Мишель Фейбер

Сто девяносто девять ступеней. Квинтет «Кураж»

СТО ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ СТУПЕНЕЙ

За словом слово, за строкой строка —

Мертвец мне тянет руку сквозь века…

Теннисон «In Memoriam»

Эта книга появилась и существует благодаря художнику Киту Уилсону, который летом 2000 года жил и работал в аббатстве Уитби — и пригласил меня в гости, чтобы я написал рассказ, вдохновившись археологическими раскопками, что проводило тогда «Английское наследство». Огромное ему спасибо за приглашение — и за экскурсии по Уитби, которые он устроил нам с Ивой.

Также большое спасибо всем людям, которые уделили мне время и помогли разобраться с историческими деталями. Так что, если я что-то напутал или где-то ошибся, это целиком и полностью моя вина — мой грех, тяжкий грех, — и ни в коем случае не вина «Английского наследства», Кэт Бакстон (археолога), Стивена и Пэм Алленов (консерваторов документов), Карлы Грэхем, Колина Менлава или «Литературного и философского общества Уитби». Отец Роланд Коннели и историк Эндрю Уайт тоже очень мне помогли в работе над этой книгой. Ива Йурен, как всегда, помогла мудрым советом и подала несколько очень удачных идей.

При написании этой истории не пострадало ни одного животного.

Мишель Фейбер

Февраль 2001

Он гладил ее по щеке. Его рука была нежной, но очень большой — так что делалось страшно. Ладонь — почти как ее голова. Или так только казалось. Она знала, что, если она отважится разлепить губы и закричать, эта устрашающая рука перестанет ласкать и гладить ее лицо и крепко зажмет ей рот.

— Не сопротивляйся, пусть все случится, — шептал ей в ухо разгоряченный голос. — Все равно это случится. Рано или поздно. Сопротивляться бессмысленно.

Она уже слышала это раньше: те же слова, слово в слово. Она должна была знать, что у него приготовлено для нее, но почему-то все стерлось из памяти — с того последнего раза, когда он держал ее в своих объятиях. Она закрыла глаза. Ей так хотелось ему поверить, так хотелось доверчиво положить голову, как на подушку, на сгиб его локтя, но в самый последний момент она заметила краем глаза нож у него в руке. В другой руке. Ее крик захлебнулся кровью, когда острое лезвие полоснуло ее по горлу и вошло глубоко-глубоко, до самых позвонков, и ее перепуганная душа погрузилась в кромешную тьму.

Шейн поднялась резким рывком и села на постели, сжимая голову обеими руками. Ей казалось, что если сейчас отпустить руки, голова оторвется и скатится с шеи — кошмарная тыква на Хэллоуин, шар окровавленной плоти. Эхо пронзительных воплей металось по комнате. Кружилось вихрем. Она была абсолютно одна, как всегда, в серой предрассветной мгле йоркширского лета — сидит у себя в постели и сжимает обеими руками мокрую от пота, но все-таки целую и невредимую голову, у себя в номере, на самом верхнем этаже, в отеле «Белый конь и грифон». Снаружи, за чердачным окошком, кричали чайки. Воинственный хор чаек Уитби. Остальным постояльцам отеля (судя по их страдальческим замечаниям в столовой за завтраком) эти пронзительные птичьи крики напоминали вой автомобильной сигнализации, или циркулярной пилы, или электродрели, сверлящей твердую древесину. Но для Шейн они были как отголоски ее собственных предсмертных воплей, когда ей отрезали голову.

Да, действительно: после того несчастного случая в Боснии Шейн начали сниться кошмары. На протяжении нескольких лет ей постоянно снился один и тот же ужасный сон, ее «стандартный» кошмар — как будто она бежит по какому-то темному закоулку, спасаясь от злобной машины, которая хочет ее задавить. Но в том сне она хотя бы всегда просыпалась раньше, чем упасть под колеса, юркнув в мир безопасной яви, хотя потом еще долго металась в постели под сбитыми одеялами и простынями. Но когда Шейн приехала в Уитби, ее кошмары, и прежде-то не отличавшиеся тонким вкусом, стали уже совершенно безумными, и теперь Шейн считала за большую удачу, если ей удавалось проснуться живой.

На стене в фойе «Белого коня и грифона» гордо висел диплом, удостоверяющий, что однажды этот отель выиграл приз «Золотая подушка» от «The Sunday Times», но, очевидно, подушка в номере Шейн обладала стойким иммунитетом к седавтивно-историческому обаянию древней гостиницы. Номер Шейн, маленький, но уютный, располагался на чердаке, под скошенной крышей, и назывался «комната Мэри-Энн Хепворт». Окно выходило на море, так что воздух всегда был свежим, но Шейн все равно умудрялась страдать бессонницей, а когда наконец засыпала, проворочавшись два-три-четыре часа без сна, ей снился кошмар про мужчину с большими руками. Почти каждую ночь она просыпалась в холодном поту, все еще ощущая на горле холод убийственной стали — ножа, которым ей отрезали голову.

Этот сон, когда Шейн сперва соблазняли, а потом убивали — неизменно ножом по горлу, — стал уже как навязчивый бред, так что Шейн даже спросила у хозяина отеля, не знает ли он, случайно… как умерла Мэри-Энн Хепворт. Ей и так было ужасно неловко задавать этот вопрос — в конце концов она же ученый, дипломированный историк и реставратор, и ей не пристало впадать в идиотские суеверия, — а когда хозяин сказал, что ее номер назван в честь корабля, она чуть со стыда не сгорела.

В холодном предрассветном свете, тяжело проглотив слюну — ей по-прежнему не верилось, что ее горло не располосовано от уха до уха, — Шейн взглянула на часы. Без десяти шесть. До начала работ на раскопках еще два с лишним часа. Ей надо как-то убить еще два с лишним часа, прежде чем можно будет подняться к аббатству, преодолев сто девяносто девять ступеней в скале.

Наверное, стоило бы принять ванну. Как говорится, и время провести, а заодно и помыться — тем более что ей бы и вправду не помешало отмокнуть в горячей воде, чтобы смыть с рук пятна въевшейся грязи, неизменные аллювиальные отложения на коже всякого археолога, участвующего в раскопках. Но Шейн себя чувствовала неважно: она снова не выспалась, и во всем теле была какая-то болезненная слабость, и левое бедро опять разболелось — эти ноющие боли, пробирающие до кости, в последнее время что-то участились, причем с каждым разом болело все сильнее и сильнее, — и у нее не было настроения затевать возню с ванной. Да, хорошо, что она не монахиня в средневековом монастыре — монахиня из нее получилась бы паршивая, это точно! Она такая ленивая… и ей вовсе не улыбается подчинять свое тело суровой монашеской дисциплине… и так не хочется вылезать из теплой постели… И она так боится смерти.

Боль в бедре и какое-то странное уплотнение в том месте, где болит — это нехорошо. Очень нехорошо! Ей давно уже надо пойти к врачу. Но Шейн себя знала: она никуда не пойдет. Она будет мужественно терпеть боль, стараться не обращать на нее внимания — она будет пытаться отвлечься от боли, с головой погружаясь в работу, а потом в один распрекрасный день все закончится. Будем надеяться, что внезапно.

Ей уже тридцать четыре. Святой Хильде, когда она умерла, было ровно в два раза больше. То есть, если считать по Хильде, Шейн уже миновал рубеж половины жизни. Тогда, в седьмом веке, медики еще не знали таких болезней — вернее, они не умели их диагностировать, — но Шейн почему-то не сомневалась, что святая Хильда, знаменитая основательница аббатства в Уитби, умерла от рака. Шейн вспомнились слова Беды Достопочтенного: «Наш Творец и Спаситель возрадовался на святую ее душу и послал ей испытание долгой болезнью, дабы сила ее укрепилась в слабости».

Дабы сила ее укрепилась в слабости! Был ли в словах Беды Достопочтенного горький сарказм? Нет, почти наверняка — нет. Покорность, смирение, самоуничижение, безмятежный стоицизм средневекового монашеского ума — как это страшно и как поразительно. Если бы только она могла это прочувствовать: думать так же, ощущать мир точно так же — хотя бы пару минут! Все ее страхи, печали и сожаления — все бы смыла вода чистой веры. Она бы стала душой, отделенной от своего ненадежного и вероломного тела — сияющим перышком, подхваченным дыханием Бога.

Ладно, это все хорошо, пробурчала она про себя, но ванну я так и не приняла.

Шейн откинула одеяло. В окне виднелся кусочек неба, и черепичные крыши соседних домов, и три чайки, что перелетали с крыши на крышу — и их пронзительные крики были похожи на смех над ее нелепым бескрылым телом в «гусиной коже». Она быстро оделась. Что еще хорошо, когда ты работаешь на раскопках — никто не требует, чтобы ты выглядела привлекательно и эффектно. Никто не смотрит на то, как и во что ты одета, и можно несколько дней подряд ходить в одной и той же одежде. Осенью, когда в университете снова начнутся занятия, ей, конечно, придется следить за собой: когда у тебя целая аудитория студентов, половина из которых — молодые люди, волей-неволей приходится выглядеть хорошо и одеваться более или менее элегантно. Потому что очень не хочется ловить на себе взгляды молоденьких мальчиков, которые как бы говорят: «И где, интересно, ее откопали?»

Прежде чем спуститься в столовую к завтраку, Шейн отпила минералки из крохотной бутылочки из бесплатного мини-бара и посмотрела в окно, на черепичные крыши домов в восточном районе Уитби. Восходящее солнце подсветило их желтым с оранжевым. Вода в реке Эск отливала индиго — хотя ее было почти и не видно за лесом мачт и парусов. Внезапный приступ боли в животе заставил Шейн поморщиться. Это что, обычное несварение желудка — или оно как-то связано с уплотнением на бедре? Нет, лучше об этом не думать. Уходи, Беда Достопочтенный! «На седьмой год болезни, — писал он про святую Хильду, — боли переместились в самую глубь ее внутренностей». И очень скоро ее не стало.

Шейн спустилась в столовую. Она рассудила так: если чего-нибудь съесть, может быть, боли в «самой глуби ее внутренностей» пройдут сами собой. Будем надеяться. Но было еще слишком рано, в столовой не было ни души, даже свет еще не горел. Пачки с хлопьями были накрыты чистыми кухонными полотенцами, а кувшин для молока стоял пустой. Шейн подумала съесть банан, но он был последним в миске для фруктов, и ей показалось — как бы нелепо это ни звучало, — что это будет неправильно, может быть, даже грешно: брать последний. Вместо банана она съела несколько виноградин и прошлась по столовой, рассеянно трогая уголки одинаково сервированных столов, от вида которых ей почему-то стало совсем уже грустно. Она уселась за стол и подумала о бенедиктинских монахинях и монахах в монастырских трапезных — уставом ордена им запрещалось разговаривать за едой. Можно было только читать отрывки из Святого Писания. Шейн вообразила себя такой вот монахиней-бенедиктинкой и взмахнула рукой, безмолвно требуя хлеба, рыбы и вина.

— Вы чего?

Шейн испуганно дернулась и едва не сбила со стола чашку.

— Да нет, ничего. Все в порядке, — уверила она гостиничную судомойку, дородную девицу просто невообразимых размеров, которая замерла в дверях, озадаченно глядя на Шейн. — Все в порядке, — повторила Шейн и вздохнула. — Просто немного схожу с ума.

— И неудивительно, — рассудительно отозвалась судомойка. — Я бы тоже, наверное, чокнулась с этими мертвецами.

— С мертвецами?

— Ну, со скелетами, которых вы там откопали. — Девушка сморщила нос. — Шестьдесят мертвецов, я читала в «Вечернем Уитби».

— Мы нашли шестьдесят могил. Но мы не разрывали…

— Вы их прямо вот так вот руками таскаете? Жуть какая. Я бы, наверное, померла со страху. Но вы хоть перчатки-то носите, я надеюсь?

Шейн улыбнулась и покачала головой. Судомойка таращилась на нее с этаким благоговейным ужасом, так что Шейн даже стало неловко. И одновременно приятно: Шейн — великий храбрец, и сам черт ей не брат. Вообще-то, ради правды, ей надо бы вывести девушку из заблуждения: ее представления об отчаянных храбрецах-археологах, которые роются в земле, по локоть в гниющих человеческих останках, совершенно неправильные — на самом деле, работа археолога похожа на работу садовника, только еще скучнее, в смысле насыщенности событиями. Но вместо этого Шейн подняла обе руки и выразительно пошевелила пальцами, как бы говоря: Простым смертным неведомо, к чему прикасались вот эти вот руки.

— Храбрые вы люди. Вот я бы ни в жизнь не решилась, — сказала девушка и сняла полотенце с кувшина для молока.

Чтобы как-то убить время, Шейн перешла через мост, с восточного берега, то есть из старого, менее испорченного новомодными веяниями исторического района, на западный — где все было современным и модерновым, — и пошла к морю по Пиэ-роуд, «Дороге к пирсу». Позолоченные солнечным светом, фасады залов игровых автоматов и гадальных салонов смотрелись почти благородно и как-то даже величественно. Шейн зашла в «Морской парад» — городской выставочный зал, где до 1813 года располагалась редакция «Коммерческого вестника Уитби», — чтобы посмотреть, не намечается ли чего интересного. «Знаменитая экспозиция «Дракула с нами», было написано на афише, а ниже шел список наиболее значимых экспонатов и дополнительных развлечений, включая вампирский плащ Кристофера Ли и живых сладострастных вампирш.

Рыбный причал, пустынный в такой ранний час, все равно кишел чайками. Они бесцельно расхаживали по причалу в лучах восходящего солнца — в точности как городская молодежь, только после заката, — или просто дремали на штабелях деревянных ящиков или на крышах пришвартованных лодок.

Шейн дошла до маяка и покинула твердую землю, ступив на деревянный настил длинного пирса, выдающегося далеко в море. Стараясь не угодить каблуком в щель между досками, она смотрела на беспокойные волны, что пенились там, у нее под ногами, — смотрела, замирая от головокружительного восторга. Шейн уже и не знала, сможет ли она теперь плавать в море; в последний раз она плавала в море… в общем, давно это было.

Она встала на самом краю западного пирса и поднесла ладонь козырьком ко лбу, глядя на пирс восточный. Эти два пирса были как две руки, протянутые в море — руки, готовые загрести рыбацкие лодки из бурных вод своенравного Северного моря в безопасную гавань Уитби. То есть Шейн стояла сейчас на самом кончике гигантского пальца.

Она взглянула на часы и поняла, что пора возвращаться на твердую землю. До места раскопок было не то чтобы совсем далеко, но и не то чтобы очень близко.

Поднявшись где-то до сотой ступени — а всего их было сто девяносто девять, — на каменной лестнице, вырубленной прямо в скале на Восточном Утесе, Шейн остановилась перевести дух. Она вообще-то любила ходить пешком — но сегодня она явно перестаралась с пешими прогулками, хотя день еще только-только начинался. У нее как-то вылетело из головы, что ей предстоит целый день рыться в земле, а не сидеть за столом у себя в кабинете.

Шейн провела носком туфли по сбитому краю ступеньки, как бы обозначая границу эрозии, вызванной человеческими ногами, что прошли здесь за столько веков. На этой ступеньке — она была значительно шире всех остальных — жители древнего Уитби ставили наземь гробы с телами усопших родных и близких, которые они несли на кладбище при аббатстве, и останавливались передохнуть, одетые в траур, с лицами, красными от напряжения, и с заплаканными глазами, прежде чем возобновить свой скорбный подъем. Но так было раньше. Теперь же скорбящих сменили туристы и археологи, и эти ступени давно уже не принимали мертвых на их последнем пути к месту последнего успокоения — за исключением единичного случая с тучным американским туристом, который свалился с сердечным приступом, так и не добравшись до священного места, которое так живописно смотрится на фотоснимках.

Шейн глянула вниз, на Церковную улицу, и увидела там молодого мужчину в шортах и майке с длинными рукавами, который бежал — не ленивой трусцой, а вполне по-спортивному — прямо к подножию каменной лестницы. А рядом с ним бежал пес: не пес, а красавец, черный, размером где-то со спаниеля, но с густой жесткой шерстью по типу волчьей. Мужчина и сам был совсем не дурен собой — широкоплечий и мускулистый, — и кроссовки у него на ногах были явно не из дешевых. Ранним утром на улице было еще прохладно, но молодой человек чувствовал себя вполне комфортно. Он не трясся от холода и не потел на бегу. Его лицо было спокойным и безмятежным, а темные волосы оставались совершенно сухими, хотя бежал он достаточно быстро. Пес то и дело поглядывал на хозяина, и когда он задирал голову на бегу, у него на груди становился виден густой подшерсток цвета ванильной карамели.

Хочу, хочу, хочу, подумала Шейн и тут же ужасно смутилась. Тетке тридцать четыре года, а мысли — как у ребенка! Святой Хильде было бы за нее стыдно. И кого, интересно, она так безудержно хочет: мужика или собаку? Она сама затруднялась ответить на этот вопрос.

Она взглянула на часы. У нее еще было немного времени до того, как ее коллеги начнут подтягиваться на работу. Они все любили поспать и спали, видимо, очень крепко — несмотря на рассветные песни чаек.

— Доброе утро!

Шейн обернулась. Привлекательный молодой человек уже бежал вверх по ступенькам, так же легко, как по ровной дорожке. Пес немного его обогнал, потому что бежал, перепрыгивая через две ступеньки. Шейн даже слегка испугалась, когда увидела это клыкастое создание, что неслось прямо на нее, — но пес резко остановился за пару ступенек до Шейн и уселся, глядя на нее с вежливым интересом. Он вывалил розовый язычок и склонил голову набок — в точности, как собачки на поздравительных открытках.

— Он вас не укусит! — сказал молодой человек, остановившись на той же ступеньке, что и его пес.

— Я уже поняла, — ответила Шейн и неуверенно протянула руку, чтобы погладить собаку.

— Он, вообще, любит женщин, — сказал молодой человек.

— Ну вот, так всегда. А я-то решила, что я ему нравлюсь сама по себе.

Молодой человек так и остался стоять на ступеньку ниже. Видимо, чтобы не подавлять Шейн своим ростом: шесть футов три дюйма[1] как минимум. Он слегка запыхался, так что при каждом вдохе его грудные мышцы поднимались под свободной футболкой, обозначая на ткани два бледных пятна от пота, которые исчезали на выдохе.

— А вы в хорошей физической форме, — заметила Шейн таким же нейтральным, небрежным тоном, как если б она сказала: «А вы, я смотрю, рано выходите на пробежку».

Молодой человек пожал плечами:

— Ну, тело надо использовать и развивать, иначе рискуешь себя запустить.

Пес тем временем впал в тихий экстаз и принялся тыкаться лбом в ладонь Шейн, недвусмысленно намекая, чтобы она продолжала гладить его по голове — и обязательно почесала за ушком, сначала за правым, потом за левым, а потом снова за правым, в самом низу, в том месте, которое Шейн пропустила, когда чесала там в первый раз.

— А что это за порода?

— Финский лапхаунд. — Молодой человек присел на корточки, как будто хотел, чтобы его тоже погладили.

— Такой красивый.

— Ага. Только его расчесать — легче сразу убиться. И вообще, это не пес, а тайфун на ножках.

Шейн осторожно опустилась на колени, чтобы молодой человек не заметил, что у нее что-то не так с левой ногой.

— Да нет, очень даже спокойный пес. — Шейн принялась гладить пса по спине, от головы до хвоста.

— Это он с вами спокойный, — улыбнулся молодой человек. — А со мной — совершенно другая история. Если он будет и дальше точно так же меня гонять, мне прямая дорога в олимпийские чемпионы по бегу.

Шейн продолжала гладить собаку, немного смущаясь собственного восторга перед этим созданием, похожим на плюшевую игрушку.

— Но вы же знали, на что идете, когда его заводили, — сказала она.

— На самом деле не знал. Это вообще-то собака моего отца. Мой отец умер. Три недели назад.

Шейн замерла.

— Ой, я не знала. Простите.

— Да ладно, не извиняйтесь. Мы с ним были не слишком близки. — Пес вытянул шею, тычась носом в пространство и явно требуя продолжения — ему не понравилось, что его прекратили гладить. Молодой человек развернул его мордой к себе и взъерошил шерсть у него за ушами. — Наш папа был человек тяжелый. Вредный, сварливый старик, да, лохматый?

Шейн уставилась на его руки. Необычно большие руки. Холодок пробежал у нее по спине, словно струйка холодной воды. Она попыталась переключиться на что-то другое. Например, на его акцент.

— А вы сами из Лондона?

— Да. — Молодой человек нахмурился и принялся гладить пса с таким рвением, как будто хотел доказать, что он может гладить собаку не хуже, чем гладила Шейн. — Приехал похоронить старика. И решить, что делать с домом. Я пока сам не знаю, что буду делать. Он в Логерхед-Ярде, дом. Так что, если его продать, можно выручить кучу денег. Хотя, может быть, я и не буду его продавать. Может, я сам туда перееду. В плане жилого пространства и интерьера он значительно лучше моей скромной квартиры в Килбурне. — Он бросил небрежный взгляд через плечо на городок внизу, как бы желая добавить: Разве что очень не хочется ехать в такую глушь.

— А до того, как уехать в Лондон, вы жили здесь, в Уитби?

— Когда-то жил, только очень и очень давно. — Тон у него был раздраженным и одновременно усталым, с таким легким надрывом, как у плохого актера в плохой мелодраме. — Помню, как мне не терпелось отсюда сбежать.

Шейн показалось, что первая и вторая части его заявления как-то не очень между собой согласуются, хотя она никак не могла сообразить, в чем именно несоответствие.

— А мне здесь нравится, — сказала она и сама удивилась тому, что сказала — если принять во внимание бессонницу и ночные кошмары, у нее были весьма уважительные причины не любить это место. Но ей здесь действительно нравилось.

— Но сами вы не отсюда, правильно?

— Нет. Я археолог, работаю на раскопках.

— Ух ты! Откопали, я слышал, шестьдесят скелетов?

— Помимо прочего, да. — Шейн отвернулась, давая понять, что ей очень не нравятся такие вот проявления сенсуалистических инстинктов, но даже если он это заметил, то ему это было до лампочки.

— Ого, — сказал он. — Это что-то такое готическое.

— Насколько мы можем судить, это англы. Не готы.

Ее попытка поставить его на место оказалась не очень удачной. Фраза как будто повисла в воздухе, и, повторив ее про себя пару раз, Шейн и сама поняла, что ее замечание получилось каким-то уж слишком заносчивым. Даже высокомерным. Чтобы как-то сгладить неловкость, Шейн принялась гладить пса по спине — там, куда не дотягивался молодой человек.

— А как его зовут?

Молодой человек на мгновение заколебался.

— Адриан.

Шейн тихо фыркнула.

— Какое… кошмарное имя. Для собаки вообще, и уж тем более для такой собаки.

— Это точно! — просиял молодой человек. — Но мой отец был помешан на истории Древнего Рима.

— А как вас зовут?

Он снова заколебался.

— Называйте меня просто Мак.

— Мак — сокращенное от чего?

— Магнус. — Молодой человек прищурился, и его бледно-голубые глаза потемнели. — В переводе с латинского «большой, огромный, великий». Вот где кошмар так кошмар.

— Почему же кошмар?

— Ну, как будто я прямо какой-то урод — с непропорционально большой головой, или что-нибудь в этом роде.

— Ладно, я промолчу. Хотя, на мой взгляд, это красивое, старинное имя.

— Ну, это у вас такой взгляд.

Его фамильярность немного встревожила Шейн. Да, нелегкая это работа — беседовать с незнакомцами противоположного пола! Так что неудивительно, что теперь она и не пытается с кем-то знакомиться… то есть вот так вот на улице…

— Что вы хотите сказать?

— Ну, вы археолог, и все такое.

— Я еще не совсем археолог. Я пока только учусь.

— Да? Никогда бы не подумал, что… — Он умолк на полуслове, вовремя сообразив, что не стоит произносить «в вашем возрасте» или что-нибудь в этом роде, но невысказанный подтекст все равно задел Шейн — пронзил, образно выражаясь, до самой глуби ее внутренностей. Да, черт возьми, она уже не такая заманчиво юная девочка-персик. Все, через что ей пришлось пройти в Боснии — и потом, — все это написано у нее на лице. Причем не только написано, но и подчеркнуто жирной чертой. «Наш Творец и Спаситель возрадовался…» Да, Он с большим удовольствием провел ее душу и тело по всем кругам Ада. Дабы сила ее укрепилась в слабости, надо думать. Дабы малознакомые молодые люди считали ее слишком старой для того, чтобы учиться в университете.

— Никогда бы не подумал, что на археолога надо учиться специально.

— Да вот выходит, что надо. На самом деле у меня уже есть одно высшее образование. Я консерватор документов, специалист по реставрации и сохранению древних бумаг и пергаментов. Просто мне захотелось научиться чему-то еще и поработать на свежем воздухе. Кстати, у нас на раскопках работают очень интересные люди. Есть археологи с многолетним стажем, а есть просто детишки, которым хочется подработать.

— И есть еще вы.

— Да, есть еще я.

Он смотрел на нее в упор; на самом деле они оба смотрели на нее в упор — и он, и его пес, — причем взгляд у обоих был искренний и внимательный, как будто они оба ждали, что сейчас она им приоткроет еще какую-то часть себя. Как будто им это было действительно интересно.

— Меня зовут Шейн, — сказала она наконец.

— Красивое имя. А что оно значит?

— Прошу прощения?

— Шейн. На валлийском это значит…

Шейн на секунду задумалась, пытаясь сообразить, значит ли что-нибудь ее имя.

— Да нет, оно вроде бы ничего не значит. Просто Джейн. Самая обыкновенная Джейн.

— Но вы-то не самая обыкновенная, — поспешил вставить он, чтобы загладить свой давешний промах.

Шейн отвернулась, чтобы не выдать своего смущения, и поднялась на ноги.

— Ну, мне пора на работу.

Она попыталась собраться с духом перед оставшейся сотней ступенек.

— А можно мне с вами подняться до церкви? Там с другой стороны есть спуск вниз, так что мы с Адрианом как раз пробежимся до города…

— Конечно, можно.

Он не должен увидеть, как я хромаю, решила про себя Шейн. Я сделаю все, чтобы он не обращал внимания на мои ноги.

Они пошли вверх по лестнице. Адриан убежал далеко вперед, но тут же вернулся и стал носиться вокруг них кругами.

— Значит, вы похоронили отца… и много у вас еще дел в Уитби?

— На самом деле все дела в Уитби я уже сделал. Но мне нужно писать диплом — на будущий год я заканчиваю медицинский. Так что я пока поселился в отцовском доме… вроде как добровольная ссылка, одиночное заключение. Ну, чтобы спокойно работать. В Лондоне столько всего отвлекает. Даже больше, чем этот товарищ… — Он кивнул в сторону Адриана.

— То есть, выходит, вы следуете давней традиции Уитби, — сказала Шейн. — Представьте себе, как монахини и монахи сидели в своих одиноких кельях и целыми днями читали, писали.

Он рассмеялся.

— Могу поспорить, они там не только читали-писали.

Что это было: фривольная шутка «приватного свойства», только для них двоих — тем более если принять во внимание, как лукаво он ей подмигнул, — или обычный цинизм, с которым большинство современных людей относятся к монашеской жизни? Да, скорее всего цинизм — потому что, когда они поднялись до того места, откуда уже были видны башни аббатства Уитби, он воскликнул:

— О да! Весьма живописные развалины, и очень прибыльные к тому же! — Он выбросил правую руку вперед в этаком претенциозном, нарочито театральном жесте. — Увидеть аббатство Уитби и умереть!

Шейн это взбесило, но где-то и понравилось. Она терпеть не могла робких, застенчивых мужиков, которые тем не менее лезут из кожи вон, чтобы произвести благоприятное впечатление и вовсю перед тобой заискивают.

— Если бы у аббатства была какая-то прибыль, — сухо проговорила она, — оно бы сейчас не лежало в руинах.

— Да ладно вам. — Он явно ее поддразнивал. — Прибыль именно в том, что сейчас это просто развалины, привлекающие туристов. Люди любят развалины, разве нет? — Он изобразил американского туриста, который позирует перед фотокамерой и говорит жене: «Давай, Вильма, сними меня, тока шоб было видно, что сзади эти развалины. Обломки седой старины, хе-хе».

Он близоруко прищурился и скосил глаза к носу — вид у него был совсем дурацкий, и любой другой на его месте выглядел бы полным придурком, но вот что странно: эта его клоунада лишь подчеркнула его мужественную красоту. Он действительно был хорош собой. И эта его обаятельная непочтительная ухмылочка, и манера держаться — обычно такие крупные мужики двигаются чуть неуклюже и тяжеловато, а он двигался по-настоящему грациозно, — для Шейн это было весьма привлекательное сочетание. Даже можно сказать, роковое. Такие мужчины ее бесили, но и привлекали тоже. Ей надо быть осторожной с этим молодым человеком, если она не намерена повторить… историю с Патриком.

— «Седая старина» — это действительно интересно и увлекательно, — сказала она. — И это правильно и хорошо, что люди готовы проехать тысячи километров, чтобы все это увидеть. Они поднимаются вверх, к аббатству, по этим каменным ступеням — и ощущают, что они, в буквальном смысле, идут по следам средневековых монахов и королей. Они видят эти древние башни и переносятся на восемь веков назад…

— Да, но эти развалины — это ведь не настоящее аббатство Уитби? Это лишь реконструкция: воплощение идеи среднестатистического туриста о том, как должно выглядеть средневековое аббатство.

— Нет, это не так.

— Но ведь изначальное здание было разрушено еще пару веков назад, и его потом перестроили, уже по-другому? Или я ошибаюсь?

— Вы ошибаетесь, — проговорила она с нажимом и сама себе удивилась. Еще немного — и она начнет спорить с этим незнакомцем, которого видит первый раз в жизни. А ведь она ненавидела спорить. Она в жизни ни с кем не спорила — только с Патриком. Его невежество не заслуживало ничего, кроме надменного снисхождения, и ей бы следовало промолчать, замяв разговор по принципу «с дураком лучше не связываться», но зачем-то она сказала, неожиданно для себя: — Пойдемте, я вам покажу.

— Что? — спросил он, но она уже ускорила шаг и обогнала его на пару ступенек. — Подождите!

Она провела его мимо развалин часовни Святой Марии на церковном кладбище, мимо Кедмоновой Тропы, второго спуска с утеса — той самой дорожки, по которой Магнус собирался пробежаться с Адрианом обратно до города. Стиснув зубы, она решительно поднималась по лестнице, по-прежнему обгоняя Магнуса на пару ступеней.

— Ладно, ладно, я верю! — Он не спешил ее догонять, видимо, надеясь, что она передумает и остановится, и на этом они распрощаются, но она привела его прямо ко входу в аббатство. Он остановился у самой двери, явно не имея намерения заходить внутрь, но тут обнаружилось, что его «верный пес» оказался отнюдь не верным и радостно убежал вперед — в коридорчик, что выводил в старую часть аббатства.

— Вот собака какая, — пробормотал Магнус и пошел следом.

Сразу за дверью висел плакат с предупреждением для посетителей, что собак можно проводить внутрь только на поводке, и еще там была стойка с кассой. Вход в аббатство был платный. Билет стоил 1,7 фунта. Кассир, сотрудник «Английского наследства», выжидающе смотрел на Мака. Шейн настолько привыкла входить в аббатство бесплатно, что она как-то забыла, что посетителям, которые не археологи, надо платить за вход. Она подошла к кассиру, чтобы уладить этот вопрос. Мак был в шортах для бега, и даже если там были карманы, то бумажник бы явно туда не влез.

— Он со мной, — сказала она кассиру и провела «безденежного» Магнуса мимо кафе и киоска с открытками, к выходу в старину. Все это случилось так быстро, что кассир не успел даже слова сказать — а Адриан уже весело несся по дерну, где-то на полпути в XII век.

Шейн встала посреди заросшего травой пустыря — на том самом месте, где когда-то был неф главной церкви аббатства. Ветер трепал ее юбку. Она указала вверх, на высокие арки — окостенелые остовы камня на фоне чистого неба. Сама мысль о том, что кто-то — и особенно этот молодой человек рядом с ней — может смотреть на эти величественные руины и оставаться невосприимчивым и равнодушным к их трагической красоте, красоте полного опустошения, казалась просто нелепой. Вообще-то лекции Шейн читала только своим студентам. Но для этого случая она сделала исключение:

— Эти три арки, — она взглянула на Мака, чтобы убедиться, что он смотрит именно туда, куда она показывает (он смотрел — и пес тоже смотрел, причем очень внимательно), — изначально они были частью южной стены аббатства, да, но когда здесь была реставрация в 1920-х, их зачем-то передвинули к северной стене. Честно сказать, я не знаю, зачем их сюда перетащили. Но все это — подлинное. В смысле, камни и кладка. По крайней мере они сохранились, эти арки. У нас была мысль вернуть их на первоначальное место, но там сейчас все разрушено, а здесь они сохранятся лучше, под защитой стены. Или вы не согласны?

— Прошу прощения! — Он изобразил шутливое раскаяние. — Я не хотел наступать вам на любимую мозоль, правда-правда…

— У меня есть брошюры и книги, там все описано очень подробно, вся история аббатства, — сказала она. — Вы обязательно почитайте — я вам их передам. Целый пакет. Вы в Логерхед-Ярде живете, вы говорили?

— Да нет, не нужно. — Он даже слегка покраснел от смущения. — Я лучше сам их куплю.

— Какой вздор. Я с удовольствием дам вам книги.

— Но… но это же ваши книги. Вы на них деньги потратили…

— Вы опять ерунду говорите. Я их уже прочитала. Все, что мне нужно, я из них получила. Теперь они мне не нужны, только лежат — пылятся. — Ей все-таки удалось смутить этого человека. Шейн тихо порадовалась про себя — своему скромному личному ниспровержению капитализма XXI века, своему слабосильному, хиленькому подражанию бенедиктинцам с их благородными принципами общей собственности. — Тем более, мистер Магнус, от вас прямо так и разит цинизмом. Мне бы хотелось с этим побороться, ну, то есть если смогу.

Он натянуто рассмеялся и приподнял одну руку, привлекая внимание к своей подмышке, где ткань футболки была мокрой от пота.

— А вы уверены, что это именно цинизм, а не «В.О.»?

— Вполне уверена. — Шейн заметила у входа двоих коллег-археологов. Ну, наконец-то. — Ладно, пора на работу. Было очень приятно с вами познакомиться. И с Адрианом тоже.

Она пожала Магнусу руку и наклонилась, чтобы в последний раз погладить пса. Магнус — в явном замешательстве — направился к выходу.

Но уже перед тем как выйти из аббатства, он обернулся к Шейн и крикнул:

— Удачно вам покопаться!

В ту ночь Шейн заснула на удивление легко и быстро. Она не лежала, часами ворочаясь с боку на бок и глядя на решетку камина и деревянные вешалки, которые с каждой минутой становились все более странными и нереальными в лунном свете, — она сразу же провалилась в сон. В темноту.

Я сплю, думала она во сне. Какое блаженство. Я сплю.

— О, плоть от плоти моей, — прошептал голос ей в ухо. — Прости меня… — Холодное лезвие полоснуло по горлу. Шейн пронзительно завизжала и тут же проснулась — но все же не раньше, чем плоть раздалась под ножом и кровь хлынула алым потоком.

Она поднялась резким рывком и села на постели, схватившись за горло, чтобы удержать в себе кровь и жизнь. Никакой страшной раны, естественно, не было. Кожа была абсолютно нетронутой, разве что мокрой от пота. Шейн болезненно застонала и уронила руки.

До утра было еще далеко: совсем темно, и чайки еще не кричали — они еще спали у себя… ну, где там спят чайки. Шейн взглянула на часы, но у нее был старомодный будильник с циферблатом и стрелками, без подсветки (она не любила цифровые часы), так что она ничего не увидела.

Через десять минут она была уже полностью одета и готова выйти на улицу. Она собрала сумку: книги и брошюры для Магнуса. «Святая Хильда и ее аббатство в Уитби», «История Уитби», питкинский справочник «Монастырская жизнь» и другие. Повесив сумку на плечо, Шейн прошлась по комнате, чтобы убедиться, что сумка не будет болтаться туда-сюда и мешать ей ходить. А то очень не хочется где-нибудь грохнуться. Когда тебе режут шею во сне — это одно, а вот сломать себе шею, пытаясь спуститься по крутой темной лестнице наяву, — это совсем другое.

Все вроде бы было нормально, и Шейн осторожно спустилась по лестнице и вышла на двор при гостинице. Было так тихо, что она слышала собственное дыхание. Хотя Церковная улица считалась пешеходной и была закрыта для транспорта, Шейн все равно десять раз огляделась по сторонам, прежде чем выйти со двора на улицу — после несчастного случая в Боснии у нее был просто психоз на машины. Никогда не знаешь, что может вырулить из-за угла — даже в тихом пешеходном тупичке, в маленьком провинциальном йоркширском городе, в четыре часа утра.

Сейчас, в темноте, Уитби казался Шейн странным и непривычным — не современным и не средневековым, — а по-другому она его и не воспринимала. Либо так, либо так. Днем, когда было светло, она либо работала на раскопках в древнем аббатстве, где все дышало нортумбрианским[2] средневековьем, либо бродила в толпе туристов, в вульгарной толчее вульгарных пилигримов с мобильными телефонами, которые они практически не отнимали от уха, и в майках с символикой популярных рок-групп. Но сейчас, в тишине и безлюдье, глухой ночью, Уитби казался отчетливо викторианским. Шейн и сама толком не поняла, что создавало подобное впечатление — большинство зданий и улиц были гораздо древнее. Но дело, конечно, не в архитектуре: тут главное — атмосфера. Тусклый свет фонарей — таким светом могли бы светиться газовые рожки, — дома, едва различимые в полумраке, темные двери и окна, которые словно глядят на тебя с затаенной злобой, все это было похоже на декорации в очередной киноверсии «Дракулы» Брема Стокера. У Шейн было стойкое ощущение, что сейчас из любого темного проулка может выйти сам граф Дракула в черном летящем плаще, или красивая девушка в лунатическом сне, с неестественно бледным лицом, в белом ночном одеянии, залитом кровью.

Такой готический городок. В том смысле, в каком большинство понимает теперь это слово, «готический». Совершенно без всякой связи с древним германским племенем готов или даже с готическим стилем в архитектуре пре-Ренессанса. Историческая реальность отступила под натиском голливудских вампиров и самовлюбленных рок-звезд на крайней стадии нарциссизма, с неизменной густой подводкой вокруг глаз. И вот она, Шейн, тоже вся из себя готическая и загадочная, дальше некуда: идет себе по Церковной улице в четыре часа утра, и на каждом углу ей чудится викторианская нечисть. В этот глухой ночной час даже магазинчик прикольных подарков «Фантазия», где продавались пластмассовые вампирские клыки и подушки с пищалками, казался загадочным и зловещим — словно там, в темноте, затаились крысы и особо опасные психи.

