буду гнать этих шахтеров в тюрьму, то выходи… — Струков посмотрел на ручные часы. — Выходи часов в пять. Раньше я не поспею. Сейчас пойду собираться.

— Обязательно выйду, — пообещал Трифон. — А вечером — ко мне. Очень хочу сегодня напиться.

На копи Струков приехал с пятью милиционерами перед обедом. Когда упряжки подъехали к холмам угля, который казался особенно черным на фоне снега, в воздухе плыл металлический глухой звон. Баляев стоял у подвешенного к столбику чугунного колеса, неведомо как сюда попавшего, и бил по нему киркой. От колеса отлетала коричневыми брызгами ржавчина. Гаврилович сигналил к обеду. Шахтеры, выкатывавшие из черных зевов штолен груженые тачки, опрокидывали их и, отряхивая с полушубков, с ватных тужурок, с облезлых кухлянок пыль и крошки угля, направлялись к бараку. Следом выходили забойщики, щурясь от резкого света после темноты копей.

Шахтеры с любопытством и настороженностью смотрели на приехавших милиционеров. Баляев, с киркой в руке, пристально рассматривал милиционеров — нет ли среди них знакомого. Затем подошел к Струкову:

— В гости али подсобить желаешь?

Кто-то из шахтеров засмеялся. На многих черных, заросших лицах замелькали белозубые улыбки. Струков строго посмотрел на Баляева:

— Не суйся не в свое дело!

— А ежели обернется моим? — не унимаясь, балагурил Гаврилович, но глаза у него не были веселыми, Струков молча отвернулся. К нему подбежал Малинкин.

— Добренького здоровья!

Струков узнал его, но ответил небрежным кивком и спросил:

— Где ваш старший?

— А вот он, наш Арифметик, — Малинкин указал на конторку, из которой вышел пожилой человек, опирающийся на палку. После переворота Совет назначил его заведующим копями как хорошо грамотного человека. Дольчик жил в Ново-Мариинске уже давно. Это был тихий, неприметный человек, служивший то писарем, то конторщиком, то делопроизводителем. Жизнь сгорбила его, обесцветила глаза. Зимой и летом он ходил в одном и том же длиннополом черном пальто на меховой подкладке. Шахтеры прозвали его Арифметиком.

— Чем, могу служить? — тихим, слабым голосом спросил Дольчик и осторожно коснулся своей маленькой белой бородки, словно хотел убедиться, на месте ли она.

— Мне нужны Агибалов, Занин и Копыткин, — сказал негромко Струков.

Ему не понравилось, что шахтеры не торопились войти в барак. Они остановились и следили за милиционерами, ожидая, что те намерены делать. Когда Струков назвал имена тех, за кем приехал, шахтеры зашумели, Дольчик не сразу ответил на вопрос Струкова. Он подумал, потом произнес:

— Есть такие. У каждого нарублено угля по…

— Зовите их! — оборвал Дольчика Струков. Его раздражала и медлительность старика и слишком пристальные и недружелюбные взгляды шахтеров. Дольчик захлопал бледными веками и сказал Малинкину:

— Позови шахтеров.

— Агибалов, Занин, Копыткин! — заорал, точно чему-то обрадовавшись, Малинкин. — Выходи! Господину Струкову требуетесь!

Шахтеры, бросая на Струкова угрюмые взгляды, продолжали стоять тесной толпой. Струков услышал, как о чем-то за его спиной зашептались милиционеры. «Трусят», — с досадой подумал он и крикнул сам:

— Слышали, кого назвали? Выходи!

— А зачем они вам?! — раздался крик из толпы шахтеров. — По какой надобности?

— Пусть выходят, скажу, — Струков не боялся толпы. Он ее презирал, но упорство этих людей раздражало его. — Трусят, что ли?

— А чего нам трусить? — первым выступил из-за спин товарищей Копыткин.

Тотчас к нему присоединились Агибалов и маленький, с лукавой усмешкой на лице шахтер Занин. Он приподнял смешливо брови, спросил Струкова:

— Водочкой попотчуешь? Давненько я ее, стервозу, не откушивал!

Шахтеры засмеялись. Занин у них был признанным балагуром. Струков точно не заметил ни насмешливого тона Занина, ни хохота шахтеров, за которыми угадывалось беспокойство. Он громко сказал:

— Вы арестованы! — и, обернувшись к милиционерам, приказал: — Взять их!

Наступила тяжелая тишина. Занин все еще продолжал в прежнем тоне:

— К Толстой Катьке свезти хочешь на своих рысаках?

— Я тебе покажу, мерзавец! — и Струков снова с яростью приказал милиционерам, которые замешкались: — Взять их! Быстро!

— Погоди, Дмитрий Дмитриевич, — послышался нервный громкий голос Рыбина. Рыбин, подталкиваемый Баляевым, бледный и решительный, пробирался среди шахтеров. Баляев настойчиво говорил ему:

— Тебе вступиться надо. Ты же свой для Струкова человек. А ежели ж тебя не послушают, мы всем народом в заступ пойдем, — и он ощупал в кармане револьвер.

Милиционеры, уже собравшиеся связать руки шахтерам, остановились в нерешительности и выжидающе смотрели на Струкова, Тот, удивленный появлением Рыбина, на мгновение смешался. «Почему здесь Рыбин? Что он делает? Почему весь в угольной пыли?» Струков ничего не понимал, и поэтому он глупо спросил:

— Это вы?

— Почему вы хотите арестовать шахтеров?

— Они изуродовали человека и должны нести ответственность. — Струков уже овладел собой. — Я их забираю…

Шахтеры вновь зашевелились. Рыбин спросил:

— Когда это случилось?

Струкову не хотелось называть имя Бирича, и поэтому он уклонился от ответа.

— Здесь не будем разбирать. Вам я все разъясню в Ново-Мариинске, — Струков снова приказал милиционерам: — Связать преступникам руки! Чего стоите, рты пораскрывали?

— Не трожь наших дружков, — выступил из-за спины Рыбина Баляев. — Нам неведомо, в чем они перед тобой виноваты. Мы за ними грехов не видели.

— Пшел! — побагровев, заорал на шахтера Струков. — Не в свое дело не суйся! А то и тебя прихвачу!

— Экий ты скорый и быстрый. — Баляев раздувал ноздри. В нем закипала обида. — Я грозиться не буду, как ты. А вон кликну шахтериков. Верно, робя?

— Гони его в шею, Гаврилович! — закричали шахтеры. — Чего ему тут надобно? Приехал пужать! Смотри, какой грозный! Накостылять ему по шее — и все тут!

Часть шахтеров сгрудилась за спиной Баляева и Рыбина. Другие ринулись к Агибалову и его товарищам. Струков рывком расстегнул кобуру, выхватил револьвер, закричал:

— Назад! Убью!

Шахтеры невольно остановились, но тут Баляев почти вплотную подошел к Струкову и, отведя своей огромной ручищей револьвер Струкова в сторону, негромко, но грозно предупредил: — Не балуй, начальник! Ты раз пульнешь, а самого тебя по косточкам раздерут. Уезжай-ка отседова подобру.

Струков едва удержался, чтобы не выстрелить. Он с ненавистью смотрел в лицо Баляева и краем глаза видел за его плечами надвигающихся шахтеров. Струков понял, что слова гиганта не пустая угроза, и убрал револьвер. Баляев почти добродушно произнес:

— Так-то оно разумней, — но в глазах его прыгали колючие огоньки.

— Хорошо, я уеду, — Струков сделал знак милиционерам садиться на нарты. — Но запомните, что вы оказали сопротивление властям.

— Чего же обижаться и грозиться? — Баляев укоризненно покачал головой. — Нехорошо. Ну, с богом.

Милиционеры повернули упряжки и понеслись назад к Ново-Мариинску. Шахтеры засвистели вслед, заулюлюкали. Окружив Агибалова, Занина и Копыткина, они хлопали их по плечам, расспрашивали:

— За что же вас в холодную хотели утянуть?

— Кто его знает, — пожал плечами Агибалов, а Копыткин только презрительно сплюнул. Занин опять скорчил гримасу:

— Нас заместо Рыбина в начальники звать хотели. Он же сбежал, а дело-то делать некому!

Посмеиваясь, шахтеры направились в барак. Баляев одобрительно сказал Рыбину:

— Не сдрейфил ты. Хорошо.

Рыбин молчал. Он теперь с ужасом думал о том, что ожидает его. Совет не простит ему ни его бегства, ни его заступничества за шахтеров, которых хотели арестовать.

— Чего им от них надо? — Рыбин указал на шагавших впереди Агибалова, Занина и Копыткина.

— Думаю, за молодого Бирича, другой причины нет, — Баляев посмотрел в сторону Ново-Мариинска и вдруг убежденно сказал: — Не долго им куражиться!..

Рыбин взглянул на него с удивлением.

…Рули стоял на лыжах возле дома Лампе и курил. Лицо его было румяным. Брови побелил иней. Видно, Рули только что откуда-то вернулся. Свенсон удивился:

— В такой мороз и прогулка?

— Хотелось убедиться, что отправились гости к большевикам. — Рули сбросил лыжи и воткнул их в снег возле крыльца.

— Рудольф, можете вы сделать так, чтобы с открытием навигации ни один пароход, кроме моей шхуны, не разгружался в этом лимане? — спросил Свенсон.

— Хотите стать единственным хозяином Чукотки? — Рули сразу же понял замысел Свенсона и оценил его. — План отменный! Всем коммерсантам, как говорят немцы, капут…

— Да, — Свенсон решил быть с Рули откровенным. — Остальные коммерсанты становятся моими агентами. Другого для них пути нет.

— Сколько я получу от вас за помощь? — спросил прямо Рули.

— Назовите сумму сами, — предложил Олаф.

— О'кэй! — Рули выбил трубку. — Я подумаю. И немного меха.

— Идет, — согласился Свенсон.

— Я обещаю, что ни один пароход не разгрузится здесь, — Рули смотрел на Олафа узкими глазами, и взгляд их был твердым и жестоким.

…— Ты сегодня какой-то необыкновенный, — заметила Елена Дмитриевна, когда Свенсон заглянул к ней в спальню. Она все еще нежилась в постели, хотя время приближалось к полудню. — Что случилось? Приятные новости?

Олаф рассмеялся в ответ. Он бросился к Елене, расцеловал ее, схватил в охапку и, как ребенка, поднял на руки.

— Ты, Элен, скоро будешь самой богатой красавицей Севера, — шепнул он ей, щекоча губами ухо.

— А когда настанет это «скоро»?

— О-о! — подмигнул ей Свенсон. — Это коммерческий секрет. Даже для жены. — Последнее слово не случайно сорвалось у Олафа. Он уже окончательно решил, что Елена станет его женой и он никогда с ней не расстанется.

— Олаф! — она цепко обняла его и от счастья заплакала. Она была благодарна Свенсону и не знала, что ему сказать. Она только осыпала его поцелуями. Олаф сказал ей:

— Сегодня большой день у нас, Элен! Вечером будет праздник. Будет много гостей.

— Какой праздник? — не поняла женщина.

Свенсону хотелось как-то ознаменовать свой новый успех, но не мог же он о нем говорить, и поэтому Олафу пришла удачная мысль:

— Наша свадьба!

Елена Дмитриевна, потрясенная, ничего не могла сказать. Она только крепче обняла Олафа. Вот свершилось — то, о чем она мечтала. Забылось все прошлое. Елена Дмитриевна тихо, точно сообщая что-то очень секретное, шепнула:

— Я твоя, Олаф.

Свенсон снова оделся.

— Мне надо на радиостанцию. Кроме того, загляну к Лампе. Он пришлет все, что надо для свадьбы. Закуски, вина будет много. Пусть все запомнят свадьбу Олафа Свенсона! Я приглашу всех, кого надо. Ты сама ничего не делай. Ты должна быть сегодня очень красивой.

После ухода Свенсона Елена Дмитриевна еще долго лежала в теплой постели. Из кухни уже несколько раз выглядывала прислуга, которую нанял Свенсон, справлялась, когда же подать завтрак, но женщина отсылала ее досадливым жестом, Ей хотелось побыть одной. Надо было привыкнуть к новой и такой радостной мысли, что она — жена Свенсона и теперь никто не посмеет ее упрекнуть за прошлое, не посмеет обидеть двусмысленным взглядом, словом, усмешкой. «А, к черту их всех! — подумала она с пренебрежением о новомариинцах. — Что мне они? Кто они? Наплевала я на них. Мы уедем отсюда». И она размечталась о жизни в Америке. Жизнь эта представлялась ей сверкающей, беззаботной, полной удовольствий. Она будет ездить по курортам, шить у лучших портных…

Оставив постель, она оказалась у зеркала.

Привычным жестом она откинула густые волосы и вспомнила, что этот ее жест очень нравился Мандрикову, Елене Дмитриевне стало как-то не по себе. Она нахмурилась и, торопливо одевшись, сердито крикнула:

— Варвара! Подавай завтрак!

Завтрак улучшил ее настроение. Жаль, на ее свадьбе не будет женщин, которые бы по достоинству оценили ее успех. Не приглашать же тупых и завистливых жен местных коммерсантов, этих туземок! Елена Дмитриевна думала о них с отвращением и брезгливостью. Как только мужчины могут быть с ними близки! Ей стало скучно. Не хотелось оставаться дома, потянуло пройтись.

Позвав Блэка, женщина вышла на улицу. Солнце и нестерпимый блеск апрельского снега ослепили ее. В воздухе угадывалось приближение весны. Елену Дмитриевну повлекло за пост. Она поднялась по узкой тропинке на склон горы, долго смотрела оттуда на лиман, на горизонт, и ей казалось, что она видит свободную синюю воду, а за ней — американский берег. Туда ее перенесут не крылья, о которых она мечтала на этом же месте, когда каталась с Рули на лыжах. Ее перевезет корабль Свенсона. Вспомнив об Олафе, Елена Дмитриевна посмотрела в сторону серого куба радиостанции. Там находится Олаф. Она постоит здесь и встретит его.

Елена Дмитриевна услышала, что Блэк заворчал негромко, предостерегающе.

— Ты что, дурачок, на кого? — она обернулась и испуганно отшатнулась, едва сдержав крик. Если бы не ясный день, она бы подумала, что к ней приближается призрак, очень похожий на Трифона.

— Боже, какой ты! — вырвалось у нее непроизвольно.

Трифон в солнечном свете выглядел жалким и постаревшим. Он тяжело и шумно дышал. Его рот, ставший необыкновенно большим, был раскрыт, и пар из него вырывался толчками. Не обращая внимания на Блэка, который оскалил клыки и ворчал все громче, Трифон надвигался на Елену Дмитриевну. Он плохо соображал, что делает. Неудачная жизнь, потеря Елены, болезнь — все это слилось в одно: в ненависть к этой красивой женщине с ее надменным лицом, с ее холодными зелеными глазами. В ней он видел причину всех своих неудач, своего крушения. Лицо Трифона было страшным. Елена Дмитриевна не отступила. Она не боялась Трифона. Она смотрела на него и думала: «Как я могла жить с ним? Как я могла испытывать радость от его близости. Какая мерзость!»

— Что тебе надо? — сухо спросила она.

Он, не отвечая, выбросил вперед руки и ринулся на Елену Дмитриевну. Им владело одно желание, одна мысль: смять, изуродовать, уничтожить эту красивую гадину. Она покачнулась, не успев увернуться от него. Рука Трифона рванула ворот ее шубки.

— Блэк! Взять! — крикнула она.

Собака прыгнула и сомкнула челюсти на руке Трифона. Трифон, закричав от боли, отпустил женщину. Собака рвала на нем кухлянку, рвала его тело.

Трифон, споткнувшись, упал. Елена Дмитриевна не отзывала собаку. Она стояла с разорванным воротом, не чувствовала холода и широко раскрытыми глазами, дрожа от бешенства, смотрела, как Блэк терзал Трифона.

Она совершенно не удивилась, обнаружив, что рука ее сжимает маленький браунинг, подарок Рули. Она клала его в муфту, когда выходила на улицу. Рули научил ее стрелять. Елена неторопливо вынула из муфты браунинг и, направив его в спину Трифона, дважды выстрелила.

Скорчившись на развороченном измятом снегу, Трифон лежал неподвижно. Он был мертв. Испуганный выстрелами Блэк отскочил в сторону и угрожающе рычал, прижимая уши. Женщина бросилась прочь. Возле радиостанции она остановилась, тупо посмотрела на браунинг, и ее взгляд стал осмысленным и пугливым. Она торопливо сунула револьвер в муфту, осмотрелась. Трифон лежал за сугробами и его не было видно. Елена стала приводить себя в порядок, пытаясь — закрыть шею и грудь разорванной шубкой. Это ей не удавалось.

Она не заметила, как распахнулась дверь и из радиостанции вышел Свенсон. Голова его была обнажена. Олаф победно взглянул на лежащий внизу Ново-Мариинск и усмехнулся. Он только что закончил разговор с Номом. Олаф распорядился, чтобы «Нанук», его самая любимая и лучшая шхуна, была наготове к выходу в море. Как только тронется лед и можно будет войти в лиман. «Нанук» придет с полными трюмами, за ней последуют другие зафрахтованные им суда. Они повезут на Чукотку охотничьи припасы и спирт, муку и сахар, керосин и все, что необходимо здесь. Олаф видел уже снующие между судами и берегом бесчисленные лодки, которые доставляют грузы. Растут на берегу штабеля ящиков, мешков, бочек, а в трюмы грузятся тюки пушнины.

В этот момент он увидел Елену Дмитриевну. На его лице отразилось недоумение. Он никак не ожидал увидеть ее здесь. Чем это она занята? Что делает? Олаф не сразу разглядел разорванную шубку. Он побежал к ней навстречу.

— Элен! Элен!

Она подняла голову, и из ее рук выскользнул большой лоскут меха, открыв шею и грудь. Олаф испугался.

— Что с тобой? Что случилось?

Она встретила его молчанием. Лицо ее подергивалось, а взгляд сухих расширенных глаз был направлен куда-то мимо Олафа.

— Да что с тобой? Блэк? — он дотронулся до лоскута меха, который Елена Дмитриевна прижимала к груди: — Я его… — Свенсон вынул из кармана револьвер, но Елена Дмитриевна схватила его за руку:

— Нет… Это… Бирич… Трифон…

— Где он? Где? — Свенсон осмотрелся, готовый сейчас же пристрелить Бирича, но никого не было видно.

— Он там, — Елена медленным движением руки указала на гребень снега, за которым лежал Трифон. Олаф подумал, что Бирич спрятался при его приближении, и бросился туда, Елена Дмитриевна пошла следом. Она видела, как Свенсон взбежал на крепкий, утрамбованный ветром и морозом гребень сугроба и остановился, пораженный. Потом он спустился к телу Трифона, нагнулся над ним. Он убедился, что сын коммерсанта мертв. Елена Дмитриевна остановилась на гребне сугроба. Свенсон снизу посмотрел на нее. За ее спиной было солнце, и лица женщины Олаф не мог рассмотреть. Вместо него было черное пятно.

— Ты?.. — спросил Олаф.

— Я! — вскинув голову, выпрямилась и с вызовом ответила Елена Дмитриевна. — Я, я, я!

Она сбежала к Олафу и, оказавшись вплотную к нему, спросила, почему-то понизив голос до свистящего шепота:

— Испугался?! За себя испугался? Беги всем скажи, что я пристрелила своего мужа… бывшего. Нет, не мужа, а падаль, падаль! — Голос ее зазвенел и сорвался.

Она уткнулась лицом в плечо Олафа и затряслась в рыданиях. Свенсон обнял ее, поглаживая по плечу, но не знал, что сказать. Происшедшее потрясло его, и он с трудом подавил в себе желание оттолкнуть убийцу. На какое-то мгновение эта женщина стала для него неприятна, даже отвратительна. Елена Дмитриевна словно угадала, что Происходит в душе Свенсона, и, подняв голову, встретилась с ним взглядом. Глаза ее по-прежнему были сухи, но в них Свенсон прочитал страх и мольбу о помощи.

— Кто-нибудь видел? — спросил он.

Елена Дмитриевна отрицательно покачала головой. Он крепко взял ее под руку и быстро повел домой. Женщина пыталась остановиться, вырваться от него.