Найти нужный дом в Логерхед-Ярде не составило никакого труда; когда Шейн спросила в гостинице, как ей найти этот дом, ей сразу же объяснили дорогу, причем очень подробно. Отца Магнуса хорошо знали в городе, и местные живо интересовались дальнейшей судьбой дома, который был вроде как городской достопримечательностью. Шейн нерешительно остановилась у входной двери. Когда она сюда шла, она ни капельки не сомневалась, что так и надо, — но теперь она засомневалась. Что она вообще тут делает? Вот если б она пришла днем, когда на улицах много людей, все это можно было бы представить, как самое что ни есть повседневное дело — но сейчас все было совсем по-другому. Жутковатая тишина, тусклый свет фонарей, пустынная улица… Шейн себя чувствовала отрицательной героиней романа ужасов, этакой ночной злоумышленницей: то ли воровкой, то ли грабительницей, а то и вовсе маньячкой-убийцей, что крадется на цыпочках в темноте, чтобы не разбудить мирных жителей, спящих праведным сном — замирает у чужой двери, заглядывает в щель для почты и собирается накидать туда всяких инородных предметов. А что, если дверь неожиданно распахнется, и там будет Магнус, голый и сонный, такой растерянный и теплый с постели? Да, у него же еще и собака! Наверняка пес услышит, как она будет возиться у щели для почты! Услышит, поднимет лай… Шейн принялась осторожно просовывать в щель брошюры и книги, мысленно приготовившись к тому, что сейчас… вот прямо сейчас… Адриан истошно залает и перебудит всю улицу, но книги просто тихонько попадали на пол с той стороны двери. Просто упали — и всё. Либо Адриана совершенно не вдохновляли обязанности сторожевого пса, либо он крепко спал. Может быть, даже в постели с хозяином. Шейн представилась такая картина: два мускулистых мужчины лежат в постели бок о бок, мужчины разных биологических видов, но оба — чертовски красивые экземпляры.

Господи, Шейн, вздохнула она про себя, отступая от двери. Когда же ты наконец повзрослеешь?

Она поспешила обратно в гостиницу. Пустая сумка была такой легкой-легкой.

Шейн всегда ненавидела выходные. Выходные — это для тех, у кого есть какие-то увлечения и хобби, или кто любит подольше поспать. А ей бы лучше пойти на работу. Кстати, это была одна из причин, почему Шейн поехала на раскопки — там выходных не бывает, если уж подписалась работать, будь добра, приходи каждый день к назначенному часу, выходные там — не выходные, и вперед. На самом деле это совсем нелегко, и особенно — в плохую погоду, но это все-таки лучше, чем целый день сидеть дома и изводить себя мыслями обо всем, что с ней было.

Святой Бенедикт очень правильно все придумал: монашеская община, где вся жизнь подчиняется строгому распорядку, и все работают семь дней в неделю, помогая друг другу подняться с утра пораньше, «ласковым поощрением и потворством (как он это назвал), не принимая никаких отговорок, которых так много у закоренелых сонь». Шейн разделяла такой подход целиком и полностью.

Но на раскопках в Уитби выходные были. Чтобы не впасть в уныние и не забивать себе голову мрачными мыслями, Шейн почти все выходные проводила на улице — много гуляла по городу, по десять раз переходила с одного берега на другой, с пирса на пирс, со скалы на скалу. Она возвращалась в гостиницу, только когда уже чуть ли не падала от усталости, брала книжку и ложилась в постель. Она читала до позднего вечера, наблюдая за тем, как меняют свой цвет черепичные крыши домов за окном, а потом выключала свет и пыталась заснуть, хотя давно уже не ждала ничего хорошего от своих снов.

В ту неделю суббота прошла как-то быстро — быстрее обычного. Шейн заснула, как только вернулась к себе после волнительной и жутковатой ночной прогулки до Логерхед-Ярда. Спала она долго, и что самое главное — без сновидений. Она замечательно выспалась и проснулась уже далеко за полдень, свежая и отдохнувшая. Таким образом, Шейн надо было еще продержаться всего лишь три четверти от выходных.

Она пошла пообедать в Морскую Миссию Уитби. Порывистый ветер трепал пожелтевшие листочки бумаги, пришпиленные к доске объявлений у двери. «Не оставляй Фидо на улице, а то там холодно», — было написано на одном из листков. «У нас имеется специальный зал, куда можно пройти с животными. Там всегда рады четвероногим друзьям». Шейн заказала картошку в мундире, и пока заказ остывал, решила сходить посмотреть на зал, куда пускают с животными и где им всегда рады. Там все было затянуто сигаретным дымом. Когда Шейн заглянула внутрь, все, кто был в зале — незнакомые собаки при незнакомых хозяевах, — обернулись, чтобы посмотреть, кто пришел.

На обратном пути Шейн зашла в книжную лавку, где была распродажа — по 50 пенсов за книжку, — и долго рылась в романах ужасов, триллерах, романтической литературе и антологиях местных авторов. Здесь продавался и «Новый завет», дешевое «массовое» издание. Да, вот он, наглядный пример переоценки ценностей! Было время, когда на кожу для изготовления пергамента на одну Библию уходило по целому стаду овец, и писали ее от руки — и это была уникальная вещь, бесценная. Шейн закрыла глаза и представила монастырский скрипторий, огромный зал, залитый солнечным светом: длинный ряд столов, склоненные головы с выбритыми тонзурами, и абсолютная тишина, которую нарушает лишь тихий скрип перьев.

— А теперь всем привет из глубокой древности! — Голос у ди-джея по радио был противным и резким. — Давайте-ка вспомним великий хит «Culter Club». Все, кто когда-то тащился от этой группы, наверняка не забыли, как мы в свое время под них зажигали.

Шейн поспешно сбежала.

Рано утром в воскресенье, вскоре после того, как ей в очередной раз перерезали горло, Шейн вышла на улицу, успев только наскоро вымыть голову. Она так и вышла с мокрыми волосами. Во-первых, она вообще не любила сушить волосы феном, а во-вторых, ей уже было пора выходить — как раз в это время она отправилась на работу в пятницу. Если Магнус и Адриан не изменяли своим привычкам и всегда соблюдали установленный распорядок дня, то они уже должны были выйти на утреннюю пробежку.

Она неторопливо прошлась по Церковной улице, от гостиницы до подножия лестницы в сто девяносто девять ступеней и обратно — причем два раза, — но случайная встреча не состоялась.

Шейн решила, что Магнус, наверное, поднялся на Восточной Утес с другой стороны, по Кедмоновой Тропе. Она представила, как они с Адрианом бегут среди диких трав, что окружали развалины… в общем, она поднялась по тропе до того места, откуда уже был виден Ослиный Луг. Случайная встреча не состоялась и тут — по крайней мере с Магнусом и Адрианом. Ей встретился только скучающего вида мальчик с измученным, запыхавшимся папой, которые возвращались с экскурсии по аббатству — причем эта экскурсия явно не вдохновила сыночка.

— И вот что еще интересно насчет монастырей, — патетически говорил папа в последней отчаянной попытке как-то заинтересовать свое чадо. — Там давали убежище убийцам.

Глаза сыночка и вправду вспыхнули интересом — Шейн заметила это, когда они расходились на узкой тропе.

— А тут, в Уитби, «Макдоналдс» есть? — спросил сынуля у папы. — Или тут только рыба с картошкой?

Шейн снова встретилась с Магнусом только вечером в понедельник. Утром, еще до работы, она пошла побродить по городу — вся из себя возбужденная и вообще в полувменяемом состоянии. Она еще не отошла после ночного кошмара, а шею саднило в том месте, куда она ударила себя кулаком, когда, уже просыпаясь, попыталась отбить смертоносное лезвие. К тому же нога разболелась ужасно. Уплотнение на бедре буквально разрывалось от боли.

На скамейке на рыночной площади, еще пустынной в такой ранний час, кто-то оставил номер вчерашнего «Вечернего Уитби». До восьми оставалось еще полчаса, которые надо было как-то убить, и Шейн присела на скамейку и подобрала газету. Но все статьи, за какую бы она ни взялась, почему-то вгоняли ее в уныние, причем такое… эпически-монументальное. Причем не только истории, действительно грустные и трагические: например, о всеми любимом заслуженном дворнике, которого знали буквально все в городе и который теперь умирает от рака («Он никогда не жаловался и не плакался, хотя уже знал, что болен. Он всегда был веселым», — по словам одного из его коллег — прямо ни дать ни взять потомок святой Хильды, и потомок достойный). Нет, даже статьи про туриста, которого ударило молнией, но он все-таки выжил, причем отделался, как говорится, легким испугом, или про благотворительный конкурс, кто съест больше улиток, или про реконструкцию Эгтонского моста, которую должны были завершить еще в прошлом году, наводили такую грусть, что Шейн хотелось расплакаться. Она быстро перелистала газету, пробежала глазами раздел о собственности и принялась тупо читать рекламные объявления на последней странице. Ее просто «убила» реклама косметологической клиники на Западном Склоне. «Многоместный солярий, по желанию — отдельно для ног и лица». Шейн и вправду едва не расплакалась прямо там, на скамейке. Ни одна фраза, ни в одной из прочитанных книг не вызывала у нее такую грусть — разве что Книга Екклесиаста.

Возьми себя в руки, сказала она себе и решительно отложила газету. Только теперь Шейн заметила, что она не одна. Рядом с ней на скамейке сидела толстенькая молоденькая панкушка, вся пропирсованная, с характерной прической-гребнем — зрелище, необычное для Уитби. Почти такое же необычное, как живой монах. Наверное, Шейн слишком уж откровенно таращилась на серебряные колечки в брови, в носу и в ушах у девушки, потому что девица сердито нахмурилась. Застигнутая «на месте преступления», Шейн поспешно опустила глаза. В ногах у панкушки сидела собака — должно быть, помощница и соратница в плане выпросить денег у прохожих на улице. Самый обыкновенный пес — если не считать пиктограммы «анархии», накорябанной черным маркером на его пшенично-белом боку, — может быть, лабрадор. Вполне симпатичный, да, но далеко не такой красивый, как Адриан.

Да, по сравнению с Адрианом все остальные собаки — невзрачные.

Без десяти восемь Шейн начала подниматься по лестнице в сто девяносто девять ступеней. Взглянув сверху на гавань, она увидела Магнуса и Адриана — две крошечные фигурки, бегущие по Морскому бульвару. Ее меланхолия тут же сменилась странным волнением пополам с возмущением. Почему они бегают там, когда она здесь? Они что, специально ее избегают?! Иначе с чего бы они предпочли бульвар, где пахнет рыбой и где одни только пабы и увеселительные заведения для туристов… ведь тут, у лестницы, так красиво…

Ее самое сильно насторожил ее первый безумный порыв — подпрыгнуть на месте и помахать Маку рукой, хотя он все равно бы ее не заметил. Это был очень тревожный знак. Похоже, она начала увязать — причем глубже, чем ей представлялось. Надо немедленно что-то делать, пока не поздно. Пока она еще в состоянии мыслить здраво.

Я приехала в Уитби, чтобы работать, напомнила она себе. Я приехала вовсе не для того, чтобы уехать в расстроенных чувствах. Вовсе не для того, чтобы об меня вытирали ноги.

Она представила свои чувства в образе истеричной послушницы в монастыре, а разум — в образе мудрой и участливой аббатисы. И вот аббатиса дает юной послушнице добрый совет: учись сдерживать свои чувства. Шейн представила себе келью, где молилась святая Хильда: голые стены, пространство, залитое золотисто-янтарным светом, благодатное место, где можно укрыться от смятения и тревог и обрести долгожданный покой.

Когда Шейн пришла на участок, где проходили раскопки, Прю уже убирал синий брезент, которым они накрывали участок на ночь. Глинистая почва по краям ямы была какой-то уж слишком мокрой. В пятницу вечером землю полили из шланга, чтобы она не пересохла за выходные, но в выходные был дождь, и глина размокла сверх нормы. Шейн тихо порадовалась про себя, что ее «надел» был почти в середине участка. Да, вполне вероятно, святая Хильда не одобрила бы ее суетного желания оставаться сухой и относительно чистой за счет своих же коллег, которым придется копаться в мокрой земле, но резинки ее поддерживающих колгот постепенно теряли свою эластичность — по чуть-чуть после каждой стирки, — так что уж лучше не пачкать их лишний раз.

— Ты нормально сегодня спала? — спросил Прю, сворачивая очередной кусок брезента, под которым открылась могила Шейн. То есть, конечно, не ее могила, а могила, с которой она работала.

— Дай-ка я угадаю… ты смотрела ночной канал… этот фильм про ограбление, где все пошло криво. Там еще эта актриса играет… ну, как ее там? — Прю всегда забывал имена собственные. — Ну, эта… она недавно еще растолстела…

— Нет, я не знаю, — сказала Шейн.

Следующим на участок явился Джеф, сухопарый, морщинистый старый хиппи, который, похоже, работал на всех более или менее важных раскопках в Британии после войны. Потом подошли Кайра и Тревор, муж и жена. Сегодня был их последний день в Уитби — завтра они улетают на Ближний Восток, на раскопки от Национального географического общества. Там и климат теплее, и платят больше. Интересно, кто их заменит? Очень приятные люди, по словам Нины, начальницы на раскопках. Из Северного Уэльса.

В десять минут девятого собрались уже все. У каждого был свой «надел», свой участок работ — как у средневековых сборщиков картофеля. Всего их было четырнадцать человек, и все они рылись в земле на месте древнего кладбища в поисках хрупких останков давно уже мертвых людей, внимательно изучая почву, изменение цвета которой могло указывать на присутствие старого гроба, или полуистлевшей кости, или зубов — бледных осколочков в темной земле.

Все уже найденные тела — вернее, скелеты — были похоронены лицом к востоку, к Иерусалиму, чтобы мертвым было сподручнее восстать в Судный день. Года через четыре, когда работы в Уитби будут закончены и кости заново похоронят при участии викария, который их благословит по всем правилам, мертвым придется уже самим разбираться, откуда ждать трубного гласа.

Сегодня одна из молоденьких девочек была явно не в настроении. Взгляд у нее был какой-то тусклый, уголки губ печально опущены вниз, как у грустного клоуна. Она отводила глаза, чтобы не встретиться взглядом с молодым человеком, который работал на соседнем «наделе». Еще вчера они с ним перемигивались, украдкой улыбались друг другу, о чем-то болтали вполголоса. Сегодня же каждый старательно делал вид, что другого просто не существует — как будто они не работали рядом, бок о бок, на расстоянии в какие-то несколько дюймов, — а если кто-то из них и бросал выжидающий взгляд, то исключительно в сторону Нины, как будто надеясь, что она разведет их по разным участкам, как можно дальше друг от друга. Шейн смотрела на них и думала: вот он, предостерегающий знак. Живая аллегория (как назвала бы это святая Хильда) непостоянства людской любви.

— Похоже, я что-то нашел, — объявил кто-то из археологов, спустя пару-тройку часов после начала работ. Он показал остальным какую-то бесформенную штуковину, которая могла оказаться гвоздем от гроба. Но это станет известно только после просвечивания рентгеном.

В полпятого Шейн отложила лопатку, отряхнула руки и направилась к выходу. Она уже подходила к лестнице, как вдруг над верхней ступенькой поднялась собачья голова.

— Ав! — радостно поздоровался с Шейн Адриан. — Ав! Ав!

Шейн на миг замерла в нерешительности, а потом помахала рукой. Она поискала глазами Магнуса, но его что-то не было видно.

Адриан побежал к ней, помедлив только, чтобы обнюхать каменный порог церкви и основание Кедмонова Креста. Решив не писать на могилу первого англосаксонского христианского поэта, пес подлетел к Шейн и принялся прыгать вокруг нее, подвывая от радости.

Она опустилась на одно колено и запустила пальцы в густую шерсть на шее у Адриана, а тот все пытался подпрыгнуть, чтобы лизнуть ее в лицо. В таком положении их и застал Магнус. Шейн даже не видела, как он подошел.

— Прошу прощения, но мы тут так славно общаемся, — сказала она. Со стороны она, наверное, выглядела по-дурацки. Но ей было уже все равно. Бурные чувства, проявленные Адрианом к ее скромной персоне, привели ее в полный восторг. Ей в жизни никто так не радовался — никогда.

Сегодня Мак был в рубашке, легких брюках «Chino» и замшевом пиджаке. В руках он держал большой пластиковый пакет, и за исключением этой детали он сейчас был похож на молодого столичного доктора, который спокойно обедал в маленьком лондонском ресторанчике, и вдруг ему позвонили на сотовый и попросили срочно прийти к пациенту на дом. Шейн было так странно видеть его таким… только теперь она поняла, что всегда представляла его себе, одетым исключительно в шорты и футболку. Как будто он только и делал, что вечно бегал по Уитби кругами. От этой мысли ей стало смешно, и она рассмеялась, ничуть не стесняясь. Вообще-то она была жутко закомплексованной и поэтому очень сдержанной в проявлении чувств, но возня с Адрианом привела ее в такой восторг, что она как-то забыла обо всех своих комплексах. Она опустила глаза, чтобы Мак, не дай Бог, не подумал, что она смеется над ним, и ее взгляд уперся в его черные кожаные ботинки, начищенные до зеркального блеска. Ей подумалось, что таких идеально чистых ботинок просто по определению не бывает в живой природе. Она опять рассмеялась. Ее собственные ботинки со стальными набойками на носах были сплошь заляпаны грязью — как и подол длинной юбки.

— Вы с ним лучше не цацкайтесь, с Адрианом, — заметил Мак. — А то он почувствует ваше хорошее отношение и вконец обнаглеет. Еще стибрит какую-нибудь из ваших древних бесценных костей.

Это была идиотская шутка, совершенно неостроумная и невнятная, и Шейн решила пропустить слова Магнуса мимо ушей. Она поднялась на ноги и почувствовала на себе его пристальный, оценивающий взгляд, который сразу вернул ее с небес на землю. Да, видок у нее еще тот. Мягко скажем, неэлегантный. А если по правде, то просто убогий.

— Вы уже прочитали что-нибудь из моих книг и брошюр? — спросила она.

Он скривился и фыркнул.

— Вы сейчас говорите, как какой-нибудь свидетель Иеговы при повторном визите.

— Может быть. Так вы что-нибудь прочитали? — С ним надо быть тверже, сказала она себе.

Он улыбнулся:

— Конечно.

— И?

— Интересно, местами даже занимательно. — Он пристально наблюдал за тем, как она расправляет свою бесформенную ветровку. — Значительно интереснее, чем мой диплом.

Они пошли вниз по ступенькам. Шейн лихорадочно пыталась вспомнить тему его диплома, и только потом сообразила, что она, собственно, и не знает, какой у него диплом.

Они дошли до площадки на середине лестнице, где была каменная скамья. Мак указал на скамейку рукой, мол, давайте присядем. Они уселись. Адриан примостился в ногах у Шейн, а Мак аккуратно поставил на землю пакет. Как раз между своими ослепительными ботинками. Судя по уголкам, выпирающим из-под пластика, в пакете была большая картонная коробка.

— Там у вас не материалы к диплому, случайно? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

— А что там?

— Сюрприз.

Майкл, один из коллег-археологов, прошел мимо скамейки. Он кивнул Шейн с глуповато-застенчивым видом, не зная, как лучше сделать: то ли представиться знакомому Шейн, то ли просто пройти мимо, чтоб не мешать их разговору. Все вышло как-то неловко, и Майкл все-таки прошел мимо — а Шейн стало немного стыдно, когда она поняла, что втайне ей было очень волнительно и приятно, что кто-то из ее коллег увидел ее рядом с таким видным мужчиной и, может быть, даже подумал, что у них есть какие-то отношения! Да пусть бы весь мир прошел мимо этой скамейки, этакой стройной процессией — чтобы все видели, что она не одинока!

Господи, Шейн. Не сходи с ума, сказала она себе.

— Мой диплом, — сказал Мак с этакой самодовольной улыбочкой, — это, скорее, исследование, заразен ли пситтакоз. То есть передается ли он от человека к человеку. — Он опять улыбнулся, когда увидел, что Шейн глядит на него в полном недоумении. Она даже подумала, что он ждет, что она сейчас спросит, а что это такое, но, слава Богу, до этого не дошло. — Пситтакоз, — объяснил он, — более известен как попугайная лихорадка, если определение «более известный» вообще приложимо к такой редкой болезни. Это вирус, передается воздушно-капельным путем. Человек может им заразиться, если вдохнет пыль от… э… высохших экскрементов в птичьей клетке. У людей эта болезнь проявляется в форме тяжелой пневмонии, высокоустойчивой к антибиотикам. Раньше пситтакоз вообще не лечился — от него умирали. Но это было давным-давно.

Интересно, подумала Шейн, а «давным-давно» — это когда? Она сама в свое время очень внимательно изучила все материалы по охране здоровья и технике безопасности на археологических раскопках, чтобы быть на сто процентов уверенной, что она не подхватит какую-нибудь заразу типа сибирской язвы или чумы.

— И эта ваша болезнь… она передается от человека к человеку?

— Раньше ответ был такой: «может быть». Но я собираюсь его изменить на вполне однозначное «нет».

— Ага. — Шейн вдруг поняла, что ужасно устала. И еще у нее разболелась нога: это злосчастное уплотнение на левом бедре. — Ну, наверное, это многих утешит. — Слова прозвучали язвительно, и Шейн даже стало слегка неудобно, что она может быть такой стервой. — Нет, правда. Когда речь идет о болезнях, лучше знать наверняка, правильно? — Это было совсем уже идиотское замечание, тем более если принять во внимание нежелание Шейн не обращаться к врачам по поводу этого уплотнения на бедре. Она раздраженно провела ладонью по лбу. — Прошу прощения, но я что-то устала.

— Да, нелегкая это работа — выкапывать мертвецов.

— Да нет. Просто я ночью плохо спала.

И снова надо отдать ему должное: он не стал задавать глупых вопросов по поводу ее бессонницы. Он спросил совершенно о другом:

— И где вы их всех храните? В смысле, эти скелеты. Их там у вас, кажется, шестьдесят. Я где-то это прочел, не помню. — Он кивнул в сторону автостоянки на Восточном Утесе. — Достаточно, чтобы наполнить целый туристский автобус.

Шейн хохотнула, представив компанию скелетов-туристов, которые только что осмотрели аббатство и вернулись в автобус, чтобы ехать домой.

— Целых скелетов там было мало, — сказала она. — В основном мы находим отдельные кости. Все почему-то считают, что кости должны хорошо сохраняться в глинистой почве. Но это не так. В глине кости крошатся и размягчаются. Растворяются в почве. Иногда мы находим лишь место, где было тело. Мы его определяем по незначительному изменению в цвете глины. Тут надо быть очень внимательным. Вот почему мы работаем так осторожно и долго.

— А эти люди… ну, мертвецы… это кто?

Англы. Такое простое, короткое слово. Но Шейн вдруг стало грустно. История — дама безжалостная. Эти кости в земле… шестьдесят человек, шестьдесят душ… это были живые люди, они боролись за право иметь свою собственную индивидуальность, они пытались чего-то добиться в жизни, чтобы родители ими гордились, чтобы их дети были им благодарны, чтобы их уважали соседи… а теперь они все обратились в прах, и все, чем они жили, за что страдали, чего добивались, свелось к одному архаичному слову.

— Англы, скорее всего. — Шейн вздохнула. — Но пока мы не сделали углеродную датировку, нельзя сказать наверняка. Пока что мы знаем только, что они жили уже после римлян, но еще до нормандского завоевания.

— А какой-нибудь клад вы нашли?

— Клад?

— Ну, там… золото, драгоценные камни… Браслеты или мечи, которые можно потом хорошенько отполировать и сфотографировать для иллюстраций в брошюрах «Английского наследства»…

Он явно пытался ее поддразнить, но Шейн твердо решила не поддаваться на провокации. С ним надо быть тверже, напомнила она себе. Чтобы он сразу себе уяснил, что у меня тоже есть чувство собственного достоинства.

— Люди, которые здесь похоронены, это ранние христиане, — сказала она. — Они не брали с собой в могилу никаких ценностей бренного мира. «Я голым пришел в этот мир, и голым уйду из него»…

— Ха! — усмехнулся Мак и поднял вверх указательный палец в этаком торжествующем театральном жесте. — Теперь я все знаю. Вы же сами мне дали книжки, и я их честно прочел. А как же все эти цацки, которые тут откопали в двадцатых годах? Броши, кольца и прочее? Монашки из общины святой Хильды в них просто купались, если я все правильно понял.

Шейн наклонилась вперед и ласково потрепала Адриана по голове, не удостоив Магнуса даже презрительным взглядом. Она заговорила, обращаясь к собаке, как будто решила, что пес гораздо толковее хозяина, и разговаривать надо с ним.

— В наше время всем нравится думать, что монахини были безнравственными и испорченными, как сам дьявол, — пробормотала она, глядя в доверчивые собачьи глаза. — Вот такие дела, Адриан. — Она потрепала его за ушами и сочувственно кивнула, как бы подтверждая, что невинная псина даже представить себе не может, что такое бесстыдный цинизм двуногих. — Люди вообще-то самодовольные и ограниченные существа, и им хочется верить, что другие еще хуже их. Почему-то их греет мысль, что монахини и монашки, эти религиозные идеалисты, вовсю нарушали свои обеты — в частности, обет бедности — и красовались в роскошных нарядах, увешанные драгоценностями с головы до ног.

— А что? Разве не так?

Шейн повернулась к Магнусу и посмотрела ему прямо в глаза, продолжая гладить собаку.

— Я вообще не люблю думать о людях плохо. В монастырях и аббатствах жили не только монахини и монахи, но и миряне тоже. Они приезжали сюда в поисках уединения и покоя. И здесь принимали любого. Очень многие из богатых и знатных женщин доживали жизнь в монастырях — незамужние принцессы, вдовые королевы… Они не давали никаких обетов. У них были слуги и все, что положено. И лично мне хочется думать, что все эти кольца, броши и пряжки, которые тут откопали, принадлежали таким вот богатым дамам.

— Вам хочется думать, — проговорил он с нажимом, явно желая ее поддразнить.

— Да, мне хочется думать, — отозвалась она, с трудом подавив раздражение. — Я понимаю, сейчас уже ничего не докажешь, но зачем столько цинизма? Почему обязательно нужно думать о людях плохо? Почему не подумать о них хорошо?!

Его глаза зажглись озорным огоньком.

— Так я как раз и пытаюсь подумать о них хорошо! — Он похлопал ресницами, изображая святую невинность. — Насколько я понял, у этих монашек жизнь была явно не сахар. Вот я и пытаюсь придумать им что-то приятное… всякие мелкие женские радости… чтобы немного их развеселить. Ну, чтобы им было не так уныло. Чтобы и у них был кусочек хорошей жизни.

Шейн представляла себе развалины аббатства XII века, которые она знала, как свои пять пальцев, и пыталась мысленно реконструировать первоначальное здание VII века, разрушенное викингами.

— Забавно сравнить, — проговорила она с тоской, — что понятие «хорошая жизнь» значит теперь, в наше время… И что оно значило…

— В средневековье, когда вы были бы монахиней в монастыре? — Похоже, он понял, что несколько переборщил со своим ехидством, и чтобы как-то сгладить неловкость, раскрыл свой пластиковый пакет и осторожно достал оттуда картонную коробку.

— Собственно, я зачем вас искал? Хочу вам кое-что показать. Я уверен, вы это оцените, как… как там, напомните… консервант?

— Консерватор, — поправила Шейн, поневоле заинтригованная. Мак открыл крышку. В коробке, в гнезде из смятой туалетной бумаги, лежала стеклянная бутылка без этикетки. Стекло было тусклым и каким-то не то чтобы бесцветным, а скорее, обесцвеченным. Вещь явно старинная, антикварная. Внутри, в бутылке, была свеча — нет, не свеча, а листы бумаги, скрученные в тугой свиток. С первого взгляда Шейн поняла, что бумага сильно пострадала, причем не только от воды, но и от неправильной сушки. Листы сморщились и, надо думать, намертво склеились друг с другом. На листах было что-то написано. Шейн пригляделась к заглавным буквам в видимой части рукописного текста. XIX век. Даже, может быть, XVIII.

Хочу, хочу, хочу, пронеслось у нее в голове.

Мак поднес бутылку поближе, так чтобы Шейн было лучше видно, и принялся медленно поворачивать ее по продольной оси, держа за горлышко и за донце: текст на свитке пополз, как прокрутка на начальной странице веб-сайта на самом древнем в мире мониторе.

— Смотрите, — сказал он. — Там еще можно что-то прочесть.

Покаянная исповедь Томаса Пирсона,

собственноручно записанная им самим

в году 1788 от Рождества Господа нашего Иисуса Христа

Полностью отдавая себе отчет, что у меня мало времени, поскольку моя дорогая супруга только что

И все: дальше лист загибался, и текст уходил внутрь свитка.

— Где вы это нашли?! — Голос Шейн дрожал от волнения. Но когда она это заметила, было уже слишком поздно: Мак тоже это заметил. Вот черт.

Он усмехнулся.

— Это не я. Это папа. Нашел ее в пятьдесят девятом, когда здешние градостроители перестраивали причал и сносили Жестяную Пристань. Отец, можно сказать, ее спас. Забрал домой, пока не вернулись бульдозеры.

Шейн смотрела, как он убирает бутылку обратно в коробку. Она сделала глубокий вдох и проговорила, как бы между прочим, то есть она очень надеялась, что ее голос звучит именно так, «как бы между прочим», вроде это как ей и не особенно интересно:

— Знаете, этот ваш свиток… его в принципе можно развернуть. И мы сможем узнать, в чем он каялся… тот человек.

— Вряд ли, — ответил Мак, с сожалением поглаживая бутылку. — Я пытался достать бумаги. Даже пинцетом. Но они затвердели, а свиток шире, чем горлышко. Конечно, я мог бы разбить бутылку… но, понимаете… ведь она не разбилась даже, когда ее выкопали бульдозером. Мой отец думал, что это чудо, и это действительно круто, надо признать. И если сейчас я ее разобью, это будет… ну, я не знаю… неправильно.

Шейн очень тронуло это рудиментарное благоговение Мака перед древней вещью, но ее раздражало его невежество.

— У нас есть инструменты, чтобы вскрыть бутылку, не разбивая, — сказала она. — Мы можем открыть бутылку, достать бумаги, развернуть их, разделить и прочесть…

— «Мы» — это кто? — спросил он. — Вы и я?

Шейн улыбнулась. Похоже, он снова пытался ее поддразнить, но она не поддалась на провокацию. Нет. Она вообще вся из себя белая и пушистая, только что хвостиком не виляет. Потому что сама мысль о том, что сейчас он закроет коробку — этот картонный ларец с сокровищем, — уберет ее в пакет, унесет домой, и она больше уже никогда не увидит эти бумаги, была просто невыносимой. Дай их мне, дай их мне, дай их мне, твердила она про себя.

— У меня есть знакомый в Нортумбрийском университете, — сказала она. — Я его попрошу, он откроет бутылку. А с бумагами я разберусь сама, прямо здесь.

— М-мм, — уклончиво промычал Мак.

Адриану, видимо, надоело сидеть на месте, и он решил сбегать обратно на церковный двор. Или, может быть, он обиделся, что о нем все забыли: никто не чешет его за ушком, никто не предлагает побегать. Он снова принялся обнюхивать каменных лошадей на барельефе у основания Кедмонова Креста — такие маленькие лошадки, больше похожие на игрушечных собачек в конуре.

— Ну так что… — тихо проговорила Шейн. — Что вы решили? Попробуем вскрыть?

Мак снова достал из коробки бутылку и поднял ее на свет.

— Но вы уверены, что потом ее можно будет склеить обратно? Чтобы она снова стала такой, как сейчас? — Он держал бутылку твердо, но бережно. Из него выйдет очень хороший врач, подумала Шейн.

— Конечно, — сказала она. — Тонкий шов на стекле — и все. И мы его сделаем в таком месте, где его будет совсем не видно.

Он взглянул на нее с сомнением, приподняв бровь.

— Совсем не видно?

Но, слава Богу, он отдал бутылку Шейн. Еще секунду назад она была у него в руках, и вот Шейн уже держит ее сама. Их пальцы соприкоснулись на краткий миг, когда он отдавал ей бутылку.

— Доверьтесь мне. — Шейн как будто ударило молнией. Но это была неопасная молния — просто разряд нервной дрожи.

Она смогла приступить к работе уже ближе к ночи. Сперва ей пришлось ждать, пока Невилл, ее приятель из Нортумбрийского университета, не закончит вечернюю лекцию. А потом он заявил, что жена ждет его к ужину. Но Шейн все-таки уговорила его позвонить жене по мобильному телефону и объяснить, что ему неожиданно подвернулась работа. Шейн даже не постеснялась прибегнуть к грубой топорной лести, мол, ты, Невилл, у нас просто Бог лазерной резки, и все в таком духе.

— Нет, правда, Шейн, тебе что, горит? Неужели нельзя подождать до завтра? — пробурчал Невилл, но все же провел Шейн в святая святых — в свою мастерскую.

— Эта штука и так ждала меня с 1788 года, — сказала она.

И вот Шейн наконец-то вернулась в гостиницу. Прежде чем взять листы в руки, она надела перчатки. Сухая бумага была очень легкой, но так и должно было быть. Шейн не понравилось другое: бумага сильно пересохла и была ломкой и хрупкой. Гораздо более хрупкой, чем Шейн смела надеяться. Она-то тешила себя мыслью, что можно будет просто развернуть свиток и разгладить листы. Но нет. Как оказалось, работы тут не на один день. И это будет непростая работа: трудоемкая, медленная, кропотливая — как это бывает всегда, когда ты пытаешься что-то спасти от губительного воздействия времени. В общем, как говорится, легко ничего не дается.

Понятно, что эта бумага была пропитана желатином — причем очень густым желатином, на изготовление которого ушло немало животных отходов: кожи, копыт и костей. Когда-то это была очень хорошая и дорогая бумага: плотная, гладкая, глянцевая, — но от воды желатин размок и превратился в клей. А сушили бумагу неправильно — от такой сушки она затвердела и превратилась в подобие папье-маше. Шейн аккуратно потыкала свиток пинцетом. Ощущение такое, как будто тыкаешь в деревяшку, что сначала размокла, а потом высохла.

Шейн недовольно нахмурилась, но тут же сказала себе: не глупи. Тебе еще повезло: худо-бедно, но эти листы сохранились, а ведь могли бы вообще расползтись в воде, превратившись в кашу. Но почему любая работа с вещами из далекого прошлого должна обязательно быть трудоемкой и сложной? Почему эти вещи не возникают из прошлого чистыми, свежими, целыми и невредимыми? Почему все бумаги должны быть обязательно хрупкими и испорченными, все вазы — разбитыми, все скелеты — неполными, все браслеты и кольца — ржавыми, все статуи — варварски искалеченными?! Почему от поэзии Сапфо сохранилось лишь несколько кратких фрагментов — почему не всё?!

Шейн сидела и грызла ногти. Она понимала, что ее раздражение — это просто нервозность: волнение и предвкушение — что там, на этих листах, какую тайну они откроют? — и страх, что она все испортит, и тайна так и останется нераскрытой. Шейн набросила куртку и вышла на улицу. Она дошла до вокзала и купила в киоске четыре разных шоколадных батончика, причем умяла три штуки еще на обратном пути в гостиницу. Вернувшись в номер, Шейн взяла из бесплатного минибара бутылочку минеральной воды и выпила чуть ли не всю одним жадным глотком. Потом, дрожа от волнения и борясь с тошнотой — ее немного мутило от всех съеденных сладостей, — она выложила на стол свои «хирургические инструменты».

К трем часам ночи исповедь Томаса Пирсона начала потихонечку проявляться «на свету» XXI века. В течение долгих часов Шейн увлажняла свиток, то аккуратно катая его по металлической решетке, установленной над лотком с теплой водой, то убирая на время в пластиковый пакет. Наконец, бумага впитала достаточно влаги и немного «расслабилась», то есть стала уже не такой хрупкой, а желатиновый клей утратил часть своих клеящих свойств. Теперь уже можно было попробовать отделить верхний лист от остальных — при помощи тонкого рогового шпателя.

Покаянная исповедь Томаса Пирсона,

собственноручно записанная им самим

в году 1788 от Рождества Господа нашего Иисуса Христа

Полностью отдавая себе отчет, что у меня мало времени, поскольку моя дорогая супруга только что проводила доктора Кабитта и, заперев за ним дверь, рыдает теперь у себя внизу, я пишу эти строки.

Волокна бумаги были на редкость ломкими; тряпье, из которого делали эту бумагу, было явно не лучшего качества. В смысле, изрядно потрепанное изначально и небрежно измельченное впоследствии. Коричневые чернила читались относительно хорошо — бумага если и выцвела, то не сильно. Но ее белизна достигалась не столько за счет тщательной предварительной стирки тряпичного сырья, сколько благодаря обильной пропитке хлорным отбеливателем, новейшему изобретению — то есть, конечно, новейшему в 1788 году. Понятно, что подобная обработка сильно ослабила текстуру бумаги, так что — хотя Шейн и старалась не делать резких движений — при каждом движении шпателя лист грозил расползтись. Да и сами слова, кажется, распадались буквально на глазах: галловая кислота и сульфат железа, что входили в состав чернил, проели дырки внутри почти всех «е» и «о».

внизу, я пишу эти строки. В свои пятьдесят лет от роду я был

Был — кем? Бумага разорвалась под шпателем, захватив верхнюю часть одного слова на строчке внизу. Шейн отложила шпатель и протерла глаза рукавом. Надо, чтобы бумага еще полежала во влажном месте. А самой Шейн надо хотя бы немного поспать.

Снаружи, на улице, какой-то пьяный мужик выкрикнул древнее слово спорной этимологии, и в ответ раздался женский смех. Наверное, это и вправду забавно, что действие, определявшее происхождение каждого человека, определяется словом, происхождение которого давно утрачено.

Шейн прилегла на краешек кровати, свесив одну ногу вниз. Она закрыла глаза, чтобы они отдохнули. Буквально на пару минут. А потом она снова вернется к работе.

— Я люблю тебя… если ты мне не веришь, то ты поверь, — прошептал ей на ухо мужчина с большими руками. — Чтобы спасти твою душу, я готов погубить свою.

Его слова прозвучали так искренне, в них было столько любви и участия… и Шейн прижалась щекой к его плечу и обняла его крепко-крепко. Теперь их ничто не разлучит. Она так решила. Они всегда будут вместе. Всегда.

И конечно, уже через пару минут (или, может, часов?) ее опять полоснули ножом по горлу, а снаружи кричали чайки.

Чуть позже в то утро, когда солнце уже поднялось высоко над Церковной улицей, так что все сто девяносто девять ступеней, вырубленных в камне на Восточном Утесе, заискрились в его лучах, Шейн подошла к подножию лестницы и остановилась на пару минут, собираясь с духом перед подъемом. С утра было прохладно. Морской воздух, насыщенный солью, бодрил, но в то же время и вызывал легкое головокружение, и Шейн никак не могла решить, что ей делать: еще постоять у подножия лестницы и подышать полной грудью или уже прекратить страдать этим самым на букву «х» и начать подниматься. Она бы, наверное, еще долго не вышла из этого сонного ступора, но тут откуда-то сзади раздался истошный вопль:

— Дичь, Адриан! Взять!

Это был голос Магнуса, такой… насмешливо приказной… но самого Магнуса Шейн не увидела. Она увидела только огромного зверя, заходящегося хриплым лаем, который вдруг возник перед ней и встал, скаля зубы, готовый в любой момент сбить ее с ног.

— Эй! — закричала она, отчасти — от страха, отчасти — от облегчения, потому что, конечно же, она узнала это взлохмаченное чудовище. Адриан, ужасно довольный собой, присел на задние лапы и задышал, приоткрыв пасть. Он по-прежнему морщил морду и скалил зубы, но это был вполне дружелюбный оскал.

— И не давай ей пощады, малыш, — сказал Мак, подбегая к ним. Он опять был в костюме для бега, то есть в одних в шортах и свободной футболке, на которой виднелись влажные подтеки пота. Надо сказать, что такой наряд очень выгодно подчеркивал его атлетическое сложение. Он был выше ростом и гораздо красивее, чем Шейн запомнила с первого раза. Его голые ноги сверкали на солнце.

— Вы меня напугали, — с упреком проговорила Шейн, когда он подбежал к ней и остановился. Вернее, не остановился, а продолжал бежать — только на месте.

— Прошу прощения. Идиотское чувство юмора. Это все папенька виноват.

Шейн смерила его презрительным взглядом. Она еще не оправилась от первоначального потрясения. Он был весь красный, и он, конечно же, не мог не заметить, как она на него смотрит, но все равно продолжал бег на месте. Как будто просто не мог остановиться. Ни на секунду. Шейн где-то читала, что любительский спорт — это тоже наркотик. А люди, повернутые на физических упражнениях для укрепления здоровья, — те же наркоманы, только от физкультуры.

— Да не мельтешите вы, ради всего святого. Постойте спокойно.

— Сегодня такой замечательный день! — объявил он, широко раскинув руки навстречу солнцу. Он как будто не слышал, что сказала ему Шейн. — А что бы нам не пробежаться вверх по ступенькам?!

— Да, пожалуйста, кто вам мешает?

— Нет, я хотел сказать вместе. — Он запрыгнул на первую ступеньку. Адриан радостно тявкнул и побежал вверх по лестнице — сплошное мохнатое счастье на четырех лапах. Он поднялся ступеней на десять и снова вернулся к Шейн.

— Давайте-ка, покажите, в какой вы физической форме!

Шейн даже как-то опешила от такого хамства. Она так сильно смутилась, что ее стало плохо. То есть по-настоящему плохо. Но если Мак и заметил ее состояние, то это лишь подстегнуло его на дальнейший натиск.

— Ну, давайте… такая стройная молодая женщина, — он выразительно посмотрел на нее, — вполне в состоянии пробежать сотню-другую ступенек.

— Пожалуйста, Мак… — Его неприкрытая лесть была еще более жестокой, чем откровенное оскорбление. — Не надо.

— Главное, задать себе правильный темп, — продолжал он, пропустив ее реплику мимо ушей. Его лицо стало совсем уже красным, просто багровым. Наверное, ему было стыдно, но он зашел уже слишком далеко, чтобы теперь пойти на попятный. — И следить за дыханием. Вдох… через каждые три ступеньки… всего шестьдесят шесть вдохов…

— Мак, — сказала она, — у меня ампутирована нога.

Он еще пару секунд потоптался на месте и вдруг резко замер.

— Господи, — прошептал он, уронив руки. — Прошу прощения.

За это время Адриан успел еще разок сбегать наверх и обратно. Пес так и лучился простым песьим счастьем. Кажется, он был совсем не в обиде на Мака и Шейн, что они его дразнят: мол, побежали наверх, но никто не бежит. Он вертел головой, переводя вопросительный взгляд с лица Шейн на лицо хозяина и обратно, как бы спрашивая у них: И чего теперь?

Мак вытер лицо своей огромной ладонью, а потом — еще раз. Нижним краем футболки. Словно нашкодивший маленький мальчик, который нашел предлог, чтобы спрятать лицо от рассерженной мамы. Красивый и статный молодой человек, обнаживший живот с мускулатурой, как у греческой статуи.

Ну, ты и скотина, подумала Шейн. Хочу, хочу, хочу.

— Какая нога? — спросил Мак, оправившись от потрясения. — Правая или левая?

Шейн приподняла левую ногу и покачала ею в воздухе. Правда, недолго. Потому что боялась не удержать равновесия.

— А так вообще не скажешь. У вас, наверное, очень хороший протез, — теперь он принял манеру и тон в лучших традициях практикующего врача.

— Нет, совсем не хороший, — отозвалась она с раздражением. — Российского производства. Почти весь деревянный. Весит целую тонну.

— А вы не думали заменить его на другой, из пластика? Они действительно очень легкие и удобные, и за последние годы…

— Магнус, — перебила она, разрываясь между смущенным смехом и горькой яростью, — это не ваше дело.

К ее несказанному облегчению, он не стал развивать эту тему и оставил при себе свои, без сомнения, обширные, даже энциклопедические познания в области искусственных конечностей — если «энциклопедический» подходящее слово для поверхностно-профессионального ознакомления с рекламными брошюрками, которые компании по производству протезов рассылают врачам.

— Прошу прощения. — Он произнес это искренне. Похоже, ему действительно было стыдно. Адриан, которому уже надоело носиться вверх-вниз по ступенькам, нетерпеливо просунулся между ними, умоляюще сморщив свой черный пушистый лобик. Мол, побежали уже наверх — ну, чего вы застряли? Шейн погладила его по мягкой шерстке. Это было приятное ощущение. Она опустилась на колени и принялась чесать ему шею, запустив пальцы в густую шерсть.

Мак тоже встал на колени. Поскольку Шейн гладила Адриана по голове и по шее, сам он занялся его боками. Он очень надеялся, что она на него не злится. То есть не сильно злится. В общем, что она сейчас не поднимется и не уйдет.

— А где вы потеряли ногу? — тихо спросил он уже не как врач, который расспрашивает пациента, а как самый обыкновенный среднестатистический гражданин, которому и самому неудобно за свое праздное любопытство, но очень хочется вызнать побольше кровавых подробностей.

Шейн тяжко вздохнула. Она уже не сердилась на Магнуса, но ее просто убило слово «потеряли»: такое нелепое и неуместное в данном контексте, такое стеснительное и робкое и в то же время — такое поверхностное. Как будто Шейн по рассеянности оставила ногу в автобусе, и она так и лежит, одинокая и невостребованная, где-нибудь в бюро находок. Как будто когда-нибудь в будущем она «потеряет» и жизнь, словно какой-нибудь зонтик — когда боль у нее внутри приготовится нанести свой последний, смертельный удар.

— В Боснии, — сказала она.

Это произвело на него впечатление.

— На войне? — спросил он с уважением. Шейн поняла, что ему представляется этакая экзотически-героическая картина с ее участием: например, как она помогает выносить раненых детишек из-под горящих обломков, и тут ее настигает вражеская пуля.

— Да, во время войны. Только война тут совсем ни при чем, — сказала она. — Я поехала в Боснию вместе со своим бойфрендом. Он был журналистом. Мы выходили из бара в Горажде, и меня сбила машина. Прямо на тротуаре. За рулем сидел пьяный подросток. — Она раздраженно поморщилась, поймав недоверчивый взгляд Магнуса. — Пьяные подростки — они есть везде. Даже в Боснии. Даже во время войны.

— А ваш друг?

— Что мой друг?

— Его тоже… ранило?

— Он погиб…

— Простите…

— …через месяц. От снайперской пули. Но к тому времени мы расстались. То есть он меня бросил. Сказал, что он просто не представляет, как он будет жить с инвалидом. Почему-то он вбил себе в голову, что ему придется возиться со мной всю жизнь.

Мак поморщился, как будто низкий поступок какого-то там мужика, которого он даже не знал, замарал и его тоже.

— Но вы неплохо справляетесь и сама.

— Спасибо.

— Нет, правда. Если бы вы не сказали, я бы в жизни не догадался.

— А я бы и не сказала, если бы кто-то не стал подбивать меня на пробежку вверх по лестнице.

— Мне ужасно неловко. Вы уж простите меня, дурака.

Шейн погладила Адриана по голове. Она вовсе не собиралась облегчать Магнусу жизнь и вот так вот с ходу его прощать. Пускай попотеет, решила она. Разумеется, в метафорическом смысле. Потому что в буквальном смысле он и так уже был весь мокрый.

— Кстати, о покаянии и раскаянии… — сказала она. — Это ваше письмо в бутылке… покаянная исповедь…

— Да? — Он ужасно обрадовался этой возможности перевести разговор на другую тему.

— Оказалось, что все не так просто. В смысле, работы с бумагами. Вам нужно решить, что для вас более важно, Мак: узнать, что там написано, или сохранить свиток в его изначальном виде. Если у меня получится разделить эти листы, это будет большая удача. Но потом их уже не свернешь в аккуратный свиток и не засунешь обратно в бутылку.

— И что вы предлагаете?

— Я ничего не предлагаю, — сказала Шейн, хотя она, безусловно, пыталась его подтолкнуть к нужному ей решению. Но так… очень тонко и деликатно. — Это ваша фамильная ценность, Мак. Я могу вернуть свиток на место, заклеить бутылку и отдать ее вам уже завтра.

Она отвлеклась, чтобы помахать рукой Майклу, который подошел к лестнице и начал подниматься, старательно глядя под ноги, чтобы никто, не дай Бог, не подумал, что он собирается помешать Шейн и ее знакомому. Когда Шейн помахала ему, он кивнул ей в ответ и украдкой покосился на Мака, при этом он чуть не споткнулся. Такой неуклюжий, нескладный и милый Майкл. Шейн поняла, что в его близоруких глазах они с Маком смотрелись как некая романтическая загадка, своего рода археологическая находка, на которую можно наткнуться по чистой случайности, но тогда уже выкопать из земли и передать в лабораторию на экспертизу. Мягкий, застенчивый человечек… Шейн всегда презирала таких мужчин…

— Даже не знаю, — ответил Мак. — В ней есть что-то волшебное, в этой бутылке… когда она такая, как есть…

— Хотя, погодите… кое-что тут можно сделать, — сказала Шейн, решив, что он уже достаточно подготовлен. — Я могу сделать вам новый свиток из папье-маше и наклеить на внешнюю сторону факсимиле верхней страницы. Я знаю, как делать копии с древних оригиналов, чтобы они смотрелись такими же старыми и достоверными. Подлинные листы можно будет растянуть на досках и обработать для лучшей сохранности, может быть, даже отдать в музей, где им обеспечат необходимые условия для хранения, а у вас будет копия, неотличимая от оригинала.

Он рассмеялся:

— Очередная историческая фальсификация?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Вы хотите узнать, что написано в исповеди, или нет?

Он думал не более трех секунд.

— Да, хочу.

В тот день Шейн и ее коллеги прощались с Кайрой и Тревором, которые отбывали на Ближний Восток. Те самые «очень приятные люди» из Северного Уэльса, что приехали им на замену, уже заняли боевые позиции на их месте — тоже семейная пара, муж и жена, которые прожили вместе «всю жизнь». Они пришли на участок в похожих толстовках и в одинаковых ботинках. За работой они постоянно перешептывались друг с другом и целовали друг друга то в плечо, то в висок. Да, это были действительно очень приятные люди — милые, очаровательные, — но Шейн они раздражали донельзя. Они буквально лучились счастьем, так что даже самый воздух вокруг них, казалось, светился и слепил глаза.

Хочу, хочу, хочу.

После обеда неожиданно набежали тучи, и в половине четвертого хлынул дождь. Нина — начальница — объявила, что на сегодня работы закончены. Тринадцать из четырнадцати археологов в мгновение ока растворились в дожде, сгорбившись под капюшонами нейлоновых курток и легких пластиковых дождевиков — словно толпа монахов, что бегут без оглядки, спасаясь из разрушенного монастыря. Те, кто был помоложе, сразу умчались в город — поскорее окунуться в невообразимые удовольствия современного мира.

Шейн, хотя у нее не было ни плаща, ни зонта, все равно не спешила. Она медленно шла по размытой, предательски скользкой земле, сосредоточенно глядя под ноги. Струйки дождя заливались за шиворот. Мокрые волосы липли к лицу.

Она то и дело поглядывала на каменную лестницу, надеясь вопреки здравому смыслу, что Мак и Адриан поднимутся ей навстречу. Разумеется, их там не было и в помине. Но Шейн все равно предавалась бредовым фантазиям, что вот сейчас Мак нарисуется на горизонте и бросится к ней со всех ног с раскрытым зонтом в руке. Как романтично… и глупо. Знай об этом святая Хильда, она бы лишь безнадежно махнула рукой.

Автостоянка между развалинами аббатства и часовней Святой Марии, которую Шейн всегда проходила не замечая, сегодня ужасно ее раздражала. Зачем здесь — в святом месте — устроили эту уродливую площадку, залитую бетоном?! Когда-то на этом месте были молельни и другие постройки древних христиан — постройки чуть ли не тысячелетней давности. И вот теперь они погребены под толстым слоем бетона в вонючих подтеках бензина. И что теперь нужно сделать, чтобы до них добраться? Бомбу сбросить на эту дурацкую автостоянку?! Устроить массированный артобстрел?

Шейн болезненно поморщилась. При мысли об артобстреле ей вспомнилась Босния: грохот выстрелов, взрывы гранат… они с Патриком лежали в постели, и Шейн прижималась к нему крепко-крепко, чтобы было не так страшно. А ей было страшно. Хотя стреляли достаточно далеко — на расстояние в несколько миль.

— Представь, что это гроза, — посоветовал Патрик. — Просто гроза. Она тебе ничего не сделает.

— Если только молнией не шарахнет, — сказала она.

— Ну, если шарахнет, ты уже ничего не почувствуешь, — сказал он, почти сквозь сон.

Только это неправда. Смерть безболезненной не бывает. Боль есть всегда. Даже нога, которой давно уже нет, все равно продолжает болеть.

Шейн почти час бродила по улицам Уитби в поисках где бы поесть. Она была в том капризном, дерганом настроении, когда то, что тебе предлагают, тебя не устраивает, и ты даже вроде бы знаешь, чего тебе нужно — вот только поблизости ничего этого нет. Шейн с большим удовольствием пообедала бы в турецком или греческом ресторанчике, где всегда подают много разных подливок и соусов, и где большой выбор всяких деликатесов и сладостей, и где официантки с манерами дремучих крестьянок громко переговариваются друг с другом через весь зал. Или, скажем, в китайской закусочной — где горячий суп, фаршированные блинчики и лапша со специями. Да где угодно, только чтобы там не было рыбы с картошкой — традиционного блюда Уитби.

Шейн бродила по улицам, изучая меню ресторанчиков, выставленные в окне. Но всегда попадала на неизменную треску с картошкой с различными «дополнениями» в виде горохового пюре, пряной подливки, вареных яиц в маринаде и соуса карри. Шейн сунулась было в гостиницу «Большая медведица», но там на двери висело объявление: «К сожалению, кухня сегодня закрыта». Ей приглянулось одно бистро, но оно тоже было закрыто — до вечера. В «Тандури», индийском ресторанчике у вокзала, кормили очень неплохо, но Шейн ужинала там вчера. И ей не хотелось долго дожидаться заказа — хотелось просто по-быстрому перекусить.

В конце концов она остановилась на кафе у моста, где взяла блинчики с бананами и мороженым. Как оказалось, мороженое там заворачивали в блинчик, а не клали сверху, так что когда Шейн принесли заказ, блинчики были уже чуть теплыми и расползались под ножом этакой мокрой массой. Шейн ела быстро — пока несчастные блинчики совсем уже не остыли, — и в результате ее замутило.

Будь она средневековой монахиней в аббатстве святой Хильды, размышляла Шейн, она бы обедала хлебом с вином. В компании подруг и сестер. Она бы молча взмахнула рукой, и кто-нибудь — так же молча — передал бы ей хлеба грубого помола или еще что-нибудь незатейливое и не вредное для здоровья. Простую, здоровую пищу. И ей не пришлось бы выслушивать эту кошмарную якобы музыку в «Лучшей тридцатке нашего хит-парада», бьющую по ушам.

Ага, размечталась.

Она расплатилась за блинчики, перешла через мост и вернулась к себе в гостиницу. И в довершение ко всем радостям ее всю дорогу не оставляли фантазии про Магнуса, который бежит к ней сквозь ливень с раскрытым зонтом в руке.

В ту ночь ей приснился обычный кошмар, только на этот раз — с одним изобретательным дополнением, которого не было раньше. До того как проснуться, Шейн успела сообразить, куда укатилась ее отрезанная голова. У нее было всего лишь несколько секунд, чтобы схватить ее и приставить к шее, пока дрожащие нервы и перерезанные артерии не потеряли способность к воссоединению. Ее сознание как бы раздвоилось… нет, вернее, зависло, беспомощное, между ее безголовым телом, которое на ощупь сползло с кровати и повалилось на пол, и головой, откатившейся к двери. Тело корчилось на полу, а из шеи торчали какие-то штуки, похожие на недоваренные макароны, щедро политые кровью. Ее отрезанная голова откатилась к открытой двери и остановилась в каких-нибудь нескольких дюймах от крутой лестницы вниз: глаза беспомощно моргают, язык судорожно облизывает пересохшие губы. Шейн ощутила тупой удар и проснулась… на полу у кровати.

Кажется, я и вправду схожу с ума, подумала она.

Хотя… если исходить из принципа, что во всем есть свои положительные стороны… спала она, в общем, неплохо. И главное — долго. Обычно она просыпалась еще затемно, а сейчас было уже светло. Маслянисто-желтый свет солнца лился в окно. Над крышами через дорогу кружили чайки. Их предрассветные вопли давно затихли, а в столовой внизу, наверное, уже подавали завтрак. И что самое замечательное: вчера вечером Шейн очень даже неплохо продвинулась с исповедью Томаса Пирсона.

Ей удалось полностью отделить верхний лист. Не считая многочисленных дырок от едких чернил в «о» и «е», текст сохранился на удивление хорошо. Шейн работала сосредоточенно, медленно и осторожно, мужественно не обращая внимания на боли в желудке и… в уплотнении на левом бедре. С каждым днем это злосчастное уплотнение становилось все больше и все болезненнее, но Шейн твердо решила, что не даст этой дряни себя запугать. Она дала себе слово — когда ее, наконец, выпустили из больницы в Белграде, — так вот, спускаясь по больничным ступеням, когда каждый неловкий шаг отдавался щекочущей дрожью сквозь простеганную прокладку протеза, она дала себе слово, что никогда больше не ляжет в больницу. Никогда в жизни. И она сдержит слово. Если ей суждено умереть в скором времени, она хотя бы умрет, занимаясь делом. И умирая, она будет знать, что она хорошо потрудилась над этой исповедью.

Вчера вечером, перед тем как лечь спать, Шейн наскоро переписала первую страницу в блокнот. Вот он: лежит на свободной подушке на ее широченной двуспальной кровати. Жалко, что под рукой не нашлось ничего поприличнее: пришлось записывать исповедь в дешевый блокнотик с фотографией актрисы-принцессы из «Звездных войн» на обложке. Но другой писчей бумаги в номере не оказалось, а Шейн не могла дожидаться утра — ей не терпелось скорее поделиться с Маком секретами Томаса Пирсона. Ему это понравится. Шейн уже поняла, что он был из тех молодых людей, которых увлекают кровавые тайны, связанные с душегубством и смертоубийством.

Она подняла с пола юбку, в которой проходила вчера весь день, и рассмотрела ее на свету. Юбка вполне созрела для прачечной самообслуживания. Даже, наверное, чуть перезрела. Сегодня надо надеть что-нибудь новенькое и свежее. Чтобы отметить первую страницу.

Всю дорогу от гостиницы до аббатства Шейн только и думала, как она будет рассказывать Маку о своем открытии. Дешевый блокнот с принцессой из «Звездных войн» буквально жег ей карман, и она постоянно прислушивалась — не раздастся ли вдруг голос Мака или тяжелое дыхание Адриана. Но она так и не встретила Магнуса до работы.

В обеденный перерыв она сходила в буфет на входе и выглянула наружу — в мир за пределами монастырских стен. Ничего. Она даже подумала, а не заявиться ли к Маку домой, но тут же оставила эту мысль. Почему-то ей показалось, что это будет неправильно.

И потом, он же может меня убить, промелькнуло у нее в голове — и она удивленно застыла на месте, ошеломленная собственной мыслью. Господи, что за бред?! Но все равно… она лучше дождется, пока он сам ее не найдет.

Она вернулась на участок раскопок. День выдался погожим и ясным, так что туристов в аббатстве было немало — и не только туристов. В хорошую погоду, когда было солнышко, дети сотрудников из «Английского наследства» часто гуляли на монастырском дворе. Бобби и Джемайма, сын и дочурка одной из продавщиц в киоске, носились среди развалин, заливаясь смехом. Бобби было семь лет, а Джемайме — шесть, и их нисколечко не волновало, что их резвые ножки топчут древние плиты каменного пола на месте бывшего нефа главной церкви аббатства. Беззаботные, славные, маленькие человечки — они были еще так малы, что могли целоваться друг с другом, не задумываясь о последствиях. Они даже не знали о том, что бывают последствия.

— Бобби, Джемайма, привет! — крикнула им Шейн и помахала рукой.

Детишки игрались возле исчезнувшей ризницы: то ложились на камни, то вдруг вскакивали по очереди и начинали неуклюже кружиться на месте.

— А что вы делаете? — спросила Шейн.

Джемайма стояла, покачиваясь — после очередного вращения на месте у нее закружилась головка. Бобби лежал в углублении в плоском прямоугольном камне и смотрел в небо.

— Мы стараемся тетю увидеть… ну, которая прыгает, — объяснил он.

— Какую тетю, которая прыгает?

— Ну, которая призрак. Она прыгает сверху. — Бобби показал пальцем, откуда именно сверху. С одной из подпорок, что когда-то держали крышу аббатства. — Надо покружиться на месте три раза, потом лечь в могилу, и ее будет видно. Ну, тетеньку.

— А вы ее видели? — спросила Шейн.

— Нет, — сказала Джемайма. — Наверное, мы плохо кружимся.

И они убежали прочь, заливаясь смехом.

Шейн взглянула на углубление в каменной плите. Интересно, а что это было — до того, как превратиться в игрушечный саркофаг для суеверных детишек? Она взглянула на крышу аббатства — вернее, туда, где когда-то была крыша, — и представила себе женщину, что идет по верхнему карнизу: совсем еще юная девушка в летящих белых одеждах. Ее босые ступни твердо ступают по узкой каменной бровке. Ее шаг уверен, как у любого лунатика.

— А-ААФ!

Шейн аж подпрыгнула от неожиданности. При этом она потеряла равновесие, и чтоб не упасть, ей пришлось станцевать такой быстрый судорожный танец на месте — к вящей радости Адриана.

— Нет, правда, Адриан, — отругала она собаку. — Кто тебя этому научил?

— Мой папа, наверное, — сказал Мак, подходя к ним. Сегодня он был в черных джинсах и серой рубашке «Nike» с закатанными до локтей рукавами. Выглядел он потрясающе.

— Ну да. Валите всю вину на мертвых, — сказала Шейн.

— Но это же правда, — ответил Мак. — Я ему только приемный хозяин. Приютил сироту, а тот оказался малолетним преступником. Да, Адриан? — Он энергично похлопал пса по спине, вроде как в шутку отшлепал.

— Вам вовсе не нужно платить фунт и семьдесят, чтобы со мной повидаться, — сказала Шейн. — Я бы вышла сама.

Он рассмеялся.

— Да ладно, не разорюсь. Просто мне не терпелось узнать, что там в той исповеди.

— Страница в день — это максимум, что я могу, — сразу предупредила Шейн.

— Ну, давайте хотя бы пока то, что есть.

Шейн достала блокнот, перевернула страницу-обложку с принцессой… как там ее… ну, не важно… и начала читать вслух:

Покаянная исповедь Томаса Пирсона,

собственноручно записанная им самим

в году 1788 от Рождества Господа нашего Иисуса Христа

Полностью отдавая себе отчет, что у меня мало времени, поскольку моя дорогая супруга только что проводила доктора Кабитта и, заперев за ним дверь, рыдает теперь у себя внизу, я пишу эти строки. В свои пятьдесят лет от роду я был сперва китобоем, а потом занялся торговлей; как мог, я заботился о своих домашних и неустанно благодарил Бога за то семейное счастье, что Он мне послал в безграничной своей доброте. Я человек мягкий и безобидный. Я никогда никого не обидел ни словом, ни делом и не желал ближним зла. Всякий, кто меня знает, может сие подтвердить.

И все же теперь, когда мои дни сочтены и я готовлюсь предстать пред Создателем, есть одно тяжкое воспоминание; одна мерзкая, страшная сцена, что лежит тяжким грузом у меня на сердце. Я вижу все, как наяву. Мои руки, хотя теперь и холодные от лихорадки, как будто нагрелись, вобрав тепло ее шеи — моей возлюбленной Мэри. Какая она была тонкая, хрупкая… эта шейка. В моих огромных руках она была словно кольцо якорного каната.

Сперва я хотел просто ее задушить — чтобы на шее остались отметины от моих рук. Чтобы остались отметины, которые точно ни с чем не спутаешь. Она, бедняжка, лишилась всего, и мне была ненавистна сама мысль о том, чтобы отбирать у нее последнее. Я хотел лишь уберечь ее от негодующего возмущения праведных горожан и обеспечить ей вечный покой в освященной земле. Так что я хотел просто ее задушить — и всё. Но

Шейн умолкла и подняла глаза.

— Но? — нетерпеливо переспросил Мак.

— Пока это всё. Страница с хвостиком.

Мак слегка запрокинул голову и прищурился, крепко задумавшись.

— Может, он думал, что она — вампир, — предположил он. — И задушил ее спящую. Пока она не проснулась и не отрастила клыки.

— Вряд ли, — вздохнула Шейн.

— Ну, Уитби же город Дракулы, правильно?

— Но не в 1788-м. — Шейн едва удержалась, чтоб не добавить какое-нибудь язвительное замечание насчет дремучего невежества некоторых отдельно взятых личностей.

— Я знаю, когда был написан роман, — пробурчал Мак. — Но, может, Брем Стокер… как бы это сказать?.. почерпнул вдохновение в том, как все тут в Уитби были одержимы историями про вампиров?

— Я думаю, нет. Я думаю, жители Уитби больше всего волновались о том, что их рыбаки тонут в Северном море, а не о каких-то там кровопийцах из Трансильвании, которые бегают по окрестностям в черных плащах.

— Но это ведь был суеверный народ — эти йоркширцы конца XVIII века?

— Хотите — верьте, хотите — нет, но меня тогда в Уитби не было. Но я на сто процентов уверена, что если наш Томас Пирсон задушил эту Мэри, то он задушил ее вовсе не из-за романа, который тогда еще не был написан. Даже автор еще не родился.

Кажется, Мак что-то вспомнил. Его взгляд стал каким-то далеким, застывшим.

— Отец как-то привел меня на церковное кладбище у часовни Святой Марии и показал мне могилу Дракулы. Мне тогда было лет шесть.

— Добрый папа. Вам было страшно?

— Ужасно страшно. Мне потом еще долго снились кошмары. Но мне это нравилось. Страх — он всегда возбуждает. Я даже не знаю, есть ли в жизни еще что-нибудь, что возбуждает сильнее. А вы как считаете?

Шейн опустила глаза, чтобы скрыть смущение.

— Я не знаю.

— Хотя, наверное, есть одна вещь. — Мак выразительно посмотрел на Шейн, и его глаза заискрились смехом. Кажется, он нашел себе новое развлечение: смущать Шейн.

Она покраснела и отвела глаза.

— Знаете что? А покажите мне эту могилу.

Когда-то церковное кладбище на Восточном Утесе было местом последнего успокоения для нескольких сотен людей — их последним земным приютом, — но для Адриана эти заросшие сочной травой просторы были вполне осязаемым воплощением собачьего Рая. Он как заведенный носился в высокой траве и перепрыгивал через надгробные плиты, как будто их тут положили специально для него, как у те красивые черные пластиковые коробки на пляже с надписью СПАСИБО, ЧТО ВЫ УБРАЛИ ЗА ВАШЕЙ СОБАКОЙ, — чтобы ему было, где побеситься. Да, тут есть чем заняться, на этой огромной игровой площадке, так что Адриан вовсе не возражал, если его хозяин и новая хозяйка займутся своими делами, пока он тут все обследует.

— Даже не знаю, найду я ее или нет. Столько лет прошло… — сказал Мак.

— А вы попытайтесь представить, что вам снова шесть лет, — предложила Шейн. — Образно выражаясь, попробуйте влезть в ботиночки шестилетнего мальчика.

Он рассмеялся и приподнял одну ногу в ботинке 12-го размера:

— Хорошая шутка.

И тут они оба вспомнили то мгновение, когда Шейн точно так же приподняла ногу с протезом на лестнице в сто девяносто девять ступеней. Мгновение, когда Мак замер на месте, и Шейн поняла, что вот он смотрит сейчас на нее и представляет ее обнаженной — и что бы он чувствовал, если б они оказались в постели.

Он протянул руку и положил ладонь ей на плечо.

— Послушайте. Все хорошо.

Шейн отвернулась, мягко сбросила его руку и прошла чуть вперед.

— Знаете, тут очень много пустых могил, — проговорила она бодрым и жизнерадостным тоном гида, который проводит экскурсию. — Моряки погибали в море, а их семьи устраивали им похороны, ставили надгробные камни…

— Очередная историческая фальсификация…

— Вовсе нет. Это все настоящее. Просто это другая история — история горя и скорби по тем, кого любишь.

Он с сомнением хмыкнул.

— Понимаете, Шейн, я не из тех, кто скорбит и горюет. Мой девиз: похорони мертвецов и живи дальше. Жизнь продолжается.

Шейн вздрогнула и отвела глаза. Кажется, это был первый раз, когда он назвал ее по имени. И он так произнес ее имя… с таким придыханием… «Шейн». Почти как вздох наслаждения.

Они еще минут пять побродили по старому кладбищу, но так и не нашли ту могилу со стертым надгробием, про которую отец Мака сказал ему маленькому, что это могила Дракулы. Зато они обнаружили две смежные могилы, о которых Шейн где-то читала: плоская овальная плита, утопленная в землю, и тут же рядом — крошечный вертикальный камень. Артефакты из детского сказочного фольклора. Вроде как здесь похоронены Мальчик-с-Пальчик и Шалтай-Болтай — как уже не одно поколение родителей уверяет своих детишек.

— А папа мне этого не говорил, — сказал Мак.

— Ну, вот. Опять вы его обвиняете во всех смертных грехах.

Они пошли за Адрианом, который носился среди могил лохматым веселым вихрем. По пути Шейн разглядывала древние надгробия и читала имена усопших. То есть если их можно было прочесть с дорожки. Под морским ветром, во влажном просоленном воздухе, за столько веков надписи на надгробных камнях поистерлись — а у Шейн сейчас не было настроения изучать их вблизи. Тем более что ей вдруг так захотелось есть… Ее рассеянный взгляд скользнул по одной из могил… она уже прошла дальше, но вдруг резко остановилась, обернулась и еще раз прочла, что написано на надгробии.

— Это он! — воскликнула она. — Мак! Это он!

Он подошел к ней — вернее, они подошли вместе, Мак и Адриан. Шейн показала, куда смотреть: вот на тот покосившийся камень. Надпись читалась вполне разборчиво: ТОМАС ПИРСОН, КИТОБОЙ И КУПЕЦ. Супруг Катерины, отец Анны и (неразборчиво) — как было написано ниже. Пирсон умер, как и предвидел в своей покаянной исповеди, в 1788-м, но на надгробии не было никаких указаний на то, что он совершил что-то такое, в чем потом надо каяться. Типа «Помилуй, Господи, его грешную душу» или что-нибудь в этом роде.

Эта находка как будто встряхнула Мака. Он принялся осматривать остальные могилы поблизости, пристально вчитываясь в слова на надгробных камнях. Как будто только теперь до него наконец дошло, что его «сокровище, спрятанное в бутылке», это не просто причудливый сувенир из далекого прошлого — что оно тесно связано с настоящим. Даже теперь, по прошествии стольких лет.

— Интересно, а его жертва… она тоже, наверное, где-то здесь? — бормотал он, переходя от могилы к могиле. — Мэри… Мэри… вот будь у нее не такое распространенное имя… — Он склонился над очередной эпитафией и стал зачитывать вслух те фразы, которые показались ему наиболее интересными. — «…Тридцати четырех лет от роду»… причина смерти не указана… Жаль…

Шейн возмутило подобное отношение.

— Видите ли, доктор Магнус, тут все-таки кладбище, а не больничный морг. Эти камни — поминовение усопших. Их поставили не для того, чтобы вы удовлетворили свое любопытство.

— Что значит — мое любопытство? — обиделся он. — Если брать нас двоих… кто из нас раскопал древнее кладбище и теперь роется в костях усопших?

Шейн развернулась и решительным шагом направилась прочь. Похоже, это уже безнадежно. Стоит им сойтись вместе, и они сразу же начинают спорить друг с другом. Безотчетно. Почти инстинктивно. В последний раз, когда она вот так же спорила с человеком, все закончилось очень плачевно — она объявила ему о своей вечной любви и поехала вместе с ним в зону военных действий… и сама подставилась под удар автомобиля… чтобы уберечь любимого… идиотка. В общем, это и вправду уже безнадежно. От судьбы не уйдешь.

— Да ладно вам, не обижайтесь, — сказал Мак, догоняя ее. — Можно мне пригласить вас на обед?

Она хотела ответить решительным «нет», но тут к ней подбежал Адриан и принялся тереться пушистой мордочкой о ее юбку прямо на ходу, умильно глядя на нее снизу вверх и прямо-таки напрашиваясь на ласку — ну, чтобы его погладили. Хоть разок. Шейн опустила руку и потрепала пса по голове. Она почувствовала ладонью, как он весь подался ей навстречу. У нее в животе заурчало.

— Можно пойти выпить чаю в Миссии, — сказала она. — Туда пускают с собаками.

— В какой миссии?

— В Морской Миссии Уитби. Вообще-то это христианская организация. Но там у них есть кофейня.

— Какую-то вы ерунду говорите… я отведу Адриана домой и приглашу вас в нормальный ресторан.

Шейн твердо решила не спорить с этим человеком.

— Ладно. Тогда давайте в индийский…

Но он тут же нахмурился.

— Дайте подумать…

— А чем плох индийский?

— Ну, я подумал… найти что-то более… э… экзотическое.

Они уже подошли к лестнице в сто девяносто девять ступеней. Перед тем как начать спускаться, Шейн поглубже вдохнула, замерев на секунду на верхней ступеньке.

— С исторической точки зрения… — сказала она и запнулась. Она очень старалась себя убедить, что она с ним не спорит, а просто высказывает интересное наблюдение. — С исторической точки зрения, что может быть экзотичнее, чем заведение с индийской кухней в Нортумбрийском рыбацком городе.

— Ну, я хотел сказать… Индийский ресторан в маленьком городке… это так… провинциально.

— Боже правый, но ведь это и есть провинция! — Шейн опять начала раздражаться. — Это не Лондон!

— Ух ты. — Мак покачал головой. — Это сильно. Знаете, вы единственный человек из всех моих знакомых, кто говорит «Боже правый», даже когда у него такой вид, как будто он еле сдерживается, чтобы не врезать мне в челюсть.

— Да, вот такая я милая и дружелюбная. Сама иной раз поражаюсь.

— Вы очень милая, да. И кстати, сегодня вы выглядите потрясающе. И эта юбка вам очень идет.

Шейн залилась краской. И не только из-за неожиданного комплимента. Она вдруг поняла, что да — сегодня она и вправду готовилась к выходу очень тщательно: долго думала, что надеть… не просто напялить первое попавшееся, а так, чтобы юбка, колготы и ботинки сочетались друг с другом. И еще, в первый раз в этом году, она надела легкую блузку с глубоким вырезом, открывавшим ключицы.

— Ой… вы знаете… — сказала она, когда они уже почти спустились на Церковную улицу. — Я только сейчас сообразила: я не могу пойти в ресторан. Мне через пять минут надо быть на работе.

В его взгляде читалось искреннее разочарование.

— Тогда давайте поужинаем. Сегодня вечером.

Шейн лихорадочно соображала. В горле встал ком. Ей вдруг стало трудно дышать — как будто кто-то ее душил, сжимая руки на горле.

— Вечером я собиралась заняться исповедью, — выдохнула она. — Разобрать следующую страницу.

Они застыли на месте, молча глядя друг другу в глаза. А потом он улыбнулся и опустил глаза, как бы признавая свое поражение.

— Ну, ладно. Тогда как-нибудь в другой раз, — сказал он и пошел вперед, сделав знак Адриану, чтобы тот не отставал. Пес оглянулся на Шейн и поспешил следом за своим приемным хозяином — в толпу туристов, местных нортумбрийцев и значительно менее симпатичных собак.

В ту ночь в ее сне не было никакого ножа. Мужчина, который всегда приходил к ней во сне, держал Шейн в объятиях, одной рукой поддерживая ее спину, а другой — гладя по волосам. Вроде бы ничего страшного в этом не было — но ей все равно было жутко и неприятно. Ее волосы, судя по ощущениям, были влажными и какими-то скользкими, словно их густо полили шампунем. Только это был никакой не шампунь… это была кровь. Ее собственная кровь. На самом деле она была вся в крови. С головы до ног. И он тоже.

— Я отнесу тебя на руках. Вверх по лестнице в сто девяносто девять ступней, — напевал он ей хриплым надломленным голосом. Его глаза сияли любовью и неизбывной печалью, а на бровях и ресницах искрились крошечные капельки крови. Он был вылитый Магнус, хотя Шейн твердо знала, что это не Магнус. — Я отнесу тебя на руках. Вверх по лестнице в сто девяносто девять ступней, — повторял он вновь и вновь.

Она хотела заговорить, хотела сказать ему, что она понимает, почему он сделал с ней то, что сделал, но вместо слов у нее из горла вырвались только сдавленные хрипы и кровавые пузыри, а язык как будто прилип к нёбу.

На этот раз Шейн проснулась не потому, что ее жуткий сон достиг обычной смертоубийственной кульминации. Ничего этого не было. Просто ей страшно хотелось пить. И еще — в туалет. Вечером, перед сном, она выпила полбутылки вина, чтобы приглушить боль «в самой глуби ее внутренностей», и, похоже, она добилась, чего хотела: у нее так раскалывалась голова, что она позабыла и про боль в животе — и даже про боль в бедре.

Волосы были какими-то липкими, склизкими и пахли вином. Шейн пошла в ванную. Лезть под душ не хотелось, и она решила промыть волосы над раковиной. Она даже слегка удивилась, что вода не сделалась красной, когда она намочила голову. Кровь стучала в висках: бум-бум-бум. Похоже, вчера она все-таки перебрала со спиртным. Она вдруг с ужасом поняла, что не помнит, как она вчера ложилась спать и чем завершилась работа над второй страницей исповеди. Она наскоро вытерла волосы полотенцем и бросилась в комнату.