— А он… он… все увидят…

— Он лежит в стороне, — Свенсон крепче сжал руку Елены Дмитриевны и, не останавливаясь, вел ее дальше. — Не бойся. Я все сделаю… Тебе надо домой. Успокойся… Вечером гости будут… я пригласил… Постой-ка тут.

Олаф вернулся к трупу Трифона, который уже закоченел. Свенсон намеревался отнести его подальше от поста и бросить. Звери и собаки за сутки ничего, кроме лохмотьев одежды да обгрызанных костей, не оставят, но тут же Олаф передумал. Его может заметить кто-нибудь с радиостанции или с поста. И он, став на колени, быстро забросал труп снегом. «Если найдут его, — думал Олаф, — свалим на большевиков».

Встав на ноги, он стряхнул снег с одежды и поспешил к ожидающей его женщине. Она схватила его руку, прижалась к нему и стала торопливо рассказывать о нападении Трифона. Они спустились к Ново-Мариинску и, не привлекая ничьего внимания, скрылись в своем доме. На кухне уже громоздились груды продуктов, доставленные Лампе. Свенсон сказал Елене:

— Никуда не выходи. Успокойся. Я не позволю тебя обидеть никому.

Свенсон понимал, что подвергает себя опасности, но от Елены Дмитриевны он отказаться не мог.

Длинной дорогой он шел к ней, и теперь, когда она принадлежит ему, он ни за что не отдаст ее на растерзание старому Биричу. Олаф поцеловал ее упругие, пахнущие морозом губы и уверенно произнес:

— Все будет о'кэй, дорогая!

Он вышел из дому. Елена Дмитриевна подбежала к окну, дыханием протаяла на стекле глазок и посмотрела вслед Олафу. Он быстро шагал к дому Бирича. «Пошел для алиби», — угадала Елена Дмитриевна и совершенно успокоенная вошла в кухню.

— Варвара! Тебе одной не управиться. Сбегай к Биричам за Груней! Готовьте всего побольше. Человек на двадцать. Гулять будем до утра! — она нервно зевнула, потянулась. — А я чуточку подремлю.

Не раздеваясь, она бросилась в постель и сразу же крепко уснула. Лицо ее было спокойным, безмятежным, а дыхание ровным.

Олаф подошел к дому Бирича одновременно с подлетевшими к крыльцу упряжками милиционеров. С первой нарты спрыгнул Струков, весь осыпанный снежной пылью, и вбежал в дом, сильно хлопнув дверью. Олаф успел заметить, что Струков возбужден. «Что-то случилось! — подумал Свенсон, и прежде всего к нему пришла тревожная мысль: — Неужели обнаружили Трифона?» Но он тут же прогнал эту мысль. Милиционеры приехали откуда-то издалека. Все они были, как и Струков, в снегу, края малахаев украсила бахрома инея. Заиндевели брови и ресницы. «Может, кого-нибудь из большевиков поймали?» — вспомнил Свенсон рассказ Чумакова и вошел к Биричам. Уже в кухне он услышал, как старый коммерсант удивленно-гневно воскликнул:

— Не может быть! Не может быть!

— Я думал, что это вы направили Рыбина на копи! — Струков стоял в дверях. На его малахае и кухлянке таял снег. Бирич был в домашней куртке.

— Да как вам такое могло прийти в голову? Я не понимаю, что с Рыбиным случилось! — развел он руками.

— Он заодно с шахтерами! — выкрикнул Струков.

Павел Георгиевич бестолково засуетился и вдруг заорал:

— Надо его было притащить сюда!

— Председателя Совета? — насмешливо спросил Струков.

— Он председатель, и его надо расстрелять! — воскликнул Бирич. — Сейчас же, немедленно!

— Недаром же он с ревкомовцами в дружбе был, — как бы между прочим произнес Струков. — Странно, что вы настояли на его избрании председателем!

— Что вы этим хотите сказать? — Бирич угрожающе уставился на Струкова. Этот милиционеришка, предавший всех, с кем приехал из Владивостока, смеет его шантажировать! Струков понял, что хватил лишку, и отступил:

— Я не точно выразился! Я хотел сказать, что в человеке всегда можно ошибиться.

— Возможно, — сухо ответил Бирич. Он уже овладел собой и лихорадочно соображал, как поступить с Рыбиным, этим оборванцем, который нанес удар в спину Совета, Тут Бирич увидел Свенсона и вспомнил о Рули. Вот с кем надо посоветоваться прежде всего. Он сказал Струкову и Свенсону:

— Пойдемте к Рули.

Бирич быстро оделся и уже с порога крикнул прислуге:

— Груня! Вернется Трифон, пусть обедает без меня! — и, на миг забыв в Рыбине, старый коммерсант с заметной радостью сообщил Струкову и Свенсону: — Сегодня Трифон впервые на прогулку ушел. Это вы, Дмитрий Дмитриевич, его так взбодрили. Повеселел. Дай-то бог ему совсем окрепнуть.

Он перекрестился и вышел из дому. Лицо Свенсона оставалось непроницаемым. На нем даже было что-то близкое к сочувствию. Олаф сказал:

— Молодые люди быстро набирают силы, — и перешел на деловой тон. — Я зашел к вам, мистер Бирич, по важному для меня делу.

— К вашим услугам. — Бирич заинтересовался: — Что-нибудь срочное?

— Нет, нет, — Олаф махнул рукой. — Я как-нибудь в другой раз. А впрочем, можно сказать и сейчас.

Я бы хотел приобрести склад Малкова. Он как раз стоит недалеко от моих.

Все посмотрели на выстроившиеся вдоль берега склады из гофрированного оцинкованного железа. Освещенные солнцем стены их блестели как серебро, а теневые отливали лиловато-свинцовым цветом. Свенсон добавил:

— Я жду много товаров, и мне придется построить еще несколько помещений.

Биричу не понравилась просьба Свенсона. Он сам рассчитывал на склад Малкова, но теперь, видно, из этого ничего не получится. Скрепя сердце Павел Георгиевич сказал:

— Подавайте прошение в Совет. Я лично согласен.

— Я не забуду вашей любезности, — пообещал Свенсон и, помахав рукой, направился к своему складу. У его раскрытых дверей толпились люди. Торговля шла хорошо, хотя цены и возросли намного. Что могли поделать эти люди, когда больше нигде нельзя было купить необходимое.

Бирич и Струков застали Рули за чисткой винчестера. Наматывая на конец шомпола промасленную тряпочку, он внимательно выслушал их, потом вогнал шомпол в ствол и весело сказал:

— Президент вашего Совета сделал удачный ход. Он оказался дипломатом. — Рули взял с пепельницы трубку, сильными, глубокими затяжками раскурил тлеющий в ней табак. — Он с шахтерами, с народом, у которого Совет не очень популярен. Это так же верно, как то, что этот винчестер, — Рули похлопал по стволу ружья, — изготовлен в Пенсильвании. Отличное качество. Точный бой. И ваш Совет должен быть точен в своих действиях. А у вас вышла осечка. Зачем вам понадобились шахтеры? Что, они восстали против Совета или заодно с большевиками? — Рули строго посмотрел на Струкова. — На копях тихо. Зачем же вам разрушать свой тыл, если на фронте еще до конца не одержана победа?

Струкова бросило в жар. Слова Рули можно расценить чуть ли не как обвинение его, Струкова, в намерении вызвать недовольство и беспорядки. Бирич выступил на защиту Струкова:

— Мы хотели наказать тех, кто изуродовал моего сына!

— Вы неудачное выбрали время для сведения личных счетов, — резко сказал Рули. — Пока надо о них забыть! Рыбин спас положение, воспротивившись аресту шахтеров. Его за это надо отблагодарить.

— Отблагодарить? — изумился Бирич, а Струкову показалось, что Рули над ним издевается.

— Конечно! — невозмутимо отозвался Рули. — Если бы не Рыбин, может быть, мы сейчас отстреливались бы от шахтеров. Они могли заступиться за своих товарищей и превратились бы в стадо разъяренных буйволов, которое все уничтожает на своем пути.

Струков мрачно и вызывающе произнес:

— Нельзя же прощать уголовникам. Вчера они избили до полусмерти Трифона, а завтра примутся за нас.

— А вы на что? — Рули вытащил шомпол, направил на окно ствол. Посмотрел в него, удовлетворенно сказал: — Чисто. Блестит как зеркало.

Струков почти с ненавистью смотрел на Рудольфа, низкорослого, темнолицего, с жесткими черными волосами, мало чем отличающегося от туземца. Рули словно читал мысли Струкова:

— Не злитесь на меня. Я прав. Рыбин укрепил веру шахтеров в справедливость Совета. Это его успех. Однако почему он оказался на копях? Долго он думает Там быть и играть защитника угнетенных?

Рули опустил ствол и стал собирать винчестер. Бирич и Струков переглянулись. Чего же хочет от них Рули? Павел Георгиевич спросил:

— Что вы нам посоветуете?

— На вашем месте я бы оставил Рыбина на копях. Пусть копает уголь. Физический труд укрепляет тело и душу. Я бы немедленно предупредил его, что если он решил бежать из Совета и искать у шахтеров защиты…

— Почему вы думаете, что он хочет бежать из Совета? — перебил Бирич.

— Рыбин трус, и посылка людей в Марково испугала его, — Рули снова взялся за трубку. — Он боится, что за это придется расплачиваться когда-нибудь. Следовательно, он не верит в прочность вашего Совета. Так вот, Рыбину надо сказать, что если он не будет вас слушаться, то его семью расстреляют на его глазах. А сейчас побеспокойтесь, чтобы его домочадцы не улизнули к нему. Иметь заложников всегда полезно. И еще — он должен войти в доверие к шахтерам и сообщать все, о чем там говорят и думают. — Рули закончил сборку винчестера, обтер его тряпкой. — Хочу поохотиться. Надо же привезти домой сувениры из России.

— Я пошлю на копи Тренева, — сказал Бирич, но Рули не поддержал его.

— Шахтеры не любят коммерсантов. Пригласите сюда Рыбина, и я с ним поговорю сам, — предложил он.

— Он может не приехать, — Бирич не понял Рули. Американец снисходительно взглянул на Павла Георгиевича, терпеливо разъяснил: — Пусть жена напишет ему, что сильно больны дети. А ваш работник отвезет. Он у шахтеров подозрения не вызовет.

Когда Бирич и Струков собрались уходить, Рули озабоченно спросил:

— Есть на посту еще подозрительные люди?

— Клещин, член ревкома! — сказал Струков. — Кое-кто из чукчей, которых ревком кормил, защищал.

— Я бы наиболее опасных убрал без рекламы, — Рули в упор смотрел на Струкова. — Люди ночью могут сбиться с тропинки и попасть в прорубь. Мертвые подо льдом не доставляют столько хлопот, сколько живые с винчестерами в руках.

Это было равносильно приказу, и после неудачи, которая постигла его на копях, Струков даже обрадовался. Вот возможность оправдать себя в глазах американцев! Бирич, услышав о Клещине, испугался. Он помнил предупреждение Нины Георгиевны. Но решил промолчать. Теперь Клещина ничто не спасет, а вступаться за него опасно. В отместку за Клещина Бирич напомнил Струкову:

— У нас на посту где-то прячется жена большевика Мохова. Она, кажется, беременна. А с ней и ваша бывшая жена, дорогой Дмитрий Дмитриевич. Она переметнулась к ревкомовцам.

— Если ее найду, пристрелю сам, — Струков покраснел от злости.

— Женщины обычно много знают, — сказал Рули. — Поищите их. В общем, загляните во все щели Ново-Мариинска. Не мешает основательно почистить пост. Но тихо и незаметно.

После ухода Бирича и Струкова из соседней комнаты выглянул заспанный Стайн. Посмеиваясь, Сэм сказал:

— Высекли вы их, Рудольф, как нашкодивших школьников.

— Русские неисправимые школьники, — откликнулся Рули. — Их все время будут сечь и учить уму-разуму все, кто пожелает. Сами они не способны собой управлять.

Стайн провел ладонью по двухдневной щетине.

— Придется бриться. Вы тоже к Свенсону пойдете?

— От хорошего ужина глупо отказываться. — Рули курил трубку и смотрел на Стайна. — Я знаю, что вас интересует. Как я отношусь к Элен, к ее близости с Олафом? Для женщин любовь — это прежде всего бизнес! И все свои прелести они всегда стараются продать подороже, повыгоднее, но чаще всего остаются в убытке. Они слишком полагаются на свою внешность, принимая ее за солидный счет в банке. Однако Элен, кажется, выиграла. Могу ее только поздравить.

Бирич и Струков расстались почти сразу же после выхода от Рули. Бирич сказал:

— Я займусь женой Рыбина.

— Желаю успеха, — с иронией ответил Струков. Он решил немедленно арестовать Клещина.

Хибарка члена ревкома была занесена снегом до самой крыши и казалась покинутой. Только узенькая тропка в Снегу, бежавшая к двери, да дымок над трубой свидетельствовали, что здесь живут люди. Струков приготовил револьвер и, без стука толкнув входную дверь, которая была незапертой, оказался в коридорчике перед второй дверью. Он в темноте нащупал ручку и, рванув ее на себя, переступил порог.

Возле плиты, закутавшись в рваный платок, сидела худенькая женщина. Она подняла на Струкова испуганные глаза.

— Где Клещин? — строго спросил Струков, убедившись, что, кроме женщины, в хибарке никого нет.

Женщина, прижимая руки к груди, поднялась с табуретки. Рано поседевшие волосы ее рассыпались.

— Что молчишь? Отвечай! — закричал Струков.

— Он уехал.

— Что-о-о? — Струков не поверил женщине. Он подскочил к ней, схватил ее за ворот платья.

— Куда уехал?

— В тундру, — прохрипела жена Клещина. Она с трудом дышала.

— С кем? Когда? — затрясся Струков. — Ну?!

Он увидел, что лицо женщины синеет. Ей не хватало воздуха, и она не могла отвечать. Струков отшвырнул ее от себя:

— Отвечай!

Женщина сильно ударилась о косяк дверного проема и, не удержавшись на ногах, упала, задев головой о край плиты. Она лежала на полу, раскинув руки. Струков крикнул в ярости:

— Встать!

Женщина была неподвижна. Струков подскочил к ней и ударил ногой.

— Не прикидывайся, мерзавка!

Но тут же он понял, что женщина мертва. Он увидел ее остекленевшие глаза, полуоткрытый рот.

— А, черт побери! — Струков был раздосадован неудачей. К смерти женщины он остался равнодушным. Быстро обыскал квартиру, но ничего интересного для себя не нашел, только удивился, наткнувшись на объемистый, тяжелый, в толстом тисненом переплете том Шекспира. В нем была закладка. Он по ней раскрыл книгу и увидел стихотворение, многие строчки которого были подчеркнуты. Струков машинально начал читать его:

Измучась всем, я умереть хочу.

Тоска смотреть, как мается бедняк.

Струков покосился на неподвижное тело жены Клещина. «Неужели она или Клещин читали?» Эта мысль почему-то его оскорбила. Он с треском захлопнул глянцевые страницы, швырнул книгу на стол и, переступив тело Клещиной, вышел под темнеющее небо. Быстро наступал вечер. Струков медленно шел, без цели, удрученный двойной неудачей в этот день.

По реке Казачке быстро пронеслась упряжка. Каюр правил к ярангам, стоявшим на окраине Ново-Мариинска. Сумерки помешали Струкову рассмотреть седока на нартах, но фигура ему показалась знакомой. Куда спешит так поздно седок? В нем проснулось профессиональное любопытство, и он быстро зашагал вслед упряжке, стараясь не упустить ее из виду. Он держался строений, чтобы седок на нартах, если он обернется, не сразу заметил его. Долго идти Струкову не пришлось. Он увидел, что упряжка остановилась у яранги, стоявшей над самой речкой, Кто же в ней живет? Струков прижался к стене какого-то сарайчика. С нарт соскочил человек и, оглядевшись, юркнул в ярангу. В его движениях было что-то по-воровски торопливое. Струков побежал к яранге. Он вспомнил, что в ней живет слегка помешанный чукча Туккай.

На появление Струкова собаки не обратили внимания. В дыры старых, — ветхих шкур, покрывавших ярангу, был виден огонь очага. В яранге слышались голоса. Кто-то громко и требовательно кричал по-чукотски. Струков не мог понять, о чем идет речь, но голос он сразу же узнал. Тренев! Вот, оказывается, кто приехал к пастуху. Но зачем? Струков заглянул в одно из отверстий и увидел у очага несколько чукчей, на которых кричал Тренев. Чукчи что-то тихо отвечали Треневу, словно в чем-то не соглашаясь с ним. Он приходил все в большую ярость. Неожиданно Тренев ударил ногой одного из сидящих, отшвырнул его в сторону и, схватив за плечи Туккая, поволок его к выходу, крича уже по-русски.

— В тюрьму, в тюрьму!

Туккай издал отчаянный вопль и, вырвавшись из рук Тренева, бросился к пологу. Вскочили на нош и остальные люди у огня. Поднялся шум, в котором Струков ничего не мог разобрать. Что происходит в яранге? Зачем сюда приехал Тренев? Почему он хочет везти в тюрьму Туккая? Что такое сделал Туккай, о чем не знает он, Струков? Десятки вопросов одолевали его. Струков не покидал своего наблюдательного поста. Он увидел, что Туккай скрылся в пологе и продолжал там отчаянно кричать, а четверо остальных чукчей встали перед Треневым и не пускали его к пологу. В руках у Тренева блеснул револьвер. Люди испуганно бросились врассыпную, исчезли, растворились в темноте яранги. Тренев направился к пологу, где по-прежнему кричал в животном страхе Туккай. Прошло две или три минуты, и Тренев вновь появился у огня. Он тащил какие-то тюки. Вот Тренев вышел из яранги, бросил тюки на нарты и снова побегал в ярангу. Едва Тренев скрылся, как Струков метнулся к нартам. Тюк упруго подался под его рукой. Меха! Тут только Струков вспомнил о том, что ревкомовцы вернули Туккаю все меха, которые он собрал, чтобы уплатить несуществующий налог. Струкову стало обидно, что он об этом забыл. Как же так? Мотался по стойбищам, мерз на нартах, валялся в вонючих пологах, ел сырее Мясо, чтобы больше достать пушнины, а тут рядом лежало ее столько! В Струкове вспыхнула злоба на Тренева. Вот кто хочет прикарманить пушнину! Не выйдет. Струков ему ничего не отдаст. Начальник милиции вовремя отбежал от нарт, прижался к яранге. Тренев вышел с третьим тюком, стал привязывать мешки к нарте. Из яранги, где по-прежнему кричал Туккай и о чем-то громко и обиженно говорили другие, никто не выходил. Тренев повернул упряжку, чтобы уехать, но к нему шагнул Струков.

— Обождите!

Тренев испуганно присел, обернулся, и в его руке появился револьвер. Он выстрелил не целясь. Струков вовремя отпрыгнул в сторону и ударом руки выбил у Тренева револьвер, который зарылся в снег. Тренев, все еще не узнавая Струкова, с яростным воплем бросился на противника. Струков увернулся и ловким приемом перехватил руку Тренева, завернул ее за спину. Тот, охнув, присел. Хватка у Струкова была железной. Тренев умоляюще произнес:

— Пу-у-с-ти-и-и-те… Боль-но…

— Отпущу, ведите себя смирно, — угрожающим тоном предупредил Струков и разжал пальцы. Тренев выпрямился и, взглянув в лицо Струкова, в испуге, заикаясь, произнес:

— В… в-вы?! — он рухнул на колени. — Простите!

— Кто вам позволил грабить старого человека? — строго спросил Струков. Он не сомневался, что Тренев не стрелял бы, если бы узнал его.

— Так я… думал… зачем ему?.. — Тренев был в таком замешательстве и страхе, что не знал, как объяснить свой поступок. Струков молчал. Если о Треневе сообщить в Совет, то пушнина может уплыть из рук. Все забрать у Тренева? Это было заманчиво, но Струков опасался, что рано или поздно Тренев проболтается.

— Вы поступили неосторожно и неправильно, — сказал он строго, но с ноткой доброжелательства. — Так ведь и за решетку можно угодить.

Тренев сразу же уловил изменившееся настроение Струкова и предложил с надеждой в голосе:

— Возьмите, Дмитрий Дмитриевич, эту пушнину. Я виноват и надеюсь, что…

— Не в моих правилах хорошим людям чинить неприятности, — Струкову предоставилась возможность приобрести себе сторонника. На всякий случай. Он может пригодиться. — Каждый может споткнуться. Я готов забыть случившееся…

— Дмитрий Дмитриевич! — Тренев в порыве благодарности пополз к Струкову, стараясь поймать его руку: — Вовек… не забуду… клянусь…

Струков резко приказал:

— Встаньте! — Он знал, что эта клятва стоит не больше горсти снега под их ногами. Но если его держать в страхе, то более исполнительного и преданного лакея не найдешь.

Тренев торопливо поднялся на ноги. Струков сказал ему:

— Два мешка сейчас же отвезите мне домой! Один останется вам.

— Я сейчас, мигом! — засуетился Тренев.

Слова Струкова не только принесли ему облегчение (опасность миновала), но и обрадовали его. Струков входит с ним в пай, связывает себя с ним, становится соучастником. Значит, теперь у него, Тренева, есть солидный покровитель, с которым можно обделывать неплохие дела. Струков предупредил:

— Никому ни слова!

— Что вы, Дмитрий Дмитриевич! Я нем, как могила!

— Поезжайте. Я следом за вами пойду. — Струков нашарил ногой в снегу револьвер Тренева, поднял его, обтер снег и произнес с усмешкой: — А стреляете вы плохо! Иногда жизнь зависит от верно посланной пули!

— Слишком вы неожиданно появились, — признался Тренев, с опаской ожидая, что же Струков сделает с его револьвером. У Тренева даже мелькнула заставившая его вздрогнуть мысль: «Не пристрелит ли он меня из моего же револьвера?»

— Запомни, кто первый попадает, тот всегда побеждает. — Струков протянул Треневу револьвер. — Возьми и в следующий раз держи его крепче в руке. Езжай!

Вернувшись в поселок, Струков направился к дому Бирича. Старый коммерсант встретил его у порога.

— Вы — один?

— А с кем же я должен быть? — Струков увидел. Что старый коммерсант очень взволнован.

— До сих пор Трифона нет, — сообщил Бирич. — Ушел давно прогуляться, и нет до сих пор. Уж не случилось ли что-нибудь?

— Напрасно тревожитесь, — сказал дружелюбно Струков. — Трифон молод. Одиночество во время болезни осточертело ему, вот он и решил наверстать упущенное.

— Может быть, — согласился Бирич, но успокоение к нему не пришло. Он пригласил Струкова в комнату, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги сына за окном.

— Я на минутку, — предупредил Струков.

— Рыбина жду с минуты на минуту, — сообщил Бирич, но Струков покачал головой:

— Я по другому поводу, — и, устремив на Бирича пристальный взгляд, сообщил: — А Клещин бежал из Ново-Мариинска…

— Что-о-о?! — Бирич приподнялся в кресле, и его лицо залила бледность. — Что вы сказали?

— Клещин бежал, — повторил Струков.

— Куда? — пальцы Бирича впились в подлокотники кресла. Поняв, что Струков не шутит, он прошептал: — Не может быть…

— Бежал в тундру, — Струков удивился той перемене, которая произошла с Биричем. Он сидел, точно придавленный непосильной тяжестью. Лицо его набрякло. Голова опустилась на грудь. Слишком сильным был удар, нанесенный Струковым.

— Как же мне теперь быть? — тихо спросил Бирич. Он в эти минуты забыл даже о сыне.

Струков был доволен произведенным впечатлением. «Готов, — с внутренней усмешкой определил он. — Можно переходить к главному».

— Я готов вас выручить.

Бирич поднял голову, встретился взглядом со Струковым. В глазах коммерсанта трудно было что-нибудь прочитать. Тень от бровей падала на них, и Струков только чувствовал, что на него устремлен пристальный, вопросительно-подозрительный взгляд. Бирич молчал. Он ждал, что дальше скажет Струков. Но Струков не торопился открывать сразу все свои карты и тоже молчал. Бирич был вынужден спросить:

— Что я должен для этого сделать?

— Я сообщу, что отправил Клещина под лед, — Струков точно не слышал вопроса Бирича. — Я рискую, но… готов вам помочь.

— Как же я отблагодарю вас? — Биричу с трудом дались эти слова. Он привык вымогать сам, и это был первый случай, когда вымогали у него.

— Поделитесь немного пушниной. Не откажусь и от… — Струков потер большим и указательным пальцами, усмехнулся.

— Сколько? — голос у Бирича был сухой, без всякого выражения. Он сидел не меняя позы.

— На ваше усмотрение.

Бирич поднялся с кресла. Струков подумал, что коммерсант намеревается немедленно с ним рассчитаться, и поторопился сказать:

— Потом, потом. Я сейчас спешу.

— Хорошо, — Бирич проводил Струкова до порога и, прощаясь с ним, крепко пожал ему руку.

— Я не забуду вас.

Струков, довольный собой, быстро дошел до дома Свенсона. Там веселье было в разгаре. Еще с улицы Струков услышал громкие голоса, смех, выкрики. За ярко освещенными окнами мелькали силуэты людей. В предвкушении обильной выпивки Струков вошел в дом.

В лицо ему ударил смешанный запах жаркого, вина, табачного дыма. Появление Струкова на пороге столовой вызвало бурю восторга.

— Вам штрафная! — протянула ему бокал Елена Дмитриевна. Она заметно была навеселе. Лицо ее пылало, а глаза поблескивали, точно подсвеченные изнутри. Она сейчас казалась особенно привлекательной.

Свенсон сидел рядом с ней во главе стола и самодовольно улыбался. Он кивнул Струкову и жестом пригласил его к столу. Пчелинцев потеснился, и Струков уселся рядом с ним. Ему передали от Елены Дмитриевны большой хрустальный бокал, наполненный ромом. Женщина не спускала с него зеленых глаз, улыбалась и ждала, когда он выпьет. Струков с опасением взглянул на бокал. Рому было слишком много, Елена Дмитриевна закричала:

— Пейте! Пейте!

К ней присоединились остальные. Даже Рули и Стайн хлопали в ладоши и что-то выкрикивали. Струков отчаянно махнул рукой и осушил бокал. Дом дрогнул от одобрительных криков. Струков еще не успел прийти в себя и закусить, как о нем уже забыли. Чумаков тронул струны гитары и запел:

Обойми, поцелуй,

Приголубь, приласкай.

Все замолкли. Чумаков пел хорошо, с чувством, Голос у него был приятный, трогающий за душу, К нему присоединилась Елена Дмитриевна:

Еще раз, поскорей

Поцелуй горячей.

Чумаков заиграл и запел тише, а женщина повысила голос;

Что печально глядишь?

Что на сердце таишь?

Струков, чувствуя, как от выпитого рома по всему телу разливается тепло, поочередно оглядывал собравшихся. Лампе непрерывно жевал и, казалось, не только не слышал пения, но и вообще не замечал никого. Он огромной тушей возвышался около Учватова, который, расплывшись в подобострастной улыбке, по-собачьи преданно смотрел на Свенсона. Струков обратил внимание на Рули. Американец искоса посматривал на Елену Дмитриевну. «Жалеет, что такой лакомый кусочек у него перехватил Свенсон. Небось не прочь бы снова с ней улечься. Вижу по морде». Струкову казалось, что он прекрасно, безошибочно понимает всех сидящих за столом, знает, у кого что за душой. Струкову стало смешно от мысли, что он знает их всех как облупленных, тогда как они о нем ничего толком не знают. Ром давал себя знать все сильнее, и Струков присоединился к хору:

Не тоскуй, не горюй,

Из очей слез не лей,

Мне не надобно их,

Мне не нужно тоски…

Свенсон не сводил глаз с Елены Дмитриевны. Сегодня он открыл для себя новую Элен — сильную и страшную, беспощадную и мстительную. Это не испугало его, не оттолкнуло. С такой женщиной можно было идти в огонь и в воду.

Рули пил мало, осторожно. Вошла кухарка Свенсона и тронула Рули за плечо. Он обернулся. Она жестом приглашала его за собой в кухню. Рули последовал за ней и увидел Еремеева. Посыльный Бирича протянул ему клочок бумаги. Рули развернул его и прочитал:

«Рыбин у меня. Б».

Никого не предупреждая, Рули покинул гостей, направился в дом Бирича, где, судя по записке, находился сейчас Рыбин, которого привез с копей Еремеев.

Рули увидел Рыбина на табуретке у двери, съежившегося, втянувшего в плечи голову, словно он ожидал, что его сейчас ударят. Лицо серое от страха.

Рыбин действительно был уверен, что сейчас с ним начнут расправу. Для того его и привезли на пост. Как же он не подумал о засаде? За ним приехал Еремеев, работник Бирича, и привез записку от жены. Рыбин поверил, что дети опасно больны, и ринулся домой. Но в Ново-Мариинске Еремеев прежде затащил его к Биричу. Коммерсант встретил его руганью.

— Сбежать задумал, подлец? Забыл, что я для тебя сделал? Если что случится, то помни — на твоих глазах я сам передушу твоих щенят, жинку пьяным мужикам отдам, а тебя… по кусочкам буду резать! — и, не удержавшись, Бирич ударил Рыбина по лицу. Старый коммерсант вымещал на нем свое унижение и страх перед Струковым, беспокойство за. Трифона, который все еще не возвращался, за потерю склада Малкова, за рухнувшую надежду стать компаньоном Свенсона. Все его расчеты оказались ошибочными.

Рыбин оцепенел от страха. Он понял, что его обманом завлекли в Ново-Мариинск и теперь сделают с ним, что хотят. Конечно, ему не простят сопротивление Струкову и защиту шахтеров. Холодно, пусто стало на душе Рыбина. Коммерсант больше не разговаривал с ним. Он, приказав Рыбину сесть на табуретку, послал к кому-то с запиской Еремеева. «За Струковым», — тоскливо подумал Рыбин и чуть не упал с табуретки. У него закружилась голова. Время тянулось медленно. Наконец заскрипела дверь. Рыбин жадно глотнул воздух, и ему стало очень страшно, а в глазах замелькала какая-то цветная пороша. Рыбин, потряс головой, и зрение прояснилось. Он увидел перед собой Рули и закрыл глаза. Это была его смерть.

— Рули спрашивает, что с тобой! — услышал он голос Бирича и открыл глаза. Что за чудо! Рули дружески улыбался ему. Бирич достал из буфета графин с водкой и три рюмки. Он наполнил их и одну подал Рыбину:

— Выпейте и не держите на меня обиды. Я погорячился напрасно и каюсь. Выпейте, выпейте! — настойчиво повторил Бирич, видя, что Рыбин едва удерживает рюмку. Руки у председателя Совета дрожали, и водка выплескивалась ему на колени. Рули и Бирич выпили. Их примеру последовал и Рыбин. Бирич спросил:

— Еще?

— Нет… спасибо… — Рыбин поставил пустую рюмку на стол. Рули, не спускавший с него глаз, обратился к Биричу:

— Постарайтесь точно перевести мои слова. Он должен все хорошо понять, Он нам еще необходим…

В эту ночь Рули не вернулся к Свенсону. Он отправился спать, а утром вышел на охоту. Закинув за плечи ружье, американец надел лыжи и стал подниматься на косогор за Ново-Мариинском. Было воскресное раннее утро, и пост еще лежал в темноте. Рули поднимался все выше. Он быстро согрелся. Утро было студеное, с морозной роздымью. Воздух — чист и свеж. Рули остановился, размышляя, в какую сторону направиться. Он посмотрел на пост, лиман, скользнул, взглядом по радиостанции и продолжал путь. Через несколько минут его внимание привлекла собачья грызня. Рули сорвал с плеча винчестер и заскользил к собакам. При его приближении они зарычали громче, ожесточеннее, но не отходили от своей добычи. Рули остановился, готовый пробить пулей голову той собаке, которая первая решится броситься на него. Собаки при виде наведенного ружья отбежали в сторону и уселись в кружок, не переставая рычать. Рули уже рассмотрел на снегу изгрызенный труп человека. Вокруг — розовый от крови снег и клочья одежды. Рули узнал по останкам Трифона, которого вчера так ждал Бирич. Рули был в недоумении: кому помешал этот пьяница? Рули быстро оглянулся. Не дело ли это рук большевиков, о которых рассказывал Чумаков? Но вокруг было тихо, спокойно. У него исчезло желание идти на охоту, и он, держа на всякий случай винчестер в руке, направился к радиостанции. Глаза Рули заметили на снегу какой-то маленький блестящий предмет. Это была пустая латунная гильза от браунинга. Рули встал на одно колено, взял гильзу, осмотрел ее и перевел взгляд на Ново-Мариинск, отыскал дом, в котором сейчас, наверное, спала еще Елена Дмитриевна. Рули усмехнулся своим мыслям и, взвесив на ладони гильзу, тщательно спрятал во внутренний карман. Он узнал гильзу. Она была от маленького браунинга, который он, Рули, сам подарил Елене Дмитриевне. «Способная оказалась ученица!» — усмехнулся американец.

3

Чекмарев не выпускал из рук эти маленькие, потертые, мятые лоскутки бумаги. Они были для него очень дороги. Корявые, скупые слова звучали в душе Василия Михайловича торжественным гимном, Они заставили забыть об усталости, о долгой, трудной дороге. Он держал в руках доказательства, что его жизнь и дела, как и его товарищей, — дают плоды. Василий Михайлович, слушая Куркутского, который рассказывал о подробностях поездки в дальние стойбища, вновь и вновь перечитывал документы. На первом значилось: «По предписанию Марковского Совета передано анюйским чукчам о Советской власти. Чукчи согласны с Советской властью, а притом чукчи выбрали себе председателем Совета Калаву, кандидатом Кэлэву».

Чекмарев осторожно сдвинул листок с этим текстом, и под ним оказался другой:

«Постановление общего собрания анадырских чукчей.

Анадырские чукчи выбрали себе председателя Совета Кэлэнкева, кандидатом Камина».

Советская власть пошла в тундру и прочно встала в ее далеких углах. Василий Михайлович был счастлив. Вот и наступило, пришло то, о чем мечталось, о чем было много, очень много переговорено с друзьями, ради чего пролили свою кровь товарищи, которые никогда не узнают об этой победе, но которые всегда в нее верили. Чекмарев думал о том, каким бы светом озарились лица Берзина и Новикова, Наливая и Мандрикова, всех их соратников, легших в суровую северную землю, если бы они прочитали вот и этот, третий документ. Василий Михайлович бережно погладил листок, на котором было написано:

«Согласно постановлению анадырских чукчей анадырские чукчи приход Советской власти приветствуют. Притом сделали табун для марковцев. В количестве 500 оленей. Еще уведомляют вас — олени очень сухи, так что обещают, если возможно будет, прогнать к самому Марково. Часть до Ерополя, часть, куда можно будет».

Чекмарев ликовал. Он собрал листки вместе и продолжал держать их в руках. Ему казалось, что от них идет тепло, которое согревало его сердце, вызывало радость и прилив сил. Василий Михайлович осмотрел собравшихся в Совете. Как он любил этих людей. Чекмарев задержал взгляд на Антоне, который сидел рядом с Оттыргиным, откинувшись к стене. За то время, пока Чекмарев находился в дороге, Антон значительно окреп. Он ходил, принимал участие — в делах Совета и даже с гордостью успел сообщить Чекмареву, что уже колет дрова. Сейчас Антон наверняка думает о товарище Романе. Два часа назад, в полдень, Чекмарев приехал в Марково. Не сворачивая к себе домой, он сразу же направился в Совет, горя желанием узнать о том, что тут произошло за время его отсутствия, и поделиться своими новостями. Когда-он сообщил, что товарищ Роман выехал в Марково, Антон радостно засмеялся. Он сказал:

— Скорей бы приехал… — голос его дрогнул, и печаль согнала улыбку, легла на лицо. Антон подумал о том, что товарищ Роман не встретит ни Мандрикова, ни Берзина, ни Новикова. Чекмарев положил ему руку на плечо.

— В бою гибнут солдаты…

Антон кивнул и отошел к Оттыргину. Вот они сидят рядом. Чекмарев перевел глаза на Клещина. Тот заметно поправился. Но по-прежнему рука на перевязи. Василию Михайловичу стало не по себе. Он виновато взглянул на Нину Георгиевну. Женщина, сжав руки, о чем-то сосредоточенно думала. Время от времени на ее лоб набегала морщинка, а губы вздрагивали, точно Нина Георгиевна удерживала слова, которые так и готовы были вырваться у нее. Чекмарев видел, как огорчил Нину Георгиевну, когда сказал ей, что ни врача, ни фельдшера не оказалось ни в одном селе и поселке, которые он проехал.

— Как же так… — только и произнесла Нина Георгиевна с такой болью и растерянностью, что Чекмарев понял — Наташе не лучше. Они не успели поговорить. Началось заседание Совета. Сейчас оно подходило к концу. Куркутский заканчивал говорить.

— Население идет к Советам и будет всегда с Советами, но нам мешают, по нашему делу наносят удары. Я не говорю о контрреволюционном Совете в Ново-Мариинске. Когда приедет к нам товарищ из Приморского комитета партии, мы тогда совместно решим, как нам начать борьбу за освобождение поста и восстановление там Советской власти. Сейчас нам надо решить, как быть с Черепахиным. После неудачного нападения на Усть-Белую о нем долго не было известно. А вчера от Рэнто прибыл посыльный, Черепахин напал на маленькое стойбище оленеводов где-то в верховьях Ерополя. Ограбил людей. Тех, кто сопротивлялся, убил. Угнал всех оленей.

— Уничтожить эту гадину! — закричал Каморный. — Пристрелить, как бешеного пса! А заодно и американцев, что с ним.

— Каморный прав, — поддержал Клещин. — Нам надо показать населению, что Советская власть не только справедливо торгует, не обманывает людей, но она и защищает их от бандитов.

Довод Клещина для всех прозвучал так убедительно, что тут же было решено немедленно создать небольшой отряд. Он должен был через сутки выехать в тундру на поиски Черепахина. Единогласно было решено истребить банду.

— А если кто из черепахинских людей захочет к нам перейти? — уже после голосования спросил Дьячков.

— Перебежчик всегда станет предателем. — Каморного возмутили слова председателя Совета: — Ты, Дьячков, быстро забыл о нападении Черепахина на караван Шарыпова. А смерть наших товарищей в Усть-Белой?

— Черепахин — фельдшер, кажется? — послышался голос Нины Георгиевны.

— Ну и что? — не унимался Каморный. Он выбежал на центр комнаты, стал перед столом и взмахнул рукой: — Черепахин же хуже волка! Если мы его пожалеем — не будет нам ни прощения, ни доверия от людей.

— Подожди-ка, — остановил его Чекмарев. Он понял Нину Георгиевну и был согласен с ней. — Не шуми, Давид.

Тот, ворча, отошел. В комнате становилось сумрачно. За окнами уже собирался вечер. Чекмарев чиркнул спичкой, зажег лампу. Клещин нетерпеливо спросил:

— У тебя есть какое-нибудь предложение?

— Угу, — Чекмарев подвернул фитиль. — Есть! Только чур, меня не перебивать.

— Может, и ты в защитники Черепахина метишь? — съязвил Каморный.

— Черепахин заслуживает только смерти, — произнес Чекмарев, и все поняли по его голосу, по выражению лица, что Василий Михайлович давно и окончательно вынес свой приговор. Он вдруг замолк. Ему трудно было произнести следующие слова, но они были необходимы. Он сказал:

— Я настаиваю на том, чтобы Черепахина взять живым. Он нам нужен…

— Нужен?! — протянул удивленно Каморный. — Может быть, его еще погладить по головке?

В Совете наступила настороженная тишина. Люди непонимающе смотрели на Чекмарева. А он продолжал:

— Нам нужен человек, сведующий в медицине! Тяжело больна Наташа! Плохо с рукой Клещина, сколько больных и в Марково и в селах, где я был…

— Черепахин будет лечить нас? — Дьячков от изумления даже привстал. — Да ты, Василий Михайлович, чего-то того…

— Черепахин всех в гроб вгонит! — крикнул Каморный. — Ты, Чекмарев, бредишь!