Вторая страница так и лежала на столе, в тонкой папке из прозрачного пластика. Шейн внимательно осмотрела сморщенный лист. Вроде бы все в порядке. То есть, конечно, страничка была подпорчена — но явно не по ее вине.

Шейн открыла блокнот с принцессой из «Звездных войн» и убедилась, что текст переписан. Хотя она совершенно не помнила, как она это писала. И что самое удивительное: почерк был даже более разборчивым и аккуратным, чем когда она пишет в трезвом виде.

Шейн вернулась обратно в ванную и включила фен, чтобы нормально высушить и уложить волосы.

В обеденный перерыв они с Маком засели в том самом кафе у моста на Западном берегу, где Шейн едва не стошнило от блинчиков, и там она прочитала ему очередной кусок покаянной исповеди Томаса Пирсона. Мак слушал очень внимательно. Он сидел, наклонившись к ней очень близко, так что его щека едва не касалась ее плеча, но опять же в кафе было шумно — телевизор над стойкой работал на полной громкости. Передавали какую-то американскую мыльную оперу, и все посетители и официантки с интересом следили за развитием событий.

— «Так что я хотел просто ее задушить — и всё», — читала Шейн под аккомпанемент голосов третьесортных актеров, изливающих друг на друга избыток неубедительной желчи.

Но, спаси меня, Господи, мои руки ослабли, и им уже не хватало сил, чтобы оставить отметины на ее коже — по крайней мере такие отметины, что не исчезнут, как только я разожму хватку. Те самые руки, что пробивали гарпуном китовую шкуру, что поднимали тюки и бочки весом больше взрослого мужчины… те самые руки, что даже в последние годы немощи и слабосилия разрубали полено одним ударом топора… эти руки теперь не могли оставить ни одного синяка на ее бледной и нежной шейке. Ни одного синяка, который ее спасет. Мне мнилось, я слышу ее тихий голос, обреченный теперь до скончания времен звучать скорбным эхом на бесплодных просторах Ада, голос милейшего существа, которому теперь суждены только вечные муки, — и он звал меня, этот голос, он рыдал и просил меня: сделай хоть что-нибудь, сделай, пока не поздно. Пока не пробил страшный час, и ее не нашли, обнаженную и готовую для Проклятия. Никто не мог ей помочь — только я. Только я стоял между ее беззащитной душой и жесточайшим из Жребиев, что выпадает на душу людскую. Только я мог ее уберечь и спасти. Я замешкался только затем, чтобы накрыть ее одеялом, и сразу, не медля, пошел за ножом

Шейн отложила блокнот, взяла свою чашку и отпила кофе.

— Ага, — понимающе усмехнулся Мак. — Coitus interruptus…[3]

Шейн отпила еще кофе, не на шутку встревоженная своей полной и безоговорочной неспособностью достойно ответить на это весьма «проницательное» — или, наверное, будет вернее сказать, оскорбительное — замечание. С одной стороны, она не какая-то там жеманница и ханжа (да и потом, он же врач), чтобы напрягаться на подобные замечания, но с другой стороны, ее возмущал такой грубый и откровенный цинизм на грани приличий. Пока Шейн лихорадочно соображала, что сказать, она упустила момент и решила вообще промолчать. В общем, похоже, история с Патриком повторяется. С ним она тоже теряла способность открыто высказывать свое мнение насчет его жизненных и моральных ценностей.

— Знаете, что мы сделаем? — сказал Мак, вонзая вилку в кусок шоколадного торта. — Мы продадим эту историю в прессу.

Мы? — подумала Шейн про себя, но не стала заострять на этом внимание.

— В какую прессу? — спросила она не без ехидства. — В «Вечерний Уитби»?

Еще пару минут назад он смеялся, просматривая свежий номер местной газеты, которую тут в кафе раздавали бесплатно всем желающим: издевался на свой столичный лондонский манер над названиями типа «поселок Поджарка» и выдумывал дурацкие истории для раздела «Новости нашего городка», вроде эпидемии пситтакоза среди домашних голубей. «В настоящее время старший инспектор Бобрик проверяет очередную версию, согласно которой в распространении смертоносных бактерий виноват мистер Вредос, председатель городского клуба «Заоблачная голубятня». Мистер Вредос якобы приобрел вышеозначенные бактерии у одного беспринципного ветеринара, лелея коварные планы применить это бактериологическое оружие в беспощадной войне с конкурентами», — бубнил он, сидя с абсолютно непроницаемым, каменным лицом. И Шейн поневоле смеялась.

— Как-то вы немасштабно мыслите, — проговорил он с улыбкой. — Я вот себе представляю большую статью в толстом иллюстрированном журнале — может быть, в «The Sunday Times» или «Telegraph».

Шейн взбесило его снисходительно покровительственное отношение. Тем более что он знала «большой и гадкий мир» прессы не понаслышке — после всего, что она повидала, когда ездила с Патриком по горячим точкам.

— Думаете, их это заинтересует? Да взять хоть наши раскопки в аббатстве… нигде — ни строчки. В наше время, чтобы возбудить интерес газетчиков, надо выкопать как минимум круглый стол короля Артура или найти неизвестную ранее пьесу Шекспира.

— Я думаю, их это заинтересует. Это убийство. А убийство всегда хорошо продается.

Она понимала, что он прав. Но все равно продолжала спорить — как будто что-то ее заставляло. Ее мутило при одной только мысли, что эту прекрасную рукопись XVIII века, над которой она так любовно трудилась уже два дня и будет трудиться еще, растиражируют на страницах какого-нибудь одноразового воскресного приложения — из тех, что обычно выбрасывают в помойку сразу же после прочтения.

— Да, это убийство. Только очень и очень просроченное. — Шейн постаралась скопировать его тон: шутливый и одновременно циничный. — Срок годности у него кончился еще веке так в позапрошлом.

Он рассмеялся и посмотрел ей в глаза, перегнувшись через стол.

— Убийство — это продукт длительного хранения. Оно вообще никогда не портится. — Он вдруг придвинулся еще ближе к Шейн и поцеловал ее в щеку, прямо у краешка рта.

Шейн закрыла глаза. Она растерялась. Она не знала, что делать. Влепить ему пощечину — это будет ужасно глупо и старомодно, тем более что ей было страшно, она боялась этого человека… и еще она боялась упустить свой единственный, может быть, шанс на счастье, пока рак, притаившийся у нее внутри, не решил, что ее время вышло.

— Андриану, наверное, грустно и одиноко, — сказала она. — Вы лучше идите к нему. Спасайте зверюгу.

* * *

В тот день Шейн отпросилась с работы пораньше. Сказала Нине, что она себя плохо чувствует. Кажется, у нее начинается грипп.

— Да, видок у тебя неважный, — сказала Нина. Удручающее замечание — если учесть, что про грипп Шейн соврала. Но ей действительно было плохо. Уплотнение в бедре разболелось так, что Шейн уже не могла работать. Ей было трудно стоять на коленях. Может быть, если она сейчас прекратит напрягать ногу и пойдет ляжет, боль немного утихнет? Ну, вдруг…

— У меня у самой что-то в горле першит, — сказала Нина. — Будем надеяться, что это все-таки не чума.

Шейн еле доковыляла до гостиницы. Болело не только бедро — болел даже низ живота. Как будто уплотнение на бедре — опухоль, это опухоль — испускало тонкие лучи боли, пронзавшие ее изнутри. Злокачественное зернышко смерти, что пускает ростки, как картофелина, завалившаяся в дальний угол буфета — лежит там уже много месяцев и тихо мутирует в темноте. Фиброз. Метастазы. Диссеминация. Слова, значение которых надо знать только врачам.

По дороге в гостиницу Шейн купила бутылку бренди, упаковку сильного болеутоляющего средства и огромную плитку шоколада. Вернувшись в номер, она сразу же выпила две таблетки от боли и уселась за стол — разбираться со следующей страницей тайного завещания Томаса Пирсона. За работой она попивала бренди, потихоньку жевала шоколад и опять же глотала таблетки.

* * *

— Ладно, — сказал Мак на следующий день, весь горя нетерпением. — Давайте дальше. С того места, где остановились вчера.

— Да. — Шейн сделала глубокий вдох, вбирая в легкие просоленный воздух.

Они с Маком договорились встретиться на середине лестницы в сто девяносто девять ступеней — на той самой скамейке на «площадке для отдыха», где они уже как-то сидели вместе. Шейн сама выбрала место для встречи. Ей было гораздо удобнее встретиться здесь, у аббатства, чем где-то в кафе или в ресторане: после обеденного перерыва ей надо будет вернуться на раскопки, так что лучше не уходить далеко — да, у нее не получится пообедать нормально, но ей вполне хватит яблока, которое она «прикарманила» утром на завтраке. Тем более что она все равно вряд ли сможет хоть что-нибудь съесть, кроме яблока: ее жутко мутило с похмелья. И еще Шейн дала себе слово, что она больше в рот не возьмет шоколада — после вчерашнего получасового общения с «белым другом».

Да и погода была замечательная. В такую погоду надо гулять на улице. А «гулять» означает, что Мак скорее всего приведет с собой Адриана. Вчера Шейн ужасно скучала по Адриану. Просто жуть как скучала.

И было еще одно обстоятельство в пользу встречи на улице: вряд ли Мак станет ее целовать в людном общественном месте. Ну, да. Да. Тянем время. Оттягиваем неотвратимый конец.

Шейн открыла блокнот и начала читать:

— «Я замешкался только затем, чтобы накрыть ее одеялом, и сразу, не медля, пошел за ножом». — Адриан встрепенулся и положил лапу ей на колено — на правое колено; то, что из плоти и крови, — ненавязчиво обращая ее внимание на то удручающее обстоятельство, что она почему-то вдруг прекратила чесать его за ухом. — Ой, прости, Адриан. — Она потрепала его по лохматой шее. — Такая вот я нехорошая мамочка…

— Давайте читайте, — проворчал Мак. — Ничего с ним не будет. Как-нибудь переживет. Вы читайте.

Она приподняла блокнот, наслаждаясь мгновением — своей властью над ним. Да, иллюзорной. Да, мизерной. Но все-таки — властью. Последней, единственной властью. Перед тем как она сдастся уже окончательно.

Я замешкался только затем, чтобы накрыть ее одеялом, и сразу, не медля, пошел за ножом — за тем самым ножом, который служил мне уже столько лет и исполнял только простую, чистую работу — резал веревки, потрошил рыбу, разрезал фрукты и ворвань. Я был уверен, что в доме никого нет, и спустился вниз, ничуть не заботясь о предосторожности — и, к своему несказанному удивлению, застал нашу Анну в гостиной. Она обернулась ко мне и воскликнула: «Что такое, отец?» Я сказал: «Сбегай на рынок за матерью. Я тут подумал — все-таки нам не нужна ветчина, а мясник Финч говорил, что даст мне окорок в качестве платы за масло. Так вот, скажи матери, пусть она скажет Финчу, чтобы он лучше отдал деньгами». И она убежала, благослови ее, Господи.

Я взял нож и вернулся в комнату наверху — в ту самую комнату, где я пишу сейчас эти строки. Мне показалось, что Мэри лежит не так, как я оставил ее, уходя — что она подползла ближе к двери, — но когда я окликнул ее по имени, она даже не шелохнулась. В последний раз я прижал мою Мэри к своей груди и стал баюкать, как маленькую. Сердце мое разрывалось. Если бы я мог обойтись без ножа! Вот только достало бы мне силы духа избить ее до черноты, проломить кулаком ее череп, сломать ее ребра, словно лучины, предназначенные на растопку? Нет, не достало бы. Никогда в жизни. Я больше не мешкал. Я опустил ее в таз для купания и рассек ей горло ножом — глубоко-глубоко, до самой кости. Кровь хлынула неудержимой волной, пряча ее наготу под сияющим алым покровом.

Шейн закрыла блокнот и взглянула на Мака. Его глаза сияли от возбуждения. Он сидел, сцепив пальцы в замок — причем сжимал их с такой силой, что у него побелели костяшки. Вообще-то Шейн подозревала, что его должен порадовать этот последний кусок; «порадовать» — в смысле, что Мак, кажется, любит такие истории. Но теперь, когда она увидела этот блеск у него в глазах, ей стало неловко и стыдно. Не за себя. За него.

— Пока это все. — Она вымученно улыбнулась. — Больше я не смогла. Если б вы знали, чего мне стоила эта страница…

Он как будто ее и не слышал.

— Ничего себе, — выдохнул он с неподдельным восторгом. — Этот мужик — настоящий псих. Подлинный психопат из XVIII века. Без всяких подделок. Ганнибал Лектер в рубашке с рюшами.

— Кто такой Ганнибал Лектер?

— Да ладно! Знаменитый серийный маньяк-убийца! Только не говорите, что вы не смотрели «Молчание ягнят».

— Красивое название. — Шейн наконец уделила внимание Адриану, который уже весь извелся, тычась носом ей в руку и настойчиво требуя ласки. — Как будто картина кого-то из прерафаэлитов, скажем, Уильяма Хольмана Ханта.

— Кто такой Уильям Хольман Хант?

Шейн предпочла промолчать. Пару секунд они просто сидели молча: Шейн наглаживала Адриана, а Мак наблюдал за тем, как пес млеет от счастья.

— Но как бы там ни было, этот наш Томас Пирсон, — Мак все же нарушил затянувшееся молчание, когда Шейн буквально зарылась лицом в лохматый бок Адриана, — это действительно что-то с чем-то. Благодаря ему, Уитби может прославиться на весь мир — на весь современный мир.

Шейн, увлеченная возней с Адрианом, даже не сразу сообразила, о чем говорит Мак. А когда сообразила, то тут же взбесилась.

— Интересно, откуда у нас, в современном мире, этот болезненный интерес к психопатам маньякам, убийцам и вообще всякой мерзости? Это что, сейчас модно?! Это же вредно и плохо — я имею в виду, для культуры в целом. Мы буквально вбираем в себя насилие, безумие и жестокость.

— А разве раньше все было иначе? Давайте смотреть правде в глаза. Насилие, безумие и жестокость — на этом держится вся история. — Он улыбнулся, уверенный в своей правоте. Ну да, еще бы! Ведь он чувствовал у себя за спиной крепкий тыл. В виде Гитлера и де Сада, помимо всех прочих.

Шейн отвела глаза. Она смотрела теперь на развалины древнего монастыря, черпая в них вдохновение для своей краткой, но пламенной речи:

— Вы лучше подумайте о святой Хильде, которая основала здесь монастырь. Давным-давно. Когда еще Уитби даже не назывался Уитби. Вы только представьте себе, сколько любви и духовной силы вложено в это место. Это не просто аббатство. Это источник духовной энергии, средоточие людской доброты и благих устремлений — там, на вершине утеса, над бурным морем. Вот это действительно увлекает и берет за душу — именно это, а не ваши маньяки-убийцы.

— Да, это все замечательно, — проговорил он с этакой до неприличия смачной насмешкой умудренного жизнью светского льва, принадлежащего к высшему обществу. — Но если по правде, Шейн, то я ни капельки не сомневаюсь, что эта ваша святая Хильда была такой же испорченной, как и все.

Шейн повернулась к нему так резко, что Адриан даже слегка испугался и как-то весь съежился.

— Да что вы знаете?! — Шейн едва не сорвалась на крик.

— Ну, я много читал, — сказал Мак. — Знаете, посреди ночи дружелюбные эльфы бросают мне в почтовый ящик всякие исторические брошюры и книги. Такой вот волшебный Открытый Университет. Удивительно даже, сколько всего узнаешь нового и полезного. Полная иллюстрированная история религиозного фанатизма в Англии. Подробная обстоятельная инструкция — шаг за шагом — по усмирению грешной плоти.

— Вы бы хоть раз попытались понять этих людей! Но вы даже и не пытаетесь. Если они не ездили на машинах и не говорили по сотовым телефонам, это еще не значит…

Он поднял руки — точно так же, как делал Патрик, — и воскликнул:

— Господи Боже: заносчивость и гордыня! Вы считаете, что мне не хватает образования — что если бы я знал историю так, как вы, я бы сразу проникся и понял, какими душками были эти психбольные на самом деле? Так вот, я прочел эти книги и глянцевые брошюрки, но как-то, знаете ли, не проникся. Все эти монахи и аббатисы… может быть, кто-то из них и верил в то, чем и как они жили, но их философия в целом… от нее дурно пахнет. Глубокая, непримиримая ненависть к человеческому телу — собственно, к этому все и сводится. Ненависть к удовольствию, к естественным устремлениям и желаниям. Да взять хоть их распорядок дня. Вы вдумайтесь, Шейн: ровно в полночь вас будят, и надо вставать, выбираться из теплой постели, тащиться в какой-то угрюмый холодный зал, бухаться на колени на твердый пол и молиться всю ночь напролет. И потом еще — целый день. Носить одежду из грубой ткани, специально пошитую таким образом, чтобы вам было в ней неудобно. Есть всякую гадость, потому что все вкусное запрещено — дабы не искушаться обжорством. Разговаривать запрещено — чтобы зомби не поняли, что они зомби. А если кому-то хватает духу нарушить правило, его подвергают публичной порке. Лично меня от такого тошнит!

Он ткнул указательным пальцем в сторону аббатства — словно прицелился из пистолета.

— Вот почему здесь остались одни развалины. Неужели вы не понимаете?! Ураганы и штормы здесь ни при чем. И Генрих VIII здесь ни при чем. И обстрелы с немецких военных кораблей в 1914-м. Все дело в обществе. Общество, как бы это сказать… повзрослело и доросло до понимания, что нам просто-напросто не нужны эти унылые извращенцы, которые стращают нас адскими муками — лишь потому, что мы любим жизнь и хотим ею насладиться. Проснитесь, Шейн. На дворе XXI век!

— Не кричите, пожалуйста. Не надо на меня кричать. — Шейн вдруг сделалось грустно. Дежа-вю, дежа-вю. Все это с ней уже было. Вопли и крики, и бурные споры с Патриком — в людных местах, когда на них оборачивались прохожие, и дома, в постели, под смятыми простынями. Яростные битвы с победами, не приносящими радости, и горькими поражениями.

Мак сложил руки на груди и сердито насупился.

— Господи, Боже. — Он очень старался говорить спокойно и тихо. — Средневековье, если вы вдруг не заметили, давно кончилось. Да, народ приезжает сюда посмотреть на развалины, покупает в киоске открытки с портретами святой Хильды, но это так… в плане провести время. Когда-нибудь здесь вообще ничего не останется, последние стены обрушатся, и ку-ку, доброй ночи, adios[4].

— Эти стены, — проговорила Шейн ледяным тоном, — будут стоять еще долго. Вас давно уже здесь не будет, а они будут стоять. И сколько бы вы ни… пыхтели огнем и ни били копытом… это ничего не изменит.

Он недобро взглянул на нее исподлобья и резко подался вперед. Шейн даже слегка отшатнулась — ей показалось, что сейчас он ее ударит. Но он лишь приглушенно застонал, то ли от злости, то ли от разочарования, и вдруг обхватил ее обеими руками и притянул к себе.

— Я от тебя просто балдею, — прошептал он, обжигая ей ухо горячим дыханием. Она чувствовала, как колотится его сердце. — Я хочу тебя. — Он поцеловал ее в губы. По-настоящему.

Шейн беспокойно заерзала, ошеломленная этим нежданным натиском. Она не вырывалась и не пыталась его оттолкнуть. Во-первых, ей не хотелось затевать борьбу в людном месте, на глазах у коллег и туристов, а во-вторых, его поцелуй взволновал ее и возбудил. По-настоящему возбудил. Она все-таки прервала поцелуй, но при этом обняла Мака за талию — крепко-крепко — и прижалась щекой к его челюсти. Если бы можно было всю жизнь просидеть с ним вот так, тесно прижавшись друг к другу — это уже было бы счастье. Настоящее счастье. Большего ей и не нужно.

Он принялся гладить ее по волосам. У него были очень большие руки. Необычно большие руки. Ладонь — почти как ее голова. Или так только казалось. Шейн притихла, обмирая от страха, вся наэлектризованная желанием.

— Не торопись. Дай мне время, — прошептала она — и он ее отпустил.

— Сколько… захочешь. — Он дышал тяжелее, чем когда бегал вверх-вниз по ступенькам. — Только скажи, что мы снова увидимся. Завтра.

Она рассмеялась дрожащим надтреснутым смехом. Как-то все получилось… высокопарно и драматично. И это одновременно ее возбуждало и раздражало. Такая гремучая смесь из восторга и легкого презрения. Адриан с любопытством смотрел то на Шейн, то на Мака с этим своим уморительным — И что теперь? — выражением на морде.

Шейн взглянула на пса и опять рассмеялась.

— Конечно, — сказала она. — Завтра, в обеденный перерыв. Сегодня вечером я надеюсь закончить еще страницу.

— Да, — вздохнул Мак с облегчением. Шейн обратила внимание, что его лоб покрылся испариной. Напряжение между ними слегка разрядилось. Вернулось ощущение нормальности бытия — или хотя бы подобия нормальности. Окружающий мир вновь раздвинул свои границы и вобрал в себя и прохожих на лестнице, и чаек в небе, и гавань. Пока они целовались, город внизу затаил дыхание, но теперь задышал опять.

— Где мы встретимся? — спросил Мак.

Шейн на секунду задумалась.

— В Морской Миссии Уитби. Туда пускают с собаками.

— В Морской Миссии Уитби. — Он опустил правую руку, тепло от которой Шейн все еще чувствовала на спине — такой призрачный отпечаток прикосновения, — и потрепал Адриана по шее. — Слышишь, приятель, тебя туда пустят. — Он вцепился в шерсть на загривке у пса и легонько подергал туда-сюда. — И мы узнаем, что тот плохой дядя сделал с телом невинной жертвы. Правда, здорово?

Но Адриана, похоже, не интересовали плохие дяди и тела их невинных жертв. Он оскалился и вывернул шею в безуспешной попытке прихватить зубами руку своего приемного хозяина — чтобы тот понял, что дразниться нехорошо.

— Аф! — обиженно тявкнул он.

Вопреки ожиданиям Шейн, листы внутри свитка были испорчены еще больше, чем те, что снаружи. За те двести с лишним лет, что они пролежали в бутылке, к ним туда просочилось что-то такое, что буквально разъело бумагу — вдобавок к воде, желатину и едким чернилам. Отделяя листы друг от друга, Шейн очень старалась их не разорвать, но местами бумага просто-напросто расползалась под шпателем. Чтобы как-то снять напряжение, Шейн отхлебнула бренди прямо из горлышка, после чего вновь засела за работу. Ей приходилось периодически вытирать лоб рукавом, чтобы пот не затекал в глаза.

— Ну, давай же, давай! — бормотала она, разделяя два последних листа — верхний, который она уже прочитала, и самый нижний, еще не прочитанный, — по миллиметру за раз. — Ну, давай! Раскрывай свой секрет! — Она почему-то не сомневалось, что у Томаса Пирсона были причины сделать то, что он сделал. Причем уважительные причины. Как-то он не похож на злодея и извращенца. Конечно, моральных уродов хватает в любую эпоху, но если брать в общем, то добропорядочные и богобоязненные христиане в XVIII веке просто по определению не были убийцами-психопатами, замышлявшими свои бессмысленные злодеяния исключительно ради того, чтобы когда-нибудь в будущем в Голливуде было о чем снимать триллеры с историческим уклоном.

Но с каждым новым прочитанным словом душа Томаса Пирсона, мучимая раскаянием, представлялась все более темной, все более страшной. Фраза за фразой, он выставлял себя именно тем безжалостным, хладнокровным чудовищем, каким он виделся Маку.

Сделав дело, я тут же, не мешкая, принялся заметать следы. Я завернул тело Мэри в кусок навощенной парусины и спрятал его в сундук. Потом я тщательно вымыл руки, чтобы на них не осталось крови. Вымыл таз, нож и пол. Потом я спустился к себе в кабинет и засел за столом, притворившись, что я разбираю счета.

Остаток того злополучного дня — как, впрочем, и весь следующий день, — были для меня мукой страшнее, чем вечные муки Ада, что ожидают меня впереди, ибо боюсь, что всемилостивый Господь откажет мне, грешному, в милосердии и отошлет мою душу к Диаволу. Пока тело Мэри остывало в моем матросском сундуке, я вместе с супругой и дочерью, обезумевшими от беспокойства, прочесывал улицы Уитби в поисках нашей пропавшей овечки. Мы расспрашивали всех знакомых и незнакомых, на восточном берегу и на западном. Домой мы возвращались уже затемно, валясь с ног от усталости.

Она сбежала, говорит жена, с этим Уильямом Агаром. Он увез ее, мерзавец.

Мы пошли к матери Уильяма и спросили, что ей известно. В ответ она так истошно орала, что у нас заложило уши. Мой сын отправился в Лондон, сказала она, но вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что он взял с собой вашу придурочную дочурку. Мой бедный мальчик сбежал в столицу, подальше от этой вашей малахольной, потому что ему надоели ее заверения в вечной любви, ее выдумки и вранье — я сама видела, как он от отчаяния чуть ли не бился головой о стену. Он мне сказал тогда: «Слушай, мать, неужто все молодые девицы такие убогие головой, что видят большую любовь там, где ее нет и в помине?» Так что он счел за благо сбежать подальше и теперь наконец-то избавился от ее домогательств, а если она собирается ехать в Лондон следом за ним, то она все равно никуда не доедет — не дальше первого же борделя в Йорке!

После этой возмутительной перебранки я отвел Катерину домой. Она была вне себя от ярости — и эта ярость изрядно ей помогла продержаться какое-то время, но потом она вновь впала в скорбь и отчаяние, ибо Мэри так и не нашлась. Час за часом мы проводили, напрягая слух в мучительном ожидании звука знакомых шагов, которых я знал, что не будет. «С ней что-то случилось! — рыдала супруга, ломая руки. — Что-то ужасное! Что-то плохое! Я знаю!» «Не говори ерунды, женщина», — отвечал я и выдумал дюжины утешительных историй с непременным счастливым концом.

Только на третью ночь моих домочадцев свалил крепкий сон, ибо скорбь и тревога гонят сонливость прочь, но и отнимают немало сил, и изнуренное естество рано или поздно берет свое. Итак, супруга и дочь заснули в своих постелях, я же тихонько прокрался наверх и вынес в ночь окоченевшее тело моей возлюбленной Мэри — тогда я еще был силен и крепок, поскольку еще не прошло и двух лет, как я оставил свое ремесло китобоя и подвизался в торговом деле, и в теле моем оставалось достаточно мощи, так что я нес ее так же легко, как воришка несет в руках сверток с украденными свечами. Под покровом ночи я бегом пробежал до пристани, и спустился к реке, и предал тело бедняжки Мэри ее беспокойным водам.

На следующий день, рано утром, ее нашли у Рыбного причала. Слух об убийстве разлетелся по городу и достиг нашего дома. Я до последнего изображал потрясение и неверие — нет, говорил я, вы ошиблись, не может быть, чтобы это была она и т. д. А потом, когда мне принесли ее тело, исступленный мой плач разнесся по улицам Уитби скорбящим эхом.

В полночь Шейн, пьяная вдрабадан, бродила, шатаясь, среди надгробий на старом кладбище на Восточном Утесе. Полная луна, достойная демонических любовниц Дракулы, освещала ей путь — луна и дешевый карманный фонарик с убитой батарейкой.

— Ну, где ты, мерзавец… — бормотала она, освещая могильные камни слабосильным лучиком фонаря.

Она пришла отомстить. Если б сейчас у нее спросили, зачем она притащилась на кладбище посреди ночи, она бы так и ответила: отомстить. Отомстить человеку, который зверски убил свою дочь, потому что она посмела нарушить какой-то дурацкий религиозный запрет. Отомстить Маку, который все-таки оказался прав — пусть даже это была тошнотворная правда — и который нарочно нанес смертоносный удар цинизма по ее вере в добро и в людей. Отомстить святой Хильде и иже с нею — потому что при всей их высокой, умильной патетике они были бессильны спасти своих ближних от несчастий и бед. Отомстить человечеству в целом — извечному и безмерному злу, что таится в душе человека. Отомстить этой проклятой, безбожной вселенной, где какие-то высшие силы решили, что она скоро умрет, хотя ей очень хочется жить — причем решили даже из вредности и не со зла, а потому что так выпало на какой-то вселенской рулетке, для которой нет разницы между жизнью и смертью отдельного человека.

Отомстить ТОМАСУ ПИРСОНУ, КИТОБОЮ И КУПЦУ, чье покосившееся надгробие высветил из темноты слабый лучик ее фонарика. Вот он, супруг Катерины, отец Анны и (неразборчиво). Бедная неразборчивая Мэри: отвергнутая любовником, убитая собственным отцом, и даже само ее имя — какая-то жалкая пара дюймов на поминальном камне — за двести лет стерлось равнодушными ветрами Северного моря. Шейн опустилась на колени и копнула землю у камня садовым совком.

Ей уже представлялся броский заголовок на первой полосе завтрашнего «Вечернего Уитби»: ОСКВЕРНЕНИЕ МОГИЛЫ! ВАНДАЛЫ НА СТАРОМ ЦЕРКОВНОМ КЛАДБИЩЕ!

Даже пьяная вдурагину, Шейн очень скоро сообразила, что ее грандиозный план — выкопать Пирсона из могилы и зашвырнуть его кости в море — был изначально неосуществимым. Одного крошечного совочка — даже вкупе с ее неизбывной яростью — было явно маловато, чтобы разрыть могилу.

Шейн с досадой отшвырнула бесполезный совок — пусть ее вычислят и арестуют, если местной полиции больше нечего делать! Тупые провинциалы! Вне себя от ярости, она бросилась к выходу из аббатства и, конечно же, грохнулась со ступеней, как только ступила на лестницу. Хорошо еще, что она пролетела лишь пару ступеней — но ладони с запястьями содрала в кровь.

ЖЕНЩИНА С АМПУТИРОВАННОЙ НОГОЙ СЛОМАЛА ШЕЮ НА ЦЕРКОВНЫХ СТУПЕНЯХ. Нет, только не это. Что угодно — но только не это.

Она кое-как доковыляла до середины лестницы и присела на каменную скамью, полной грудью вдыхая соленый воздух. Десять глубоких вдохов — отрезвляет не хуже глотка крепкого кофе. Шейн решила, что будет сидеть здесь на лестнице и вдыхать просоленный кислород, пока не почувствует, что уже можно идти — что теперь она сможет вернуться в гостиницу без приключений.

Пару минут она просто сидела, вдыхая воздух и пытаясь стряхнуть песок с содранных ладоней. Скамья стояла у края каменной площадки, на которую поколения и поколения скорбящих опускали гробы своих близких, чтобы в последний раз передохнуть на пути к церковному кладбищу у часовни святой Марии. Шейн смотрела себе под ноги — под ногу — под ноги, черт, в общем, смотрела на эту площадку и думала, сколько людей прошли здесь до нее, сотни, может быть, тысячи жителей Уитби, уже давным-давно мертвых. Давным-давно.

— Я же тебе обещал, — прошептал мужской голос у нее за спиной. — Я тебе обещал, что отнесу тебя на руках вверх по лестнице. И вот я пришел, чтобы выполнить обещание.

Шейн испуганно обернулась — и окунулась в зловещее, неземное свечение, что заливало всю лестницу от площадки и выше, словно дальний свет фар. Над ней склонился мужчина — полупрозрачная белая фигура. Да, прямо сквозь его тело Шейн видела темные окна и крыши домов внизу — пусть и едва различимые, но они были видны.

Она безотчетно ударила кулаком в эту полупрозрачную грудь, но не почувствовала удара — и мужчина исчез.

Шейн более или менее пришла в себя только к полудню. До этого она просто лежала пластом на кровати, наблюдая за медленным передвижением луча света, что струился в окно: сперва он был тусклым, рассеянным, почти белым, и освещал только часть пола у дальней стены, но постепенно набрал силу и цвет — и захватил уже стол, и стул, и синий пластиковый пакет у стола. Периодически Шейн вставала, чтобы прополоскать рот водой. На большее ее не хватало. Будь она бенедиктинской монахиней, она бы сейчас не стонала и не мучилась бы похмельем, а давно бы уже молилась у себя в келье, безучастная ко всему, что происходит снаружи, за стенами монастыря — ко всему, кроме солнца, что величаво проходит по небу, невидимому изнутри.

Сегодня они должны встретиться с Маком в Миссии Уитби, но Шейн уже поняла, что она никуда не пойдет. Просто не сможет. При всем желании. Так что встречу придется перенести на завтра — когда она снова вернется в страну живых.

Она подумала, что надо бы позвонить Нине и объяснить, почему она не пришла на раскопки и сегодня, наверное, уже не придет. Но если не принимать во внимание обыкновенную вежливость, тогда какой вообще смысл звонить? Что она не пришла на работу, это и так очевидно, да и что она скажет? У меня, кажется, грипп. Или, может быть: У меня жуткий бодун. Или если совсем уже начистоту: Наверное, вам надо искать мне замену. А то я тут подумала… может, мне стоит покончить жизнь самоубийством, пока я еще в состоянии это сделать. Шейн представила, как она ковыляет к телефонной будке у Кедмоновой Тропы и говорит в трубку эти слова. А потом она вспомнила, что сегодня суббота. Ее никто и не ждет…

Кроме Мака и Адриана.

Шейн взглянула на часы. Время — полпервого. У Мака наверняка есть чем заняться, кроме как дожидаться ее в кофейне. Она уже поняла или, вернее, она ощущала нутром, что, помимо прочих типично мужских заморочек, в нем была и такая черта: тяга к женскому обществу и раздражение на всех женщин скопом, что они тратят впустую его драгоценное время — сочетание, характерное для большинства мужчин. Может быть, не дождавшись ее в Морской Миссии, он все же решится пойти на большую жертву и поднимется до аббатства — в надежде встретить ее по пути. Может, он даже заплатит 1,7 фунта за вход, чтобы поискать ее на территории аббатства. Или, может быть, вопреки здравому смыслу и пресловутой женской интуиции, он влюбился в нее без памяти, и будет сидеть там, в Миссии, до самого вечера, пока кафе не закроется, и его не попросят освободить помещение — такого печального и одинокого молодого человека, которому не с кем провести субботний вечер, кроме как со своим псом.

Может быть, может быть…

Но одно она знала наверняка: как хорошо, что она ему не говорила, где она остановилась. Ей нужно убежище уголок, куда можно забиться — пусть даже это убежище представляет собой тесный гостиничный номер, насквозь пропахший перегаром.

И что самое странное: хотя у Шейн было стойкое ощущение, что все ее тело испускает ядовитые спиртовые пары и голова просто раскалывалась — так что Шейн даже боялась лишний раз пошевелиться, — ей было не так уж и плохо. То есть, конечно, ей было плохо. Но Шейн боялась, что будет гораздо хуже. Самое главное, этой ночью ей вообще ничего не снилось. Никаких жутких кошмаров — не считая той галлюцинации на лестнице. В первый раз после несчастного случая в Боснии Шейн проспала всю ночь, и никто ее не искалечил и не убил. Эти часы блаженного забытья, которые все остальные люди воспринимают как должное, для Шейн были просто подарком судьбы, и она очень надеялась, что это еще повторится. Когда-нибудь.

Злость и отчаяние прошлой ночи, когда Шейн кошмарно разочаровалась в людях и, наверное, в первый раз в жизни испытала такое глубокое отвращение к человечеству в целом, тоже как будто прошли. Если вчера у нее было чувство, что ее по уши окунули в грязь, то сегодня она очистилась. Внутри у нее образовалась какая-то странная пустота, как будто весь хлам, накопившийся в сердце за целую жизнь, вдруг куда-то исчез. Она была как ребенок, который только родился на свет: она еще ничего не знала об этом мире, и ей надо было дождаться подсказок извне, накопить впечатлений и опыта — чтобы понять, что же это за мир.

Это было странное ощущение, но не сказать, чтобы совсем неприятное.

Ближе к вечеру Шейн решила, что можно попробовать выйти на улицу. Она вымыла голову, нарядно оделась и заклеила ссадины на ладонях бактерицидным пластырем — хотя он все равно оторвется минут через десять. Время близилось к четырем. Шейн вышла на улицу со двора гостиницы и замерла в нерешительности, пытаясь придумать, куда пойти. Может, подняться к аббатству и броситься вниз с Восточного Утеса? Если ей повезет, то она разобьется уже на Обрыве — и вообще ничего не почувствует. Смерть будет мгновенной. Но вместо того, чтобы сигать со скалы, она отправилась на Западный берег — в городской медицинский центр.

— А я испугался, что ты больше не хочешь со мной встречаться, — сказал Мак в понедельник, когда они все-таки встретились в кафе в Морской Миссии. В общем, свидание состоялось, хоть и с опозданием на двое суток.

— Спасибо, что ты пришел. — Шейн очень тщательно подбирала слова. — Я извиняюсь, что не смогла появиться в пятницу. Но я себя как-то неважно чувствовала.

Он посмотрел на нее очень внимательно. Кажется, он растерялся, не зная, как на это ответить: как врач или все-таки как галантный поклонник — то ли выказать профессиональную озабоченность ее здоровьем, то ли сделать ей комплимент, какая она сегодня очаровательная, пусть даже она сейчас выглядит как живой труп.

— У тебя очень усталый вид, — сказал он наконец.

Сам Магнус выглядел, как всегда, потрясающе. Было сразу заметно, что он очень тщательно подготовился к выходу, навел лоск, даже, кажется, уложил волосы феном — прямо фотомодель из журнала мужской моды. Шейн представила его на обходе в больнице в сопровождении целой команды молодых медсестер, прямо-таки млеющих от восторга. А что будет, когда он получит диплом с разрешением на частную практику? Женщины-пациентки наверняка обнаружат в себе поразительные таланты к ипохондрии, о которых они даже не подозревали раньше.

— И еще, у тебя румянец… — продолжил Мак после непродолжительных колебаний, — …какой-то он нездоровый.

— Я и вправду болею. — Шейн похлопала себя по щеке тыльной стороной ладони. — Но это не так уж и страшно. Ты не волнуйся, со мной все будет в порядке.

Они сидели в кафе в Морской Миссии Уитби, в том самом зале, где над дверью висела табличка: «Гости, желающие курить или пришедшие в сопровождении четвероногих друзей, пройдите, пожалуйста, в этот зал». Адриан сидел под столом и тихонько скулил — он очень старался вести себя, как подобает приличному псу, и не лаять в общественном заведении. Но чтобы хоть как-то себя развлечь, он бил хвостом по полу и по ножкам стола и периодически клал голову Шейн на колено, чтобы она почесала его за ушком. Несмотря на табличку о дружественном отношении к собакам, сейчас он был здесь единственным четвероногим гостем — и кокетничал, пользуясь случаем, совершенно бесстыдно. Мак, похоже, немного нервничал. Он достал из кармана шуршащий пластиковый мешочек «янтарного» табака и принялся скручивать папиросу.

— Я не знала, что ты куришь, — сказала Шейн.

— Я не курю. Ну, то есть… курю, но редко. — Он обвел взглядом зал, едва различимый за плотной завесой табачного дыма. — Только когда вокруг сильно накурено. — Он улыбнулся чуть виноватой, но и озорной, обезоруживающей улыбкой, как школьник — самый примерный и успевающий ученик в классе, — которого директриса застукала во дворе, за помойкой, когда он курил припасенный окурок. — Ну, да. Если врач курит, это дурной пример для пациентов. Но я хотя бы курю не какой-нибудь ширпотреб.

— Выдающееся моральное достижение, — сухо отозвалась Шейн.

Они провели вместе не более пяти минут — и снова пустились в дебаты. Похоже, они просто по определению не могут общаться нормально. Без этих словесных боев. Магнус заметно расслабился, может быть, из-за того, что в их отношениях все осталось по-прежнему: споры, подколы, язвительные замечания… или, может быть, из-за порции никотина.

— Я скучал по тебе, — сказал он.

Она облизала вдруг пересохшие губы, лихорадочно соображая, что на это ответить.

— Ав! — сказал Адриан, стукнувшись снизу головой о стол.

Мак приподнял скатерть и заглянул под стол. Шейн так и не поняла, то ли он сердится, то ли смеется.

— В субботу он тут опозорился, страшное дело. — Мак схватил пса за хвост и развернул его мордой к себе. — Ты смотри на меня, разбойник. Я про тебя рассказываю. Как ты тут опозорился. И меня опозорил. Скулил, как будто его тут режут. В общем, больше я с ним никуда не пойду. Слышишь, приятель? Не умеешь себя вести — будешь дома сидеть. Вот такие дела.

— Рррр…ав! — высказался Адриан, но тихонько.

Мак опустил скатерть, и Адриан вновь положил голову на колено Шейн. Из-под стола торчал только кончик его хвоста — густая кисточка белого плюша, — который забавно подрагивал в дымном воздухе. Все остальные, кто был в кафе, в основном пожилые семейные пары, подталкивали друг друга локтями и улыбались, глядя на это лохматое чудо. Ну, еще бы! Такой славный, забавный пес — лучше всякого телевизора.

— Есть не хочешь? — спросил Мак.

— Я уже заказала себе теплого молока. Скоро должны принести.

Он встал из-за столика и пошел в главный зал, где был буфет и висело меню. Шейн заранее знала, что он не найдет ничего на свой вкус. Может быть, он еще призадумается насчет пирога с начинкой, но ему не понравится выбор начинок: «сырная с луком» и «яичная с беконом». Для него это будет слишком провинциально.

Пока Мак ходил изучать меню, Шейн наглаживала Адриана и бегло просматривала «Srtreonshalh», религиозный журнал церковного прихода Уитби. Самая «горячая» новость: последний всецерковный Собор — понятно, что вовсе не тот, который аббатство святой Хильды принимало в 664 году. Там было много рекламы видео- и полиграфической продукции, выполненной на цветных лазерных копирах; там были большие статьи о целебных свойствах ольхи и иван-чая. За прошедший месяц умерло несколько прихожан — больше женщин, чем мужчин, хотя, по статистике, женщины живут дольше. Директора четырех похоронных бюро наперебой предлагали Шейн свои услуги.

Шейн полистала журнал в поисках чего-нибудь более жизнерадостного. Смешанный самодеятельный хор под названием «Поющий Слейт», основанный в 1909 году, пропел ей маленькую серенаду: «Леди и джентльмены, мы всегда рады новым участникам. Вас ждет теплый прием». Незатейливое, старомодное приглашение. Но за ним чувствовалось искреннее человеческое радушие, так что Шейн даже не сомневалась, что если она вдруг решит записаться в хор и приедет в определенный день в определенное место в Слейте, она сразу же обретет там друзей. Она запомнила адрес. Если она доживет до следующего четверга, то она, может быть, и заглянет к ним между семьи и девятью.

Мак вернулся за столик.

— Ничего для гурмана Магнуса? — спросила Шейн с невозмутимым видом.

— Ничего, — вздохнул он. — Слушай, я знаю, что ты болела и все такое, но, может, ты все-таки… э… может, тебе было все-таки не настолько плохо…

Шейн улыбнулась и вынула из кармана блокнот с принцессой из «Звездных войн» на обложке. Казалось бы, самое обыкновенное действие — достать блокнот, — но конкретно сейчас оно было исполнено смысла. Шейн подумалось, что все слова, которые они с Маком произносили до теперешнего мгновения, были ненужным излишеством. Зачем придумывать замысловатые словесные игры, когда вполне можно обойтись двумя-тремя жестами?!

— Я все доделала, — сказала она. — До конца.

Пожилая официантка почтенного вида принесла Шейн стакан горячего молока и пирожное, завернутое в бумажную салфетку.

— Да, сервис на уровне, — высказался Мак, когда официантка ушла. — А за отдельную плату приносят еще и тарелку?

— Я ей сказала, что этому гостю тарелки не надо. — Шейн сунула руку с пирожным под стол, и Адриан тут же схватил угощение.

Мак удивленно взглянул на Шейн.

— Ты была так уверена, что мы придем?

— Нет, я была не уверена. — Шейн осторожно отпила глоток горячего молока. Адриан шумно чавкал пирожным под столом, только и слышалось: хрум, хрум, хрум. — Просто мне очень хотелось угостить Адриана чем-нибудь вкусным, и я купила ему пирожное, надеясь, что вы придете. И вы пришли.

Мак нахмурился, как будто ее объяснения были загадкой из области мистики, слишком сложной — или, может быть, слишком слащаво-сентиментальной — для его разумения. Вернее, даже не для разумения, а для желания уразуметь.

— Ладно, читай, — сказал он, указав на блокнот. Правда, все же добавил: — Пожалуйста.

Она положила блокнот на стол и слегка наклонилась вперед, и Мак — тоже, так что их лица оказались совсем-совсем близко. Шейн читала признания Томаса Пирсона почти вполголоса, а в самых, скажем так, сенсационных местах переходила и вовсе на шепот. Через каждые два-три предложения она умолкала, чтобы отхлебнуть молока. Когда она прочитала, как тело Мэри выудили из реки Эск, и ее потрясенный отец разразился безудержными рыданиями, Магнус аж присвистнул от восторга.

— Ничего себе, — сказал он. — Томас Пирсон, я перед тобой преклоняюсь. Голливуд уже ждет.

— И совершенно напрасно, — сказала Шейн. — Это еще не все. Вчера я доделала все до конца, последние полторы страницы. Сейчас я тебя сильно разочарую, Мак.

Она откашлялась, прочищая горло, и продолжила чтение. Точно так же — вполголоса. Но это были уже совершенно другие слова — слова, которые она обнаружила в глухой ночной час, когда твердой и трезвой рукой разделила последние две страницы, и прочла исповедь до конца, и расплакалась от жалости над этой хрупкой старинной бумагой.

Я не стану писать о последующих событиях по причине отсутствия времени. Эту исповедь надо как следует спрятать — закопать в землю, — пока у меня еще есть хоть какие-то силы. Скажу только, что таких пышных похорон, какие были у нашей бедняжки Мэри, этот город еще не видел. Ее везли на катафалке, запряженном шестеркой черных, как сама ночь, лошадей, а следом длинной процессией шли скорбящие, и каждый нес факел, потому что в то время покойников предавали земле уже после заката. Когда мы несли ее вверх по Ступеням, все мужчины, державшие гроб, были в белых одеждах, а перед гробом несли ее девичий венок, и все подруги усопшей держались за ленты. Викарий отпел ее, как положено. Он говорил, в полной уверенности, что ей уготовано место на Небесах.

И вот теперь, когда дни мои сочтены, и вскорости мне предстоит отойти в мир иной, меня гнетет только одно: я не знаю, встречусь ли я опять со своей дочерью. Если она в Аду, я молю Господа, чтобы Он отправил туда и меня; если она сейчас на Небесах, я умоляю Его о прощении. В эти последние годы люди дали мне прозвище Томас Библейский, ибо я не расставался со Святым Писанием ни на день и прочитал его столько раз, сколько его прочитает не всякий священник, и кое-кто говорил обо мне, что я выбрал в жизни не ту стезю, и мне бы следовало стать монахом, к вящей радости многих и многих китов. И никто не догадывался, почему я изучаю Святую Книгу с таким прилежанием и усердием, размышляя буквально над каждым словом, — но я должен был удостовериться, что случая, подобного моему, еще не было. Никогда прежде.

Если следовать букве Закона, то я не нарушил ни одной Заповеди — это я знаю доподлинно. И я знаю еще и другое: если бы я оставил дочь так, как нашел ее в тот злосчастный день, с порошком яда на мертвых губах, с именем несостоявшегося жениха, нацарапанным на животе, ее похоронили бы как нечестивицу, где-нибудь на отшибе, с колом в сердце. Сейчас же она упокоилась на освященной земле, где уже очень скоро упокоюсь и я. Я не ведаю, что будет дальше, но окончательный свой приговор мы узнаем лишь в Судный день.

Ты, который нашел мою исповедь; ты, который ее прочел, — заклинаю тебя, помолись за нее, за мою бедную Мэри!

Томас Пирсон,

отец и христианин, надеюсь, что все-таки добрый христианин.

Шейн положила блокнот на стол и допила оставшееся молоко. Адриан устроился спать, положив голову ей на ботинки. Она чувствовала ногой его теплый бок. Мак сидел, хмуря брови.

— Я что-то не понял… Так она все же была вампиршей? Этот кол в сердце…

— Так хоронили самоубийц, — сказала Шейн. — Мэри покончила самоубийством, Мак. Когда отец ее обнаружил, она была уже мертвой.

Мак продолжал хмуриться.

— И…

— И он сделал, что посчитал нужным.

— Перерезал горло собственной дочери, чтобы ее закопали в землю в правильном месте?

Шейн отодвинула в сторону свой пустой стакан, что стоял на столе между ними. Словно освобождая место для объятий — или чтобы устроить борьбу на руках.

— Магнус, — сказала она как можно спокойнее. — Я уже начинаю задумываться, получится из тебя или нет хороший врач. Неужели ты не понимаешь, что для человека, который жил в XVIII веке и хотел защитить своего ребенка, сарказм XXI века ну никак не приемлем?! Мэри покончила самоубийством. Если бы люди об этом узнали, они бы стали ее презирать. Это был бы позор, настоящий позор. А так ее похоронили с почтением и любовью. Томас сделал для дочери все, что мог. Разве можно винить человека за то, что он спасал своего ребенка?

Мак откинулся на спинку стула, провел рукой по волосам и тяжко вздохнул, как бы давая понять, что он просто не в состоянии понять весь этот дремучий идиотизм.

— Но… разве есть разница? Бог же не идиот. Его не обманешь. Если Мэри покончила самоубийством, она все равно будет гореть в аду, правильно?

— Может быть, Томас надеялся, что Бог закроет на это глаза. — Шейн болезненно поморщилась, когда Мак хохотнул. Или, может быть, фыркнул. В общем, вполне одно. — Хотя бы раз, просто ради интереса, попытайся поставить себя на место набожного человека, который искренне верил, что загробная жизнь существует и что Бог есть, и он добрый и справедливый. Представь себе конец света, когда протрубят трубы Судного дня, и все мертвые восстанут из могил — миллионы и миллионы людей, все, кто жил на свете с начала времен. Представь, как Бог взглянет с небес на Уитби, на кладбище Святой Марии, и там, среди многих и многих воскресших душ, будет и Мэри. Вот она стоит перед Господом, рука об руку со своим отцом, матерью и сестрой. Они смотрят на свет, изливающийся с небес, и гадают, что будет дальше. Представь себе. Взгляды Бога и Мэри встречаются, и они оба вдруг вспоминают, как она умерла. Дверь к вечной жизни открыта, и все остальные «добрые христиане» уже проходят туда — все запойные пьяницы, кумушки-сплетницы и бессердечные мужики, из-за которых страдали любящие их женщины. Но Мэри стоит в нерешительности, и отец прижимает ее к себе, и смотрит на Бога, и ждет… А теперь, Мак, скажи. Если бы ты был Богом, как бы ты поступил?

Ее горячность, похоже, смутила Мака. Он недовольно скривился под ее настойчивым, вопрошающим взглядом. Должно быть, с его точки зрения, это был идиотский вопрос. Идиотский и неудобный.

— Я бы вообще не стал напрягаться, — сказал он, усмехнувшись через силу. — Я бы назначил Небесную Регистрационную Комиссию — и пусть бы работали.

Его жалобная, почти умоляющая улыбка как-то не очень вязалась с испариной у него на лбу и затравленным взглядом. Он, очевидно, надеялся, что эта шутка поможет снять напряжение и восстановить атмосферу добродушного дружеского подшучивания. Но, увы — надежда тихо издохла, не успев напоследок и пискнуть, под ледяным взглядом Шейн.

— Ладно, — вздохнула Шейн. — Хорошо, что тебя и не просят занять эту должность. И тебе хорошо, напрягаться не надо, и другим — тоже неплохо. — Она закрыла блокнот и убрала его в карман.

Видимо, Мак испугался, что она сейчас встанет и уйдет. Он лихорадочно соображал, что сказать, чтобы исправить свою оплошность — или хотя бы продлить разговор, чтобы Шейн все-таки не уходила так сразу.

— А эта фраза… ну, что у Мэри на животе нацарапано имя ее любовника… дикость какая-то, правда? Может, она была нездорова? В смысле, психически. Как ты думаешь?

Шейн поставила локти на стол, сцепила пальцы в замок, оперлась подбородком на руки и прикрыла глаза.

— Я думаю, что она была очень и очень несчастной.

— Так я о том и говорю. Клиническая депрессия, как это диагностирует современная психиатрия.

— Тебе виднее.

— Или, может быть, она узнала, что она беременна?

— Ага, пошла и купила тест в ближайшей аптеке.

— Я уверен, что у них в XVIII веке были способы, как это выяснить. — Он посмотрел на нее с надеждой, наверное, ждал, что она оценит этот жест доброй воли — его готовность признать, что люди из прошлого были не таким уж и дураками.

— Вряд ли Мэри была беременна, — сказала Шейн. — И даже если была, то не знала об этом. Я думаю, это Уильям Агар соблазнил ее, лишил девственности, а потом бросил. И она не смогла пережить, что утратила честь.

— Как романтично. Или по-викториански. Или даже не знаю как.

— Когда люди заботятся о своей чести, это правильно, Мак. Так и должно быть. — Шейн осторожно вытянула ноги из-под спящего Адриана. — И в наше время это особенно актуально. По статистике, в наше время самый большой процент самоубийств по сравнению с другими эпохами. Все эти люди, что свели счеты с жизнью — что они потеряли, как не свою честь?

— Да ладно… многое можно понять. Но чтобы покончить с собой только из-за того, что тебя бросил бойфренд…

— Я не знаю, — устало проговорила Шейн. — Это ведь очень важно, кому ты отдаешься, правда?

— Аф, — донеслось из-под стола.

И тут Шейн рассмеялась. Вообще-то ей было, скорее, грустно — но ведь и вправду смешно получилось. «Аф». Она давно уже чувствовала, что у нее затекает правая нога, а теперь в стопу словно вонзились сотни жужжащих иголок; уплотнение в левом бедре разболелось ужасно. Она себя чувствовала совершенно разбитой — единственное, что еще не болело, так это протез. Спасибо русским протезистам.

— С тобой все в порядке? — Мак нервно улыбнулся, как бы давая понять, что он тоже оценил шутку.

— Нет, со мной все не в порядке, — простонала Шейн и опять рассмеялась. И тут в довершение ко всем радостям Адриан проснулся уже окончательно и принялся тереться боком о ее ногу, все нервы в которой как будто взбесились. — Слушай, Мак, ты когда-нибудь умирал?

— Что?

— Ну, была у тебя клиническая смерть? Когда ты почти умираешь, но тебя все-таки реанимируют.

Он ошарашенно покачал головой.

— А у меня была, — продолжала Шейн. — И знаешь, что? Я видела этот свет, о котором все пишут и говорят. Такое, знаешь, сияние с той стороны.

Мак понимал, что сейчас лучше не выступать, но у него все-таки вырвалось:

— Да, я читал кое-какие исследования по этой теме: на самом деле это не потусторонний свет, а вспышки в синапсах мозга или что-то такое…

Для Шейн это стало последней каплей. Она резко поднялась из-за стола.

— Прости, Мак, но мне нужно идти.

Через неделю, когда Шейн выписали из больницы, она осторожно поднялась к аббатству по лестнице в сто девяносто девять ступеней. Пару дней назад в Уитби случилась летняя буря — ветер срывал черепицу и спутниковые «тарелки» с крыш современных зданий, — но древние руины стояли непоколебимо. Шейн обошла все аббатство, словно желая удостовериться, что все осталось по-прежнему — все на своих местах, — пару минут постояла в тени сохранившейся восточной стены, наслаждаясь готической симметрией высоких стрельчатых окон и древней каменной кладки, побитой временем. Ей вдруг подумалось, что, может быть, Господь Бог еще имеет какие-то виды на этот средневековый остов. Кто знает? Неисповедимы пути Господни.

Потом Шейн пошла на участок раскопок, чтобы поздороваться со своими коллегами-археологами. Ее встретили как героиню, вернувшуюся с войны. Работу прервали, и все окружили Шейн, засыпая ее вопросами. Даже сладкая парочка из Уэльса выпала из своей трудоголической отрешенности, чтобы поинтересоваться, как Шейн себя чувствует. Все были так искренне рады, что она ходит и вообще держится молодцом, что Шейн даже слегка удивилась. Ведь она никому не говорила, что ложится в больницу. Она просто сказала Нине, что заболела и какое-то время не сможет ходить на работу. Но все так суетились вокруг нее, словно она была свежевоскресшим Лазарем. Может быть, в те последние несколько дней перед тем, как Шейн решила, что уже хватит себя изводить, и пошла наконец в больницу, и разрыдалась в объятиях медсестры, у нее на лице был написан страх смерти. Такими большими-большими буквами. Просто она этого не замечала.

Хотя, может быть, и не последние несколько дней. Может быть, она годами ходила, отмеченная этим страхом. Просто опять же не замечала.

Нина сказала Шейн, что какой-то молодой человек — настоящий красавец — каждый день приходил на раскопки и спрашивал про нее. Шейн сделала вид, что задумалась — словно перебирая в уме, кто бы это мог быть, — и спросила, а не было ли у этого молодого человека такой красивой веселой собаки. Была собака, ответила Нина. Только, скорее, понурая и несчастная.

* * *

Уже потом, после полудня, Шейн прошла через кладбище Святой Марии к самому краю утеса. Недавняя буря раскрошила почву у края, и комья земли лежали теперь на камнях внизу. Да, эрозия потихоньку вгрызалась в Восточный Утес — природа трудилась, сглаживая неравенство между водой и сушей. С каждым комочком земли, что срывался со скал, просоленный воздух подбирался все ближе и ближе к древним могилам. Когда-нибудь, пусть еще очень нескоро — в промежутке между «завтра» и когда наше солнце вспыхнет суперновой звездой, — останки Томаса Пирсона и всех, кого он любил при жизни, обрушатся в Северное море.

Шейн вернулась на кладбище и разыскала могилу Томаса Пирсона. Ее слегка пошатывало от всех этих обезболивающих и антибиотиков. Плюс к тому сказывались затянувшиеся последствия наркоза. Она внимательно осмотрела надгробие и землю вокруг. Следы от ее совочка были почти не заметны. Как будто тут просто рылась собака.

И тут Шейн краешком глаза ухватила какое-то движение — что-то неслось на нее. Она не успела собраться, чтобы принять удар, и ее чуть не сбило с ног. Впрочем, это была не машина — это был Адриан. Он ударился об ее ногу с разбега и отскочил, словно большая плюшевая игрушка, брошенная ребенком в приступе злости. Пока Шейн махала руками, стараясь удержать равновесие, Адриан прыгал вокруг нее и подбодрял радостным лаем.

— Адриан, прекрати! — раздался откуда-то сбоку глубокий мужской голос. Шейн ухватилась за надгробие Томаса Пирсона. Магнус подлетел к ней, как вихрь, и протянул руку, и она вцепилась в эту руку, хотя теперь в этом в общем-то не было необходимости.

— Господи, ты извини… — сказал Мак. Они так и застыли в этом нелепом рукопожатии через могилу. Он — в элегантном деловом костюме. Она — во всем черном, как готка. То есть как современная готка. А между ними, словно живой и пушистый мячик, подпрыгивал Адриан — он сопел и повизгивал, и поначалу это раздражало. Впрочем, для Мака и Шейн его «безобразное» поведение стало вполне благовидным предлогом, чтобы расцепить руки.

— Может, он просто соскучился по прогулкам, — сказала Шейн и присела, чтобы погладить пса. — Вы, я смотрю, больше не бегаете? — Она указала кивком на строгий костюм Мака. При этом ей почему-то представилось, как Мак перед выходом тщательно проверяет, нет ли на пиджаке и брюках собачьих шерстинок. Она вдруг поняла, что ей уже трудно представить себе этого человека в шортах и футболке, промокшей от пота. Тот Мак уже стал забываться — а этого Мака она, в сущности, и не знала.

— Да он в последнее время как будто взбесился. Стал вообще неуправляемый. — Мак рванулся было к Шейн, чтобы помочь ей, когда она, скривившись от боли, опустилась на колени, чтобы погладить Адриана уже всерьез. Но никакой помощи не потребовалось. Шейн вполне справилась и сама. — Со мной он больше не бегает. Улетает вперед, как ракета. И совершенно не слушается.

— И поэтому ты разоделся, как старший менеджер по продажам в страховой компании?

Но, похоже, сегодня Мак не был настроен на словесную пикировку. Вместо того чтобы выдать в ответ что-нибудь остроумно-язвительное, он лишь поморщился.

— У меня на сегодня назначена встреча. Конференция. — Он отвел глаза. — Вообще-то я уезжаю. Из Уитби.

— Да? — Шейн замерла, но лишь на долю секунды, а потом вновь принялась наглаживать Адриана. — Возвращаешься в Лондон?

— Да.

— Закончил диплом?

— Да.

— Доказал, что хотел доказать?

Он пожал плечами и посмотрел вниз, на город. В сторону вокзала.

— Это уже рецензентам решать.

Шейн обняла Адриана за шею и оперлась подбородком о его лохматую макушку. Она выждала пару секунд: интересно, что сделает Мак — дождется, пока она сама у него не спросит, или ему все-таки хватит мужества поднять этот вопрос самому.

— А с Адрианом что будет? — спросила она наконец.

Мак покраснел как рак — от корней волос до самого воротничка своей элегантной кремово-белой рубашки. Шейн вдруг подумалось, что вот сейчас его точно красавцем не назовешь. Ей даже стало немного противно.

— Не знаю. Наверное, возьму его с собой, но… я как-то не представляю, как я буду его держать у себя в квартире, в центре Лондона. — У него на лбу выступила испарина, и он начал слегка заикаться. — Но он… очень породистый, с родословной, и все дела… так что он целое маленькое состояние… этот приятель… так что я думаю, что найдутся ценители… ну, эксперты, которые по собакам… в общем, его у меня возьмут.

— И сколько ты за него хочешь? — спросила Шейн. Она ни капельки не сомневалась, что Мак сейчас психанет, ну, если даже и не психанет, то отреагирует крайне плохо, и уже приготовилась выдержать неприятную сцену: бурная ярость, малодушные отговорки, холодная отповедь — что бы ни было. Но она ошиблась. Во взгляде Мака читалось искреннее облегчение.

— Шейн, — сказал он, хлопнув себя ладонью по лбу, — если ты хочешь его забрать, то бери.

— Не говори ерунды. Как ты сам только что говорил… так вот, в лоб… он стоит целое состояние. Сколько ты за него хочешь?

Магнус улыбнулся и покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты забрала его, Шейн. Пусть это будет подарок — как те книги, которые ты мне забросила в почтовый ящик.

— Знаешь, я не люблю, когда ко мне так вот относятся… снисходительно.

— Нет! — с жаром воскликнул он. — Ты не понимаешь… я давно хотел тебе предложить, чтобы ты его забрала. Я просто не знал, где ты живешь. Я так подумал, что ты, наверное, остановилась в гостинице… а там с собаками не разрешают…

— Да, в гостинице, — сказала Шейн. — Но если нужно, я могу снять квартиру. То есть если на то найдется достаточная причина. — Да, да, да. Шейн зарылась лицом в пушистый бок Адриана, чтобы скрыть свою радостную улыбку. Мой, мой, мой.

— Просто я не хочу, — сказала Мак, — чтобы мы расстались, а у тебя обо мне так и осталось неверное впечатление. На самом деле я не такой уж плохой…

Шейн рассмеялась и еще крепче обняла Адриана. Ей было совсем не смешно, просто она так спасалась от вероятной истерики — потому что сейчас ей хотелось выть в голос и плакать. Шов на бедре разболелся, и она испугалась, что швы могли разойтись, когда Адриан чуть не сбил ее с ног.

— Не хочешь войти в историю недооцененным?

Мак поморщился, как бы признавая, что ее удар пришелся точно в цель.

— Ну, да.

Шейн поднялась, опираясь руками об Адриана — пес даже не дернулся. Похоже, он инстинктивно понял, что Шейн просто не обойтись без его посильной помощи. Она заметила, что Мак украдкой взглянул на часы. Только теперь до нее наконец дошло, что он действительно уезжает, и у него скоро поезд, а в Лондоне его ждут дела, защита диплома…

— Ты не опоздаешь? — спросила она.

— Ничего. Даже если и опоздаю, то извинюсь. — Он сложил руки, словно для молитвы, и опустил голову, как монах на покаянии. — Меа culpa, теа culpa[5].

Время как будто ускорилось и побежало в два раза быстрее. Шейн поняла, что это было прощание.

— Но мне надо вернуть тебе исповедь, — сказала она. — И бутылку. А их уже не забросишь в почтовый ящик.

— Не беспокойся, — сказал Мак устало. — Оставь их себе.

— Но эти бумаги стоят значительно больше, чем финский лапхаунд, и ты это знаешь.

Если Шейн и хотела поддеть Магнуса, заговорив на его языке, то у нее ничего не вышло. Он уныло усмехнулся и отвел взгляд.

— Только не для меня. Мне они нравились раньше. Такими, какими были… до того, как я понял, что это такое. Когда я был маленьким, для меня это было тайной — такой загадочной вещью из прошлого, которую мой отец буквально спас из-под обломков Жестяной Пристани. И которую он мне показывал, если я вел себя хорошо, а потом убирал обратно в «секретное место».

— Прости, Мак, — тихо сказала Шейн. — Меа culpa.

— Да все нормально. Я даже не сомневаюсь, что когда-нибудь ты напишешь на их основе научную монографию. И тогда, может быть, выразишь мне благодарность где-нибудь в предисловии, в разделе «Автор хочет сказать спасибо», а?

Она шагнула к нему и обняла. Крепко-крепко. Сперва он как будто смутился, но потом тоже обнял ее и прижал к себе с тихим вздохом. От него пахло зубной пастой, дезодорантом, хорошим одеколоном и, едва различимо, нафталином — этот букет ароматов все же пробил защитный барьер, и Шейн горько расплакалась. Хотя и давала себе слово, что никакой мелодрамы не будет.

— Я даже не знаю твою фамилию, — прошептала она.

Он застонал, а потом выпалил на едином дыхании вместе со смехом:

— Бойль.

— Ну, тут уж твой папа не виноват.

— А у тебя как фамилия?

Она еще теснее прижалась к нему, стараясь подавить в себе этот дурацкий, иррациональный страх — пережиток былых кошмаров, — что сейчас его большая ладонь, которая так нежно и ласково гладила ее по волосам, соскользнет вниз и сожмет ей горло.

— Это секрет, — сказала она и прошептала ответ ему на ухо, наклонив его голову к своим губам.

Когда Мак ушел, Шейн зашла за надгробие Томаса Пирсона и приподняла юбку, чтобы посмотреть, что у нее там с бедром. Она уже напредставляла себе всяких ужасов: что швы разошлись и бинты все в крови — но бинты были чистыми. Девственно белыми. Суперактивное воображение, как всегда.

Она осторожно надавила на бедро рядом со швом. Боль была уже меньше. Причем болел только шов — боль уже не отдавалась в живот, «в самую глубь ее внутренностей», как раньше.

«Похоже, у вас внутри так и остался осколочек Боснии, и вы с ним ходили все эти годы», — сказал ей врач, просмотрев рентгеновские снимки. Шейн сначала не поняла, что он имеет в виду. Она решила, что это такое образное выражение, и врач намекает на ее прошлую психологическую травму, которая сказывается до сих пор. Но оказалось, что у нее в бедре застрял осколочек камня — воткнулся глубоко в мышцу, после того, как ее протащило машиной почти двадцать ярдов по улице, перепаханной танками, — и военные хирурги в Боснии его не заметили. Они спасли Шейн жизнь — и сделали все, чтобы спасти ей колено, но у нее началась гангрена, и ногу пришлось ампутировать. В общем, все было плохо, и могло быть еще хуже, так что, наверное, неудивительно, что в такой суете и запарке врачи — у которых тем более было работы по горло, и они даже как следует не высыпались, — проглядели осколочек камня в ноге у Шейн. Она так и ходила с этим «сувениром», и все эти годы он медленно, но верно пробивался наружу, прокладывая себе путь сквозь мышечные ткани.

«Но разве такое бывает?» — не поверила Шейн. Но врач ей все объяснил. Человеческий организм так устроен, что отвергает всякое инородное тело, так что случаи, подобные случаю Шейн, известны в медицине еще со времен Ренессанса. То есть об этом есть документальные свидетельства, а случаи были и раньше, конечно. Так что, по исторической медицинской статистике, случай Шейн можно назвать даже типичным.

Шейн встала на верхней ступеньке каменной лестницы и, сунув руку в карман, принялась перекатывать в пальцах осколок булыжника. Памятный сувенир. Интересно, Мак уже добежал до вокзала? Она представила, как он несется по улицам в своем элегантном костюме и жестких парадно-выходных туфлях. Сколько лет ей придется ждать, пока ему не исполнится… сколько? Сколько еще ему нужно прожить, чтобы Время превратило его в человека, который бы полностью подошел Шейн… Ага, размечталась. К тому времени он обязательно встретит кого-то другого. А про нее даже думать забудет. Камень в кармане был гладким, как галька, обтесанная морем — как будто все эти годы ее тело сосало его, как ириску, в надежде полностью растворить в себе. Ну вот, опять: суперактивное воображение.

Шейн было так странно: вот она стоит на скале над морем, внизу сонная гавань Уитби искрится на солнце, и типично английские черепичные крыши как будто слегка расплываются в теплом воздухе, а у нее в руке — камень с развороченной танками боснийской улицы, за тысячи миль отсюда. И что ей с ним делать? Может быть, сбросить его со ступенек? Просто ради интереса: сколько он пролетит, пока не станет неразличимым для взгляда и не превратится — уже безвозвратно — просто в еще один камушек в каменистом британском пейзаже? Но это так… сиюминутный порыв. Лучше оставить его у себя. На память. Как Шейн, собственно, и собиралась с самого начала. Она отнесет его в ювелирную мастерскую, и пусть ей сделают кулон. Он будет очень неплохо смотреться на серебряной цепочке. А святой Хильде придется ее простить.

Шейн пришла в аббатство почти к закрытию — последние посетители уже собирались на выход. Шейн заметила группу американских туристов, которые поглядывали на нее с искренней жалостью. Интересно, с чего бы? — размышляла она, направляясь к развалинам. И только потом до нее дошло: они, должно быть, решили, что она припозднившаяся туристка, и у нее есть минут пять, не больше, на осмотр всего этого древнего великолепия, пока сотрудники «Английского наследства» не попросят ее на выход.

Она прошла к бывшей ризнице и разыскала каменную плиту, которую ей показали Бобби с Джемаймой. Углубление в камне, отдаленно похожее по своей форме на лежащую человеческую фигуру, и вправду располагало к тому, чтобы в него улечься, несмотря даже на надпись «Я ТУТ БЫЛ» — желтым маркером по строгому серому камню. Завтра ее здесь не будет, конечно. Сотрудники «Английского наследства» очень следят за такими вещами.

Шейн огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что все туристы уже ушли, потом покрепче оперлась о землю здоровой ногой, сделала глубокий вдох и крутанулась на месте. Она решила, что трех раз будет мало, и надо бы прокружиться как минимум тридцать четыре, но она явно переоценила свои возможности, и уже после десятого раза у нее закружилась голова. Уже не различая, где земля, а где небо — все слилось в одном смазанном вихре, — Шейн улеглась в углубление в камне, так чтобы плечи и голова оказались на нужном месте, точно по форме выемки. Перед глазами все плыло. Башни аббатства еще долго качались в небе туда-сюда, словно гигантские корабли, вытесанные из камня, и, наконец, замерли неподвижно. Но женщина-призрак не прыгнула сверху. Она даже не появилась.

Шейн вскрикнула от неожиданности, когда к ее щеке вдруг прикоснулось что-то мокрое и шершавое — это Адриан лизал ей лицо. Ощущение малоприятное, надо сказать. Она собралась было его отругать, но его нелепое имя застряло у нее в горле.

— Знаешь, я тут подумала… Я буду звать тебя Ав, — сказала она, приподнимаясь на локте.

— Ав, — согласился он и подтолкнул ее носом, мол, хватит валяться, вставай.

КВИНТЕТ «КУРАЖ»

Всем тем, кто пел громко и с куражом, и всем тем, кто хотел бы так петь.

Как обычно, выражаю благодарность Еве, в частности, за помощь в создании образов Бена и Дагмар.

В день, когда прибыли хорошие известия, Кэтрин провела первые несколько часов после пробуждения, обдумывая, не выпрыгнуть ли ей из окна своей квартиры. «Обдумывая», это, пожалуй, еще мягко сказано: она действительно открыла окно и села на подоконник, пытаясь понять, достаточно ли высоты в четыре этажа для того, чтобы разбиться насмерть. Ей не улыбалось провести остаток жизни в инвалидной коляске — она люто ненавидела больницы с присущей им специфической обстановкой, в которой постоянная суета удивительным образом сочетается с безысходной тоской. Лучше уж могила. Если бы у нее была возможность прыгнуть с высоты тысячи этажей навстречу мягкой, губчатой земле, так, чтобы уйти в нее сразу, и даже похорон бы не понадобилось!

— Хорошие новости, Кэт, — сообщил ее муж, не повышая голоса, из кабинета, где он разбирал утреннюю почту.

— Неужели? — отозвалась она, запахнув на груди халат, там, где ледяной ветер задувал в выемку между ее грудями.

— Мы едем в Мартинекерке на две недели.

Кэтрин посмотрела на землю далеко внизу. Стайка ярко одетых детишек резвилась на автостоянке. Она задумалась, почему они не в школе, а затем попыталась представить, какое впечатление произведет на них женщина, которая упадет откуда-то с неба прямо у них на глазах и лопнет, ударившись об асфальт, словно перезрелый фрукт.

От одной этой мысли она почувствовала, как какое-то загадочное природное соединение струйкой вливается в ее жилы, придавая ей намного больше бодрости, чем прописанные врачом антидепрессанты.

— Милый, это что, школьные каникулы? — крикнула она Роджеру, соскакивая с подоконника на покрытый ковром пол.

Пышный берберский ковер показался ее босым ступням пышущим жаром, словно его только что извлекли из сушилки. Сделав несколько шагов, она обнаружила, что у нее затекли бедра и по коже бегают мурашки.

— Каникулы? Не знаю, — ответил муж с ноткой раздражения, которая не стала Менее заметной оттого, что голос его звучал из-за стены приглушенно. — Мы будем там с шестого по двенадцатое июля.

Кэтрин похромала в сторону кабинета, ероша пальцами спутанные волосы.

— Да я не это имею в виду, — сказала она, заглядывая в кабинет. — Я про сегодня. Сегодня каникулы?

Роджер, который как всегда сидел за столом, оторвал взгляд от письма, которое держал в руках. Его очки для чтения сползли на кончик носа, и он неодобрительно посмотрел на Кэтрин поверх стекол. Из цифрового нутра его персонального компьютера донеслось отчетливое поскрипывание.

— Ни малейшего представления, — сказал Роджер.

Пятьдесят два года, седые волосы, за плечами — тридцать лет преднамеренно бездетной семейной жизни — судя по всему, он считал себя в полном праве не интересоваться подобной ерундой.

— С чего это ты вдруг?

Кэтрин пожала плечами — она уже позабыла, зачем ей это было нужно.

Халат сполз с ее голого плеча — увидев это, Роджер поднял бровь. В тот же самый миг она заметила, что Роджер в отличие от нее уже сменил пижаму на костюм и полностью привел себя в порядок. Набрасывая халат на плечо, она попыталась вспомнить, почему день для нее и для Роджера начался так неодинаково. Неужели они проснулись одновременно? И вообще спали ли они в одной кровати или же это была одна из тех ночей, когда она устраивалась на ночлег в спальне для гостей, прислушиваясь к приглушенному звуку cantus planus[6], доносившегося сквозь стену из его CD-проигрывателя, и ожидая наступления тишины? Она не помнила: дни перемешались в ее голове. Прошлая ночь казалась глубокой древностью.

Выдавив из себя улыбку, она обвела взглядом стол и не увидела нигде его любимой кружки.

— Чайник поставить? — предложила она.

Роджер словно фокусник извлек откуда-то свою кружку, наполненную кофе.

— Уже обедать пора, — сказал он.

* * *

Приняв решение вести себя как ни в чем не бывало, Роджер снял телефонную трубку и набрал номер Джулиана Хайнда.

Автоответчик Джулиана включился: характерный тенор хозяина пропел «У Вельзевула есть дьявол в запасе для меня… для меня… меня!»[7], демонстративно забираясь без особого напряжения в диапазон сопрано. Роджер машинально отвел трубку в сторону от уха, ожидая, когда пение закончится.

— Привет! — сказал певец. — С вами говорит Джулиан Хайнд. Если у вас есть дьявол в запасе для меня или что-нибудь еще в этом роде, оставьте сообщение после звукового сигнала.

Роджер оставил сообщение, зная, что Джулиан скорее всего сидит рядом с телефоном и слушает, склонив набок кудлатую голову.

Затем Роджер набрал номер Дагмар. Ждать, пока она ответит, пришлось долго, так что Роджер уже начал задумываться, не отправилась ли она без спроса куда-нибудь в горы лазить по скалам. Пора бы ей понять, что при нынешних обстоятельствах лучше с этим повременить!

— Да? — ответила она наконец, вложив в это короткое слово столько немецкого акцента, сколько могло в него поместиться.

— Привет, это Роджер, — сказал он.

— Какой Роджер? — даже по телефону все ее гласные звучали словно чистый звук трубы.

— Роджер Кураж.

— А, привет, — сказала Дагмар. Ее голос заглушали непонятные шорохи — судя по всему, она пыталась прижать трубку щекой к плечу. — Я просто только что разговаривала с другим Роджером, который пытался впарить мне горный комбинезон за миллион фунтов стерлингов. Ты не собираешься предлагать мне ничего в этом роде?

— Думаю, вряд ли, — сказал Роджер, слыша на заднем фоне бессмысленное лепетание ребенка Дагмар. — Речь идет о двух неделях в Мартинекерке.