— Василий Михайлович прав! — взволнованно сказала Нина Георгиевна. Она поднялась с места. — Прав! Прав! Нам надо доктора. Наташа совсем плоха. — Голос ее оборвался, из глаз брызнули слезы, и она, закрыв лицо руками, зарыдала.

Василий Михайлович подвел Нину Георгиевну к скамейке, мягко, просительно сказал:

— Успокойтесь… все будет хорошо… я знаю товарищей…

— Спасибо вам, — женщина крепко сжала руку Чекмарева.

— Так как же быть? — Куркутский больше задал вопрос себе, чем Чекмареву или кому-либо. И он был в затруднении. Антон опустил голову, чтобы ни с кем не встречаться глазами, чтобы не оказывать влияния на решение товарищей, чтобы не видели искаженного мукой его лица. Наташа умирала! Это знали все. Она уже не поднималась с постели. У нее не было сил. Наташа так исхудала, что у нее исчезло молоко, и кормить ребенка взялась женщина, — у которой был свой младенец. Антон оцепенел. Он ждал, что же сейчас решат друзья. Рядом с ним зашевелился Оттыргин и едва слышно шепнул ему:

— Поймаем Черепахина.

— Черепахину предложим сдаться в плен и сообщим ему, что нуждаемся в его помощи, — как эхо на слова Оттыргина прозвучал голос Чекмарева. — Потом он предстанет перед судом!

— Мать его!.. — грохнул Каморный, забыв о присутствии Нины Георгиевны. — Я согласен. Отряду выходить завтра утром. Ночь на подготовку хватит!

Каморный разрядил обстановку. Всем стало легче.

Подошел Антон и сказал Чекмареву:

— Я и Отты тоже идем с вами.

— Отты — да, а ты слаб, — отозвался Василий Михайлович. Антон гневно вспыхнул:

— Вы будете сражаться, а я сидеть и ждать сложа руки!

— Ты должен быть около Наташи, — мягко возразил Чекмарев, но Антон покачал головой. Его гнев исчез, уступил место горю.

— Я не могу смотреть на нее. Вот тут у меня страшно… — Антон собрал в ком рубашку на груди. И повторил: — Страшно… Я должен быть с вами и сам схватить этого…

— Ну ладно, пойдешь, — отступил Чекмарев, поняв, как мучается Антон, и позвал Оттыргина: — Отты, приготовь Антону хорошую упряжку! Каждый из нас будет один на нарте. Мы должны передвигаться быстро…

В просторной и теплой яранге Рэнто шел военный совет. Члены Марковского Совета, Антон Мохов, Оттыргин сидели вокруг очага и с наслаждением пили густой душистый чай.

Едва отряд Чекмарева прибыл в стойбище Средней Реки, как сразу же было забито несколько оленей, все бойцы сытно поужинали. Сейчас они уже спали в других ярангах.

К своему очагу Рэнто пригласил только членов Совета, Антона Мохова и Оттыргина. Вел он себя как радушный хозяин, угощал лучшими кусками мяса, но от спирта, который привезли с собой марковцы решительно отказался. Это было удивительно. Потом, когда гости насытились, началось чаепитие. Оно еще больше озадачило Чекмарева. Чай был заварен по-европейски, в отдельной посудине.

Расспрашивать Рэнто, где он этому научился, Василий Михайлович посчитал неудобным. Когда Чекмарев объяснил цель похода, Рэнто принял это как должное.

— Черепахин волк, — сказал он, и на его бронзовом лице отразились гнев и презрение. Он опустил кружку на колено. Губы его были тесно сжаты, а глаза сузились, точно высматривая какую-то цель.

— Хуже волка! — заметил Каморный. — Волк от голода на оленей набрасывается, а этот от жадности и злобы убивает людей, грабит! Где он сейчас?

Рэнто посмотрел на Чекмарева, словно спрашивая его, должен ли он ответить на вопрос Давида. Василий Михайлович нагнул голову в знак согласия. Все смотрели на Рэнто. Он неторопливо произнес:

— Волк прячется в яранге Аренкау. Аренкау тоже волк!

— Далеко отсюда? — как всегда нетерпеливо, допытывался Каморный.

— Два дня упряжкам бежать! — Рэнто допил остатки чая из кружки, снова наполнил ее из бурлящего котла и пояснил: — Вашим упряжкам бежать два дня. Моим день. Ваши собаки голодные.

— Дай нам сильных собак! — сказал Каморный то, что у всех вертелось на языке. В яранге стало тихо. Только было слышно, как свистит ветерок за покрышкой яранги да потрескивает огонь в очаге, Антон, которого не покидала тревога за Наташу, почти умоляюще смотрел на Рэнто. Куркутский сидел с полуприкрытыми глазами.

— Утром все поедем на свежих сильных собаках, — по-прежнему ровно сказал Рэнто, и в ответ раздались шумные, радостные возгласы марковцев. Давид подскочил к Рэнто и ударил его по плечу:

— Спасибо, друг.

Обрадованные поддержкой, марковцы долго не ложились спать.

Рэнто рассказал, что стойбище Аренкау расположено на берегу небольшой речки, на открытом месте. Это огорчило Чекмарева и его товарищей. Подойти к стойбищу незаметно было невозможно. Собаки рано почувствуют приближение ревкомовцев и поднимут в стойбище тревогу.

— Боя не миновать, — сказал Чекмарев. — Черепахин нам нужен живой, невредимый.

— Ты думаешь, что он сам добровольно дастся тебе в руки? — усмехнулся Каморный. За какие пряники?

— У него много людей, которые и боятся, и ненавидят нас, — напомнил Куркутский.

— Там американцы, — присоединился к нему Рэнто. — Они хорошо стреляют.

— Оружие пустим в ход в крайнем случае, — проговорил, точно отдал приказ, Чекмарев. У него уже созрел план операции. — Мы окружим стойбище на большом расстоянии от него, Черепахину и американцам пошлем ультиматум. Американцам разрешим уехать в Ново-Мариинск или остаться, а остальным предстать перед справедливым судом революции.

— Так они тебе и сдадутся! — Каморный сплюнул в огонь.

— Он говорит правду, — кивнул Рэнто. — Волки будут стрелять.

— Попытаемся сначала мирно с ними говорить, а потом уж возьмемся за оружие, — Чекмарев посмотрел на товарищей. — Ну, а сейчас спать.

Марковцы и обитатели яранги скоро уснули. У очага остались лишь Чекмарев и Рэнто. Не сговариваясь, они продолжали неторопливо прихлебывать чай, наслаждаясь теплом и покоем. Рэнто догадывался, что Василий Михайлович хочет о чем-то расспросить его и терпеливо ждал вопросов.

Наконец Василий Михайлович устремил на главу стойбища требовательный взгляд и строго спросил:

— Почему ты, Рэнто, нам помогаешь?

Рэнто ждал этого вопроса. Он давно был готов ответить на него.

— Я хочу, чтобы американские волки скорее бежали с земли моих предков. Я хочу, чтобы скорее были уничтожены русские волки. — Хочу, чтобы в тундре было спокойно.

— Очень хорошо, — Чекмарев не скрывал своего удовлетворения. — Значит, ты вместе с нами, ты хочешь для твоего народа того же, что и великий вождь Ленин.

— Нет! — возражение Рэнто прозвучало резко, так звук выстрела.

— Ты сказал «нет»? — переспросил Чекмарев в недоумении.

— Да, я сказал «нет», — подтвердил Рэнто.

— Почему же?

— Я хочу, чтобы все чужие ушли. И вы ушли, потом ушли, когда мы всех волков прогоним. Это наша земля! И чужим здесь делать нечего, — твердым и убежденным тоном проговорил Рэнто.

Итак, Рэнто только временный союзник. Для него все, кроме чукчей и чуванцев, — чужие, несущие его народу только несчастье. Ничего, думал Чекмарев, постепенно он убедится, что большевики не чужие для чукчей.

— Тундра — мой дом, — сказал Рэнто. — В яранге два хозяина не бывает. Я помогу выгнать волков. Потом уйдешь ты и твои люди. В гости всегда приезжай, хорошо встретим.

Чекмарев отказался идти в полог и забрался в кукуль, устроившись рядом с Моховым и Каморным, которые уже крепко спали. Разговор с Рэнто расстроил Чекмарева, но не обескуражил. Рэнто надо убедить, что он неправ. И убедить не словами, а делами. Он должен понять, что большевики верные друзья и старшие братья его народа, а не чужие. Если же Рэнто будет упрямиться, если он захочет стать царьком в тундре — тогда придется принимать другие меры.

Утром отряд Чекмарева на свежих и сильных упряжках направился к стойбищу Аренкау. На передней ехал Рэнто. Он указывал путь.

Черепахин задыхался от ярости и страха. Обросший, с шелушащимся обмороженным лицом, он сейчас походил на маленького трусливого и злобного зверька.

— Вы… вы… поступаете неблагородно, не по-джентльменски, — говорил он Микаэле и Маклярену, которые тщательно упаковывали мешки с продуктами и вещами. Они, казалось, не слышали Черепахина.

Аренкау сидел в сторонке, на мешке с мукой, и невозмутимо посасывал трубку. Лицо его ничего не выражало, но глаза, притаившись в узеньких щелках век, внимательно, изучающе следили за происходящим.

— Это же трусость! — выкрикнул Черепахин и вскинул в негодовании руки. Тут же его лицо исказилось. Рана в плече все еще давала о себе знать.

Маклярен, увязав мешок, распрямился и обернулся к Черепахину:

— Мы коммерсанты, мистер Черепахин. Я готов платить охотникам дороже за их меха, я согласен на высокие налоги, тем более, что все это будет идти из кармана Олафа. Но я не хочу, мистер Черепахин, быть расстрелянным рядом с вами или висеть с вами на одном суку.

— Вы испугались кучки красных бандитов! — закричал Черепахин.

— Я не солдат и не привык держать в руках оружие, — спокойно ответил Маклярен. — К тому же мы боролись не с большевиками, а грабили стойбища. Туземцам это не нравится, а я еще думаю с ними торговать.

— Да, да, — закивала Микаэла. — Мы еще будем здесь торговать!

Микаэла с нескрываемым презрением смотрела на Черепахина. Она была недовольна собой. Вот перед ней стоит маленький тощий человечек с перекошенным от злобы и страха лицом. Ему страшно оставаться одному. Как этот человек не похож на того самоуверенного, покрытого жиром холеного Черепахина, каким она знала его в Марково. И как она могла поверить в его силу? Зачем она бежала из Марково? Сидела бы сейчас в тепле, рядом был бы Джоу.

— Вы мелкий грабитель, мистер Черепахин, — сказала она со злостью. — Вы обманули нас.

— Успокойтесь, Микаэла, — попросил Маклярен. — Мистер Черепахин прекрасно все понимает. Я хочу, чтобы мы расстались друзьями.

Черепахину до самой последней минуты не верилось, что американцы покинут его. Он стоял обессиленный и растерянный. Все надежды на уничтожение советчиков, на создание большого и сильного отряда, который бы позволил ему, Черепахину, стать хозяином, властелином этого края, рассеялись, как дым от костра на ветру. Он не ожидал такого предательства, такой неблагодарности от американцев.

В ярангу заглянул кто-то из каюров:

— Упряжки готовы!

— Возьми и привяжи к нартам эти мешки, — приказал Маклярен.

Уже после неудачного нападения на Усть-Белую американские коммерсанты поняли, что поставили не на ту лошадку. Но отрезвление приходит не сразу. И только после того, как они убедились, что Черепахин больше не ищет схваток с комитетчиками, даже не помышляет об освобождении Марково и Усть-Белой, а занялся грабежом стойбищ, чем вызвал недовольство оленеводов и охотников, они решили с ним расстаться.

Аренкау по-прежнему курил. Он сидел, не меняя позы. Черепахин упавшим голосом спросил:

— Куда же вы едете?

— На факторию Свенсона, в Усть-Чаун, — сообщил Маклярен.

— Это же безумие, — не удержался от удивления Черепахин. — Туда почти четыреста верст.

Маклярен молча взял со штабеля мешков свой винчестер, проверил, есть ли в магазине патроны. То же самое сделала и Микаэла.

— Прощайте, мистер Черепахин, — Маклярен протянул руку. — Не обижайтесь на нас. Каждый торгует по своей цене, как ему выгодно.

Микаэла вышла не прощаясь. В ярангу доносились голоса людей, нетерпеливое повизгивание собак. Маклярен осмотрелся, проверяя, не забыли ли они чего, встретился глазами с Аренкау. Тот встал и направился к выходу. Маклярен последовал за ним.

Черепахин остался один. Провожать американцев он не вышел. Ему было жутко. Когда раздались крики каюров и снег взвизгнул под полозьями нарт, Черепахин длинно выругался. Потом он бросился к своим вещам, достал фляжку и, с лихорадочной торопливостью отвинтив пробку, припал к горлышку. Озлобление не проходило. Оставив фляжку, он прошептал:

— Я им покажу еще, кто такой Черепахин!

В ярангу вошел Парфентьев, поскреб свою редкую бородку, исподлобья посмотрел на Черепахина:

— Убегли американцы…

— Ну и черт с ними! — Черепахин неожиданно расхохотался. Смех — нервный, неудержимый — душил его. Парфентьев с удивлением и испугом смотрел на Черепахина.

Вернулся Аренкау. Торговец был уверен, что застанет Черепахина в отчаянии, а он смеялся, точно был очень доволен, что от него уехали американцы. Аренкау решил — раз Черепахин смеется, значит, он сильный, он уверен в себе. Значит, и Аренкау может быть спокоен, и напрасно в его сердце закралась тревога, вызванная отъездом американцев. Черепахин как будто догадался, о чем думал Аренкау. Он, все еще взрываясь короткими приступами смеха, подошел к Аренкау, хлопнул его по плечу:

— Теперь мы с тобой вдвоем, Аренкау, будем властвовать здесь! Богаче станем! Все теперь будет, твое и мое! Твое и мое!

Аренкау закивал. Он не хотел ссориться с Черепахиным, но с отъездом американцев подумывал, что Черепахину лучше покинуть его стойбище. Нехорошие среди оленеводов и охотников идут разговоры о Черепахине. Зачем он разграбил соседнее стойбище? Сколько поубивал людей! Правда, большая часть добра попала к нему, Аренкау, но, лучше бы Черепахин напал на Марково и наказал тех, кто забрал его товары. Вспомнились Аренкау и свои обиды на Марковский Совет.

— Надо в Марково бежать! Надо Чекмарева стрелять! — сказал он.

— Побежим! — весело откликнулся Черепахин. Спирт оказывал свое действие. И сейчас Черепахину казалось, что отъезд американцев только развязал ему руки. Теперь он может действовать более решительно. Прежде всего он ворвется в Марково и никому не даст, пощады!

Приподнятое веселое настроение Черепахина передалось Аренкау, Парфентьеву и другим его соучастникам. В яранге Аренкау началось пиршество. Черепахин приказал не жалеть спирта и еды. Скоро все перепились. Разморенный теплом и выпивкой, Черепахин уснул возле очага. Разбудил его Парфентьев. Был уже вечер. В яранге стоял густой храп спящих людей. В очаге еще горел небольшой огонь. Черепахин приподнялся, сел:

— Что такое?

Он еще плохо соображал. Голова гудела и горела. Мучительная боль стискивала ее тугим обручем. Во рту было сухо, и одеревенелый язык едва шевелился.

— Воды, — попросил он.

Парфентьев сунул ему кружку. Жадно схватив ее обеими руками, Черепахин припал к краю и стал пить большими глотками. Сразу же стало легче. Отдуваясь, Черепахин недовольно спросил:

— Чего разбудил?

— Беда пришла!

— Что? Какая беда? — Черепахин зевнул. Ему отчаянно хотелось спать. — Никакой беды нет!

— Людишки из Марково прибежали за вами, — сказал Парфентьев, и только теперь Черепахин услышал, как испуганно звучит голос его ближайшего помощника. После гибели Пусыкина Парфентьев стал его правой рукой.

— Из Марково? Кто? Зачем? — вскочил на ноги Черепахин и тут же увидел Оттыргина, который стоял по другую сторону очага.

— Зачем приехал? — быстро спросил Черепахин, забыв о головной боли.

Оттыргин вместо ответа протянул Черепахину туго свернутый квадратик бумаги.

— Тебе! Чекмарев послал.

Черепахин, предчувствуя недоброе, выхватил из руки каюра бумагу и, развернув ее, поднес к огню. У него широко раскрылись глаза. Едва он прочитал первые строки, как его обдало жаром. У него едва хватило сил дочитать бумагу до конца.

«Гражданин Черепахин! Стойбище, в котором вы находитесь, окружено революционным отрядом Марковского Совета. Мы могли вас захватить с боем и немедленно расстрелять за те преступления против народа, которые вы совершили. Марковский Совет не хочет проливать кровь, не хочет военных действий. Поэтому Марковский Совет предлагает вам немедленно сдаться в плен. С вами будет поступлено по всей справедливости революционного закона. Находящиеся с вами американские коммерсанты, хотя они и повинны перед народом и Советской властью, как иностранцы, получают амнистию и могут по своему усмотрению либо оставаться в стойбище, либо уехать, куда пожелают. Они преследоваться не будут. Вы должны приказать своим соучастникам сложить оружие и сдаться через час после приезда к вам нашего посланца. Предупреждаем, что любая ваша попытка сопротивления будет нами беспощадно подавлена, а ваша вина перед народом и революцией станет еще больше. Лучший для вас выход — немедленная сдача в плен.

Командир революционного отряда Марковского Совета В. М. Чекмарев».

Черепахин с трудом выпрямился и внезапно охрипшим голосом спросил Оттыргина:

— Чекмарев здесь?

— Здесь, — мотнул головой каюр и протянул руку к выходу. — Они кругом. Они стрелять не будут. Они ждут. Ты беги к Чекмареву.

— Что-о-о?! — Лицо Черепахина перекосилось от страха, а глаза остекленели от злости.

Мысли в его голове метались, как снежинки в пургу, и главная, основная мысль была: «Спастись, спастись!» У него рождался план за планом, но он их тут же отбрасывал, как непригодные. Черепахин не верил ни одному слову письма Чекмарева, кроме сообщения, что стойбище окружено. Оттыргин это подтверждает, а лгать он не может, как и все чукчи. Черепахин думал: «Хитер ты, Чекмарев. Хочешь, чтобы я сам вам в руки дался. Нет, шиш! Я хитрее. Я уйду от вас». Теперь каждое слово, каждый шаг может оказаться роковым. Нужно быть очень осмотрительным. Черепахин покосился на дымовое отверстие, вокруг которого покачивались большие хлопья сажи. Небо густо синело. Скоро вечер. И как ни был осторожен Черепахин, все же его взгляд перехватили и Оттыргин и Парфентьев. Оттыргин вспомнил, что ему наказывал Чекмарев, и сказал:

— До темноты ты должен прибежать к Чекмареву, Я тебя повезу.

«Уже и конвоира прислали, — подумал с ненавистью Черепахин. — Как они уверены, что я соглашусь на их уговоры».

Его люди по-прежнему спали. Поднимать их, выступать вместе с ними против марковского отряда бессмысленно. Марковцы всех перестреляют. И тогда спасения не будет. Значит, поднимать тревогу нельзя. Надо вырваться одному из кольца марковцев, догнать американцев, об отъезде которых Чекмарев еще не знает. Американцам можно сказать, что большевики гонятся и за ними. Тогда коммерсанты не бросят его, и он вместе с ними доберется до фактории Свенсона. А там — ищи ветра в поле. Можно будет организовать новый отряд. Олаф поможет!

— Чекмарев ждет, — напомнил Оттыргин.

— Сейчас, — Черепахин порылся в вещах, но, не найдя листка бумаги, сорвал с консервной банки этикетку и на ее обороте написал: «Гражданин Чекмарев! Я согласен на ваше предложение. Жду вас в яранге Аренкау. Что здесь происходит, вам расскажет Оттыргин. Я болен и не могу ехать. Жду вас. Черепахин».