— Давай я сама попытаюсь угадать, — сказала Дагмар голосом, в котором звучало презрительное недоверие к государству — любому государству, — которое с готовностью идет навстречу ее нуждам. — Они сказали, что, разумеется, это замечательная идея, но им недавно урезали дотации, и к тому же нынешний экономический климат, так что они ужасно сожалеют…

— Нет, совсем напротив: нам предложили приехать.

— Да? — В голосе Дагмар сквозило чуть ли не разочарование. — Великолепно. — А потом она добавила, перед тем как повесить трубку: — Но я надеюсь, каждый может добираться туда самостоятельно, верно?

Глотнув кофе, Роджер позвонил Бенджамину Лэму.

— Бен Лэм слушает, — прогромыхал бас собственной персоной в трубку.

— Привет, Бен. Это Роджер. Нам организуют две недели в Мартинекерке.

— Отлично. С шестого июля по двадцатое, верно?

— Да.

— Хорошо.

— Ладно… Ну что ж, увидимся в аэропорту.

— Конечно. До скорого.

Роджер положил трубку на место и откинулся на спинку вращающегося кресла. Партитуру написанной Пино Фугацци «Partitum Mutante»[8], которая, перед тем как он начал звонить, светилась на мониторе его компьютера во всей своей дьявольской сложности, сменила заставка. Постоянно меняющие цвет сферы неутомимо носились по темному экрану, рикошетируя от его краев, рассыпаясь разноцветными осколками и собираясь из них вновь.

Роджер толкнул мышь длинным, тонким пальцем. Нотная вязь Пино Фугацци вновь материализовалась из небытия, заняв собою весь экран. Курсор стоял на том месте, где Роджер остановился, задумавшись над тем, в человеческих ли силах спеть написанное.

— Суп готов, — сказала Кэтрин, входя в комнату с дымящейся керамической миской в руках. Она поставила миску на стол как можно дальше от клавиатуры компьютера, как приучил ее Роджер. Он посмотрел на Кэтрин, когда та наклонилась, и заметил, что она надела под халат футболку.

— Спасибо, — сказал он. — Булочек не осталось?

Кэтрин неловко улыбнулась, поправив локон седеющих волос за ухом.

— Я попыталась разогреть их в микроволновке, чтобы были не такие черствые. Не знаю уж, что я сделала не так. Судя по всему, их молекулярная структура претерпела необратимые изменения.

Роджер вздохнул, помешивая суп ложкой.

— Нельзя держать их там больше, чем пять — десять секунд, — напомнил он.

— Угу, — сказала она, но ее внимание было уже полностью приковано к окну у него за спиной. Несмотря на то, что Кэтрин великолепно чувствовала темп в музыке, в так называемой обычной жизни она в последнее время с трудом могла сказать прошло ли десять секунд или десять лет.

— Надеюсь, что это chateau[9] — очаровательное местечко, — пробормотала она, глядя на то, как Роджер ест. — Оно просто обязано таким быть — иначе людей нашего уровня туда и калачом не заманишь, верно?

Роджер утвердительно промычал: его лицо выглядело несколько странно в освещенных мерцанием монитора клубах пара, поднимавшегося от супа.

«Квинтет Кураж» Роджера Куража был по общему мнению седьмым в списке самых известных в мире вокальных коллективов, занимающихся серьезной музыкой. Пожалуй, они были даже бескомпромисснее многих более известных коллективов: они никогда не опускались до таких пошлостей, как ренессансный аккомпанемент к соло известного саксофониста, играющего в стиле «нью-эйдж», или исполнение избитых мелодий Леннона/Маккартни на Променадных концертах[10].

Малоизвестный факт, но из всех чисто вокальных ансамблей в мире «Квинтет Кураж» имел самый высокий процент произведений современных композиторов в своем репертуаре. В то время как другие пробавлялись диетой из испытанных образцов старинной музыки, иногда отваживаясь на случайные экскурсы в двадцатый век, «Квинтет Кураж» всегда с готовностью отвечал на вызов, который бросал ему авангард. Никто не исполнял «Stimmung»[11] Штокхаузена так часто, как они (четырежды в Мюнхене, дважды в Бирмингеме и один раз, как это ни странно, в Рейкьявике), и они всегда принимали предложение взяться за новую работу какого-нибудь многообещающего композитора. Они могли с полным основанием именовать себя друзьями молодого поколения — в конце концов из пятерых участников двоим было меньше сорока. Дагмар Белотте было всего двадцать семь. Поэтому квинтет с уверенностью смотрел в будущее и даже уже подписался принять участие в Барселонском фестивале 2005 года, чтобы исполнить вызывающе ультрасовременный опус «2К+5», сочиненный enfant terrible современной испанской вокальной музыки Пако Барриосом.

И вот сейчас им предоставили грант на две недели оплаченных репетиций в chateau восемнадцатого века в сельской местности в Бельгии, чтобы они могли подготовиться к тому моменту, когда окажутся в состоянии обрушить звуковой кошмар «Partitum Mutante» Пино Фугацци на ничего не подозревающий мир.

* * *

Когда наконец настало раннее утро шестого июля в Англии, воздух был еще слегка морозным, но в Бельгии в полдень уже стоял зной. Очевидно, Господь хотел дать понять участникам квинтета, что, несмотря на кажущуюся краткость путешествия самолетом и поездом и ничтожные различия в широте, они переместились из одного мира в другой.

На мощенной булыжником автомобильной стоянке перед железнодорожной станцией Дюйдермонде их ждал, сверкая под солнцем всем своим бананово-желтым корпусом, одиннадцатиместный микроавтобус. За рулем сидел, поджидая певцов из Англии, элегантный молодой человек в очень стильных круглых очках «под старину». Это был Ян ван Хёйдонк, директор «Фестиваля современной музыки стран Бенилюкса». Заметив, как не по сезону тепло одетые гости сходят с поезда, он доброжелательно помигал им фарами.

— «Квинтет Кураж», верно? — крикнул он, опустив боковое стекло, словно желал окончательно убедиться в том, что не имеет дело с какой-нибудь другой группой зарубежных гостей, волочащих по перрону тяжелые чемоданы.

Бенджамин Лэм, возвышавшийся, словно гора, над всеми остальными участниками, помахал в ответ рукой. Он улыбался, обрадованный тем обстоятельством, что на станции не было турникетов, через которые пришлось бы пропихивать багаж. Его могучая тучная фигура явно была наиболее характерной особой приметой, отличавшей «Квинтет Кураж», хотя когда кто-нибудь, никогда прежде не видевший участников ансамбля, спрашивал, как их узнать, Роджер обычно тактично советовал: «Там будет седой мужчина в очках», имея в виду, разумеется, самого себя.

— Но вас же должно быть пятеро? — спросил директор, когда Роджер, Кэтрин, Джулиан и Бен подошли к микроавтобусу.

— Разумеется, пятеро, — отозвался Роджер, открывая боковую дверь микроавтобуса и запихивая внутрь громоздкий чемодан своей супруги. — Наше контральто путешествует своим ходом.

Ян ван Хёйдонк мысленно перевел идиому на родной язык, все понял и спокойно продолжил ждать за рулем, пока квинтет погрузит все свои пожитки в автобус. Кэтрин удивилась, что такой воспитанный и симпатичный молодой человек даже не попытался выйти из автобуса и предложить свою помощь. «Я за границей», — напомнила она себе. До самого последнего момента это обстоятельство так и не доходило до нее во всей своей полноте. Она всегда спала в поездах и самолетах как убитая с момента отправления вплоть до самого прибытия.

Погрузив свой багаж вслед за багажом Кэтрин, Роджер беззаботно направился к передней двери и уселся в кабине рядом с директором. Он даже не спросил разрешения. В этом был весь Роджер.

Кэтрин взобралась в салон бананово-желтого автобуса следом за остальными участниками. Как и подобает настоящим англичанам, они поделили между собой имеющиеся девять сидений с математической точностью, усевшись так, чтобы каждый оказался как можно дальше от остальных. Бену Лэму, впрочем, чтобы разместить все свои сто двадцать килограммов, потребовалось целых два сиденья.

Кэтрин бросила взгляд на Джулиана. Прошло три месяца с тех пор, как она видела его в последний раз — по крайней мере так сказал ей Роджер. Самой же Кэтрин показалось, что прошло не меньше трех лет. В профиль надменное лицо тенора с тяжелыми веками, шикарной, ухоженной темной шевелюрой и безупречными скулами могло показаться лицом кинозвезды, причем видно было, что кроме внешности имеется в наличии и соответствующий характер — заносчивый, по-детски капризный. Он мог бы приходиться ей старшим братом, которого у нее на самом деле никогда не было, постоянно бросать ей вызов, все время оказываясь на шаг впереди нее на пути в волнующий и запретный мир взрослых, но при этом все равно оставаясь в ее памяти все тем же мальчишкой в коротких штанишках, постриженным под полубокс в парикмахерской торгового центра. Но Джулиану было только тридцать семь, так что на самом деле Кэтрин была его старше на целых десять лет.

Как только автобус отъехал от станции, Кэтрин задумалась о том, что она всегда чувствовала себя моложе окружающих, за исключением тех случаев, когда разница в возрасте была слишком очевидной. Но это не было с ее стороны проявлением превосходства: это было проявлением неполноценности. Все вокруг казались ей взрослыми, кроме ее самой. Ей еще только предстояло повзрослеть.

Впереди Ян ван Хёйдонк беседовал с ее мужем. Директор фестиваля говорил таким тоном, словно руководил культурными мероприятиями по меньшей мере со времен Второй мировой войны. Впрочем, все директора говорят в таком стиле, думала Кэтрин, все эти молодые выскочки по административной части. Тот парень в Барбикене был того же племени — родился так недавно, что даже «Битлз» не видывал, а рассуждал с таким видом, словно сам Питер Пирс[12] рыдал ему в жилетку в день, когда умер Бенджамин Бриттен.

Самоуверенность — забавное качество, если хорошенько поразмыслить. Кэтрин, разминая пальцами затекшее плечо, посмотрела в окно — автобус как раз въехал в лес, который был до того красив, что казался невсамделишным. Несмотря на то, что ее везли в машине по направлению к уютному гнездышку, подготовленному для нее поклонниками ее таланта, она почему-то чувствовала себя обманщицей — даже под этим ярким солнцем, во время безмятежного путешествия через сказочный лес, она чувствовала, как страх дышит ей в спину. Но почему? Почему она, музыкант с международным именем, сидит и гадает, не выглядит ли она безвкусно одетым ничтожеством, в то время как этот самый Ян ван Как-его-там — неоперившийся бюрократ, у которого едва сошли с розовой шеи прыщи переходного возраста, — уверен в себе на все сто? И даже Роджер почтительно слушает рассказ Яна о том, каким образом он намеревается править кораблем фламандского искусства в бурных и неизведанных водах нового века.

— Разумеется, — говорил Ян, в то время как микроавтобус продолжал углубляться в чащу леса, — мультимедийные представления в мире рок-музыки давно уже стали обычным делом. Вы видели «Ад в Поднебесье»?

— Э-э-э… ах да, фильм о пожаре в небоскребе? — Роджер предпочитал фильмы Трюффо и Бергмана.

— Нет, — объяснил Ян, — это мультимедийный музыкальный коллектив из Англии. Они демонстрировали по всей Европе свою работу «Каддиш», посвященную Холокосту, — разумеется, включая их и вашу родину. В представлении участвуют множество видеопроекторов, полный симфонический оркестр, венгерская певица Марта Шебештьен — очень много всего. Я надеюсь, что с этой «Partition Mutante» удастся организовать что-нибудь в том же духе — разумеется, с поправкой на то, что речь идет о классической музыке.

Директор притормозил и нажал на клаксон, чтобы спугнуть перебегавшего дорогу фазана. До сих пор им навстречу не попалось ни одной машины.

— Вим Ваафельс, — продолжал директор, — один из лучших молодых видеорежиссеров в Нидерландах. Он посетит вас где-то примерно через недельку и покажет вам видеоряд, под который вы будете петь.

Джулиан Хайнд, который тоже прислушивался к беседе, вставил:

— То есть мы будем вроде как «Вельвет Андерграунд», а этот парень с видео изобразит из себя нашего Уорхолла с «Неизбежным пластиковым взрывом»[13]?

Роджер посмотрел через плечо на Джулиана с немым недоумением, но директор утвердительно кивнул. Кэтрин не имела ни малейшего представления, о чем идет речь, но ей было прекрасно известно, как Роджер не любил, когда кто-нибудь знал о музыке что-нибудь такое, чего не знал он.

У Кэтрин от разочарования екнуло сердце, когда она поняла, что и на этот раз ее муж не упустит возможности отомстить исподтишка. Она изо всех сил пыталась сосредоточить свое внимание на прекрасных видах за окном, но она все равно слышала, что происходит у нее за спиной: Роджер ловко перевел разговор на тему бюрократических тонкостей культурных институтов ЕС — предмет, о котором Джулиан не имел ни малейшего представления. Он с нежностью вспоминал о правительстве французских социалистов, которое сделало Парижское бьеннале 1985 года незабываемым событием, и выразил тревогу по поводу последних решений руководства амстердамского «Концертгебоу». Раздражение Кэтрин постепенно переросло в скуку — ее веки сами собой смежились от нестерпимо яркого солнечного света.

— Кстати, — перебил директор, которому явно была не очень интересна участь «Концертгебоу», — ваш квинтет — это семейное предприятие?

Кэтрин вновь обратилась в слух: интересно, что Роджер ответит на это? Никто в квинтете, кроме нее и Роджера, не имел никакого отношения к фамилии Кураж, а она при любой возможности предпочитала пользоваться своей девичьей фамилией, настолько ей была неприятна мысль, что кто-то будет называть ее Кэт Кураж. Ей не хотелось прожить остаток дней своих под именем, которое больше подошло бы какой-нибудь супергероине из комикса.

Роджер учтиво обошел скользкий вопрос.

— Хотите верьте, хотите нет, — сказал он, — но квинтет назван вовсе не в мою честь. Я считаю себя всего лишь одним из участников ансамбля, и когда мы выбирали себе название, мы перебрали множество вариантов, но слово «кураж» показалось нам наиболее подходящим.

Кэтрин заметила, что Джулиан как-то чересчур демонстративно склонил голову набок. Она увидела, как рот его расплылся в ухмылке, а Роджер и директор тем временем продолжали беседу.

— Может, дело в том, что, исполняя на публике такую сложную музыку, без определенного куража вам никак не обойтись?

— Ну… это уж слушателям решать, — сказал Роджер. — Скорее всего нам просто на ум пришло старое высказывание Уэсли[14] по поводу того, как нужно исполнять гимны: «Пойте громко и с куражом».

Джулиан повернулся к Кэтрин и подмигнул:

— Неужели мы именно об этом думали? — прошептал он. — Я почему-то никак не могу вспомнить, чтобы мы беседовали о чем-то подобном.

Кэтрин смущенно улыбнулась ему в ответ. Несмотря на то, что ей очень хотелось сохранять лояльность мужу, она тоже не могла припомнить такого разговора. Снова отвернувшись к окну, она упорно пыталась вернуться в мыслях в далекое-далекое прошлое — во времена, когда она еще не была сопрано в «Квинтете Кураж». Сотни ровных, аккуратных деревьев проносились у нее перед глазами, сливаясь в одну коричнево-зеленую полосу. Деревья и негромкое урчание двигателя убаюкивали ее, и она — уже в третий раз за этот день — чуть было вновь не заснула.

За спиной у нее Бенджамин Лэм начал похрапывать.

Последнюю пару миль их путешествия chateau все время маячил вдали.

— Это мы туда едем? — спросила Кэтрин.

— Да, — ответил Ян.

— Пряничный домик. В таких злые ведьмы живут, — пробормотал Джулиан так, чтобы его услышала только Кэтрин.

— Вы что-то спросили? — спросил директор.

— Да мы тут спорим, как это место называется, — вывернулся Джулиан.

— Настоящее его название — «‘т Люйтшпелерхюйзе[15]», но и сами фламандцы и приезжие называют его «Шато де Лют[16]».

— О… «Шато де Лют», очаровательно! — повторила Кэтрин, а микроавтобус тем временем одолевал последнюю милю (или, в данном случае, скорее, последние 1,609 километра). Когда директор, наконец, остановил его перед зданием, которому на две недели предстояло стать родным домом участникам квинтета, он милостиво улыбнулся, но вновь предоставил им справляться с багажом самостоятельно.

«Шато де Лют» оказался гораздо красивее, чем ожидала Кэтрин, но при этом и гораздо меньше. Двухэтажный коттедж, построенный вдалеке от всякого другого жилья рядом с длинной прямой дорогой, соединявшей Дюйдермонде с Мартинекерке, напоминал больше всего старинную железнодорожную станцию, уцелевшую после того, как рельсы демонтировали, заменив их полосой асфальта.

— Лучиано Берио и Кэти Берберян[17] останавливались здесь в последний год их совместной жизни, — сказал директор, приглашая их подойдите поближе к дому и войти внутрь. — Буссотти и Пуссёр тоже[18].

Для такой старой постройки дом находился в великолепном состоянии, если не считать роскошных развесистых оленьих рогов снаружи над входной дверью, которые изрядно разъели кислотные дожди конца восьмидесятых. Красные кирпичные стены и серая черепица, покрывавшая крышу, выглядели безупречно, резные оконные рамы недавно покрасили в ослепительно белый цвет.

Со всех сторон коттедж окружал шикарный лес, больше похожий на высококачественную почтовую открытку — каждое дерево выглядело специально посаженным заботливыми и умелыми руками. За густым сплетением тонких ветвей застыли элегантные коричневые лани, похожие на дорогие модели копытных в натуральную величину, установленные на заднем плане для пущей убедительности.

Кэтрин изумленно уставилась на представшее ее взгляду зрелище, в то время как где-то у нее за спиной Роджер возился с ее багажом.

— Такое ощущение, что из леса вот-вот выскочат Робин Гуд и его весельчаки, — сказала она, когда директор подошел к ней поближе.

— Забавно, что вам это пришло в голову, — отозвался он. — В шестидесятых годах французское телевидение снимало здесь сериал, нечто вроде Робин Гуда по-французски, который назывался «Тьерри Праща». Эта прямая и ровная дорога, идущая через лес, очень удобна для съемки эпизодов с погоней.

Затем директор оставил ее глазеть на оленей и поспешил отпереть входную дверь, возле которой уже нетерпеливо топтались остальные участники ансамбля, сгрудившиеся тесным трио вокруг чемоданов и сумок. Бен посередине и двое более субтильных мужчин по бокам вместе напоминали рок-группу, позирующую для рекламного плаката.

Ян справился с замками — сперва с тем, который открывал массивный, древнего вида латунный ключ, а затем с более современными, открывавшимися ключиками из нержавейки.

— Престо! — воскликнул он. Поскольку Кэтрин ни разу не посещала представлений иллюзионистов, она восприняла это междометие в чисто музыкальном смысле. Какого еще престо он ждет от нее? Лично она пребывала в состоянии, которому гораздо больше соответствовало понятие «адажио».

Великолепная гостиная шато, залитая солнечным светом и обставленная антиквариатом, судя по всему, была именно тем местом, где планировалось проводить репетиции. Джулиан, как и следовало ожидать, немедленно опробовал акустику, взяв sotto voce парочку ми. Он проделывал этот номер в подвалах и церквях всей Европы от Аахена до Жирардова — если верить ему, это выходило у него совершенно непроизвольно.

— Ми-ми-ми-ми-ми! — пропел он и улыбнулся. Это было существенно лучше, чем заставленная мягкой мебелью гостиная в доме Бена Лэма.

— Да, акустика здесь что надо, — улыбнулся директор и принялся показывать им дом.

Кэтрин не пробыла в нем и пары минут, как начала чувствовать какую-то вкрадчивую тяжесть в районе затылка, которая постепенно разлилась по ее плечам. Эта тяжесть не имела никакого отношения к атмосфере, царившей в доме: атмосфера была совершенно очаровательной, даже волшебной. Вся мебель и большинство панелей были из потемневшего от времени дерева, что могло бы создать мрачноватое впечатление, если бы не яркий солнечный свет, вливавшийся через многочисленные окна, и не великолепный аромат — а вернее, отсутствие всякого аромата — просто чистый, насыщенный кислородом лесной воздух, свободный от примесей промышленных и человеческих испарений.

Разумеется, в наличии имелись все полагающиеся мелочи — как современные, так и древние: фортепьяно от Giraffe, душ с электроподогревом, стеганые одеяла с вышивкой, микроволновая печь, холодильник, концертный ксилофон, прялка восемнадцатого века, два компьютера, полное довоенное издание гроувовского «Словаря музыки и музыкантов» (на голландском), резная стойка с деревянными продольными флейтами (сопранино, дискант, альт, тенор и к тому же еще флажолет), несколько радиотелефонов и даже большой ассортимент домашних тапочек.

Нет, нет, вовсе не это тревожило Кэтрин, когда она вместе с другими членами «Квинтета Кураж» совершала под руководством Яна обход их нового жилья. А тревожило ее исключительно количество спальных комнат. Пока директор водил их из одной комнаты в другую, она все время производила подсчеты, и к тому моменту, когда он начал демонстрировать им кухню в корабельном стиле, достойную кисти Вермеера, она уже поняла, что пятой спальни в доме не предвидится. Итак, одна для Бена, одна для Джулиана, одна для Дагмар и… и одна для нее с Роджером.

— До ближайшего магазина добраться не так-то просто, поэтому мы оставили для вас в буфете кое-какие продукты. Это не совсем английская еда, но в экстренном случае она может вам пригодиться.

Кэтрин сделала над собой усилие и, чтобы не показаться невежливой, заглянула в буфет, дверцу которого директор услужливо распахнул перед ней. Первым на глаза ей попался картонный ящик, на котором было изображено какое-то растение, точь-в-точь похожее на те, которыми были засажены все грядки вокруг дома. «BOERENKOOL»[19] — гласила надпись на ящике.

— Как предусмотрительно с вашей стороны! — сказала она, вертя в руках почти невесомый ящик.

Когда наконец показалась Дагмар, было уже около девяти часов вечера. Директор давно уехал: участники «Квинтета Кураж» были заняты тем, что шумно распаковывали чемоданы, подкреплялись кукурузными хлопьями (Nieuw Super Knapperig![20]) и занимались другими делами, которыми обычно занимаются новоприбывшие. Маленькую фигурку велосипедистки, приближающуюся к дому, первым заметил из окна верхнего этажа Бен. Тогда все вышли наружу, чтобы скопом встретить заблудшее контральто.

Дагмар проделала весь путь от железнодорожной станции Дюйдермонде с тяжелым рюкзаком за плечами и под завязку загруженными передним и задним багажниками. Пот блестел у нее на шее, сквозь промокшую насквозь футболку виднелись черный бюстгальтер и загорелое худое тело. На коленях ее ярко-голубых велосипедных бриджей выступили черные пятна, а в растрепанной копне черных как смоль волос блистали капли влаги. И тем не менее, когда Дагмар, соскочив с велосипеда, покатила его по направлению к своим коллегам по коллективу, создавалось ощущение, что у нее в запасе все еще полным-полно энергии.

— Извините, что опоздала, — меня чуть было с парома не ссадили, — сказала она, слегка прищурив виновато огромные карие глазищи. Как все яркие личности нонконформистского склада, Дагмар предпочитала проноситься мимо обалдевших зевак, заставляя их, открыв рты, провожать ее изумленными взглядами, вместо того, чтобы предоставить им возможность тщательно разглядеть ее со всех сторон.

— Ничего, ничего, мы еще даже и не начинали, — сказал Роджер, шагнув в сторону Дагмар, чтобы помочь ей справиться с велосипедом, но Дагмар предпочла доверить свое средство передвижения Бену. Несмотря на то, что Бен, в силу большого веса, не был велосипедистом, ей почему-то показалось, что он лучше знает, как обходиться с двухколесным транспортом.

Слегка покачиваясь на усталых ногах, обутых в кроссовки «Рибок», Дагмар утерла лицо рукавом футболки. Ее поясница, впрочем, как и все ее тело, была цвета молочного шоколада.

— Рождение ребенка, как я посмотрю, вовсе не заставило тебя расстаться со спортом, — прокомментировал Джулиан.

— На самом деле я совершенно потеряла форму, — отозвалась Дагмар. — Попытаюсь восстановить ее, пока я здесь.

— Восстановить форму! — вскричал Джулиан, который, в присутствии Дагмар, всегда проявлял с ней во всем солидарность, чтобы никто не заметил, как она его раздражает. — Разве не за этим мы все сюда приехали?

Мысль о восьминедельном ребенке Дагмар заставила Кэтрин очнуться от ступора.

— А кто остался с маленьким Акселем? — спросила она.

— Никто, — ответила Дагмар. — Я взяла его с собой.

От этого заявления Джулиан непроизвольно разинул рот. Для него было уже не так-то просто смириться с необходимостью провести ближайшие две недели в обществе Дагмар, но то, что ему придется соседствовать еще и с ее грудным младенцем, окончательно выбило его из колеи.

— Я не… я не уверен, что это хорошая идея, — выдавил он, стараясь говорить напевно и задумчиво, словно кто-то поинтересовался его мнением по этому поводу и вот теперь, после длительных размышлений, он решил поделиться своими выводами.

— Неужели? — холодно переспросила Дагмар. — И почему, интересно знать?

— Ну, я подумал, что ведь нас привезли сюда, чтобы предоставить нам покой — в буквальном и в метафизическом смысле этого слова — и дать нам возможность хорошо отрепетировать произведение вдали от шума и всяческих отвлекающих факторов, ну и… все это теряет всякий смысл, если у нас будет все время плакать ребенок.

— Мой ребенок почти совсем не плачет, — сказала Дагмар, размахивая полой футболки в попытках охладить разгоряченное тело. — От большинства взрослых мужчин шума бывает куда как больше. — И сказав это, она направилась к входу в «Шато де Лют», так словно Джулиана вообще не существовало в природе.

— Ну что ж, поживем — увидим, — с унылым видом заключил тот.

— Вот именно, — бросила Дагмар через плечо. У нее на спине в пузатом рюкзаке спал сном праведным младенец, слипшиеся волосики которого торчали во все стороны.

К тому времени, когда квинтет наконец собрался, чтобы впервые серьезно взяться за «Partitum Mutante», за окнами было уже темно. Яркие огни бросали медный отблеск на стены комнаты, а в оконных стеклах отчетливо отражались пять очень непохожих друг на друга личностей, собравшихся на репетицию. Впрочем, Кэтрин казалось, что все пятеро собрались вместе, объединенные общим делом, словно мушкетеры, приготовившиеся к бою.

Если бы ей удалось сосредоточиться на этом нереальном образе, мерцающем в оконном стекле на фоне темного леса, она бы поняла, какова ее собственная роль в этом маленьком братстве. Самым трудным в их работе всегда были репетиции — в сравнении с ними сами выступления оказывались сущим пустяком. Слушатели, которые видели их на сцене как бы со стороны, принимали за аксиому то, что перед ними — сплоченный коллектив, и это позволяло «Квинтету Кураж» вести себя соответственным образом. Искусственная среда сцены концертного зала изолировала ее от всех возможных неприятностей — никто не спорил с ней, не задавал вопросов, на которые она все равно не могла ответить, и не склонял ее к тому, чтобы заняться любовью. Все, что от нее требовалось, — это петь в строгой гармонии с остальными. Или — как в случае «Partitum Mutante» Пино Фугацци — в строгой дисгармонии.

— Здесь фа-диез, Кэт, не фа-бекар.

— Точно?

— Так написано. По крайней мере в моей распечатке.

— Извини.

Самое сложное — это выдерживать дистанцию между собой и остальными до самого дня премьеры.

Позднее в свою первую ночь в «Шато де Лют», устроившись в незнакомой мягкой постели по соседству с Роджером, Кэтрин листала учебник «Современные вокальные приемы», написанный участниками «Калифорнийского ансамбля современной вокальной музыки». Эту книгу она часто использовала вместо снотворного, но сегодня она взялась за нее еще и для того, чтобы иметь повод уклониться от физического контакта.

Роджер читал книгу о творчестве Карела Аппеля, голландского художника, которую он нашел на первом этаже в книжном шкафу — вернее, как показалось Кэт, просто рассматривал картинки: она сильно сомневалась, что ее муж потрудился выучить голландский по случаю поездки. Нет, такое было вполне в его духе, но она бы заметила, займись он чем-нибудь подобным.

Время от времени Кэтрин, не поворачивая головы, краем глаза косилась на Роджера. Он дюйм за дюймом все глубже и глубже погружался в мягкие перины. Кэтрин надеялась, что ее неодолимая бессонница вскоре даст ей преимущество перед ним. Она продолжила чтение:

Гласные звуки фонетически различаются характерным спектром обертонов, присущих каждому из них. Этот спектр сконцентрирован вокруг определенных частот, что позволяет голосу вокалиста резонировать так, чтобы выделить определенную гармонику в наборе производимых связками колебаний. Использование техники выделенных гармоник позволяет четырем певцам исполнять восьмиголосные произведения.

Кэтрин задумалась над тем, что, может быть, она не сходит с ума, а просто стареет.

— Сумасшедший тип, этот Карел Аппель, — заметил Роджер.

— Угу, — промычала она, подогнув под теплым одеялом колени так, чтобы ей удобнее было читать книгу. Она очень надеялась, что эта новая работа Пино Фугацци не потребует от них с Дагмар слишком большого насилия над своей психикой. Кому-то, может, и доставляет удовольствие слушать, как две женщины поют в терцию так, что в ушах звенит, но Кэтрин пришла к выводу, что у нее уже слишком слабые нервы для подобных развлечений. Даже ля-бекар, исполненное состенуто, в последнее время напоминало ей больше, чем что-либо другое, гул кондиционера, от которого по спине бегут мурашки. У нее вообще создавалось ощущение, что когда с музыки снимешь всю эту барочную подарочную упаковку, в которую ее завертывали старые мастера, то не остается вообще ничего, кроме колебаний с определенной частотой и двигающихся молекул воздуха. Когда звук чересчур обнажен, возникает расстройство слуха. По крайней мере к такому выводу она пришла с тех пор, как у нее начались проблемы с головой. Небольшое количество Баха или Монтеверди были бы гораздо полезнее для ее здоровья, чем то, что хотел от нее этот Пино Фугацци.

Но она знала, что такая трусость не к лицу участнице «Квинтета Кураж».

Было уже далеко за полночь, когда Роджер наконец уснул. Она не знала точно, который час, потому что единственными часами в комнате были часы Роджера, спрятанные под подушкой, на которой тот в настоящее время мирно посапывал. Удивительно, какие только вещи не забываешь взять, когда едешь за границу.

Кэтрин осторожно положила «Современные вокальные приемы» на пол, натянула одеяло на подбородок и выключила ночник. Навалившаяся на нее тишина оказалась настолько непроницаемой, что Кэтрин запаниковала. Ей показалось, что вместе с ночником она выключила разом всю вселенную.

Уже засыпая, она поймала себя на мысли о том, может ли человеку, живущему в таком месте, прийти в голову идея наложить на себя руки.

На заре ее разбудили птицы. Не то чтобы их было много — Кэтрин слышала буквально несколько чирикающих и свиристящих особей неизвестных ей видов. Удивительно, что в Лондоне, в кронах нескольких деревьев, посаженных муниципалитетом в непосредственной близости от ее квартиры, собиралась целая стая пернатых, поющих на все голоса, в то время как здесь, в этой лесной глуши, слышалось всего несколько голосов. Одно из двух — или здесь было всего несколько птичек, надрывавших свои связки в отчаянных попытках заполнить звуковой вакуум, или же птиц этих были миллионы и миллионы, но они все как одна молчали. Сидели себе на ветвях и поджидали подходящего момента, чтобы вступить хором.

Кэтрин с ужасом обнаружила, что ей стало по-настоящему страшно при мысли обо всех этих миллионах птиц, застывших в молчании на ветвях деревьев. Она презирала себя за этот страх, который, как она прекрасно понимала, был абсолютно иррационален. Судя по всему, она дошла до точки; если ее приводила в ужас мысль о птицах, неподвижно сидящих на ветвях, то явно настало время свести счеты с жизнью. Ей казалось, что все сложные и перепутанные проволочки в ее мозгу, привести которых в порядок было бы под силу одному только Богу, доверили починить бригаде неумелых подмастерьев, в результате чего она теперь стала видеть опасность в каждом воробье, в звуках музыки ей стало чудиться предвестье чего-то ужасного, а проявлениях любви со стороны собственного мужа — смертельная угроза.

Роджер спал рядом с ней как убитый. Он, впрочем, мог проснуться в любую секунду — он никогда не сопел и не ворочался во сне перед пробуждением, просто открывал глаза, и сразу же оказывалось, что он совсем проснулся и полностью контролирует ситуацию. Кэтрин посмотрела на голову мужа, покоящуюся на подушке — прежде она не смогла бы удержаться от желания потрепать эти волосы или поцеловать эту щеку. Она была благодарна ему, что он взял ее в жены и убедил в том, что ему под силу сделать из нее нечто большее, чем еще одна неуверенная в себе девица с неплохим сопрано, одержимая манией саморазрушения.

— У тебя есть кое-какие задатки, — подзадоривал он ее.

Жаждущая, восторженная, она покинула отчий дом, чтобы стать участницей «Квинтета Кураж».

И вот сейчас, лежа с ним рядом в незнакомой постели где-то в Бельгии, она мечтала о том, чтобы поднести платок с каким-нибудь волшебным, лишенным запаха хлороформом к его рту, чтобы он продолжал крепко спать, пока она набирается смелости, чтобы встретить новый день.

За завтраком Кэтрин упомянула при остальных о необычной ночной тишине. К этому времени она просто порхала от облегчения: ей удалось выбраться из постели и привести себя в порядок раньше, чем Роджер очнулся от необычно крепкого сна. Когда он спустился на первый этаж, чтобы присоединиться к коллегам, она уже суетилась на кухне, полностью одетая, и готовила havermout — то есть попросту овсянку — для голодного как волк и небритого Бена и вообще вела себя как разумная и здравомыслящая женщина.

— Доброе утро, дорогой! — сказала она, заметив мужа. Тот с невозмутимым видом прошествовал по лестнице в одних носках в «елочку». (Собственно говоря, в носках вышли к завтраку все мужчины, очутившись в неразрешимой ситуации — обувь внутри шато запрещалось носить правилами, а казенные кожаные тапочки никому не пришлись по вкусу.)

Джулиан, с заспанными глазами и элегантно растрепанной шевелюрой, держал в руках кружку с кофе, не притрагиваясь к напитку. Как только Кэтрин заикнулась насчет ночной тишины, он сказал, что тоже обратил на это внимание и что такая тишина показалась ему неестественной. Из-за нее он всю ночь глаз не мог сомкнуть.

Кэтрин внутренне содрогнулась: мысль о том, что они с Джулианом лежали без сна в одно время и в одном доме и что при этом их разделяла только тонкая стена, почему-то была ей неприятна. Не то чтобы она сильно недолюбливала Джулиана, но она стала такой сверхчувствительной в последнее время, такой нервной, что эта одновременная бессонница в одной общей на двоих темноте показалась ей слишком похожей на нежелательную близость.

— А то, что в таком большом лесу и вдруг не поет почти ни одна птица, это не показалось тебе чем-то странным? — неуверенно спросила она, одновременно не желая показаться в его глазах неуравновешенной особой и сгорая от желания поделиться с друзьями своими впечатлениями.

Дагмар нарезала свежий хлеб на разделочном столе, рядом с хлебной доской, завернутый в одеяльце, мирно посапывал ее младенец. Со стороны это выглядело так, словно Дагмар, следом за хлебом, собиралась пустить под нож и его.

— Такая тишина бывает, когда заберешься высоко в горы, — сказала она, явно вспоминая о своем излюбленном хобби. — Мне это нравится.

Не получив поддержки со стороны представителей своего пола, Кэтрин вновь повернулась к мужчинам. Бен был полностью поглощен havermout, которую он пропихивал ложку за ложкой в свой большой рот, окруженный мягкими пухлыми губами, а Джулиан принялся за кофе, так что ответить на ее вопрос был в состоянии только Роджер.

Муж Кэтрин ненадолго задумался в поисках подходящего ответа.

— Если об этом хорошенько задуматься, то подобная акустическая среда встречается чрезвычайно редко, — сказал наконец он. — Вспомни хотя бы запись песен Хильдегарды в исполнении «Готических Голосов». Эмма Киркби поет как жаворонок, а на заднем плане отчетливо слышен шум едущих автомобилей!

Джулиан тут же возразил:

— Это потому, что звукооператоры поставили микрофоны на слишком большом расстоянии от вокалистов, — сказал он, — для того чтобы попытаться сохранить присущую монастырю акустику. Им следовало поставить микрофоны вплотную к поющим, а уже при сведении добавить немного реверберации.

— Неужели ты говоришь это серьезно? — возмутился Роджер. Кэтрин, которая тем временем пыталась изладить для него тосты, пользуясь вместо гриля духовкой, тут же перестала для него существовать. — Акустика каждого помещения уникальна и неповторима.

— Для выступлений живьем это так, — согласился Джулиан. — Самый лучший звук у меня был в том самом подвале в Рейкьявике с каменными стенами. Но «Готические Голоса» не выступали перед публикой, а записывались. Кому нужна акустика церкви Святого Иуды у Стены в Хэмпстеде, если достаточно повернуть ручку или сдвинуть ползунок — и в твоем распоряжении акустика любой церкви, без дурацкого «вольво», газующего на заднем плане?

Комнату наполнил запах подгоревших тостов. Маленький Аксель закашлялся и начал махать ручками в воздухе, словно пытаясь отогнать от себя неприятный запах.

— Ой, извините! — воскликнула Кэтрин.

По крайней мере одному из исполнителей, а именно Бенджамину Лэму, «Partitum Mutante» не доставляла ничего, кроме удовольствия. На Пино Фугацци, судя по всему, произвело большое впечатление гортанное пение тибетских монахов, поэтому партию баса в своем произведении он написал именно в этом духе.

В то время как остальным членам квинтета приходилось разучивать сложные, требующие вокальной акробатики мелодии, написанные в самых причудливых тональностях, Бенджамину полагалось гудеть как басовой трубе органа на одной и той же ноте такт за тактом. Предполагалось, что во вступлении его тема символизирует ни более ни менее как рождение Вселенной, и он пел ее с могучим резонансом, которому позавидовал бы любой тибетский монах, а может быть, и целый монастырь.

— Муоооинг, муоооинг, муоооинг! — пел он, так что звук, казалось, доносился откуда-то из самых глубин его огромного живота.

Пино Фугацци был, впрочем, не так-то прост: баритоновую партию Роджера он написал таким образом, чтобы тот заполнял паузы, возникавшие в те моменты, когда Бен брал дыхание, создавая иллюзию не прерывающейся ни на миг басовой партии, похожей на рев корабельной сирены в тумане. И наконец, в тот момент, когда начинало казаться, что мрачная атмосфера вступления будет тянуться до самого конца опуса, вступал чистый тенор Джулиана, выпевая первое осмысленное слово в партите — Deus[21] — на мотив, написанный, разумеется, в D-dur.