Парфентьев подозрительно следил за Черепахиным. Что задумал его хозяин? Оттыргин не понимал, зачем Черепахин пишет. Надо же ехать к Чекмареву, а не писать. Марковцам холодно ждать на снегу. Черепахин протянул записку каюру:

— Быстро отвези Чекмареву.

— Тебе надо со мной, — Оттыргин неохотно принял записку. — Тебя ждут.

— Ну, не разговаривать! — прикрикнул Черепахин на чукчу. — Марш! Я здесь буду ждать!

Каюр повиновался. Он вышел из яранги. Парфентьев спросил в тревоге:

— Чекмарев приедет сюда?..

— Молчи! — остановил его Черепахин. Он прислушивался. Как только Оттыргин отъехал, Черепахин тихо, чтобы не разбудить спящих, приказал Парфентьеву:

— Скорее две упряжки. Мы бежим!

Теперь Парфентьев понял его. Он выскользнул из яранги, а Черепахин быстро набил два мешка продовольствием. Когда Парфентьев вернулся, Черепахин был уже готов в дорогу, выглядел он довольно воинственно. Кроме винчестера он захватил маузер.

Черепахин молча указал на мешки с продовольствием, Парфентьев вынес их один за другим и укрепил на нартах. Черепахин ему помогал, все время оглядываясь. Наступил вечер, и темнота быстро густела. Черепахин ехидно улыбнулся, но тревога не покидала его, хотя он и посмеивался над Чекмаревым. «Дурак ты, дурак, да кто же так делает? Налетел бы сразу и взял бы тепленьких, а то еще переговоры!»

— Кажется, едут, — Парфентьев прислушался и подтвердил: — Много упряжек едет. Отовсюду едут. Надо бежать.

— Ты будешь на первой нарте, я за тобой, — наставлял Черепахин. — Гони что есть духу. Гони дальше. Уйдем!

— Уйдем! — согласился Парфентьев. — Наши упряжки свежие!

Парфентьев и Черепахин осторожно отвели свои упряжки от яранги Аренкау, поставили их за чужой, с краю стойбища, Напряжение людей передалось животным. Собаки нервно позевывали, что-то ждали. Парфентьев шепнул:

— Близко уже!

— Гони! — приказал Черепахин и взмахнул остолом: — Хак!

Его крик, как удар бича, подействовал на собак. Они дружно взяли с места и понеслись за упряжкой Парфентьева, которая ринулась в темноту. Черепахин, пробежав несколько шагов, упал на нарту, судорожно ухватился за баран. Казалось, теперь никакая сила не могла бы его остановить.

— Стой! — послышался крик. — Стой!

Хлестнул выстрел, за ним второй, третий. Поднялась ружейная стрельба. Пули взвизгивали над головой, но Черепахин, не обращая на них внимания, кричал диким голосом:

— Хак! Хак! Хак!

Это был не крик, а вопль. Черепахин не заметил, как его и Парфентьева упряжки пронеслись мимо упряжек марковцев, которые двигались им навстречу. Появление Парфентьева и Черепахина было столь неожиданным, что марковцы не успели преградить им путь, и, пока товарищи Чекмарева, который двигался к стойбищу с другой стороны, сообразили, что произошло, было упущено время. Черепахин и Парфентьев оказались далеко впереди. Марковцы открыли огонь. Несколько человек повернули свои упряжки и стали преследовать беглецов.

— Хак! Хак! Хак! — продолжал гнать собак Черепахин. Лицо его заледенело от встречного ветра и снежной пыли. Мохнатые от инея лайки изо всех сил неслись за упряжкой Парфентьева, который умело вел своих собак. Он время от времени оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли Черепахин. Теперь Парфентьев очень боялся этого. Он знал, что в тундре одному гибель.

Вечер быстро перешел в ночь. Густой мрак лежал на земле, и в этом мраке мчались две упряжки. Давно затихли выстрелы, давно отстали преследователи. Их усталые собаки не могли тягаться с упряжками Черепахина и Парфентьева. Парфентьев улыбнулся. Он взял у Аренкау лучших собак.

Не слыша голоса Черепахина, Парфентьев встревожился: неужели он убит или ранен? Проехав еще версту и убедившись, что никто их не преследует, Парфентьев остановил свою упряжку, и почти сразу же рядом оказалась упряжка Черепахина. Парфентьев бросился к лежащему хозяину, схватил его за плечо:

— Жив?

— Жив… — хриплым шепотом отозвался Черепахин и заторопил: — Поехали, поехали… Нельзя стоять…

Они продолжали путь. Парфентьев, зная, что в стойбище марковцам обязательно расскажут об отъезде американцев на север, повернул на юго-запад, Марковцы подумают, что Черепахин попытается догнать американцев, и ринутся по ложному следу, а они тем временем далеко уйдут. С этим доводом согласился и Черепахин, отказавшись от своего первоначального плана. После полуночи они сделали привал у какой-то рощицы и даже рискнули развести костер. Надо было дать отдых собакам да и самим согреться чаем, часок соснуть.

Костер их и сгубил. Рэнто, упряжка которого была лучшей в тундре, с двумя помощниками, ориентируясь на свет костра, разыскали беглецов. Замаскировавшись в рощице, они выждали, когда беглецы уснут, и повязали их сонными.

К вечеру следующего дня маленький караван Рэнто въезжал в стойбище Средней Реки. Оно было необычно оживлено. Между ярангами сновали люди, доносился многоголосый шум.

Десятки лиц повернулись в сторону каравана, и большая толпа ринулась навстречу Рэнто. Беглецы, втянув головы в плечи, съежились, с замиранием сердца ожидая, что сейчас на них набросятся, расстреляют.

И действительно, Рэнто услышал, как кто-то потребовал немедленно расправиться с Черепахиным.

— Пулю ему в лоб, и точка! Заслужил!

Обомлевший Черепахин и не менее перепуганный Парфентьев сидели, опустив головы, не смели взглянуть на людей.

— Мы же не такие бандиты, как он, — возразил другой марковец. — По закону судить его будем.

Тут сквозь кольцо людей пробился Оттыргин и долго смотрел на Черепахина. Потом он плюнул на снег и покачал головой:

— Зачем неправду говорил?

— Он завсегда обманывал! — крикнул кто-то, но тут послышались голоса:

— Чекмарев идет!.

Люди обернулись, расступились, уступая дорогу Чекмареву, Куркутскому и Каморному. Все замолкли. Стало очень тихо. Когда Оттыргин вернулся к Чекмареву с запиской коммерсанта, Василий Михайлович сразу же заподозрил неладное. Правда, Оттыргин рассказал, что в яранге Аренкау все спят, но и это могло быть маскировкой. Чекмарев сразу же отдал приказ наступать на стойбище, тесно сжимать кольцо, но Черепахин и Парфентьев с отчаянной смелостью прорвались сквозь него и исчезли в ночи. Появление марковцев в стойбище было столь неожиданным, что никто из брошенных главарем черепахинцев и не пытался оказать сопротивление. Арестовав восьмерых человек, которые, собственно, и составляли весь отряд Черепахина, и отобрав у Аренкау награбленное коммерсантом добро, марковцы двинулись в обратный путь. В стойбище Средней Реки Чекмарев решил заночевать со своим отрядом, а утром выступить в Марково. И вот это неожиданное появление Рэнто с пленниками. Камерный подскочил к Черепахину, схватил его за плечо, рванул:

— Что харю прячешь? Смотри людям в глаза, сволочь!

— Перестань, Давид, — негромко, но требовательно сказал Чекмарев. — Его народ судить будет. Поручаю тебе следить за пленными. А сейчас — ужин и спать. Утром выезжаем в Марково.

— А может быть, выехать прямо сейчас? — спросил Мохов. Голос его дрогнул: — Наташе ведь совсем плохо. — Я знаю, что всем надо отдохнуть. Мы с Отты довезем Черепахина.

— Через час выступаем все! — с минуту подумав, решил Чекмарев: — Товарищи поймут.

Антон, покачиваясь от усталости, в клубах пара вбегает в коридор и видит, что Нина Георгиевна платится перед ним, точно чего-то испугавшись. Лицо ее бледно, руки странно прижаты к груди. Антон не понимает, чем вызван ее испуг. Он улыбается и говорит, указывая на тяжело дышащего позади Черепахина:

— Я с доктором…

Нина Георгиевна как-то странно всплескивает руками и, закрыв ими лицо, бежит через кухню в комнату. Антон слышит ее рыдания, и страшная догадка заставляет его содрогнуться. Ему становится страшно. Он кричит:

— Наташа!

Антон вбегает в комнату и застывает на месте. Кровать пуста. Нина Георгиевна стоит, прижавшись к стене. На руках ее маленький сверток. Антон знает, что это его сын, но он почему-то не думает в этот момент о сыне. Он остановившимися глазами смотрит на бескровное лицо Нины Георгиевны.

— Нет Наташи… — шепчет она, и у Антона все обрывается внутри.

В середине того же дня в Марково появился Губанов со своими людьми. Тайный карательный отряд, посланный по совету Рули, остановился у первой избушки, и у ее хозяев Губанов узнал, где находится Совет. У этого высокого с костистым лицом и длинными руками человека был хорошо разработанный план действий. Он не собирался тайно нападать на Марково — в перестрелке могли убить его. Губанов решил собрать Совет и всех его членов перестрелять на месте, когда они меньше всего ожидают нападения.

Упряжки подъехали к зданию Совета, но в нем, кроме Оттыргина, никого не оказалось. Все были на обеде. На вечер был назначен суд над Черепахиным и его соучастниками. Оттыргин старательно набил топку дровами. Чекмарев велел как следует натопить помещение. Егор Губанов и маленький Матвей Корякин, войдя в Совет, быстро обшарили комнату глазами. Косыгина и Соболькова на всякий случай Губанов оставил около упряжек.

— О, знакомый! Здравствуй! — проговорил Губанов, узнав Оттыргина. Его он не раз видел в Ново-Мариинске. — Где же члены Совета?

Он был даже доволен, что не застал советчиков. Теперь можно будет хорошо встретить, их. Оттыргин в свою очередь вспомнил Губанова, который околачивался по кабакам да складам.

— Так где же Чекмарев, где все члены Совета? — повторил вопрос Губанов и уже нетерпеливо потребовал: — Да брось ты свою печку!

Оттыргин поднялся с колен. Он не торопился с ответом. Что-то ему не понравилось в этих людях. В голосе Губанова слышались какие-то наигранно-фальшивые нотки и затаенное беспокойство, а глаза Корякина все время бегают, никак не перехватишь их взгляд. Да и люди эти в Ново-Мариинске недоброй славой пользовались. Что им надо в Марково, зачем приехали?

— Ты что, оглох? — рассердился Губанов: — Отвечай, где советчики?

— Ушли…

— Сколько их? Кто? Как звать?

— Чекмарев, Куркутский, Дьячков, Каморный, Клещин, — перечислял по пальцам Оттыргин: — Еще есть Мохов…

— Все? — спросил Губанов.

Оттыргин закивал и не понял, почему Губанов весело, раскатисто рассмеялся, словно услышал что-то забавное. Губанов переглянулся с Корякиным и удовлетворенно кивнул.

— Беги к Чекмареву, ко всем членам Совета, — приказал Губанов Оттыргину строго. — Скажи, чтобы сюда шли, с поста люди приехали, важные новости привезли. Понял?

— Понял, — кивнул Оттыргин.

— Ни черта ты не понял! — Губанов выругался и, подойдя к двери, позвал Соболькова. Когда работник Чумакова вошел, Губанов сказал:

— Ты, Мирон, пойдешь вот с ним, — он указал на Оттыргина, — и всем членам Совета скажешь, чтобы бежали сюда. Передай, что мы важную новость привезли с поста.

— Ладно, — с готовностью кивнул Собольков, который с момента приезда в Марково мучительно думал над тем, как же выполнить приказ Чумакова — предупредить советчиков об опасности.

Когда Оттыргин и Собольков вышли, Корякин с опаской спросил:

— Ладно ли дело-то получится?

— Получится, — Губанов был уверен в успехе. — Стреляй прямо в лица.

Он позвал хмурого Варлаама Косыгина, который все еще находился около упряжек. Тот неторопливо вошел. Как всегда, его выпуклые глаза были полуприкрыты бледными веками. Губанов снова выглянул за дверь и, убедившись, что Собольков и Оттыргин ушли уже далеко, сказал:

— На каждого из нас приходится по два советчика. Я вот буду у стола. Ты, Матвей, станешь у двери, чтобы никто не смог сбежать. Варлаам сядет у окна. Как только я скажу: «Мы приехали от Совета», вы сразу стреляйте в тех, кто будет рядом с вами. Я же прикончу Чекмарева и Куркутского. Их морды я хорошо знаю. А теперь осмотрите свои револьверы. Тут винчестеры не с руки.

Все достали из карманов браунинги, проверили их и вновь положили так, чтобы удобнее было их выхватить. Губанов развернул кисет.

— Закурим перед делом. От табака руки тверже и глаз острее.

Они сидели и в молчании курили.

Собольков, отойдя от Совета на полсотни шагов, с опаской оглянулся и, убедившись, что за ними не следят, попросил Оттыргина:

— Веди меня к самому главному начальнику.

Оттыргин, знавший Соболькова, спросил:

— Хорошие новости привезли?

— Плохие. — И поторопил: — Веди к самому большому начальнику.

Они подошли к дверям домика Чекмарева. Оттыргин, не постучавшись, вошел вместе с Собольковым. В маленькой, но чистой, аккуратно убранной комнатке было тепло. За столом, подперев голову руками, сидел Антон. Чекмарев что-то помешивал в кастрюльке, которая стояла на огне.

— А, Отты! — обернулся на стук двери Чекмарев. — С кем это ты?

— Собольков, с поста.

— Из Ново-Мариинска? — Чекмарев бросил облепленную кашей ложку на стол, сделал шаг к Соболькову, торопливо спросил: — Как там?

— Плохо, — покачал головой Собольков. — Мы прибежали убить тебя, убить советчиков.

— Что-о-о?! — на лице Чекмарева было недоумение. — Ты что, рехнулся?

Антон оторвался от своих тяжелых печальных дум и тоже непонимающе уставился на Соболькова. Мирон не знал, как лучше передать слова Чумакова, и замялся. Ему на выручку пришел Оттыргин:

— В Совете три человека с поста. Плохие люди.

— Чумаков сказал… — начал Собольков, но тут его перебил Антон:

— Чумаков? С большой светлой бородой, синие глаза?

— Ага, — кивнул Собольков и, обрадованный тем, что здесь хорошо знают его хозяина, быстро и точно передал его поручение.

— Та-а-к! — протянул Чекмарев. — Убийц подослали. Спасибо тебе, Собольков.

Чекмарев едва сдерживал обуявший его гнев. Антон, следя за ним, сказал:

— Приехавших надо немедленно арестовать!

— Обед нам испортили, дьяволы, — невесело пошутил Чекмарев…

Торопливо одевшись Чекмарев с Моховым направились к Дьячкову. Собольков и Оттыргин пошли вместе с ними.

Когда человек ждет, то ему кажется, что время начинает идти медленнее. Так было с Губановым и его спутниками. Они уже выкурили по большой самокрутке, а советчики все еще не подходили.

— Может, почуяли что? — высказал опасение Корякин.

— Не-е, — махнул рукой Губанов. — Замешкались! Давай-ка еще по одной курнем.

Они не успели свернуть по новой «козьей ножке», как услышали скрип снега под ногами многих людей. Губанов шагнул к двери, но ее уже открыл Чекмарев. Он громко и весело поздоровался:

— С приездом! — и протянул руку Губанову. — Ну, здравствуйте, гости дорогие!

Вместе с Чекмаревым в Совет вошло человек десять. Губанов растерянно сунул руку Чекмареву. Тот ее сжал крепко, точно был очень рад встрече с Губановым. К Корякину и Косыгину тоже тянулись руки. Марковцы шумно здоровались, засыпали приехавших вопросами. Те растерянно, как и Губанов, протянули руки, отвечая на приветствия. Чекмарев, как только почувствовал, что крепко держит руку Губанова, неожиданно с силой рванул его к себе, и в тот же момент на Губанова навалились Каморный и Оттыргин. Губанов был сбит с ног. Он не успел опомниться, как его револьвер оказался у Чекмарева, а руки были завернуты за спину. Точно так же, правда после короткой борьбы, были обезоружены Косыгин и Корякин. Они матерились и старались вырваться.

— Вы что, обалдели, сволочи! — кричал Губанов. — Мы к вам с добром, а вы руки ломаете. Отпустите!

Марковцы освободили «карателей». Они распрямились, продолжая ругаться и бросать на марковцев испуганные и в то же время злобные взгляды. Чекмарев, держа в руке револьвер Губанова, спросил с усмешкой:

— С этим добром приехали? Сколько же вам обещали заплатить, чтобы вы ухлопали нас?

Тут Губанов увидел, что Собольков о чем-то тихо переговаривается с Оттыргиным. «Мирона же не обыскивали!» — вспомнил Губанов и догадался, кто их выдал. Губанов шумно задышал. Он был готов броситься на Соболькова и смять его, задушить. Губанов сдержался, только в его глазах блеснула неуемная ненависть. Чекмарев снова заговорил:

— Чего же молчишь? Или будешь отказываться?

— Могу ответить, — медленно начал Губанов, заметив, что за его спиной путь к двери свободен. «Бежать! — блеснула у Губанова мысль. — Упряжки у двери. Винчестер на нарте. Отстреляюсь и уйду в тундру». Губанов глубоко вздохнул, точно собираясь начать рассказ, и вдруг, рванувшись вперед, ударом отбросил в сторону Чекмарева, одним прыжком достиг порога и выскочил за дверь, с силой прихлопнув ее за собой. В доме раздались крики, ругань. Ринувшиеся за Губановым марковцы у дверей образовали толчею, мешая друг другу. Кто-то упал, загородив выход. И хотя все это продолжалось несколько секунд, Губанову их хватило на то, чтобы поднять упряжку и погнать ее от Совета. Он отчаянно кричал на собак.

— Хак! Хак! Га! Ра-ра!

Остол свистел в воздухе. Упряжка пошла быстрее. Она была уже шагах в тридцати от Совета, когда на улицу выбежал Оттыргин, а за ним следом повалили остальные. Многие бросились вдогонку за Губановым, кто-то поднимал упряжки. Оттыргин вскинул винчестер и прицелился. Выстрел оборвал многоголосый шум. Люди замолчали, застыли на своих местах. Губанов, бросившийся на нарту, упал с нее и растянулся на снегу. Он дважды пытался подняться, но не смог и, медленно подтянув колени к подбородку, застыл. Его упряжка, пробежав немного, остановилась. Собаки, почувствовав, что их не тревожат, улеглись на снег. Люди осторожно двинулись к Губанову.

— Готов, — сказал кто-то.

— Собаке и смерть собачья, — буркнул Каморный.

Вечером стало известно, что, испугавшись суда, повесился Черепахин.

Глава шестая

1

Рули раскурил трубку и вышел из дому, Несколько минут он постоял у двери, привыкая к яркому свету полудня.

В воздухе угадывалось приближение весны.

«Скоро очистится залив ото льда, — тревожно подумал Рули. — Не исключена возможность, что первым пароходом прибудет, красногвардейский отряд из Петропавловска, и тогда…» Рули поежился. Растет глухое недовольство шахтеров. В воздухе пахнет опасностью, Вчера стало известно о провале карательной операции в Марково, Это сообщение поколебало обычную выдержку Рули.

Он признался себе, что в этом деле проиграл. «Может быть, был прав Струков, когда напрашивался на поездку в Марково? Впрочем, это еще не поздно сделать».

Вчера, когда к нему пришел Бирич, чтобы сообщить о марковской неудаче, Рули не стал с ним обсуждать случившееся — предложил перенести это на сегодняшний вечер. Надо было все обдумать, дождаться возвращения на пост Струкова, который уехал в какое-то стойбище, а главное, сегодня в три часа пополудни с ним, Рули, будет разговаривать Томас.

При воспоминании о своем командире Рули сделал несколько глубоких затяжек. Опять новые приказы, опять недовольство тем, что он тут делает. «Интересно, какую бы скорчил физиономию Томас, если бы узнал о нашем провале в Марково», — подумал Рули и решил об этом ему не сообщать.