Но настоящие проблемы начинались в тот момент, когда вступали женские голоса, что, несомненно, отражало традиционную итальянскую философию жизни, пропущенную через призму иудео-христианского мировоззрения. В этот момент партитура становилась чудовищно сложной и запутанной, ноты карабкались по нотным линейкам, словно полчища черных муравьев, привлеченных запахом добычи.

Дагмар и Кэтрин пели до тех пор, пока пот не начинал капать с их лбов на партитуру. Они пели, пока у них не начинали болеть связки. Они пели до тех пор, пока не начинали бросать друг на друга призывные взгляды, словно два раба на плантации, умоляющие друг друга не падать в обморок, чтобы не привлечь к себе внимания жестокого надсмотрщика. Время текло для них теперь не непрерывным потоком, а замыкалось в маленькие кольца бесконечных повторений одного и того же, продолжительностью то в две минуты, то в пять, то опять в две.

Наконец, уже совсем затемно, квинтет добирался до конца партиты и голоса один за другим смолкли, предоставляя Кэтрин завершить «Partitum Mutante» своим соло. Последней нотой в нем было очень высокое «до», восхождение к которому начиналось за несколько тактов; его следовало тянуть пятнадцать секунд с все увеличивающейся громкостью, после чего резко оборвать звук. В восторге от того, что конец репетиции так близок, Кэтрин взяла ноту чисто и уверенно, словно в горле у нее была спрятана маленькая флейта.

В течение нескольких секунд после того, как нота уже отзвучала, участники «Квинтета Кураж» сидели в полном молчании. В необычной тишине Мартинекеркского леса слышно было, как они размеренно дышат: никто не решался заговорить первым.

— Честно говоря, я слегка волновался насчет этого места, — наконец изрек Роджер. — Молодчина!

Кэтрин покраснела и прикрыла горло рукой.

— Мне почему-то в последнее время кажется, что у меня диапазон постоянно расширяется вверх, — сказала она.

Как только она произнесла эту фразу, тишина навалилась вновь, поэтому она поспешила досказать фразу, надеясь заполнить этим звуковой вакуум:

— Если бы мной в детстве занималась какая-нибудь жуткая мамаша из тех, что носятся со своими вундеркиндами, из меня бы, возможно, получилось неплохое колоратурное сопрано.

Дагмар, слегка поморщившись от боли, расплела сплетенные в позу лотоса босые ноги (так она решила тапочную дилемму) и принялась разминать их.

— А какая у тебя была мама на самом деле?

Кэтрин посмотрела на потолок так, словно там был написан ответ на этот вопрос.

— Она была виолончелисткой, — задумчиво ответила она. — В симфоническом оркестре Би-би-си.

— Я не про это, я про ее характер.

— Гм… Даже и не знаю, что и сказать, — пробормотала Кэтрин, по-прежнему рассматривая потолок, словно загипнотизированная покрывавшим его узором из трещинок. — Ее почти никогда не было дома, к тому же когда она покончила самоубийством, мне было всего лишь двенадцать лет.

— О, прости, ради Бога! — воскликнула Дагмар.

Эта расхожая английская фраза прозвучала в устах немецкой девушки, благодаря ее акценту и громкому низкому голосу, не как банальное соболезнование, а как намек на что-то совсем иное, хотя в ее тоне не было ни малейшего намека на неискренность: точнее говоря, именно предельная искренность Дагмар и прозвучала таким вопиющим диссонансом. Ибо фраза «простите, ради Бога!», судя по всему, была создана англичанами для исполнения sotto voce хором ангельски высоких девичьих голосов.

— Не за что, — сказала Кэтрин, опуская взгляд, чтобы улыбнуться Дагмар. Призрачное голубоватое остаточное изображение висевшей на потолке люстры плавало перед глазами у Кэтрин, заслоняя лицо контральто. — Я ее, собственно говоря, и нашла. «Нашла» или «обнаружила» — как будет правильнее, Роджер? — Она посмотрела в сторону мужа, но, очевидно, недостаточно долгое время, чтобы заметить на его лице недовольное, нахмуренное выражение, повелевавшее ей немедленно замолчать. — Она умерла у себя в постели: наглоталась снотворного и натянула на голову полиэтиленовый мешок.

Дагмар опустила веки и ничего не сказала. Она пыталась представить себе эту сцену и то, как может воспринять ее ребенок. Джулиан, однако, не смог удержаться от комментария.

— Наверное, она оставила какую-нибудь записку? — поинтересовался он.

— Нет, — сказала Кэтрин. Где-то на периферии ее внимания Роджер встал со стула и принялся шуршать, собирая ноты. — Если не считать запиской полиэтиленовый мешок. Это был не простой белый мешок, а рекламный пакет ЮНИСЕФ. На нем повсюду были изображены улыбающиеся детишки. Я всегда удивлялась, что она хотела этим сказать.

После этой реплики даже Джулиан не знал, что еще можно тут сказать.

— Жуткая история, — сказал он, вставая, чтобы последовать за Роджером на кухню.

Дагмар утерла лоб рукой. При этом ткань на ее майке плотно натянулась на грудях, отчего там, где она прикоснулась к соскам, образовались мокрые пятна: у Дагмар текло молоко.

— Извините, — сказала она, вставая.

* * *

— Как ты думаешь, сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз занимались любовью? — поинтересовался тем же вечером в постели Роджер. Будучи руководителем вокального коллектива, он давно уже научился облекать свою критику в форму вопросов, обращенных к провинившемуся.

— Не знаю, — честно ответила Кэтрин. — Довольно много, кажется.

Всякий другой ответ, по ее мнению, в подобной ситуации был бы… ну как это сказать?.. недипломатичным.

Зловещая тишина Мартинекеркского леса заполняла собой погруженную в чернильную тьму спальню. Кэтрин задумалась, куда подевалась луна — ведь она могла поклясться, что прошлой ночью было полнолуние. Наверное, скрылась за облаками.

— Значит, судя по всему, у нас имеется какая-то проблема? — спросил Роджер через некоторое время.

— Ничего серьезного, — поспешно ответила Кэтрин. — Доктор сказал, что антидепрессанты могут подавлять… ну как это… желание.

Слово это прозвучало до отвращения романтично, отсылая к Барбаре Картленд, если даже не к самому Уильяму Блейку.

В глазах жены счастливое сиянье —

Примета утоленного желанья…[22]

Впрочем, она схватилась за это слово отчасти для того, чтобы не задумываться над тем, какие такие «приметы» в ее глазах подвигли Роджера когда-то на то, чтобы умыкнуть ее из стен колледжа Святой Магдалины.

— Ты меня вообще-то слышишь? — поинтересовался он, вновь нарушив безвоздушное молчание ночи.

— Да, — заверила Кэтрин. — Я просто задумалась.

— О чем?

— Уже не помню. — Кэтрин смущенно хихикнула.

Роджер еще несколько секунд (а может, и минут) лежал неподвижно, а затем перекатился на бок и посмотрел Кэтрин прямо в глаза. Лица его в темноте все равно не было видно, но Кэтрин чувствовала его локоть, упиравшийся в край ее подушки, и ощущала жар его… ну как это… желания в непосредственной близости от своих чресл.

— Знаешь, а ты все еще хороша собой, — сказал он спокойным, тихим голосом.

Кэтрин, не в силах больше сдерживаться, громко расхохоталась. Неуклюжий комплимент, произнесенный так торжественно и так многозначительно, когда кругом стояла кромешная тьма, показался ей невероятно забавным.

— Прости меня, прости! — шептала она, умирая от ужаса, что Джулиан может услышать их через тонкую стену. — Наверное, все дело в этих антидепрессантах.

Роджер перевернулся обратно на спину с такой силой, что пружины в матраце заходили ходуном.

— Тогда тебе, может быть, стоит перестать их принимать? — устало предположил он. — Ведь в последнее время тебя больше не мучают мысли о самоубийстве?

Кэтрин поглядела в сторону окна и с облегчением заметила, что оттуда льется слабый лунный свет.

— Ну, иногда, наплывами, — сказала она.

Несколько часов спустя, когда Роджер уже заснул, Кэтрин принялась беззвучно плакать. Ей очень хотелось спеть что-нибудь мелодичное и приятное — какую-нибудь песню Шуберта или даже детскую песенку. «Динь-дон, динь-дон, звездочка» вполне бы подошла. Но, увы, это было абсолютно невозможно. Горло у Кэтрин болело после «Partitum Mutante», к тому же она боялась разбудить мужа, спящего в незнакомой спальне посреди бельгийского леса, и быть услышанной этим мерзким Джулианом Хайндом, который там, за стеной, наверняка прислушивается к каждому ее вздоху. О боже, как же она докатилась до жизни такой?

И тут внезапно она услышала короткий и высокий плач, донесшийся откуда-то издалека. Она знала почти наверняка, что это не Аксель: малыш спал как ангел всю ночь напролет, а днем тоже почти не производил шума — за исключением тех случаев, разумеется, когда у него прямо под носом сжигали здоровенный ломоть бельгийского хлеба.

Когда Кэтрин вновь услышала звук, по ее коже словно пробежал электрический ток. Звук этот не походил на человеческий крик, по крайней мере на вполне человеческий. В тот же миг ей ужасно захотелось оказаться в могучих и покровительственных объятиях — но чтобы быть при этом уверенной, что тот, кто обнимает ее, не хочет от нее ровным счетом ничего взамен. Но таких мужчин, насколько она могла судить по своему опыту, в мире практически не существует.

Вместо этого она натянула простыню себе под самый подбородок и лежала неподвижно, считая странные крики, пока не заснула.

Утром ей так и не удалось выйти к завтраку. Она надеялась на то, что каждое утро сможет оказываться в гостиной раньше Роджера, веселая и энергичная, но из-за ночной бессонницы она проспала до полудня. К тому времени, когда она проснулась, Роджер давно уже покинул спальню. Итак, счет 1:0. В пользу Роджера.

Яркий солнечный свет лился в окно, отчего в теле Кэтрин бурлили все жизненные соки. Перед самым пробуждением ей приснился кошмар, в котором она задыхалась внутри прозрачного и мокрого мешка. Очнувшись, она с трудом выпуталась из влажных от пота простыней.

Пока Кэтрин принимала душ и одевалась, она не слышала ничего, кроме тех звуков, которые сама же и производила. Вероятно, все остальные уже собрались на первом этаже и сидели в ожидании отсутствующего сопрано. А может быть, они отправились куда-нибудь на прогулку, оставив ее одну-одинешеньку в «Шато де Лют» вместе со всеми его прялками и флейтами и кроватью, в которой она не хотела бы провести больше ни одной ночи.

Но она волновалась понапрасну. Очутившись в кухне, она обнаружила там Бена, по-прежнему одетого в пижаму размера XXL, который со смущенным видом сидел на залитой солнечным светом скамье и читал номер «Таймс Литерари Сапплемент» четырехлетней давности.

Все-таки Бен очень странный, думала Кэтрин. Несмотря на то, что он был старше их всех, в пятьдесят пять у него было то же самое детское лицо, как и в те времена, когда «Квинтет Кураж» еще только создавался. И он всегда был очень толст, хотя в последнее время, возможно, чуточку толще, чем прежде. Очень сведущий и уравновешенный во всех областях жизни, он обладал одной лишь слабостью, одной лишь ахиллесовой пятой — вернее, желудком. Каждая гастроль неизменно сопровождалась новым сюрпризом из неисчерпаемых запасов, которыми, казалось, располагал Бен, — так в прошлом году он разобрал двигатель сломавшегося автобуса и починил его при помощи галстука и двух обручальных колец — но вот со своим аппетитом он никак не мог совладать.

— Привет, — сказал Бен, и где-то в утробе у него раздалось низкое урчание, весьма схожее с теми звуками, которые он издавал при исполнении «Partitum Mutante».

Кэтрин ничуть не сомневалась, что он в состоянии и умственно, и физически самостоятельно справиться с задачей и сварить овсянку, но по какой-то неизвестной ей причине он никак не мог заставить себя сделать это. Он посмотрел на Кэтрин и та прочитала в его глазах искреннее страдание. Этим взглядом он, казалось, хотел ей сказать, что больше всего на свете он любит свою жену и хотел бы, чтобы сейчас здесь оказалась она, но здесь была только Кэтрин и что же ему теперь делать?

— Овсянки хочешь? — напрямик спросила Кэтрин.

— Да, — тотчас ответил Бен, и его пухлые щеки вновь залились румянцем.

— Тогда я сварю на нас двоих, — сказала Кэтрин.

Тут же выяснилось, что, пока сопрано отсыпалось наверху, контральто уже покинуло дом. С первыми лучами солнца Дагмар укатила на велосипеде в лес с Акселем и еще не возвращалась. Возможно, она отправилась в Мартинекерке или Дюйдермонде за припасами, возможно, просто решила покататься. Так или иначе, но ее не было, поэтому Роджер занимался тем, что писал ответы на письма на одном из компьютеров, Джулиан читал какую-то книжонку в гостиной, а Бен слонялся по кухне в ожидании, пока кто-нибудь накормит его завтраком.

— Скажи «хватит»! — сказала Кэтрин, наливая молоко.

— Хватит… — с сожалением пробормотал Бен в тот момент, когда молоко начало грозить вылиться за край кастрюли.

Заслышав звуки кормления, Джулиан поспешил в кухню, где сам уже позавтракал за несколько часов до этого консервированным рисовым пудингом и кофе. На нем были черные джинсы и черная футболка. От высушенной феном макушки до облаченных в черные носки пяток он выглядел как звезда французского кино.

— Добрутро, — небрежно бросил он, все еще держа в руках раскрытую книжку с таким видом, словно за чтением сам и не заметил, как очутился в кухне.

— Привет, Джулиан! — сказала Кэтрин, стараясь не выдать мимикой своего раздражения тем, что этот миг, столь исполненный наивной простоты — дымящаяся кастрюля овсянки, она сама с половником, разливающая по тарелкам еду, Бен Лэм, жадно следящий за каждым ее движением, — непоправимо испорчен. Когда Джулиан непринужденно прошествовал между ней и Беном, она заметила, что книжонка, которую он по-прежнему держал открытой в своих холеных руках, оказалась каким-то триллером, на обложке которого было изображено лицо испуганной женщины, и она внезапно подумала: «Боже, как я этого типа ненавижу!»

— Джулиан, а ты каши не хочешь?

Когда Кэтрин начинала произносить эти шесть слов, глаза ее на мгновение снова зажглись радостью, но к концу короткой фразы они снова разочарованно потухли.

— Нет, спасибо, — ответил он. — А ничего более… э… существенного не найдется?

— Не знаю, — ответила Кэтрин, печально взирая на Бена, который отправлял ложку за ложкой дымящейся havermout в рот. — Но ведь овсянка довольно питательна, разве нет?

— Вообще-то я бы не отказался от яичницы, — признался Джулиан.

— Может быть, Дагмар что-нибудь привезет.

— Э-э-э… — Судя по всему, Джулиану представлялось маловероятным, что Дагмар поделится с ним пищей.

Соскоблив остатки havermout со стенок кастрюли в свою тарелку, Кэтрин спросила Джулиана, как тому спалось.

— Снова до самого утра глаз сомкнуть не мог, — буркнул он, устраиваясь поудобнее на стуле. Книга лежала у него коленях, и испуганная красавица с обложки взирала теперь откуда-то между его тощих затянутых в черную ткань бедер.

— Значит, ты тоже слышал крики? — спросила Кэтрин.

— Крики?

— Да, крики. Где-то в лесу.

— Наверное, это Аксель, — предположил Джулиан. — Или летучие мыши.

Судя по всему, он действительно ничего не слышал.

— Я их отчетливо слышала, — сказала Кэтрин. — Похожи на человеческие. Но очень странные и отчаянные какие-то. Просто крики, без слов.

Джулиан снисходительно улыбнулся.

— Но кто я, чтобы верить в дым моих волшебных снов?/ Младенец, плачущий во сне, / Младенец, плачущий во тьме, / Еще не зная слов,[23] — процитировал он.

Кэтрин посмотрела на него с раздраженным недоумением. Джулиан частенько выкидывал подобные номера: цитировал строки одного из ее любимых романтиков или викторианцев, небрежно пожав плечами, словно это была безвкусная (или ставшая безвкусной от частого повторения) фраза из вышедшего в тираж рекламного ролика или слоган позапрошлогодней избирательной кампании.

Где-то в доме зазвонил телефон.

— Охотники за привидениями! — язвительно процедил Джулиан.

Звонила молодая женщина по имени Джина. Она спрашивала, будет ли им удобно, если она приедет сегодня во второй половине дня, для того чтобы прибраться в ‘t Luitspelershuisje, сменить постельное белье и так далее.

Кэтрин с облегчением вздохнула, когда Роджер сообщил ей это. Она вообще уже не ожидала, что им будут предоставляться услуги по дому; после равнодушия, проявленного директором к их багажу, она решила, что это не в характере у фламандцев. Но если кто-то собрался прийти и сменить мокрые от пота простыни, на которых иначе ей с Роджером пришлось бы спать сегодня ночью, то она не имеет ничего против.

Через несколько минут после того, как Роджер поделился с Кэтрин новостью насчет домработницы, Дагмар вернулась со своей прогулки, разгоряченная и возбужденная. Она ворвалась на кухню, держа в каждой руке по пластиковому пакету. Аксель, как обычно, висел у нее за спиной. Он хныкал и капризничал.

— Moment mal, moment mal, — успокаивала его Дагмар, вываливая покупки из пакетов на кухонную скамью. Вскоре «Таймс Литерари Сапплемент» оказалась погребена под грудой йогуртов, свежих абрикосов, хрустящих хлебцев, сыров, авокадо, мясных изделий, кофе, упаковок с надписью «Via met echt fruit[24]», пластиковые контейнеры с откидными крышками, полные детских салфеток — и яиц!

Роджера на кухне уже не было. Осознав, что в кухне не хватит места для того, чтобы разложить все это богатство, если там будут одновременно находиться Кэтрин, Дагмар, Джулиан и он сам, Бен Лэм тихонечко последовал его примеру. Джулиан колебался. Завидев на горизонте призрак омлета, он готов был смириться со всеми этими мерзкими звуками, которые свойственно издавать детям.

Но тут Дагмар со всего размаху рухнула на табуретку у него перед самым носом и положила Акселя себе на колени. Затем, задрав футболку, она извлекла из-под нее грудь и направила сосок пальцами в рот малышу.

— Прошу прощения, — сказал Джулиан и вышел, оставив женщин одних в кухне.

Кэтрин сидела на кухонной скамье, бессмысленно глядя на дно миски, из которой Бен ел кашу. Дно было таким чистым и блестящим, что казалось, будто Бен вылизал его, хотя ничего такого она за ним не заметила. Сама она обычно съедала полпорции, а затем на что-нибудь отвлекалась. Роджера по какой-то причине это очень раздражало, поэтому дома в Лондоне она обычно, как только теряла интерес к пище, прятала остатки в первом подвернувшемся под руку месте. «Потом доем», — говорила она себе, но время летело так стремительно, и через несколько дней или недель она находила окаменевшие бублики в кармане пальто, поросшие плесенью йогурты в сундучке для украшений и превратившиеся в черную жижу бананы, лежащие, словно трупы, внутри ее туфель.

Она надеялась, что эта привычка покинет ее здесь, в «Шато де Лют», но это были тщетные надежды. Роджер, судя по всему, подбирал объедки за нею следом, но ничего ей не говорил, стесняясь присутствия коллег. А может, она вовсе не сходит с ума, а просто у нее болезнь Альцгеймера? Правда, в сорок семь вроде бы рановато… И все же: если у тебя болезнь Альцгеймера, то тебе очень многое прощают и ничего от тебя не требуют. Никто не требует от тебя постоянно взять себя в руки и не торопит вновь вернуться к исполнению супружеских обязанностей. Не нужно будет больше принимать прозак, а если кто-нибудь найдет кучу яблочных огрызков за телевизором — ну, что поделаешь, болен человек.

А когда придет смерть, ты уже совсем ничего не будешь понимать. Перепрыгнешь в мир лучший, не соображая, что с тобой происходит, а узрев сияние Славы Господней, только растерянно заморгаешь глазами с идиотским видом.

Кэтрин сфокусировала взгляд на номере «Таймс Литерари Сапплемент», с которого она сама за несколько минут до того убрала все продукты, переложив их в холодильник. Газета была открыта на разделе «Письма»: девять выдающихся литературоведов из Британии и США спорили о том, кто все же был прекрасной леди шекспировских сонетов, с таким ожесточением, словно это касалось их лично. «Мы более не публикуем писем на эту тему», — предупреждал издатель, но после почти четырех столетий было уже совершенно ясно, что бессмысленная полемика по этому вопросу, как и все другие бессмысленные полемики того же рода, может продолжаться вечно, ничем не кончаясь. Что касается Кэтрин, то у нее не было никакого собственного мнения, кроме того, что она была абсолютно уверена — оказаться замужем за любым из этих девяти спорщиков было бы сущим адом — в одном из девяти вариантов.

— Можешь брать из продуктов все, что хочешь, — сказала Дагмар.

Кэтрин совсем позабыла о присутствии немки.

— Ой… спасибо! — сказала она.

— Только если кроме меня никто больше не будет ездить в магазин, то я скоро останусь совсем без денег, — добавила Дагмар. Малыш все еще посасывал ее грудь, притихнув словно довольный котенок.

— Просто скажи об этом Роджеру, он все организует, — сказала Кэтрин. Сама она многие годы уже не подписывала чеков и не бывала в банке. К тому же в последнее время у нее появилась маленькая пластиковая карточка, при помощи которой из отверстия в стене появлялись деньги — при условии, что ты не забыл одно четырехзначное число и, разумеется, саму карточку. Впрочем, в Мартинекеркском лесу засовывать карточку было совершенно некуда.

— Как ты спала прошлой ночью, Дагмар? — спросила Кэтрин, ставя миску Бена в мойку.

— Великолепно, — сказала Дагмар.

— Ты не слышала ничего необычного где-то под утро? Кто-то кричал в лесу.

— Меня из пушки не разбудишь, — сказала Дагмар и тут же добавила, посмотрев на Акселя: — Ну, его-то я слышу сразу.

В это верилось с трудом, учитывая, насколько тихим ребенком был Аксель, но Дагмар, очевидно, знала, что имела в виду. Кэтрин удивилась тому, что когда немка опускала голову вниз, чтобы посмотреть на своего малыша, у нее под загорелым, худым лицом сразу же образовывался двойной подбородок, который старил ее лет на пять. К тому же Кэтрин заметила на лбу у Дагмар бледный шрам, которого она не замечала раньше. Очертания будущих морщин, следы прошлых рубцов — тайная история тела, неведомая никому, кроме его обитателя.

— Тебе здесь нравится? — спросила Кэтрин.

— Конечно, — отозвалась Дагмар. — Просто замечательно, что они дали нам возможность здесь поработать. Я уже десять лет как профессиональный музыкант и к тому же у меня теперь есть ребенок — пора бы начать получать деньги за репетиционное время. Верно?

— Я не совсем о том. Я об этом месте — и об этом произведении — они тебе нравятся?

Дагмар отняла малыша от груди.

— На музыку Пино Фугацци мне, честно говоря, наплевать, — сказала она, пожав плечами. Детская слюна блестела на ее соске и вокруг него. Кэтрин поспешно отвернулась. — Но я должна спеть ее хорошо. Если мне когда-нибудь окончательно надоест музыка, которую ставят передо мной на пюпитр, я порву шоппу и сочиню свою собственную, верно?

Кэтрин, все еще смущенная своей реакцией на обслюнявленный сосок, была еще больше смущена новым оборотом, который принимала беседа. Тяжелый немецкий акцент, с которым Дагмар произнесла слово «жопа», больше чем что-либо другое подчеркивал ее иностранное происхождение, а ее откровенное безразличие к доверенному им произведению было просто поразительным.

— Ты пишешь музыку?

Краем глаза Кэтрин заметила, что Дагмар натянула футболку обратно, прикрыв смутивший ее выступ плоти.

— Конечно, — сказала Дагмар, устроив поудобнее у себя на коленях кудрявую головку малыша. — А ты разве не пишешь?

Кэтрин никогда в жизни не сочинила и одной ноты. Она недурно играла на фортепьяно, баловалась флейтой, могла воспроизвести мысленно в голове любую партитуру с листа — хотя, конечно, не с такой точностью, на которую был способен Роджер. Когда она начинала читать партитуру, то ее мозг представлялся ей старым радиоприемником, на котором время от времени сбивается настройка, в то время как мозг Роджера — проигрывателем для компакт-дисков, воспроизводящим каждую деталь звучания с неумолимой цифровой точностью. Что же касается того, чтобы самой испещрять нотный стан значками — нет, такое ей даже и в голову не приходило. Каждый раз, когда она пела ноту, не совпадавшую с той, что была для нее написана, раздавался голос Роджера, который говорил «фа-диез, Кэт, не фа-бемоль» или что-нибудь в этом роде.

— Похоже, у меня к этому нет способностей, — сказала она Дагмар.

Немка, судя по всему, вовсе не собиралась спорить. Ее карие глаза были такими же темными и непроницаемыми, как бельгийский горький шоколад.

— Ну, если ты так считаешь… — пожала она плечами.

Кэтрин внутренне содрогнулась — она надеялась, что Дагмар попытается подбодрить ее. Какие странные эти немцы: неужели они не понимают, что заявление о собственной неспособности является, в сущности, просьбой о поддержке? Наверное, не так уж и плохо, что им не удалось высадиться в Британии во время войны.

— Для начала у меня нет соответствующей подготовки, — сказала Кэтрин. — Люди вроде этого самого Пино годами изучают композицию.

На Дагмар этот аргумент не произвел абсолютно никакого впечатления.

— По-моему, мурлыкать себе под нос в ванной — это уже сочинять музыку, — сказала она, перекладывая Акселя к себе на руку. — Я пою, когда катаюсь на велосипеде и когда баюкаю ребенка. И разумеется, то, что я пою, ничуть не похоже на «Partitum Mutante».

Она улыбнулась, и Кэтрин улыбнулась ей в ответ. Это был самый подходящий момент для того, чтобы завершить беседу.

— Я сейчас буду укладывать Акселя, — сказала Дагмар. — А тебе, по-моему, стоит сходить прогуляться. Там, снаружи, прекрасная погода, а лес просто великолепен.

— Я схожу, — пообещала Кэтрин. — Это отличная мысль. Но, наверное, Роджер захочет начать репетицию прямо сейчас.

Взгляд, которым наградила ее Дагмар, заставил Кэтрин броситься искать туфли, сгорая от стыда.

Домработница Джина прибыла в маленьком белом «пежо» как раз в тот момент, когда Кэтрин вышла за дверь, что было Кэтрин очень на руку — ведь теперь Роджер точно не станет ругаться из-за того, что репетиция все не начинается.

Слегка опьяненная собственной дерзостью, Кэтрин направилась в сторону леса, даже не предупредив никого в доме о своих намерениях, и, только пройдя первые деревья, обернулась назад, чтобы посмотреть на дом. Роджер и Джулиан наперебой болтали с Джиной, которая, вопреки всем ожиданиям, оказалась блондинкой лет двадцати с небольшим, с фигурой танцовщицы и элегантным, под стать ей самой, профессиональным оснащением. Все в Бельгии неизменно оказывалось лучшего качества, чем можно было ожидать. Даже пылесос, который Джина пыталась сейчас вытащить через заднюю дверцу «пежо», не прибегая к помощи чужеземцев, выглядел словно призер конкурса промышленного дизайна, способный безо всяких усилий засосать все, что угодно, в свой элегантный прозрачный корпус.

Насколько Кэтрин было известно, Роджер никогда не изменял ей. Это было не в его стиле. Когда он принимал какое-то решение, он уже никогда не отступал от него ни на шаг, невзирая на обстоятельства. И вряд ли в ближайшее время инфаркт или инсульт разлучат их. Он был всего на четыре года старше ее и в прекрасной физической форме. Они будут вместе всегда, если только она не умрет первой.

Кэтрин повернулась спиной к шато и направилась в глубь леса. Она ступала по плотному, хрустящему ковру опавших листьев и толстого мха, время от времени расковыривая землю носком ботинка, чтобы отметить свой путь на случай, если заблудится. Небо было ясным, дул тихий ветерок. Кэтрин не сомневалась, что ее следы будут заметны долго.

Во время войны нацисты, наверное, казнили людей в этом лесу. Ведь в Бельгии же была война, разве нет? Со стыдом она поняла, что толком этого не знает. Она вообще ничего толком не знала, кроме вокального искусства. Роджер вырвал ее из подросткового гетто в колледже Святой Магдалины и навсегда избавил от необходимости что-либо знать, взяв на себя всю ответственность за общение с окружающим миром. Он сообщал ей то, что, по его мнению, касалось ее, и умалчивал о том, чего ей знать не следовало. К тому же в последнее время она стала ужасно забывчивой. Возможно, Роджер ей что-нибудь и рассказывал о Второй мировой войне в Бельгии, а она наверняка все просто забыла.

В любом случае, если допустить, что нацисты сюда все-таки добрались, лучше места для расстрелов, чем этот лес, невозможно придумать. Кэтрин попыталась представить себе, как должен чувствовать себя человек, которого окружают солдаты, подгоняют его к краю братской могилы, а затем расстреливают. Она попыталась почувствовать сострадание к тем, кто не хотел умирать: к женщинам с детьми, например. Но ей удавалось думать только о том, как это прекрасно, когда за тебя все решает кто-то другой — ну, скажем, какой-нибудь нацист, который подводит тебя прямо к краю могилы и стреляет в затылок — туда, куда ты сама все равно себе выстрелить не сможешь.

Затем через несколько лет французский Робин Гуд и его весельчаки будут скакать по твоим костям на конях и разноцветные плюмажи на их шляпах будут развеваться к радости детей всей Европы.

Минут через пятнадцать Кэтрин остановилась и присела на обросший лишайником корень большого кедра, удобно устроившись на мягком дерне. На этот дерн опускать зад — или «шоппу», как сказала Дагмар — было абсолютно безопасно: судя по всему, фламандские ученые разработали специальную растительность, которая не оставляла пятен на одежде. Солнечное тепло, рассеянное кронами деревьев, насыщало витамином D кожу Кэтрин. Со всех сторон бледно-золотистые лучи нежно проливались на коричневато-зеленую биомассу, и листья, в ответ на их прикосновение, выделяли чистый, благоуханный кислород.

Природа часто вдохновляет композиторов на творчество, думала Кэтрин. «Пасторальная симфония» Бетховена, Воэн Уильямс, Делиус[25] — примеров не счесть. А для нее — что значит природа для нее? Она задумалась, что бы она ответила на этот вопрос, если бы его ей задал лично Бог.

Для нее природа означала в первую очередь отсутствие людей. Это была система, способная существовать без вмешательства человеческих существ, бесчувственная и вечная материя. Иногда общение с ней было приятным, но при условии, что оно оставалось непродолжительным. Ведь если наступит темнота, то природа не предоставит тебе ни двери, чтобы затворить ее, ни крыши, чтобы спать под ней, ни одеяла, чтобы накрыться. В конце концов она — человек, и ничего человеческое ей не чуждо.

Кэтрин встала и смахнула обломки коры и сухие листья со своих джинсов. На сегодня она удовлетворила свою потребность в общении с природой. Пора было возвращаться назад домой.

Вернувшись по протоптанной ею самой тропинке, она вновь подумала обо всех птицах, что прятались в ветвях у нее над головой. Некоторые из них музыкально щебетали, но большинство предпочитало хранить молчание и следить за ней сверху. Мысль об этом оказалась для Кэтрин невыносимой, и она предпочла сосредоточиться на хрусте веток у нее под ногами.

В тишине ее учащенное дыхание звучало удивительно громко, а если она ускоряла шаг, то дыхание и вовсе становилось похоже на легкие вскрики, которые к тому же обладали вполне определенной высотой и тембром. Все вместе это звучало очень похоже на авангардное вокальное произведение: на вокальную партию охваченной ужасом души.

К этому моменту Кэтрин уже почти перешла на бег. Она поскальзывалась на сухих ветках и на сковырнутых ею же самой мшистых кочках. Яркий солнечный свет ослеплял ее, постоянно моргал и казался ей похожим на холодное и зловещее мерцание неисправной флуоресцентной лампы. Неужели она снова потеряла счет времени и провела вдали от дома несколько часов вместо десятка минут?

А если вдруг опять раздастся этот крик — что делать тогда?

Эта внезапная мысль словно стрела впилась в ее мозг. Она была посреди Мартинекеркского леса наедине с тем существом, которое так страшно кричало по ночам. Его пылающие глаза, возможно, следят сейчас за ней из сплетения ветвей. Оно только ждет подходящего момента, чтобы снова закричать, ждет, когда Кэтрин окажется от него так близко, чтобы крикнуть ей прямо в ухо, заверещать ей в самый затылок, и тогда у Кэтрин от страха подогнутся ноги и она упадет на колени. Кэтрин побежала, подвывая на ходу. Она обещала себе, что если сейчас появится Роджер и спасет ее, она будет впредь вести себя как хорошая девочка.

Запыхавшаяся, не видя ничего перед собой, она выбежала на поляну. Оказалось, что паника охватила ее всего лишь в двух минутах ходьбы от дома. «Шато де Лют» стоял прямо перед ней на другой стороне дороги, а запаркованный перед ним маленький белый «пежо» словно заявлял о том, что никаких сверхъестественных криков просто не существует в природе.

— Ну что, примемся за «Partitum Mutante»? — сказал ей Роджер, как только она переступила порог.

Репетиция в тот день не задалась. Бен, Дагмар и Кэтрин были вполне на уровне, но Роджер неожиданно оказался ужасно раздражительным и неуравновешенным. Джулиан явно был поглощен какими-то своими мыслями и вообще сбивался с партии по любому поводу — например, когда хлопнула дверь за закончившей свою работу Джиной. Через вымытые до блеска стекла он следил, как девушка грузит свое оборудование в автомобиль, и пропустил момент, когда ему полагалось вступить и запеть партию Творца.

Вежливо-враждебный обмен репликами между Джулианом и Роджером был безжалостно прерван телефонным звонком. Звонил журналист из люксембургской газеты, которому хотелось сделать материал о «Фестивале современной музыки стран Бенилюкса».

Когда Роджер Кураж давал интервью, все остальные участники «Квинтета Кураж» обычно сидели молча и слушали. Первый же вопрос, разумеется, касался того, почему Пино Фугацци назвал свое произведение «Partitum Mutante». Кэтрин сама хотела узнать об этом у мужа, но никогда не решалась задать этот вопрос — как, впрочем, и многие другие. Поэтому она внимательно прислушивалась к ответу Роджера.

— Ну, я очень слабо владею итальянским, — мурлыкал Роджер в трубку, явно имея в виду нечто совершенно противоположное, — но, как мне кажется, это название не столько итальянское или даже латинское, сколько нечто вроде многослойного каламбура, содержащего в себе намеки сразу на многие моменты. Разумеется, имеется в виду partita как музыкальный жанр, но также подразумевается и partum, что по-латыни означает «рождение, роды». Соответственно mutante относится как к музыкальной форме, которая отличается от стандартной, так и к рождению мутантов, иных форм жизни…

Внимание Кэтрин переключилось на лес, видневшийся за окном. Прямо под окном пасся олень. Отсюда, из дома, лес выглядел просто прелестно. Она должна бывать в нем чаще, преодолеть свои детские страхи, вести себя как взрослая.

— Я считаю, что для того, чтобы достойным образом исполнить впервые новое произведение, абсолютно необходимо адекватное репетиционное время, — разъяснял Роджер журналисту из Люксембурга. — Слишком часто, когда вы приходите на премьеру вокального произведения современного композитора, вы сталкиваетесь с тем, что исполнители, простите за выражение, смотрят как бараны на новые ворота на партитуру, которую они чуть ли не впервые увидели на концерте. У них, разумеется, нет ни малейшей возможности исполнить ее соответствующим образом, уловить все ее нюансы и детали. Подумайте только о том, что когда традиционная вокальная группа поет, скажем, «Мессию» Генделя или какую-нибудь другую популярную классику, они знают ее настолько хорошо, что споют, даже если разбудить их посреди ночи. Это именно то, чего мы, «Квинтет Кураж», и добиваемся в этом великолепном месте посреди лесов в отношении «Partitum Mutante». Только после этого и начнется настоящая работа над произведением.

Чуть позже, когда Роджер уже положил трубку и сел рядом со своими коллегами по квинтету, Кэтрин сказала:

— А я всегда думала, что mutante[26] — это по-итальянски «трусы».

Дагмар звонко расхохоталась — видно было, что до этого момента она пребывала в напряжении. Роджер посмотрел на жену взглядом, в котором читалась надежда на то, что Кэтрин еще можно привести в чувство — стоит только посмотреть ей в глаза достаточно долго и сурово.

— Я была совершенно уверена, что слово «mutante» означает «трусы», — попыталась оправдаться Кэтрин.

— Я уверен, что оно имеет отношение к мутации, дорогая, — мягко возразил Роджер, вращая глазами, чтобы дать ей понять, что они не одни и их слушают люди. Но Кэтрин решила не сдаваться без боя. Она была в Италии совсем недавно — не далее как в прошлом году, пела Дауленда и Берда[27]. В Риме она выбиралась в город и сама ходила по магазинам, дрожа от страха и восторга, что рядом нет Роджера, чтобы одергивать и направлять ее.

— Помню, когда я была в Риме, — сказала она, — мне понадобились трусы. Я была одна в большом универмаге и не знала, как попросить их. Я же не могла поднять юбку и показать им свои, верно? Поэтому я заглянула в разговорник и посмотрела, как это будет по-итальянски. Я уверена, что «mutante». — Кэтрин смущенно засмеялась. — Почему-то я всегда запоминаю подобную чушь.

Роджер устало поморщился.

— Никто не хочет кофе? — спросил он.

Когда все снова расселись по местам, Роджер информировал их, что завтра их намеревается посетить Пино Фугацци собственной персоной, чтобы посмотреть — а вернее, послушать, — как продвигается работа над его шедевром. В связи с этим событием им следует, разумеется, обсудить, над какой частью «Partitum Mutante» следует особенно интенсивно поработать для того, чтобы произвести на композитора как можно более благоприятное впечатление.

Сразу же разгорелась напряженная дискуссия — по крайней мере среди тех участников квинтета, которые обладали определенным мнением по данному вопросу. Джулиан полагал, что наибольшее внимание следует уделить теноровым пассажам, в то время как Дагмар считала, что партии сопрано и контральто звучат еще недостаточно хорошо в ансамбле; с точки зрения же Роджера, все эти недостатки легко устранялись в случае наличия надежной и четкой опоры в виде безупречной баритоновой партии. Дискуссии зашли в тупик, причем ни одной ноты так и не было спето. Джулиан отправился в туалет, Роджер вышел подышать свежим воздухом, а Дагмар — посмотреть, что там поделывает Аксель.

Оставшись наедине с Беном, Кэтрин сказала:

— Кстати, эти трусы, которые я там купила, до сих пор живы. Очень прочные оказались. Возможно, они и сейчас на мне.