Рули взглянул на часы. На радиостанцию идти еще рано. На всякий случай там с утра сидит Стайн. Если понадобится, то он сразу же пришлет за Рули.

— Гуд дэй! — кто-то окликнул американца.

Он повернул голову и увидел Чумакова. Высокий, гибкий, с аккуратно подстриженной бородой, он весело смотрел на Рули своими синими глазами. Рули не удержался:

— А вы, кажется, не особенно огорчены нашим провалом в Марково?

С лица Чумакова сбежало приветливой выражение. Он сердито прищурил глаза.

— Отдельные неудачи не должны нас обескураживать, — ответил он неопределенно, а про себя подумал: «Суяма окажется неблагодарной свиньей, если не оценит по достоинству эту мою операцию». Соболькова, привезшего весть о гибели Губанова, придется убрать. Мертвый никогда не проговорится, а на живого плохая надежда.

— До вечера в Совете, — Рули хотелось побыть одному, и он зашагал прочь от Чумакова.

Чумаков усмехнулся и, довольный собой, направился к складам, около которых толпились люди. В Ново-Мариинске становилось все шумнее. С приближением весны из тундры возвращались охотники, приезжали чукчи из стойбищ, чтобы обменять шкурки на охотничьи припасы и продукты.

Чумаков подошел к складу Бирича, где торговал Кулик, прислушался. Голоса у покупателей были недовольные, даже сердитые. Один из них, чуванец, размахивая рукой, в которой были зажаты две горностаевые шкурки, почти кричал:

— Сколько патронов даешь? Я две шкурки даю. Ты патронов даешь за одну шкурку. Почему?

— Теперь все дороже, — безразличным, усталым голосом отвечал Кулик. — Все дороже. Ревком все разграбил.

— Зачем врешь? — вступился русский охотник с седыми усами. — Вон склад, полный товаров!

— Дерут, сколько хотят! — проворчал человек в облезлой кухлянке и стал выбираться из толпы. — Теперь все на ревком можно валить.

Человек выругался и направился в сторону кабака: Толстой Катьки. Чумаков посмотрел ему в спину: «Наверное, с копей». Чумаков замечал, что новомариинцы все чаще и чаще высказывают недовольство ценами и тем, что делает Совет. Особенное недовольство вызывали непрерывные обыски и аресты должников. Струков со своей милицией старался вовсю. Чумаков знал, что Струков пытается разыскать Нину Георгиевну. Начальник милиции был убежден, что ее и Наташу прячет кто-то из жителей поста. По ночам он врывался в квартиры, все переворачивал, но даже следов женщин не мог найти; он срывал злобу на должниках, список которых ему передал Бирич. Струков арестовывал людей пачками, тащил в тюрьму и здесь их избивал, морил голодом, пока кто-нибудь из родственников или близких не приносил выкуп… Недовольство его действиями на посту росло с каждым днем. Чумаков, постояв еще немного в толпе покупателей, незаметно отошел. «Нехорошее настроение у людей, как бы не быть беде. А впрочем, мне это на руку, чем быстрее, тем лучше…»

Рули, расставшись с Чумаковым, погруженный в раздумье, незаметно для себя оказался около домика, в котором жили Свенсон и Елена. После их свадьбы Рули очень редко встречал Елену Дмитриевну. Сразу же она сказалась больной и почти месяц не выходила. Рули несколько раз навещал ее, но никогда не мог остаться с ней наедине; мешали то Олаф, то прислуга, которую Елена не отпускала от себя, явно боясь остаться с глазу на глаз с Рули. Почему? Какие у нее есть основания, догадки? Разве она знает, что он нашел гильзы от ее браунинга около трупа Трифона? Нет, конечно. Разве она догадывается, что Рули хочет вновь ее близости? Он же ни словом, ни взглядом не дал ей это понять. Неужели он разучился скрывать то, что у него на уме и на сердце? Не может быть. Скорее всего ей неприятно видеть своего бывшего любовника или же она инстинктивно опасается его. Женский инстинкт — вещь загадочная.

Рули взглянул на замороженные окна жилья Свенсона и направился дальше. Спешить не стоит, он выждет момент, удобный момент, когда Елена не сможет отгородиться от него служанкой. Рули прижал к груди руку и сквозь толстый мех шубы нащупал гильзы, которые лежали в кармане тужурки. Вот вексель, который так неосмотрительно выронила Елена, и по нему ей придется платить сполна.

На радиостанции Рули встретил суетившийся Учватов. Его оплывшее жирное лицо вздрагивало при каждом движении, как желе.

Он старательно помог Рули снять шубу и бережно повесил ее на крючок.

— У нас тут тепленько, хорошо. Садитесь, отдыхайте.

Учватов подставил Рули табуретку, а сам продолжал стоять. Рудольф взглянул на Стайна, который сидел на деревянном диване, вытянув ноги.

— Ном не вызывал?

— Предупредил, — Сэм зевнул, посмотрел на часы, висевшие над столом. — Минут через тридцать Томас будет у аппарата. Что ему от нас надо?

Рули не ответил Стайну. Он обратился к Учватову:

— Петропавловск молчит?

— Молчит, молчит, — торопливо закивал Учватов. Ему стало совсем жарко, пот ручьями стекал по щекам, шее. С тех пор, как на радиостанции побывал Каморный с шахтерами, Учватова все время терзал страх. Ему казалось, что вот-вот, если не в эту минуту, то в следующую, Рули или Стайн, Бирич или Струков скажет ему: «А ну-ка, расскажи, как ты помогал ревкомовцам». А потом его выведут на снег и расстреляют…

— Вы чаще сами напоминайте о себе Петропавловску, — сердито сказал Рули.

— Я много передал телеграмм, — Учватов кинулся к столу, схватил книгу и протянул ее Рули. — Извольте взглянуть сколько.

Рули небрежно перелистал книгу. Да, за последний месяц передано два десятка телеграмм. Петропавловск все их принял, но ни одного ответа не дал. Это был очень тревожный симптом. Может быть, там, в Петропавловске, уже хорошо осведомлены о том, что произошло здесь. Рули подозрительно посмотрел на Учватова. И что этот человек так трясется, так обливается потом? Природная русская услужливость, раболепие перед начальством или же страх за какой-то проступок?.. Хотя подозревать этого радиотелеграфиста в предательстве невозможно. Рули вспомнил участие Учватова в уничтожении ревкома, и подозрительность у него исчезла. Он снова задумался о странном молчании Петропавловска. То засыпал Совет телеграммами, требовал точной информации о Мандрикове, то вдруг полное безразличие. Здесь что-то кроется.

Рули вернул книгу Учватову, бесшумно прошелся по аппаратной. Он не хотел себе признаться, но предстоящий разговор с Томасом все таки беспокоил его.

«Может быть, нам самим направиться в Марково, — думал он, — уничтожить красное гнездо и на этом поставить точку?» Рули не сомневался, что если он сам возьмется за Марковский Совет, то добьется своей цели. Мысли Рули прервал Учватов:

— Ном!

Рули стремительно подошел к аппарату, сел и натянул наушники. Учватов пододвинул — ему бумагу и карандаш. Рули осторожно повертывал лимбы, улучшая настройку, и вот прозвучали позывные Томаса. Рули жестом руки приказал Учватову отойти и подозвал Сэма. Стайн, держась за спинку стула, наклонился над столом и стал внимательно читать шифровку.

Нет, в Номе не были в претензии на Рули и Стайна. Там беспокоились о другом. Томас предупреждал, что Петропавловск, кажется, имеет сообщения, из Ново-Мариинска или другого пункта о том, что происходит в Анадырском уезде. В Петропавловске как будто готовятся с началом навигации послать в Ново-Мариинск людей. Это очень нежелательно. Обстановка в Ново-Мариинске не должна измениться. Позиции надо укрепить, но это должно быть сделано руками самих русских. Для этого в Ново-Мариинск на шхуне «Нанук», которая направится туда с грузом, первым рейсом прибудет полковник Фондерат. Ему передать все дела. Полковник имеет точные инструкции и облечен доверием Легиона. Если сейчас в уезде имеются пункты, под контролем красных, борьбу против них вести только руками местных жителей, без участия американских подданных. Есть предположение, что в Ново-Мариинске или в уезде действует японский агент. Необходимо его Выявить и, установив с ним контакт, привлечь для работы в Легионе. Рули и Стайну разрешается с «Нануком» вернуться в Ном. Обязательно прибытие в Ном. Свенсона. Очень желательно отвлечь внимание Петропавловска, вызвать у него доверие. Полковник Фондерат должен прибыть и приступить к делу в Ново-Мариинске прежде, чем Петропавловск вышлет своих людей. Для отвлечения внимания Петропавловска можно пойти на установление по форме более коммунистического правления. Вместе с тем Томас предлагал, чтобы Рули и Стайн сами определили, что будет более эффективно в условиях уезда.

Когда передача была окончена, американцы многозначительно переглянулись. Многое в том, что сообщал и советовал Томас, было неожиданным, новым. Стайн протяжно присвистнул:

— Кажется, ветер меняется.

— Ветер может меняться, но корабль идет прежним курсом, — поправил его Рули. Он не хотел обсуждать услышанное в присутствии Учватова, который мучился от любопытства. Во время передачи он напрягал слух, но, кроме редких и непонятных цифр и сочетаний букв, он ничего не разобрал. Учватов догадался, что передача ведется шифрованная, и от этого желание узнать, о чем она была, стало еще сильнее. Рули аккуратно сложил листок бумаги с записью передачи и спрятал его в карман. Рудольфу не понравился взгляд, каким Учватов проводил бумагу, и он сердито сказал:

— Ни одной передачи не делать без моего разрешения!

— Хорошо, хорошо, — закивал Учватов, испугавшись резких ноток в голосе американца.

Рули пристально на него посмотрел: «Может, ты японский агент?» Учватов съежился под взглядом американца, и его обдало жаром. Учватов вновь вспомнил о посещении радиостанции шахтерами. «Нет, это трус!» — презрительно решил Рули и сказал:

— Дайте мою шубу!

Учватов помог американцу одеться и облегченно вздохнул, когда закрыл за ними дверь. Он бросился к окну и долго смотрел вслед американцам, которые медленно шли к посту и что-то очень серьезно обсуждали.

— Штаты вывели свои войска из России, — напомнил Рули своему спутнику. — Вот почему и мы не должны здесь вести сами активных действий.

Рули умолчал о том, что еще часа два назад он думал о другом и даже намеревался ехать в Марково. Теперь об этом не могло быть и речи.

— Тогда в Марково надо послать Струкова с его людьми, — предложил Стайн.

— А если Струков разделит ту же упасть, что и эти бродяги? — Рули с усмешкой посмотрел на Стайна. — Я уверен, что об этом будет как-то неприятно докладывать Томасу. А?

Стайн, смешался, а Рули коротко хохотнул. Ему нравилось озадачивать своего помощника. Сэм обиженно молчал. Рули остановился, раскурил трубку и, наслаждаясь ароматным табаком, откровенно выложил Сэму свой план:

— До приезда этого полковника… как его… — Рули попытался вспомнить фамилию, но не смог, а доставить бумагу ему не хотелось, и он махнул рукой. — Марково оставим в покое, если, конечно, оттуда красные не полезут к нам. Пусть полковник с ними сам расправляется. Русский знает лучше, куда русского ударить, чтобы удар был смертелен. Нет злее и беспощаднее врагов, чем поссорившиеся родственники.

Сэму хотелось выругаться. Ему осточертели плоские сентенции Рули. Стайн быстро, почти с вызовом спросил:

— Что же нам остается делать? Спать? — и тут он не удержался, чтобы не кольнуть Рули: — В одиночку это не так весело.

— Зато полезно, — хладнокровно парировал Рули и продолжал: — Нам надо отвлечь внимание Петропавловска от Ново-Мариинска, успокоить петропавловских большевиков каким-нибудь сообщением.

— Пошлем радиограмму, что здесь по-прежнему ревком, — засмеялся Стайн. — И даже в том же составе.

— Сэм! — Рули остановился и посмотрел на Стайна почти с восхищением. — Ваша мысль стоит десять тысяч долларов. Если бы у меня они были, я бы вам сейчас выписал чек!

Сэм подозрительно смотрел на Рули — не смеется ли юн над ним. Нет, не похоже. Рули говорил вполне серьезно, даже с той деловитой озабоченностью, которая у него всегда появлялась при решений сложного и ответственного вопроса.

— Вы, Сэм, подсказали мне то, что я искал! — Рудольф выдержал многозначительную паузу и, протянув руку вперед, указал на Ново-Мариинск, который лежал внизу. — Здесь будет создана коммунистическая организация.

— Что-о-о? — Сэм ошалело уставился на Рули. Что он болтает? Или действительно принимает его за идиота и сейчас над ним потешается. Сэм покраснел от негодования:

— Мне мало нравятся плоские шутки.

— Это серьезно, Сэм, — Рули укоризненно качнул головой: — Неужели вы не поняли? Петропавловск успокоится, когда узнает, что тут коммунисты у власти. Коммунисты, конечно, скроенные и сшитые нами.

Теперь Стайн понял Рули. Нет, это просто великолепно! Они, офицеры Легиона, создают тут компартию. Такого анекдота еще в Номе не слышали.

— Прекрасно, Рудольф. Только как мы это сделаем?

— Бирич поможет, — Рули взглянул на часы. — Скоро к нему.

Вся дорога ушла у них на обсуждение своего плана, и только перед домом Рули вспомнил о предупреждении Томаса о японском агенте:

— Кто бы это мог быть?

— Может быть, он и сообщает в Петропавловск о положении здесь? — тоже задумался Стайн.

— Агента мы найдем! — Рули был полон решимости, в нем заговорила профессиональная гордость. Он считал, что на карту поставлен его авторитет.

Струков неторопливо прихлебывал чай из большой кружки, которую всегда возил с собой. В яранге Тейкылькута стояла почтительная тишина. Жены хозяина сидели в стороне, и только старшая, с морщинистым, покрытым голубыми точками татуировки лицом, находилась около очага. Она помешивала в котле оленину. После дорога и морозного ветра Струков наслаждался теплом. Он полулежал у огня, ощущая его горячее дыхание на своем обмороженном лице.

Тейкылькут не нарушал молчания. Расспрашивать, зачем гость приехал, неприлично, да и зачем расспрашивать? Оленевод догадывался, что привело начальника милиции в его стойбище. За шкурками приехал.

Тейкылькут знал, что многие из его стойбища еще не платили налога, многие должны коммерсантам. За себя Тейкылькут не беспокоился, и все же приезд Струкова был для него неприятен, но он умело это скрывал.

В ярангу вошел старший милиционер, стянул меховую рукавицу и обтер с усов и бровей иней. Струков поднял на него глаза:

— Ну что там, Крюков?

— Сгоняем, ваше благородие. Все на месте.

— Хорошо, — кивнул Струков. — Все сразу и сделаем. К вечеру должны вернуться в Ново-Мариинск.

За стеной яранги послышались возбужденные голоса, покрикивания милиционеров, ругань. Кто-то вскрикнул. Струков нахмурился:

— Раньше времени в ход руки не пускайте. Иди, скажи болванам!

— Так точно! — Крюков поспешно натянул рукавицы и вышел. Сразу же раздался его голос: — Матвеев, отставить мордобой!

Шум нарастал. Струков неохотно поднялся — не хотелось уходить от тепла. Тейкылькут сказал:

— Мясо сварилось. Кушать надо.

Рыбин выкатил из полутьмы штрека тачку на свет. Стоял серый день, посвистывал ветер. Все вокруг казалось унылым, безрадостным… Снег на копях был черен от угольной пыли. Рыбин вздохнул и сильнее налег на тачку. «Тридцать четвертая», — подумал он и тоскливо оглянулся. До вечера еще далеко и десятка два тачек еще придется выкатить. На душе Рыбина было пусто и тяжело.

Не нашел он здесь, на копях, облегчения. Наоборот, стало труднее и сложнее жить. Шахтеры по-прежнему держались настороженно. Заступничество Рыбина за шахтеров, которых хотел арестовать Струков, вначале расположило к нему угольщиков, но через несколько дней по копям прошел слух, что Рыбина видели выходившим из дома Бирича. Баляев тогда прямо спросил Рыбина.

— Было такое?

Вначале Рыбин хотел отказаться, но, взглянув в строгие, требовательные глаза шахтера кивнул, попытался объяснить:

— Заманили. Я не хотел…

— Не хотела лисица зайца жрать, да он сам ей в зубы ткнулся! — Баляев презрительно сплюнул и повернулся к Рыбину спиной.

С ним перестали разговаривать. Многие просто не замечали его, и у Рыбина было такое Ощущение, что его окружает пустота. Вернуться в Ново-Мариинск он тоже не мог. Рули приказал ему все время находиться среди шахтеров и обо всем подозрительном сообщать. А что он может заметить, если шахтеры сторонятся его и не без основания считают шпиком? К тому же Бирич каждую неделю присылает Еремеева на копи с какими-то бумагами, новыми распоряжениями Совета, чтобы Рыбин их подписал, как председатель Совета. В насмешку, что ли, это делается?

Это были самые мучительные минуты, когда он раскладывал на столе бумаги, прочитывал их и затем расписывался. Все делалось под недобрыми, насмешливыми либо угрюмыми взглядами шахтеров. — Потом Рыбин не стал читать бумаг, а просто ставил подпись, торопился скорее выпроводить Еремеева.

Рыбин подкатил тачку, к горе угля и опрокинул ее. Затем, отогнав пустую тачку в сторону, чтобы не мешать другим, он присел на нее и закурил. Рыбин так задумался, что не заметил, как к черному конусу угля подъехала упряжка. На нартах сидел Еремеев. Он легко соскочил с них и подбежал к Рыбину, тронул его за плечо:

— Слышь!

Рыбин от неожиданности вздрогнул, поднял голову, и на его лице отразилось недовольство и тревога. Появление посыльного Бирича всегда было связано с чем-нибудь неприятным. Рыбин буркнул:

— Что надо?

Еремеев вытер нечистой тряпкой слезящиеся глаза, быстро проговорил:

— Бирич наказал тебе бежать на пост!

— Случилось что-нибудь? — Рыбин тяжело поднялся с тачки.

Еремеев, оглянувшись и убедившись, что его никто не услышит, зашептал:

— Собольков из Марково прибежал. Губанова там шлепнули, а Корякина и Косыгина схватили. Соболькову удалось вырваться.

— Я сейчас. Погоди чуток.

Рыбин сбегал в барак и, порывшись под своим тюфяком, достал небольшой узелок. В нем были завязаны заработанные деньги. Рыбин решил купить гостинцы детям и жене.

На пороге Рыбин столкнулся с Баляевым. Шахтер, увидев Еремеева, понял, что тот приехал за Рыбиным, и немедленно направился — в барак.

— На пост? — преградил Гаврилович дорогу Рыбину. — Хозяин кличет?

— Беда, Гаврилович, — Рыбин сам не понимал, почему он торопится пересказать только что услышанную от Еремеева новость: — В Марково Губанова убили тамошние советчики.

— Губанов — пустогон. Чего он в Марково совался? Знаешь?

Рыбин испугался. Не мог же он рассказать, зачем Совет посылал Губанова и других в Марково. Он отрицательно потряс головой:

— Н-нет, не знаю…

— Врешь! — Баляев взял Рыбина за плечо и, больно стиснув его, сказал с презрением и негодованием: — Не юли!

— Я… не могу, — слабо защищался Рыбин и попытался высвободить плечо, но Баляев его крепко держал.

Шахтер потребовал:

— Говори!

— Ты… меня не выдашь? — Рыбина тряс страх.

— Молчать я умею. Будь спокоен. — Баляев отвел Рыбина от двери, усадил на скамейку у стола, сам сел напротив.

— Ну?

Поглядывая через плечо на дверь, Рыбин быстро рассказывал, чувствуя, что с каждым словом к нему приходит странное облегчение. Наконец он замолчал и облизнул пересохшие губы. Баляев поднялся:

— Верю тебе. Не выдам. Ты же там, на посту, о нас говори, мол, всем довольны, спокойны. Иди.