Бен положил свою массивную голову на скрещенные руки, прищурил глаза и улыбнулся.

Этой ночью в постели Роджер, наконец, начал проявлять первые признаки неуравновешенности.

— Ты меня больше не любишь, — заявил он Кэтрин, лежавшей, свернувшись в клубочек, поодаль от него.

— Не знаю, я не знаю, — простонала Кэтрин голосом, осипшим от слез и чрезмерных вокальных нагрузок.

— Может, тебе все-таки стоит хорошенько подумать и перестать принимать антидепрессанты? — спросил он безо всякого выражения, пытаясь натянуть на себя обратно одеяло, в которое закуталась Кэтрин.

— Я уже перестала, — сказала она. И это было правдой. Это уже давно было правдой. Дело в том, что несмотря на то, что Роджер не раз мягко напоминал ей, что именно она должна обязательно не забыть взять с собой в Бельгию, каким-то образом она все же умудрилась забыть дома эти маленькие таблетки. Картонная коробочка, в которой они жили, каким-то образом оказалась измазана свекольным соком и майонезом, и эта проблема оказалась почему-то неразрешимой для Кэтрин. Она спрятала сумочку, в которой случилась авария, вместе с остатками просыпавшейся еды и таблеток и прочим сором под кроватью в лондонской квартире. Под той самой кроватью в гостевой спальне, где она спала в одиночестве.

— Неужели? — изумился Роджер, лежавший с ней рядом в бельгийской кровати. — И как ты себя чувствуешь?

Она расхохоталась, затем, вспомнив о Джулиане в соседней комнате, отчаянно попыталась замолчать, но не смогла; напротив, она стала хохотать еще громче, навзрыд, пока у нее не закололо под ребрами.

Позже, когда приступ смеха прошел, Роджер положил ей на спину голову и погладил ее рукой.

— У нас завтра очень ответственный день, — вздохнул он, испытывая одновременно грусть, одиночество и непобедимое желание спать.

— Я не подведу тебя, — заверила его Кэтрин.

И как только она начала дышать во сне глубоко и размеренно, первый крик раскатился причудливым эхом по ночному лесу за окном.

— Не хочешь проехаться со мной? — спросила ее Дагмар на следующее утро после завтрака.

Кэтрин залилась румянцем и поднесла дрожащие руки к горлу. В большее замешательство ее могло привести разве что предложение отправиться понырять в ледяной проруби вместе с эскимосами.

— Ой, Дагмар… это так мило с твоей стороны, но… но я…

Кэтрин посмотрела на Бена, ища поддержки, но тот был слишком занят havermout и воспринимал все окружающее с равнодушием упитанного барана.

— Да у меня и велосипеда-то нет, — вдруг ухватилась за спасительную идею она.

— Я нашла велосипед у нас на задворках, — сказала Дагмар. — Старая модель, но очень надежная. Хороший голландский велосипед. Но если ты думаешь, что не справишься со старой моделью, то можешь ехать на моем.

Не найдя, что возразить, Кэтрин позволила вывести себя на улицу.

Бедра и ягодицы немки, когда та шла, казались изваянными из мрамора, словно у древнегреческой богини — сверкающий аквамарин ее велосипедных бриджей резко контрастировал с бледной голубизной выцветших джинсов Кэтрин. Два велосипеда уже стояли рядышком у обочины дороги, поблескивая на солнце. Отступать было некогда, а сказать «Нет, я пожалуй останусь дома» Кэтрин не могла, потому что не умела отказывать в принципе.

— Говорят, что разучиться ездить на велосипеде невозможно, — сказала она, осторожно приближаясь к двухколесным машинам, — но я и более простые вещи почему-то все время забываю.

— Ничего страшного, поедем не спеша, — сказала Дагмар, поглощенная пристегиванием к спине рюкзака, в котором располагался Аксель.

Кэтрин изучила сиденья двух велосипедов, ощупала их кожаные изгибы и попыталась представить, на каком из них ей будет не так твердо сидеть.

— Э-э-э… а на каком лучше ехать, ну, если… если очень давно…

Дагмар пожала плечами — не такое уж и легкое дело, когда у тебя на спине висит живой человек весом шесть кило.

— У одного велосипеда около ста передач, у другого — ни одной, — сказала она, — но если ехать по практически ровной местности, то разница невелика.

И они отправились в путь. Беспокойство Кэтрин слегка улеглось, когда она обнаружила, что не разучилась ездить. Другое ее опасение — то, что Дагмар уедет далеко вперед и оставит ее в одиночестве — тоже не оправдалось. Немка ехала ровно и медленно, и не потому, что волновалась за Кэтрин, а потому, что просто дала своим ногам четкую инструкцию вращать педали определенное число раз в минуту. Впрочем, какова бы ни была причина, Кэтрин не отставала от немки и с все возрастающим восторгом катила по гладкому темному асфальту. С обеих сторон мелькали, сливаясь в сплошную полосу, деревья, в лицо ей дул ветерок.

Проехав пару миль, Кэтрин даже отважилась заговорить.

— Знаешь, а мне действительно это ужасно нравится, — крикнула она Дагмар.

Аксель, пристегнутый к материнской спине (личико его едва виднелось из-под натянутого на голову чепчика), изумленно вытаращил глаза. Он привык кататься в полном одиночестве.

— После этого тебе будет легче петься, — заверила ее Дагмар. — Это очень полезно для легких, для диафрагмы — для всего полезно.

— Так ты на следующий раз потащишь меня с собой в горы!

Кэтрин решилась пошутить на этот счет, зная, что в Бельгии Дагмар вряд ли сможет воспользоваться возможностью поймать ее на слове.

— Великолепная идея! — воскликнула Дагмар. — Тут по соседству в Германии, прямо около бельгийской границы, в Эйфеле, есть отличные горы. Триста километров отсюда, не больше.

Кэтрин вежливо засмеялась: так тихо, что Дагмар вряд ли услышала ее за шорохом колес по асфальту. Вдалеке уже показался шпиль церкви в Мартинекерке.

Часом позже к дверям «Шато де Лют» подкатила совсем другая Кэтрин — сияющая и гордая собой. Она совершила путешествие в большой мир, осмотрела окрестности и провела рекогносцировку. Вместе с Дагмар они доставили домой новую порцию покупок.

Трое мужчин молча взирали на двух раскрасневшихся и вспотевших женщин, которые заносили продукты на кухню.

Разумеется, Кэтрин смогла привезти не так уж и много всего, потому что, отправляясь в путь, забыла взять с собой что-нибудь вроде сумки. Но она вязла на себя ответственность за яйца, завернув их в свитер, в котором ей все равно было слишком жарко, и поместив их в корзину на багажнике своего странного голландского велосипеда.

— Тебе, пожалуй, стоит снова принять душ, милая, — предположил Роджер sotto voce, глядя на то, как Кэтрин с жадностью глотает холодное молоко из большого стакана. — Пино Фугацци вот-вот будет здесь.

Внезапно, безо всякой видимой причины, маленький Аксель громко завопил.

Из всех композиторов, с которыми доводилось встречаться «Квинтету Кураж», Пино Фугацци оказался наименее симпатичным. До них уже доходили слухи, что своим значительным состоянием Пино обязан не популярности своего творчества на ниве авангардной музыки, но унаследованному от родителей бизнесу — заводу, производящему автоматическое оружие. Тем не менее дети не отвечают за грехи родителей, поэтому участники квинтета решили не выносить скороспелых суждений. Так или иначе, как к месту напомнил Бен, Тобиас Хьюм — композитор семнадцатого века, произведения которого все они больше всего любили исполнять, — в свободное от сочинения музыки время работал профессиональным убийцей, что совсем не умаляет достоинств созданных им песен.

Образ лихого Тобиаса Хьюма, откладывающего шпагу в сторону, чтобы написать бессмертную мелодию «Я б с радостию изменил мотив», грубо поблек в момент прибытия черного «порше», доставившего Пино Фугацци собственной персоной. Маэстро вплыл в гостиную, наряженный в красную рубашку от Галлиано с рисунком, состоящим из множества маленьких черных ушей, разбросанных по ее поверхности, черные слаксы от Армани, в карманах которых бренчала мелочь, и туфлях с кисточками. Он улыбался, но улыбка его оказалась на редкость неприятной.

— Как добрались? — спросила, изображая радушную хозяйку, Кэтрин, но в душе она чувствовала, что она вовсе не жаждет услышать ответ на этот вопрос.

— Prima, prima, — воскликнул композитор, продвигаясь в глубь дома стремительной, летящей походкой. Судя по всему, земное тяготение воздействовало в весьма незначительной степени на неполные сто пятьдесят сантиметров его роста. Несмотря на то, что Фугацци только что исполнилось двадцать девять, он был уже совершенно лыс. Лицом маэстро более всего напоминал макаку. Даже Бен Лэм, который обычно был подчеркнуто снисходителен к физическим недостаткам других, с явным недоумением взирал на ниспосланное им Судьбой существо.

Пино запарковал свой «порше» так близко к двери дома, насколько это было возможно сделать, не заезжая внутрь, и, все то время, пока синьор и синьора Кураж из кожи вон лезли, чтобы угодить гостю, бросал в окно беспокойные взгляды, словно опасаясь, что какое-нибудь злонамеренное лесное животное возьмет и угонит его великолепное авто.

Успокоившись наконец, он милостиво развел руки в стороны, словно давая знак начинать музыку.

«Квинтет Кураж» исполнил «Partitum Mutante» — всю от начала до конца, тридцать одна с половиной минуты без перерыва и (с учетом всех привходящих обстоятельств) исполнил весьма неплохо. Как всегда, когда дело доходило до выступления перед публикой — пусть она даже состояла из одного человека, — участники квинтета лезли вон из кожи, но преодолевали сопротивление даже самого неподатливого материала. Джулиану прекрасно удались отдельные нюансы, требовавшие большого самопожертвования. Дагмар пела просто великолепно. Роджер, когда его жена споткнулась в одном месте, замедлил темп, чтобы дать ей возможность собраться. И в финале Кэтрин исполнила свое соло даже с большей виртуозностью, чем обычно.

Как только изможденные певцы благополучно достигли берега, преодолев бурное море необычных гармоний, наступила обычная тишина, наполненная лишь шорохом листвы. Побарахтавшись в опасных водах более получаса, они наконец смогли перевести дух, и нельзя сказать, чтобы очень обрадовались, обнаружив напротив на диване внимательно разглядывающую их макаку, одетую в некое подобие детской распашоночки.

— Браво! — воскликнула макака, и рот ее расплылся в гримасе.

Затем Пино Фугацци рассыпался в обильных похвалах, за которыми, впрочем, последовала столь же обильная критика. В партитуру Пино за все время даже ни разу не заглянул: вдаваться в детали было явно не в его характере. С его точки зрения, основная проблема квинтета заключалась в непонимании сути и духа созданного им произведения.

Жестикулируя так, что, казалось, он вот-вот пустится в пляс, Пино Фугацци расхаживал перед певцами, звеня мелочью в карманах слаксов и разглагольствуя на весьма авангардной разновидности английского — очевидно, его собственного изобретения.

— Я хочу вас петь очень громко, но очень тихо, — воскликнул он, когда ему удалось наконец подобрать слова. Чтобы лучше проиллюстрировать свое парадоксальное требование, Пино растопырил свои короткие пальчики в воздухе, а затем начал медленно водить ими из стороны в сторону, так что казалось, будто кисти его рук превратились в двух колышущих щупальцами осьминожков. — Словно некто падать в глубо-о-окое колодцо и оттуда громко-громко кричать.

Повисло молчание.

— Петь тише? — Роджер попытался сделать доступной мысль маэстро.

Фугацци кивнул, явно обрадованный тем, что его наконец поняли.

— Да, да, очень тише, — сказал он. — Но психически громко, вы меня понимать? Во рту тихо, но уши слышать сильно… Ну, это как когда вода кап-кап…

— Из крана?

— Да, вода кап-кап, когда темно, когда ночь. Все тогда очень-очень тихо и поэтому кап-кап очень-очень громко. Громкая тишина.

Несколько минут все обдумывали сказанное, а затем Роджер сказал:

— Вы хотите, чтобы мы пели очень-очень тихо, но нас бы подзвучивали микрофонами?

— Нет! Нет! Никакой микрофоны! — вскричал Пино, ухватив что-то невидимое, но крайне ему неприятное в воздухе прямо перед собой и швырнув его с омерзением — судя по всему, в плескавшееся у его ног такое же невидимое огненное озеро. — Громкость должна быть, потому что иметься напряжение!

— Эмоциональное напряжение?

— Нет, напряжение… напряжение концентрация. Концентрированное как…

— Бульонные кубики? — ехидно промурлыкала Дагмар, накручивая на палец прядь своих волос.

— Нет, как пуля! — торжествующе вскричал композитор. — Пуля, он очень-очень маленький, понимать? Но эффект очень-очень… очень-очень… — и он скорчил гримасу, отчаявшись совладать с этим варварским языком, на котором почти невозможно выразить простые итальянские мысли.

Кэтрин, подавляя искушение забыть об окружающем и как обычно унестись мыслями куда-нибудь далеко, изо всех сил старалась помочь Пино найти нужное слово. Она представила себе, как пуля входит в человеческую плоть — в тело, отчаянно не желающее умирать.

— Эффект ужасный, — сказала она.

— Я его ненавижу, — прошипела Дагмар, когда Пино уехал.

— Возможно, все дело просто во взаимном недопонимании, — робко попытался вмешаться Роджер.

— Я его ненавижу, — повторила Дагмар, продолжая наматывать свои влажные от пота волосы на пальцы. — Недопонимание исключено.

— Ну что тут можно поделать! — вздохнул Роджер. — У него свой взгляд на это произведение, у нас свой…

Бен расхаживал по дому, как медведь, от окна к окну, открывая их одно за другим настежь. И только когда он открыл самое большое и самое близкое к коллегам окно, остальные участники квинтета поняли, в чем дело — весь дом нестерпимо разил пронзительными духами, явно созданными на основе полового секрета какого-нибудь редкого вида мускусной крысы.

Всю следующую неделю участники квинтета шлифовали «Partitum Mutante»: общая ненависть к ее создателю сплотила их. Почти весь день они пели, а ночью, напевшись, крепко спали. Даже Кэтрин страдала от бессонницы гораздо меньше обычного. Стоило только пронзительному, плачущему воплю неведомой лесной твари разбудить ее, как она быстро засыпала вновь.

В «Шато де Лют» у Кэтрин сложилось нечто вроде распорядка дня, который она, к своему немалому удивлению, исполняла неукоснительно, словно религиозный обряд. И вот Кэтрин, которая давно смирилась с тем, что обречена всегда и всех разочаровывать и которая забывала обо всех тщательно продуманных с вечера планах, пробудившись утром в обычном суицидальном оцепенении, каждый день рано вставала, варила кашу для Бена, отправлялась кататься на велосипеде с Дагмар, а затем распевалась, готовясь к репетиции. Разглядывая в душе свое нагое тело, окутанное паром, Кэтрин гадала, на самом ли деле она стала выглядеть моложе, или это ей просто кажется.

Роджер скрывал все свои чувства за толстой броней профессионализма — он всегда тяготел к такому поведению, когда до сдачи программы оставалось мало времени. Впрочем, это совсем не делало его непривлекательным — напротив, Кэтрин больше всего его любила именно таким. Он полностью сосредоточился на стоявшей перед ним задаче — в данном случае на этой проклятой партите — и изо всех сил пытался вникнуть в сложности, возникавшие у коллег, стараясь не тратить попусту их драгоценную энергию и не нервировать их по пустякам. Когда что-нибудь получалось не так, он уже не настаивал на том, чтобы проходить это место вновь и вновь, а относился к допущенной ошибке снисходительно. «Не будем попусту сотрясать воздух», — твердо заявлял он каждый раз, когда завязывались дискуссии. И только ночью, лежа в постели, он тщательно обдумывал все произошедшее за день, чтобы понять, как добиться на следующей репетиции лучших результатов. В это время Роджер настолько нравился Кэтрин, что она даже была готова заключить его в объятия. Если бы ей твердо гарантировали, что он так и останется лежать в задумчивости на спине и у него не появится никаких иных идей, она бы с радостью положила голову ему на плечо и стала бы гладить его нахмуренный лоб.

Кэтрин никак не могла понять, доволен ли Бен. Весь его вид излучал стабильность, но был ли он доволен? Каждый вечер ровно в одиннадцать он удалялся в свою маленькую комнатку и ложился на маленькую кровать, с трудом вмещавшую его грузное тело. Как ему удавалось примиряться с этим неудобством? Тосковал ли он по своей жене? Неужели, когда он принимает горизонтальное положение, вес его собственного тела не давит на него так, словно у него на плечах пристроился нежеланный гость, которого он никак не может сбросить?

До этих двух недель в Мартинекерке Кэтрин никогда не задумывалась над такими вещами. Каждый участник квинтета имел свою собственную личную жизнь, которая оставалась тайной за семью печатями для его коллег. И была ли она счастливой или несчастной, не имело никакого отношения к той цели, ради которой они собирались вместе — по крайней мере так всегда было раньше. Они собирались на рандеву в квартире Лэма на Тафнелл-Парк, словно пять любителей футбола, которые сходятся вместе для того, чтобы посмотреть матч по телевизору. Не сказав друг другу почти ни слова, они сразу же принимались петь, скажем, «Miserere» Жоскена Депре или какое-нибудь другое произведение, которое они собирались репетировать в этот день. Жена Бена почти не выходила с кухни, на которой, судя по запахам, постоянно готовилось невероятное количество какой-то восточной еды. За все годы, которые квинтет собирался на квартире у Бена, Кэтрин ни разу не удосужилась поинтересоваться, какой национальности супруга их баса. Она выглядела как вьетнамка, или что-нибудь в этом роде, и одевалась как представитель американской косметической фирмы. В перерывах между пением жена Бена подавала гостям кофе и кекс — к яблочно-коричному аромату которого неизменно примешивались чужеродные запахи креветок, куркумы, чеснока и соевого соуса. Вначале Кэтрин время от времени подмывало задать Бену парочку вопросов насчет его супруги, но прошло несколько лет, и она решила, что сейчас расспрашивать его на эту тему будет уже как-то неловко.

Джулиан оставался вообще полной загадкой, хотя можно было предположить, что он способен вызывать смешанные чувства не только у своих коллег, но и многих других людей. Однажды, когда квинтет репетировал дома у Лэма, какой-то пьяный мужчина, выкрикивая нечленораздельные ругательства, начал пинать стоявшую под окном машину Джулиана. Джулиан побелел, но не тронулся с места. Он молчал со стоическим видом, пока в вечернем воздухе не раздался характерный хруст разбитого ветрового стекла, после чего все стихло. Но и в этом случае никто из участников квинтета не стал задавать Джулиану вопросов. Жизнь Джулиана за пределами коллектива была его личным делом. Значение имело только то, что он легко мог перепеть любого тенора в Англии.

Даже на странности Кэтрин никто старался не обращать внимания, до тех пор пока они не мешали качеству исполнения. В прошлом году она даже явилась на репетицию с перебинтованными запястьями, но все сделали вид, что ровным счетом ничего не замечают. А вот если она всего лишь задерживалась слишком долго перед посадкой в самолет в туалете аэропорта, когда квинтет вылетал на гастроли, по громкоговорящей связи немедленно передавали предупреждение для миссис Кураж.

Что касается Дагмар, которая появилась в составе относительно недавно, то она примкнула к квинтету в основном потому, что, работая в нем, она была избавлена от тех многочисленных конфликтов, которые неизменно возникали у нее там, где ей доводилось работать раньше. Покинув дрезденскую «Стаатсопер» с хлопком двери, поскольку директор заявил ей, что она слишком аморальна для оперной певицы (и это притом, что ее последней ролью в этом театре была проститутка Лулу из оперы Берга), она сперва относилась к этой компании улыбчивых англичан с некоторой настороженностью, но потом оказалось, что это именно то, что ей было необходимо. Они не обращали никакого внимания на ее бурные любовные приключения и даже ее внебрачная беременность не произвела на них особенного впечатления. Пока Дагмар вовремя появлялась на репетиции и концерты, она могла творить все, что ей заблагорассудится. За все девять месяцев, пока она ходила с животом, она не пропустила ни одной репетиции: родила же во время удачно подвернувшегося перерыва между исполнением «Aventures» Лигети в Базеле и циклом рождественских концертов «Песнопения церковные и светские» в Хаддерсфильде. Со стороны Роджера Куража необычно эмоциональным поступком выглядело уже то, что он послал ей поздравительную открытку, забыв, впрочем, поинтересоваться полом ребенка или его именем.

Эти странные две недели в Мартинекерке делали их на глазах (по крайней мере, так показалось Кэтрин) более похожими на обычных людей. Жить вместе одной семьей, готовить друг для друга, иметь возможность изучить буквально каждый прыщик на носе товарища (если таковые у него вообще имелись)… все это Кэтрин воспринимала с немалым восторгом. Она уже не сомневались в том, что до конца их репетиций она решится спросить Бена, откуда у него такая жена, и прокатиться вместе с Дагмар на велосипеде до самого Дюйдермонде.

У нее, впрочем, сложилось впечатление, что Джулиан не очень доволен жизнью. С каждым новым днем, проведенным в «Шато де Лют», он высказывал все более и более явные признаки беспокойства. Нельзя сказать, чтобы при этом он был не в состоянии сосредоточиться на работе — репетициям «Partition Mutante» он отдавался с не меньшим рвением, чем любой из участников квинтета. Это не было и то беспокойство, которое вызывает долгое пребывание на одном и том же месте: он с удовольствием предоставил Кэтрин и Дагмар возможность каждый день ездить на велосипедах в Мартинекерке за продуктами. Нет, это беспокойство явно имело сексуальный подтекст.

В Лондоне Джулиан был одиноким волком, которого никто никогда не видел в компании спутницы или спутника. Роджер и Кэтрин предполагали, что он скорее всего гей, что само собой напрашивалось, если принять во внимание отрывок из песни Фредди Меркьюри на автоответчике и специфическое чувство юмора, но в Мартинекерке выяснилось, что его интересовали и женщины — по крайней мере в тех случаях, когда ничего иного не имелось.

Выбор женщин в лесу тоже был не слишком велик, но Джулиан решил не упускать ни единой возможности. Когда Джина пришла убираться в шато в первый раз, Джулиан вел себя (как выразился Роджер наедине с Кэтрин), словно галантный сельский помещик, принимающий гостью из высшего общества. Но когда девушка недвусмысленно дала ему понять, что не даст ему таскать в дом свое оборудование, Джулиан удалился в замок и приступил к осуществлению плана № 2, предоставив Роджеру исполнять обязанности хозяина. Когда буквально через неполных две минуты Джину представили «нашему тенору, Джулиану Хайнду», он уже сидел за пианино, играя с невозмутимым видом что-то из бартоковского цикла «Микрокосм». Обернувшись на звук голоса к девушке, он удивленно поднял брови с таким видом, будто и не подозревал о ее существовании до этого момента, словно она ненароком забрела как невинное дитя в святая святых, все значение и величие которой ей не дано было уразуметь. Он склонил голову в знак приветствия, но не промолвил в ответ ни слова. Но, к его великому разочарованию, Джина тоже ничего не сказала, а сразу приступила к уборке. С вилкой от провода пылесоса в руках она тщательно осматривала комнату, приговаривая себе под нос нечто вроде «Стопконтакт, стопконтакт!», что, по всей очевидности, означало по-фламандски розетку. Как только пылесос громок завыл, Джулиан прекратил играть и стал молча следить за Джиной. Но тут домой совсем некстати вернулась с прогулки Кэтрин, а затем наступило время заняться «Partitum Mutante».

Когда Джина через пять дней вновь появилась в шато, Кэтрин оказалась дома и стала свидетельницей того, как Джулиан переменился под давлением воздержания. Это было весьма впечатляющее зрелище, незабываемое доказательство чудовищной силы нереализованного сексуального влечения.

Все началось с того, что Джулиан встретил Джину у дверей так, словно к ним пожаловала особа королевской крови — скорее даже английской, чем голландской, — и немедленно попытался усадить ее с собой рядышком на софу. Когда же та отказалась, сказав, что ей нужно делать свою работу, Джулиан стал бродить за ней из комнаты в комнату, и его громкий бархатистый тембр раздавался из самых разных мест, перекрывая рев пылесоса и бряканье ведер. Он совершенно правильно угадал, что она занимается танцем и выполняет обязанности уборщицы только для того, чтобы получить правительственный грант. Также ему удалось правильно угадать ее знак зодиака, ее музыкальный вкус, ее любимый напиток и домашнее животное. Бросившись в ванну за пластырем, когда Джина порезала палец, он вернулся оттуда голым по пояс и с мокрыми волосами, объяснив ей, что в доме слишком жарко.

Кэтрин не решилась последовать за ними на второй этаж, поэтому она сделала себе чаю и уселась на кухне, теряясь в догадках, происходит ли наверху что-нибудь в смысле конкретной сексуальной активности или нет. К тому времени, когда она вновь столкнулась с Джулианом, тот уже сидел на софе, полностью одетый, уставившись в книгу. А странный звук — ритмический, похожий на скрип пружин, — доносившийся с верхнего этажа, производила Джина, опуская утюг на гладильную доску.

За четыре дня до конца их пребывания в Бельгии Ян ван Хёйдонк заглянул к ним посмотреть, как продвигаются дела. Заново знакомясь с членами квинтета, он принял Кэтрин за ту самую немку-контральто, о которой ему говорили — настолько она загорела и спортивно выглядела. В его памяти Кэтрин запечатлелась слегка сутулой дамой среднего возраста, одетой в темно-серые слаксы и дождевик, с копной свежевымытых волос неприметного мышиного цвета. Теперь же она стояла перед ним в зеленых леггинсах и футболке, усеянной пятнами от сока лесных ягод, высокая, прямая, с волосами, блестящими от пота, и говорила ему, что только что вернулась с длительной велосипедной прогулки.

Настоящая же немка вскоре появилась, баюкая на руках спящего младенца. Она пожала Яну руку, умело перекинув при этом ребенка с одной руки на другую.

— Это Дагмар Белотте, — сказал Роджер, — и… э-э-э… Аксель.

Для того чтобы завязать беседу, Ян решил спросить кого-нибудь из участников квинтета, какое впечатление произвел на них Пино Фугацци, но совершил грубую ошибку, обратившись вместо Роджера к Дагмар.

— Отвратительный тип, — охотно поделилась своим мнением Дагмар. — Абсолютно ненормальный и от него дурно пахнет.

— Однако, несомненно, выдающийся композитор, — поспешил вмешаться Роджер.

— Вы их что, вообще не проверяете перед тем, как даете им деньги? — спросила Дагмар.

Не поведя и бровью, директор улыбнулся. Искренность немки понравилась ему гораздо больше, чем странная, дерганая манера говорить обиняками, присущая бледному англичанину.

— То, что Пино сумасшедший, — вопросов нет, — согласился он. — Но иногда сумасшедшие пишут очень хорошую музыку. А иногда нет. Вот мы это и выясним.

— А если она окажется плохой? — настаивала Дагмар.

Ян ван Хёйдонк философски пожал плечами.

— Для нас, классиков, плохая музыка — это не проблема, — сказал он. — Не пройдет и десяти лет, как о ней уже никто не будет помнить. Она разлагается без остатка. В отличие от поп-музыки. Плохая поп-музыка живет вечно. Иоганн Штраус, «Herman’s Hermits», «Father Abraham and the Smurfs» — эти вещи бессмертны, сколько ни прилагай усилий стереть их из памяти людской. Но в отношении плохой серьезной музыки даже и усилий прилагать не нужно. Она исчезает бесследно.

— Но Ян, а что вы сами думаете по поводу «Partitum Mutante»? — спросил Роджер.

— Я ее еще не слышал.

— Но вы же наверняка видели партитуру?

Директор с благодарностью принял дымящуюся кружку кофе, протянутую ему миссис Кураж.

— Моя задача — способствовать организации музыкальных событий, — тщательно подбирая слова, объяснил он. — Я читаю не партитуру, а бюджет. А в нем крещендо более чем достаточно, смею вас заверить. — Все это Ян сказал с самым серьезным видом, хотя в глазах у него явно бегали чертенята.

Дагмар извинилась и вышла, после чего разговор перешел на более общие темы, такие как шато и жизнь в нем. Нравится ли музыкантам это место? Как им окружающая природа?

Большой толстый человек по имени Бен Лэм, сидевший в дальнем углу комнаты, сделал жест рукой, который следовало понимать так, что никаких проблем у него нет. Роджер Кураж выразился в том смысле, что когда он поглощен каким-то музыкальным проектом, весь внешний мир перестает для него существовать, но в те немногие моменты, когда они не занимаются работой над «Partitum Mutante», «Шато де Лют» и окружающая природа выглядят, разумеется, весьма привлекательно. Джулиан Хайнд вообще ничего не ответил на этот вопрос и предпочел поинтересоваться у директора, насколько легко в Брюсселе или Антверпене взять напрокат машину.

— Я вот что хотела спросить, — сказала Кэтрин, когда Джулиан, приведенный в ужас стоимостью жизни во Фламандии, удалился в свою комнату. — У вас ведь здесь наверняка останавливалось уже очень много музыкантов, верно?

— Да, очень много, — подтвердил директор.

— Никто из них не упоминал никаких странных ночных звуков?

— Каких звуков?

— Ну, например, каких-нибудь криков в лесу?

— Человеческих?

— Не знаю, возможно.

Кэтрин сидела на софе рядом с мужем. Делая вид, что наклоняется, чтобы поднять с пола блюдечко с кексом, Роджер незаметно, но сильно пихнул ее коленом.

— Извини, дорогая, — сказал он, но весь его тон явно намекал на то, что еще мгновение и Кэтрин переступит опасную грань.

Но, к его изумлению, директор воспринял этот вопрос вполне серьезно и задумался над ним, с напряжением, которое возникало на его лице всегда, когда речь шла о чем-нибудь далеком от музыки или бухгалтерии.

— Да, я тоже об этом кое-что слышал, — сказал он наконец. — С этим лесом связано нечто вроде легенды.

— Неужели! — воскликнула Кэтрин, уставившись на него сквозь пар, поднимавшийся от чашки с кофе. Роджер рядом с нею притих.

— Это случилось, как мне кажется, где-то ближе к концу войны. Одна… — Ян ван Хёйдонк запнулся, явно перелистывая в голове страницы фламандско-английского словаря. — Одна умственно отсталая мать… так можно сказать по-английски?

— Да, можно, — ответила Кэтрин, которой совсем не хотелось начинать в такой момент объяснять иностранцу тонкости политкорректности. — Рассказывайте!

— Одна умственно отсталая мать убежала из Мартинекерке вместе с ребенком, когда армия — я имею в виду союзников — подошла к городку. Она не понимала, что эти солдаты вовсе не намереваются убивать ее. И она спряталась, чтобы никто не мог найти ее. Ну и с тех пор ходят слухи, что время от времени в лесу слышен плач ребенка… вернее, ну как это сказать… его призрака, да?

— Потрясающе! — воскликнула Кэтрин, наклоняясь, чтобы поставить кофейную чашку на пол, не сводя при этом глаз с Яна ван Хёйдонка. Директор же тем временем опустил глаза и Кэтрин с немалым удивлением поняла, что он смотрит на ее грудь.

«Я все-таки женщина», — подумала она.

Роджер вновь заговорил, переведя разговор на Пино Фугацци и его место в современной европейской музыке. Слышал ли директор хотя бы одно произведение этого композитора?

— Я слышал его первое большое произведение, — ответил Ян без особого энтузиазма. — «Пропасть», для голоса и ударных: оно еще получило Prix d ’Italia. Я не очень хорошо его запомнил, потому что все остальные произведения-номинанты исполнялись в тот же вечер и все они тоже были для голоса и ударных. За исключением одного, написанного кем-то из бывшего СССР — то было для флюгельхорна и генератора звуковых колебаний…

— Я понимаю, но у вас остались хоть какие-нибудь впечатления об опусе Фугацци? — настаивал Роджер.

Директор нахмурил лоб: для него явно было более привычным рассуждать о предстоящих музыкальных событиях, чем о прошедших.

— Я только помню публику в тот вечер, — наконец произнес он. — Люди просидели четыре часа, слушая пение, шепот, громкие внезапные звуки, и вот, наконец, все кончилось, но они не могут понять, можно уже хлопать и идти домой или нет.

В тоне Роджера, несмотря на все его воспитание, начинало сквозить с трудом скрываемое отчаяние.

— Тогда… тогда, если вы даже не слышали «Partitum Mutante», почему вы думаете, что она будет чем-то лучше?

Ян неопределенно помахал рукой в воздухе возле правого виска.

— С того времени Фугацци окончательно спятил, — сказал он. — Это могло оказать крайне положительное воздействие на его музыку. К тому же публика испытывает к нему повышенный интерес, а это помогает продавать билеты. В итальянской прессе очень широко освещалось, как он начал избивать свою жену туфлей на шпильке в зоне получения багажа миланского аэропорта.

— Не может быть! — недоверчиво воскликнула Кэтрин. — Надеюсь, с ней все в порядке?

— С ней все в порядке. Вскоре, я думаю, ее развод вступит в силу и она получит весьма неплохие деньги. Но, разумеется, к качеству музыки все это не имеет ни малейшего отношения.

— Разумеется, — вздохнул Роджер.

Позже, когда директор уехал, Роджер встал у окна, провожая взглядом бананово-желтый микроавтобус, убегающий вдали по длинной черной ленте шоссе, ведущей в Брюссель. Солнце било в окна, словно лампочка мощностью триллион ватт, и в этом свете его серебристые волосы казались белыми, а кожа приобретала цвет яблочной мякоти. Каждая морщина и складка, каждый шрам и отметина, оставшиеся еще со времен юности, подчеркивались этими яркими лучами. Наконец, когда Роджеру стало уже трудно переносить невыносимо интенсивный свет, он устало отвернулся, моргнул и вытер слезящиеся глаза.

Заметив, что Бен Лэм все еще сидит в темном углу комнаты, а Кэтрин лежит, сонная и потная на диване, он позволил себе в первый раз выразить сомнение насчет художественной ценности проекта, в котором они согласились принять участие.

— Знаете, мне всегда казалась несколько сомнительной вся эта шумиха, которую обычно вызывает безумие. А ты как думаешь? — спросил он, обращаясь к Бену. — По-моему, все же сенсацию в музыке должно производить то, что написано в нотах, а не выходки полоумных итальянцев в международных аэропортах.

Кэтрин, несколько расстроенная высказанным ее мужем вслух неуважительным отношением к сумасшествию, сказала:

— Может быть, этот Пино просто очень молод и эмоционален? Я не стала бы делать таких поспешных выводов ни о ком, а особенно о каком-то итальянце, которого я видела только раз в жизни. Он явно не такой уж идиот, раз водит «порше» и носит костюмы от Армани.

— Говоря иносказательно, дорогая, он мыслит несколько странно, — заметил Роджер.

— Да, но в любом случае… я хотела сказать… что он совсем не походит на человека не от мира сего, правда?

Повисла пауза, во время которой мужчины обдумывали заданный вопрос.

— Что ты скажешь по этому поводу, Бен?

— Я думаю, что мы должны петь как можно больше в оставшиеся четыре дня, — ответил тот, — чтобы во время премьеры мы по крайней мере не выглядели так же странно, как мистер Фугацци.

* * *

И они пели и пели, а солнце жарило изо всех сил и температура внутри шато поднялась до 30 градусов Цельсия. Это было хуже, чем стоять на сцене в ярком свете софитов: они чувствовали, что вот-вот буквально сварятся в собственном поту.

— Может быть, нам попробовать исполнять партиту в голом виде, — предложил Джулиан. — Это по крайней мере придаст ей хоть немного чувственности.

Остальные пропустили это предложение мимо ушей, предположив, что Джулиан просто слегка перегрелся — во всех смыслах.

Вскоре, когда все были уже слишком вымотаны, чтобы петь дальше, Роджер и Джулиан отправились в постель: не в одну и ту же, разумеется, хотя в последнее время, глядя на Джулиана, легко можно было поверить в то, что он не откажется от любого сексуального партнера — в том числе и от одного из своих коллег по квинтету. Первоначальное отвращение, которое вызывало у него поначалу зрелище Дагмар, кормящей грудью, сменилось сперва терпимостью, а затем любопытством, бесцеремонность которого смущала всех, кроме самого Джулиана. Дагмар, обыкновенно безразличная к проявлениям либидо со стороны тех мужчин, которые не интересовали ее саму, восприняла это с крайней подозрительностью и начала кормить ребенка втайне от всех за закрытыми дверями своей комнаты. В присутствии Джулиана она обыкновенно держала руки скрещенными на груди, что выглядело одновременно и оборонительно, и агрессивно. Если Джулиан продолжал пристально рассматривать ее в течение получаса, она начинала расхаживать словно зверь вперед и назад, выставив вперед грудь, обтянутую одеждой, на которой ее потные руки оставили крестообразный след.

В тот вечер, когда их посетил директор, как только работа над партитой была закончена и Джулиан удалился спать, Дагмар тяжело опустилась на диван, прижав к груди Акселя, а Бен сел у окна, глядя на небо, на котором даже в без пятнадцати одиннадцать вечера все еще виднелись последние отблески солнечного света. На лес опустилась неземная тишина, такая, что в гостиной было отчетливо слышно, как капает вода из крана на кухне.

Слегка взбодрившись, после того как Аксель несколько облегчил ее грудь от переполнявшего ее молока, Дагмар решила прогуляться немного в лесу, прихватив с собой ребенка. Она не пригласила Кэтрин и та решила, что, очевидно, это один из тех случаев, когда Дагмар предпочитает бродить в одиночестве, разговаривая по-немецки со своим сыном.

— Будь осторожнее, — сказала Кэтрин на прощание. — Помни про легенду.

— Какую легенду?

— Ну ту, про мать и ребенка, которые пропали в этом лесу в самом конце войны. Некоторые говорят, что ребенок все еще живет в лесу.

Дагмар моментально произвела в уме расчеты и, перед тем как скрыться в темноте, сказала:

— Ну, если нам встретится в лесу ребенок пятидесяти семи лет, то, кто знает, может, Акселю захочется с ним поиграть.

* * *

Оставшись наедине с Беном, Кэтрин начала взвешивать все «за» и «против» того, чтобы тоже отправиться спать. «За» было то, что она чувствовала себя ужасно утомленной. Но, с другой стороны, в доме было так жарко, что она вряд ли сможет заснуть.

— Ты ничего не хочешь, Бен? — спросила она.

— М-м-м? Нет, спасибо, — ответил бас. Он все еще сидел у окна; его пропотевшая белая рубашка казалась почти прозрачной. Несмотря на медвежье обличье, на теле его, как успела заметить Кэтрин, практически полностью отсутствовал волосяной покров.

— А как вообще поживаешь? — продолжила Кэтрин.

Заданный в такое время суток, этот вопрос звучал более чем абсурдно.

— Устал, — ответил Бен.

— Я тоже. Правда, странно — мы прожили вместе столько дней, бесконечно все пели и пели и даже двух слов друг другу не сказали?

— Я