Рыбин торопливо вышел из барака, Еремеев не обратил внимания на его задержку. Он сидел на нартах и покуривал. Увидев Рыбина, Еремеев сделал глубокую затяжку, бросил окурок на снег:

— Побежали!

Он торопился вернуться в Ново-Мариинск засветло. Рыбин сел на нарты, и тут что-то заставило его обернуться. Он увидел в дверях барака Баляева. Еремеев закричал на собак, и нарта двинулась. «Зачем, зачем, я ему все рассказал?» — с запоздалым раскаянием корил себя Рыбин. Теперь он в руках Баляева, и тот может его выдать или же заставит что-нибудь сделать ужасное. Рыбин судорожно глотнул слюну. Он едва сдерживал слезы.

Но как ни погонял Еремеев собак, они приехали на пост уже в темноте Еремеев остановил упряжку, у дверей дома Тренева. Окна были освещены. Рыбин с бьющимся сердцем вошел в дом. Едва он переступил порог, как услышал недовольный голос Пчелинцева:

— Наконец-то соизволил явиться!

— Наш председатель! — насмешливо сказал Струков. Он был чуть навеселе. — А мы кто? Его подчиненные, Ха-ха-ха!..

Струкова никто не поддержал. Бирич сухо сказал:

— Начнем.

Рыбин пристроился в углу, в тени. Отсюда ему, всех было хорошо видно.

Кроме членов Совета в комнате находились Рули и Стайн. Тренев сидел на своем обычном месте, в дверях, ведущих во вторую комнату, Бирич устроился у стола около лампы.

После гибели Трифона старый коммерсант заметно изменился. Он стал более замкнут, скуп на слова. В тот день, когда Павел Георгиевич узнал о смерти сына, он поклялся отомстить за него — уничтожить всех большевиков и тех, кто им сочувствует. Бирич больше не строил планов стать компаньоном Свенсона или хозяином этой земли. Теперь у Бирича было одно стремление — мстить. Он обратился к Соболькову, который сидел у двери:

— Рассказывай…

Соболькова никто не перебивал. Когда он замолчал, Струков выкрикнул:

— Надо немедленно нагрянуть и всех в расход!

— Может быть, было бы иначе, если бы вы там побывали, — сказал Бирич Струкову и обернулся к Рули: — Как мы ответим на удар марковцев?

— Сейчас никак, — Рули ожидал, что его ответ вызовет удивление, и поэтому он спокойно отнесся к поднявшемуся шуму.

— Почему? — приподнялся с табуретки Бирич.

— Завтра они и нас перестреляют! — Пчелинцев передернул плечами.

— Надо немедленно наказать марковцев, и я за это берусь! — воинственно заявил Струков.

— Марковцы могут на пост напасть! — заметил Тренев.

Чумаков молчал. Он с изучающим любопытством смотрел на Рули. Ему была непонятна перемена в настроении американца. Ведь он же подал мысль о посылке убийц в Марково, и вдруг такое миролюбие, может быть, он чего-то испугался? Чумаков спросил Рудольфа:

— Вы хотите оставить марковцев ненаказанными?

— Пока, — Рули хорошо владел собой. Он неожиданно спросил: — Когда к Ново-Мариинску может подойти первое судно?

— Весна нынче ранняя. — Бирич не понимал, какая связь между началом навигации и тем, что они обсуждали. — В середине нюня пароход может быть здесь.

— Льды уже начали таять, — заметил Тренев. — И через месяц лиман очистится.

— Значит, в конце мая, — раздумывая о чем-то, проговорил Рули. — Сейчас третье мая. Ну что же, ждать недолго.

— Чего? — разок спросили Струков и Пчелинцев. Чумаков насторожился. Рули что-то замыслил. Скажет ли?

— С первым рейсом шхуны «Нанук» сюда прибудет полковник Фондерат.

— Фондерат? — изумленно переспросил Струков.

— Да, — коротко подтвердил Рули. — Вы, кажется, знакомы с ним?

Струков был ошеломлен. Еще не хватало здесь Фондерата! А впрочем, пусть приезжает. Посмотрим, что он тут сможет сделать. Чукотка не комфортабельный кабинет в контрразведке. Пусть Фондерат не рассчитывает на него, Струкова. Он подумал о накопленных мехах и решил, что с первым же судном уберется отсюда.

— Да, я знаком с Фондератом, — подтвердил Струков. — Прекрасный человек и специалист своего дела.

От Рули не ускользнули насмешливые нотки в тоне Струкова, но он не обратил на это вникания и продолжал:

— Вот полковник Фондерат и займется Марково, а нам сейчас необходимо создать в Ново-Мариинске группу коммунистической партии.

— А? — произнес, точно икнул, Тренев.

— Прошу вас выслушать меня внимательно. Вы знаете, что Петропавловск больше не поддерживает, с нами связи. Кто-то сообщил ему о событиях здесь. Там готовятся с началом навигации прислать сюда карательный отряд. Мы должны предупредить большевиков. Полковник Фондерат должен оказаться здесь раньше. Возможно, он прибудет с солдатами. Мы обязаны сейчас вызвать в Петропавловске доверие к себе…

Рули говорил долго и убедительно, Постепенно все пришли к выводу, что Рули прав. Пчелинцев спросил:

— Только где мы возьмем коммунистов?

— Я думаю, что отыскать их нетрудно, — вступил в разговор Бирич. — Сколько человек надо?

— Пятерых будет достаточно, — сказал Рули. — Надо отобрать верных, преданных нам людей, но не из богатых.

— Я думаю, что мы можем рассчитывать на Михалева и Лоскутова, — назвал Бирич имена своих агентов, которые в то же время вели и свою маленькую торговлю. — Михалев принимал, правда, участие в ликвидации ревкома…

— Это не помешает, — подал голос Стайн. — Надо еще одного-двух человек.

— Можно взять еще Учватова, — предложил Чумаков.

— И обязательно его, — Рули указал на Рыбина. — Это будет хорошо. В Петропавловске знают, что он председатель Совета, а тут окажется, что он еще и коммунист.

— Нет, нет! — Рыбин вскочил на ноги. — Не надо! Я не хочу!

— Чего вы так испугались, мистер Рыбин? — спросил Рули. — Вам оказывают честь, доверие, а вы отказываетесь.

— Я… не могу. Я устал.

— На копи можете больше не возвращаться, — Бирич по-своему понял слова Рыбина об усталости. — Будете работать в моем складе. Вы довольны?

— Да… спасибо… — Рыбин понял, что возражать, спорить бесполезно, и он сел на место, бессильно опустив плечи.

На следующий день. Учватов, обливаясь от волнения и страха потом, передавал непрерывно в эфир телеграмму-извещение: «Москва, Совнарком. Иркутск. Военревком. В Анадыре организовалась группа коммунистов-большевиков. Частная торговля, спекуляция, эксплуатация труда в Анадыре места не имеют. Все уездное хозяйство организуется на коммунистических началах посредством трудового фронта, организованного для спасения края от хозяйственной разрухи. Все рыбалки социализированы. Просим телеграфировать все руководящие декреты, мероприятия Советской власти, так как телеграф, ввиду отрезанности края, единственное средство сообщения с центром. Предком группы Михалев, секретарь Соколов, члены Учватов, Лоскутов, Рыбин».

Учватов добивался подтверждения, что Петропавловск, Охотск, Гижига, Иркутск, Москва приняли эту телеграмму. Радиостанции не отзывались. Подтвердил только Ном. Шли дни. Учватов по приказу Бирича продолжал передачу, обращения и запроса, но эфир безмолвствовал… В Ново-Мариинске становилось все тревожнее…

2

— Те, кого мы арестовали в стойбище Аренкау, дали нам подписку, что больше никогда не поднимут оружие против трудового народа и революции. Они все, как мне кажется, искренне раскаялись, что поддались уговорам Черепахина и выполняли его бандитские приказы, — Чекмарев раскрыл папку и пододвинул ее товарищу Роману. — Вот тут их расписки.

— Сколько их? — спросил Роман.

— Восемь человек, ну и плюс Парфентьев, — сказал Дьячков.

— Эту сволочь давно надо расстрелять! — не удержался Каморный. — Хотя бы из-за Новикова…

Лицо Романа помрачнело. Он только сейчас узнал о гибели своего старого друга. Антон с жадностью смотрел на Романа. Вот они и встретились. И где? Разве можно было предполагать такое? Роман добирался до Марково полтора месяца, выглядел измученным, но, отклонив предложение отдохнуть, он сразу же занялся делами.

— А точно установлено, что этот Парфентьев виновен в гибели Николая Федоровича?

— Говорят… — пожал плечами Чекмарев. — Я несколько раз расспрашивал Парфентьева, он утверждает, что Новиков сам спрыгнул с нарт, а ему приказал укрыться в горах.

— На Николая это похоже, — товарищ Роман потер лоб, провел ладонью по лицу. — Надо все точно выяснить. Если Парфентьев виновен в гибели Новикова — судить по всей строгости. Но не спешить. Теперь давайте решим с американцем.

— Он у нас в виде заложника, — улыбнулся Чекмарев.

— Есть и второй американец, — напомнил Дьячков. — Джоу. Его жена бросила и бежала к Черепахину, а затем с другим удрала на факторию в Чаунскую губу.

— Рана его зажила? — спросил товарищ Роман о Мартинсоне.

— Давно, но он хромает, — усмехнулся Чекмарев, — я Утверждает, что не бегал бы от нас, да эта Микаэла его с панталыку сбила.

— Хорошо, что не расстреляли его под горячую руку, — сказал Роман. — Лишних осложнений в отношениях с Америкой не будет. Мы его целехонького доставим в Ново-Мариинск, а оттуда отправим прямо в Штаты!

— В Ново-Мариинск? — спросил Чекмарев. Все с любопытством посмотрели на товарища Романа.

— Есть, товарищи, указание Приморского комитета партии восстановить Советскую власть в Ново-Мариинске.

— Каким образом мы это сделаем? — спросил Клещин. Он вспомнил о Бириче, Струкове, милиционерах и американцах. — Там же хозяйничают колчаковцы и коммерсанты.

— Разве у нас сил меньше? — товарищ Роман удивленно посмотрел на членов Марковского Совета. — Мы должны Дней через десять выступить из Марково. Надо собрать всех, кто с нами.

— У нас небольшой отряд есть, — сообщил Каморный. — Привлечем чукчей из ближайших стойбищ. Рэнто придет со своими. Кабан приведет человек двадцать устьбельцев.

— Ну вот видите, сколько нас! — с улыбкой взглянул Роман на Клещина.

Через чар уже готов был план действий.

Поздно вечером товарищ Роман и Антон сидели за ужином, Нина Георгиевна была за хозяйку. Она возилась у плиты, жарила мясо и старалась как можно реже входить в комнату, не мешать их беседе. Товарищ Роман, выслушав рассказ Мохова о болезни и смерти Наташи, молча пожал Мохову руку. Потом он поднялся и подошел к кроватке сына Антона. Младенец спал, чуть-чуть причмокивая. Товарищ Роман долго смотрел на ребенка, потом вернулся к столу и спросил:

— Кто же кормит его?

— Приходит одна женщина. У нее недавно родился ребенок.

Нина Георгиевна внесла сковородку, на которой еще шипело мясо. Молодая женщина разрумянилась у плиты, да и приезд товарища Романа, о котором она столько слышала, взволновал ее. Товарищ Роман при встрече с ней едва сумел скрыть свое удивление. Это же та женщина, с которой Мандриков был в ресторане, у которой скрывался!

Они, вышли втроем и принялись за еду. В кроватке завозился и заплакал ребенок. Нина Георгиевна торопливо встала из-за стола. Проводив ее взглядом, Роман подумал: «Заменит ли эта красавица Антону Наташу?» По поведению Нины Георгиевны он понял, что женщина решила для себя остаться в доме Мохова навсегда, хотя Антон, вероятно, об этом еще не догадывался.

Непонятная жизнь идет сейчас в Ново-Мариинске, Коммерсанты как-то притихли, словно чего-то ждут. Марковцев за убийство Губанова не наказали, — точно боятся их. Вернувшиеся с промысла охотники шумно выражают свое недовольство высокими ценами на товары. Петропавловск по-прежнему не вступает с постом в переговоры. Молчит и Охотск. Что же это такое?. Из радиостанции выглянул телеграфист:

— Иван Захарович, какой-то пароход нас вызывает.

Учватов вбежал в помещение, сел к аппарату и надел наушники. Сквозь обычную трескотню и шумы настойчиво пробивались короткие попискивания морзянки:

«Ново-Мариинск. Ново-Мариинск. Говорит пароход. «Ставрополь». Отвечайте. Отвечайте. Ново-Мариинск…» Учватов быстро простучал ответ:

«Ново-Мариинск слушает. Принимаю, Слышимость хорошая…»

Учватов нахлобучил шапку и, сунув бланк телеграммы в карман, выбежал из радиостанции. Приход «Ставрополя» может многое изменить в Ново-Мариинске.

Бирич встретил Учватова хмурым взглядом. Он даже не пригласил его в комнату, не предложил присесть. Пока Бирич читал телеграмму, начальник радиостанции внимательно осмотрел старого коммерсанта, и в душе его поднялось приятное злорадство. Павел Георгиевич заметно похудел, плечи начали сутулиться, а в волосах белые пряди стали очень заметными. Бирич был плохо выбрит, на щеке алел свежий порез, «Руки начали дрожать, — усмехнулся про себя Учватов. — Крепко тебя подрезала смерть твоего сынка-алкоголика».

К удивлению Учватова, радиотелеграмма нисколько не заинтересовала Павла Георгиевича. Вначале у него ярко вспыхнули глаза, но тут же потухли. Бирич протянул бланк Учватову.

— Мне это мало интересно. Отнесите… — он поколебался, — отнесите Рули или Свенсону. До свидания.

В квартире Свенсона приятно пахло свежим кофе и сдобным тестом. Олаф и Елена Дмитриевна сидели за столом. Олаф весело встретил Учватова:

— О, мистер Учватофф. Чашечку кофе не желаете? А может, ликеру? Мне телеграмма, из Нома? — Олаф увидел в руках Учватова знакомый желтый бланк.

— Не совсем вам, но… Прочтите.

— О, я по-русски плохо читаю, — засмеялся Олаф и передал бланк Елене Дмитриевне. — Прочитай, май дарлинг!

Елена Дмитриевна откинула привычным жестом на спину распущенные рыжеватые густые волосы, быстро пробежала глазами текст телеграммы и, посмотрев на мужа, прочитала вслух:

— «Пароход «Ставрополь». В четырнадцать часов войду лиман. Груз — товары, продовольствие для Анадырского уезда. Прошу обеспечить быструю разгрузку. Капитан Машевский».

— О-о-о! — протянул Свенсон, и с его лица сбежало благодушное, веселое выражение. Он отодвинул от себя чашку с кофе, быстро встал из-за стола. — Откуда появился этот пароход?

Учватов пожал плечами. Елена Дмитриевна улыбнулась:

— Ты об этом узнаешь от капитана, мой дорогой.

— Мне не до шуток, Элен, — сухо сказал Олаф и приказал Учватову: — Идите на радиостанцию. Все, что будет нового, сразу же несите мне.

Учватов, не допив кофе, торопливо вышел от Свенсона. Он не понимал, почему весть о приходе «Ставрополя» так обеспокоила Свенсона. «Впрочем, поживем — увидим», — философски заключил он и направился к радиостанции. Он еще не дошел до нее, как Олаф уже сидел у Рули.

— Вы же мне обещали, Рудольф, что ни один транспорт с товарами не войдет в лиман. И тем не менее этот пароход появится здесь часа через три. Или, быть может, я вам мало заплатил? Или Бирич…

— Бирич знает, что, теперь товары будут поступать только из Штатов, — успокоил Рули Свенсона. — Я с ним об этом говорил. Да ему сейчас и не до торговли. А появление «Ставрополя» для меня неожиданность. Ну что же, встретим его и отправим немедленно обратно.

— Как же это удастся сделать? — Свенсон недоверчиво смотрел на Рули.

— У нас для этого есть и Совет и компартия, — Рули весело рассмеялся. — Я сейчас же иду к Треневу. Вам не надо там показываться.

— Рули, в моей чековой книжке есть незаполненные листки, — многозначительно сказал Свенсон. — Я бы с удовольствием на одном из них поставил вашу фамилию.

— Я запомню это, — улыбнулся Рули, и они расстались.

Тренев, который еще не знал о приходе «Ставрополя», был удивлен и обеспокоен ранним появлением Рули и его требованием немедленно собрать некоторых членов Совета. Через полчаса в дом Тренева пришли Чумаков, Пчелинцев. Сюда же был приглашен Струков. Рули был краток и требователен:

— Мы не должны принимать грузы с парохода. Пусть он возвращается в Петропавловск. Мы скажем капитану, что у нас все склады забиты товарами и новые некуда помещать. Это произведет выгодное впечатление в Петропавловске.

— Но через два месяца наши склады будут пусты, — напомнил Пчелинцев.

— Штаты взяли на себя обязанность обеспечивать вас всеми товарами и по низкой цене. Это выгодно будет для вас, — недовольно ответил Рули. — Я уверен, что мы не будем спорить, а сделаем так, как я советую…

— Конечно, — согласился Чумаков. — И если хотите, я могу сам побывать на «Ставрополе» и поговорить с капитаном.

— Хорошо, — кивнул Рули, Чумаков чем-то ему сейчас не понравился. Но, чем именно, он не мог определить. — Поедете вы, Пчелинцев и Струков. До прихода «Ставрополя» никому о нем не говорите.

— Надо подготовить катер, — напомнил Тренев.

— Вы за это и возьмитесь, — приказал Рули.

…После последнего разговора с Рыбиным, который ни разу так больше и не появился на копях, старый шахтер все чаще приходил к мысли, что пора действовать более решительно. Вместе со своими товарищами он уже собрал человек пятнадцать верных людей, которые были готовы выступить против коммерсантов. Но этого было мало. Баляев понимал, что одним им не справиться с хозяевами Ново-Мариинска. Если к ним и присоединятся другие шахтеры, у них все равно нет оружия. Струков со своими милиционерами всех перестреляет. Из милиционеров Баляеву удалось привлечь на сторону шахтеров только одного — того самого часового на радиостанции. Остальных обуяла жажда наживы, и они грабили охотников, оленеводов — точно так же, как это делал их начальник, Струков.

«Может, в Марково сбегать или послать кого-нибудь? — размышлял Баляев. — Жить совсем невмоготу стало. Каморный обещал, что скоро всех коммерсантов по шапке. А уже не один месяц прошел с тех пор, и что-то марковцы на месте сидят».

В этот момент кто-то оглушительно закричал:

— Пароход! Пароход пришел! Айда на берег!

Вслед за этим криком басистый гудок долетел со стороны лимана. На берегу собралась огромная толпа. Люди оживленно переговаривались, смеялись. С пронзительными восторженными криками носились дети. Баляев с трудом пробрался к самой воде и увидел, что к пароходу, который стал на рейде между льдин, пробирается катер. Он уже был близко от «Ставрополя». Баляев обратился к стоявшему рядом Еремееву:

— Кто поехал?

— Начальство, — мигнул мокрыми глазами Еремеев. — Струков, Чумаков, Пчелинцев.

— А Бирич? — Баляев подумал, что Еремеев забыл назвать своего хозяина.

— Недужится ему, дома, — ответил Еремеев.

На берегу стоял многоголосый шум. Люди не спускали глаз с парохода. Поползли слухи, что сейчас же начнется разгрузка и цены на товар с утра понизятся вдвое. Баляев видел, как катер пристал к черному борту парохода и по шторм-трапу на его палубу стали подниматься Пчелинцев, Чумаков и Струков.

Капитан Машевский, плотный уже седеющий человек, встретил их первым. Он каждому пожал руку и пригласил в кают компанию:

— Прошу перекусить! Там же обсудим и все деловые вопросы!

— Откуда вы пришли? — не утерпел Пчелинцев.

— Мы поздней осенью застряли во льдах, и нам пришлось перезимовать, — капитан указал гостям дорогу. — Вот только семь дней, как освободились из плена.

В кают-компании был накрыт стол. Когда все выпили по традиционной рюмке коньяку, капитан спросил:

— Сможем ли мы сегодня же начать выгрузку товаров? Я бы не хотел долго тут задерживаться.

— От товаров Совет вынужден отказаться — вступил в разговор Чумаков. — У нас все склады полны, и ваш груз нам просто негде будет складывать.

— Как? — удивился капитан. — Вы отказываетесь принять продукты и товары, которые были направлены вам еще в прошлом году?

— Вынуждены, — развел руками Чумаков, а Струков добавил:

— Пожалуй, они в Петропавловске будут более необходимы.

— Ну, что же, — капитан был явно в недоумении. — Воля ваша. Тогда я сегодня же снимусь с якоря. Только прошу дать мне письменное подтверждение о вашем отказе.

— Мы пришлем вам его через пару часов, — встал Чумаков.

Все поднялись. Когда катер отходил от парохода, капитан покачал головой и сказал своему старпому:

— Удивительно. Провели зиму, и склады полны товаров. Что-то мне не верится, никогда здесь такого не было.

— Не будут же они себя обрекать на голод? — возразил старпом.

— Себя — нет, — капитан задумался и ушел в каюту.

Едва катер пристал к берегу, как из толпы посыпались вопросы:

— Когда начнется разгрузка?

— Какие товары привезли?

— Как будут платить за работу?

— Можно продуктами?

Стругов, последним выпрыгнувший на льдину и с нее на берег, сказал:

— Никакой разгрузки не будет!

В толпе рассмеялись. Слова начальника милиции приняли за шутку. А он с членами Совета быстро направился в дом Тренева. Новомариинцы не расходились. Они ждали, когда Совет даст распоряжение о разгрузке. А в доме Тренева спешно составляли отказ Совета от товаров, которые находились на «Ставрополе». Подписали его Рыбин и Бирич.

— Отвезите капитану, — Рули передал бумагу. Треневу, — и скажите, чтобы он уходил.

Тренев поспешно бросился выполнять поручений Рули. Когда он подошел к катеру, его окликнули из, толпы:

— Чего Совет мешкает? День на исходе. Пора бы начать выгрузку.

— Никакой выгрузки не будет! — крикнул в ответ; Тренев и приказал мотористу: — Давай к пароходу.

Чумаков был доволен решением Совета отказаться от грузов «Ставрополя». Теперь коммерсанты и американцы совсем настроят против себя население, а ему это только на руку. Почва для прихода японцев сюда становится все более подготовленной.

С улицы доносились гневные крики:

— Эй, Совет! Выходите! Почему пароход ушел?

— Почему не было выгрузки? Кто распорядился?.

Рули сказал Рыбину:

— Вы председатель Совета. Выйдите и скажите, что товары предназначались не для нас.

— Я с ним выйду, — поднялся Бирич.

Рыбин покорно последовал за ним. Старый коммерсант вышел на крыльцо, и толпа сразу же смолкла.

Наступила напряженная тишина. Бирич спокойно, даже с какой-то вялостью проговорил:

— Ну что вы кричите?! Товары на «Ставрополе» не для нашего уезда.

— Врешь! — выкрикнул Баляев, — В телеграмме капитан писал, что нам эти товары.

— Вы не хотите, чтобы ваши товары дешевле стоили! — крикнула Толстая Катька. — Знаем вас, жуликов!

— Долой Совет коммерсантов! — закричали хором братья Нурмилет.

— Долой! Долой! — подхватили Агибалов и Копыткин, и к ним присоединились многие:

— Долой! Не надо Совета спекулянтов!

— Пусть ответят за смерть ревкомовцев!

Бирич побледнел. У него широко раздулись от гнева ноздри. Он сунул в карман руку и нащупал револьвер. С какой бы радостью он разрядил сейчас обойму в эти кричащие лица, в эти поблескивающие глаза. Неожиданно из-за спины Бирича выскользнул Тренев и оказался впереди старого коммерсанта. Его обе руки были в карманах. Он крепко сжимал рукоятки револьверов. Тренев, уловив затишье, крикнул.

— Кто кричит против законной власти? У нас хватило пуль убрать Мандрикова и его людей, а для вас тем более хватит!

Оглушительным ревом ответили собравшиеся. Треневу. Несколько человек выскочило вперед. Один из них обратился к толпе:

— Долой Тренева! Арестовать его!

— Арестовать! — подхватила толпа, но Тренева уже не было на крыльце. Он моментально исчез.

— Ловить его! — предложил кто-то, но тут выступил вперед Баляев. Он поднялся на крыльцо и, став рядом с Биричем, поднял руку. Все стихли. Шахтер кашлянул, точно проверял свой голос, потом заговорил:

— Ловить Тренева не резон. Далеко не уйдет. А понадобится к ответу — предстанет. Я вот как думаю. Власть Совете нонешнего нам не по сердцу.

— Верно, Гаврилович! — поддержали его из толпы. — Не наш Совет, не народный.

— Самоуправства тоже не должно быть! — предупредил толпу Баляев.

Кто-то спросил:

— Так что же, целоваться с ними?

Баляев понимал, что сейчас упразднить Совет не удастся. Коммерсанты и американцы власть добровольно не уступят. Напрасно прольется кровь. Надо дождаться прихода марковцев.

— Надо комиссию сделать, — предложил Баляев. — Пусть она проверит, что Совет решает и с какой для нас пользой! Ходит слушок, что Совет много пушнины да денег собрал, а куда все подевалось? Да и с пароходом, что вон кормой к нам обернулся, надо понять!

— Верно, верно! — подхватили Копыткин и братья Нурмилет. Они верили своему старшему товарищу. — Давай комиссию! Баляева в комиссию!

— Совет согласен на комиссию. Это правильно! Вы должны проверить деятельность Совета. Трех человек будет достаточно. Вот его, — Бирич указал на Баляева. — Затем…

— Агибалова! — подсказали из толпы.

— И братьев Нурмилет, — предложил кто-то. — Они грамотные.

— Хорошо, пусть будет четверо человек, — кивнул Бирич. — Я прошу комиссию приступить к проверке через дней десять. Мы должны подготовить все документы! Согласны?

Толпа ответила согласием и стала расходиться. Рыбин выкрикнул:

— Граждане, граждане! Я не хочу быть председателем Совета! Я ухожу из Совета!

— В штаны напустил! — засмеялись в толпе. — Грешки вспомнил!

Не обращая внимания на Рыбина, новомариинцы разошлись. Бирич вместе с Рыбиным вернулся в дом. Тренева. Рули подошел к Рыбину и хлестнул его по лицу.

Рыбин, закрыв лицо руками, выбежал. Когда за ним захлопнулась дверь, Рули сказал:

— Вы сильный человек, Бирич. Я уважаю вас.

— Я ожидал, что нам придется туговато, — с хрипотцой в голосе произнес Струков.

Все, кто оставался в доме Тренева, пережили, много тяжелых минут. Они, как и Бирич, ожидали, что толпа ворвется в дом…

— Как же быть дальше? — спросил Пчелинцев.

— Будем ждать прибытия полковника Фондерата, — Рули спрятал в карман револьвер, который лежал около него на столе. — «Нанук» прибудет дней через десять, и комиссии не придется утруждать себя.

В Совет вошел Свенсон. Он довольно улыбнулся. Окинув всех быстрым взглядом, Олаф сказал:

— Вы устали, мистеры. Надо отдохнуть. Прошу ко мне на ужин!

— С превеликим удовольствием, — первым откликнулся Струков, и все заторопились уйти из дома, в котором только что чувствовали себя как в осажденной и ненадежной крепости. Только Бирич отказался от приглашения.

…Утром Рули проснулся с ощущением, праздника, с чувством приятного ожидания. Вот и наступил момент, о котором он мечтал.

Рули тщательно побрился, надел свежее белье и, не обращая внимания на многозначительные улыбки Стайна, направился к дому Свенсона. Олафа, как и ожидал Рули, не было: он уехал на рассвете в стойбище. Кроме Елены Дмитриевны в доме была лишь прислуга.

— Вы пришли? — испуганно сказала женщина.

Она была одета в глухое зеленое платье, которое обтягивало ее полнеющую фигуру. Прижав руки к шее, Елена Дмитриевна широко раскрытыми глазами смотрела на Рули. Он неторопливо снял шубу.

— Вы, Элен, почему-то боитесь меня.

— Мне кажется, что вы… не желаете мне добра.

— Я по-прежнему люблю вас, — сказал Рули.

— Не надо! — воскликнула Елена Дмитриевна. — Я не хочу слышать…

— Отошлите прислугу, — ровно произнес Рули. — Мне надо откровенно поговорить с вами, и это вам принесет облегчение. Я же вижу, что с некоторых пор вы страдаете, вас терзает страх. Но я помогу вам. Отошлите прислугу.

— Хорошо, — покорно сказала женщина и вышла.

Через несколько минут хлопнула дверь. Рули подошел к окну и увидел кухарку Свенсона. Она с большой корзиной направилась к складу за продуктами. Рули обернулся на шум шагов Едены Дмитриевны. Она входила в комнату, бессильно уронив вдоль тела руки. Лицо ее побледнело, а в глазах был страх.

Рули достал из нагрудного кармана гильзы от маленького браунинга и протянул их Елене Дмитриевне:

— Вы, Элен, конечно догадываетесь, где я мог подобрать эти гильзы.

Остановившимися глазами Елена Дмитриевна смотрела на маленькие блестящие цилиндрики.

— Я догадывалась, что вы что-то знаете о смерти Трифона, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Я знаю все, — Рули не убирал гильзы.

— Что же вы хотите от меня?

— Вашей любви!

— Только в обмен на это! — она с кривой улыбкой указала на гильзы.

— Вы их получите. — Рули аккуратно поставил гильзы на стол. — И никогда больше у нас об этом не будет разговора.

— Хорошо, — покорно сказала она.

Свенсон торжествовал. Итак, сбываются его самые смелые мечты. Он прохаживался по палубе «Нанук», которая в полдень подошла к Ново-Мариинску. Всех, кто желал выпить чарку водки на шхуне, уже свезли на берег, и можно начинать разгрузку.

Свенсон ушел в каюту капитана. Здесь были Елена Дмитриевна, Бирич, Струков, Чумаков, Рули и Стайн. Они встречали полковника Фондерата. Он, в офицерском кителе, но без погон и каких-либо знаков отличия, поблескивая пенсне, сидел на диванчике с рюмкой коньяку в руке, и говорил:

— Только самые жестокие меры приемлемы в отношении большевиков. Я убеждаюсь, Дмитрий Дмитриевич, что вы были здесь недостаточно решительны. Завтра мы возьмемся за дело и — никому пощады! — Он поднял рюмку. — За наши общие успехи!

Все выпили. Рули из-под прищуренных, век наблюдал за Фондератом. Энергичность, решительная речь полковника произвели на него, как и на других, благоприятное впечатление. Никто, кроме Струкова, не догадывался, что эта воинственность и уверенность Фондерата вызваны приличной дозой кокаина. Свенсон присоединился к тосту:

— За ваши успехи на этом суровом берегу, мистер Фондерат!

Все выпили. Олаф пригласил полковника:

— Мой дом к вашим услугам!

Елена Дмитриевна добавила:

— Нас ждет ужин, господа.

По дороге к Свенсону Фондерат продолжал говорить больше всех. Его прибытие придало всем уверенности. Рули был рад, что он вернется в Ном. Теперь с него снята вся ответственность за дальнейшие события здесь. То же самое испытывал и Стайн. Олаф был полон самых радужных надежд. Бирич надеялся на то, что он сейчас сможет отомстить за сына. Чумаков Осторожно приглядывался к полковнику, а Струков уныло думал, что вот и опять он под началом Фондерата. «Бежать, бежать надо, — решил он. — Попытаюсь удрать на шхуне «Нанук».

Ужин у Свенсона был в самом разгаре, когда кто-то осторожно постучал в дверь дома. Кухарка открыла, и в кухню вошел Малинкин. Он тяжело дышал.

— Бирич здесь? Позови его.

Павел Георгиевич впервые был у Свенсона. И хотя ему и неприятно и тяжело было видеть Елену, он не потел на этот раз отказаться от приглашения из-за Фондерата. Бирич вышел на кухню и, увидев Малинкина, недовольно спросил:

— Чего тебе?

Малинкин близко подошел к Биричу и что-то быстро зашептал. Лицо Бирича при первых же его словах изменилось, стадо тревожным, Павел Георгиевич проговорил:

— Не может быть!

— Вот те крест! — перекрестился Малинкин.

— Та-а-а-к! — медленно проговорил Бирич и, резко повернувшись, шагнул в столовую, где шумно пировали гости Свенсона.

Бирич громко сказал:

— Господа! Господа! — в его голосе зазвучали такие тревожные нотки, что все сразу же смолкли и уставились на него. — Большой отряд Красной гвардии из Марково занял копи и утром готовится напасть на Ново-Мариинск.

— Чепуха! — отмахнулся Струков и потянулся за рюмкой.

— Послушайте человека с копей, — Бирич обернулся и сделал знак Малинкину. Тот вышел из кухни, и, поклонившись, сказал:

— Павел Георгиевич говорит правду. Перед вечером большевистский отряд к нам на копи пришел…

Все переглянулись. В столовой повеяло опасностью.

Струков вскочил на ноги:

— Да я их!..

— Замолчите, Усташкин! — крикнул Фондерат и спросил Малинкина:

— Сколько человек в отряде?

Струков вздрогнул. Зачем Фондерат называет его настоящую фамилию?

— Сто будет, — ответил Малинкин Фондерату и подумал, что он напрасно прибежал предупредить Бирича. Вон у всех какие испуганные лица. — Все с ружьями. Утром и шахтеры с ними на пост придут.

Теперь глаза всех были устремлены на Фондерата. Полковник спросил Струкова:

— Сколько у нас милиционеров?

— Здоровых двенадцать…

— Перевес на стороне врага, — сказал полковник, точно это не было ясно всем: — Но мы будем драться. Я прошу вас, господа, принять меры предосторожности. Прежде всего рекомендую ценности перенести на шхуну мистера Свенсона. Я надеюсь, что вы не будете возражать? — обернулся он к Олафу.

— Нет, — Олафу не понравилось, что полковник, распоряжается его судном, как своим, но возражать, он не смел. Полковника прислал Легион, и тут надо подчиниться. Фондерат продолжал:

— Что бы ни произошло утром, господа, этот берег, эта земля будет наша. А теперь не будем терять времени.

Все поднялись. Торопливо одевались и расходились. Последними выходили Фондерат и Свенсон. Полковник сказал Олафу:

— Очевидно, вам придется взять на шхуну наиболее нужных людей. Я сейчас не вижу возможности оказать сопротивление большевикам. Если мы вступим в бой с ними, мы все погибнем и нашему общему делу не поможем.

— Я понял вас, — проговорил Олаф. — Мы должны временно уйти из Ново-Мариинска.

— Да, — полковник натянул шинель, подбитую мехом. — Проводите меня на шхуну…

Марковский красногвардейский отряд пришел на копи перед вечером. Товарищ Роман сразу же приказал расставить заставы:

— До утра ни один человек не должен уйти с копей. Надо, чтобы в Ново-Мариинске не знали о нашем приходе. Мы нагрянем туда неожиданно.

Каморный познакомил товарища Романа и других марковцев с Баляевым. Товарищ Роман, внимательно выслушав Баляева, похвалил:

— Хорошо сделали, что не начали без нас. Вас бы перебили, и только.

На копях стало непривычно многолюдно и шумно. Все не могли поместиться в бараке, и большинство Красногвардейцев расположилось прямо под открытым небом. Запылали десятки больших костров. Товарищ Роман долго сидел с товарищами за единственным столом в бараке, обсуждал, как лучше, без лишней крови, если Совет коммерсантов и американцы вздумают оказать сопротивление, занять Ново-Мариинск. Когда голова стала болеть от бесчисленных споров и табака, товарищ Роман встал:

— Утро вечера мудренее. Спать всем!

Никто не заметил, как Малинкин, ко всему внимательно прислушивавшийся, бесшумной тенью покинул барак, а затем проскользнул между заставами и побежал к Ново-Мариинску.

…Наступило холодное раннее утро. С лимана тянул утренний бриз. Товарищ Роман осмотрел выстроившихся красногвардейцев и шахтеров. Встав на перевернутую тачку, он громко обратился к бойцам:

— Товарищи! Вон в руках вашего товарища Оттыргина развевается красное знамя революции. Его впервые над этой далекой землей поднял первый, ревком Чукотки, подняли большевики Мандриков, Берзин, Новиков и их товарищи. Враги злодейски уничтожили их, сорвали знамя. Можно сорвать флаг, но нельзя отнять у людей мечту и решимость стать свободными, стать счастливыми, стать хозяевами своей земли и жизни. Красное знамя революции; привезенное сюда Мандриковым и его товарищами, незримо продолжало реять над этим берегом, оно вдохновляло людей, вселяло в них надежду. Люди верили, что наступит день, когда Советская власть навсегда встанет на этой земле. Этот день наступил! Вам предстоит вновь поднять алый флаг революции над Ново-Мариинском! Вперед, товарищи! Ура-а-а!

— Ура-а-а! — пронеслось над копями.

Отряд двинулся с копей. Утренний бриз разогнал серые тучи, которые с утра закрыли солнце, и оно хлынуло на землю. В его лучах еще ярче заалело знамя, которое нес Оттыргин. Рядом с ним шагали Вуквуна и Антон Мохов.

— Шли без привала, без отдыха. Впереди показались строения Ново-Мариинска. Товарищ Роман приказал Камерному:

— Бери десять бойцов и — в разведку!

Товарищ Роман остановил отряд, приказал всем быть готовыми к бою. Томительно тянулось время. Каморный вернулся через час. Вид у него был озадаченный:

— В лимане стоит какая-то шхуна. Все жители на берегу. Я пятерых своих оставил на окраине поста. В случае чего они дадут сигнал тревоги.

Вновь выстроился отрад. Так он и вошел в Ново-Мариинск под красным флагом. Вначале поселок удивил красногвардейцев своей тишиной, пустотой, но когда первые рады вышли к зданию ревкома, то увидели большую толпу жителей на берегу. Они следили за шхуной, которая стояла недалеко от берега. Кто-то первый заметил красногвардейцев и закричал:

— Красные пришли!

Толпа ахнула, радостно заголосила и ринулась навстречу красногвардейцам:

— Наши пришли!

— Наконец-то!

— Ура-а-а!

Многие находили знакомых, обнимались. Бойцы смешались с новомариинцами. Товарищ Роман вошел с Антоном, Чекмаревым, Клещиным и другими в здание ревкома. В нем гулял ветер. Окна были выбиты, двери выломаны, печки разрушены. В коридоре марковцы увидели темные пятна замерзшей крови. Товарищ Роман первым снял шапку. Люди постояли несколько минут в молчании, потом товарищ Роман обратился к Антону:

— Немедленно поднять красный флаг.

Антон и Оттыргин, как когда-то, снова вместе забрались на крышу здания и укрепили знамя отряда. Утренний бриз развернул алое полотнище, и его увидели все. До Оттыргина и Антона доносились восторженные крики людей.

— Смотри, шхуна уходит! — сказал Оттыргин Антону.

Мохов посмотрел в сторону «Нанук». Она ложилась на курс в открытое море. Антон не знал, что в этот момент на него, на флаг, на Оттыргина направлен бинокль полковника Фондерата.

Фондерат внимательно осмотрел стоящих у флага и пробормотал, разглядев лицо Антона:

— Где-то я этого парня видел.

Но к его словам никто не прислушивался. Все, кто находился на палубе шхуны — Свенсон, Елена Дмитриевна, Бирич, Кулик, Рули, Стайн, Щеглюк, Струков, — чувствовали, себя избежавшими смертельной опасности. Они не думали о тех своих соучастниках, которых не взяли на шхуну и которые сейчас прячутся по темным углам.

Солнце заливало Ново-Мариинск, словно вместе с его жителями радовалось развевающемуся знамени.

Магадан — Андырь — Хабаровск

1958–1964 гг.

Примечания

1

Умка (чукотск.) — белый медведь.

Content

Анатолий Вахов
Утренний бриз

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания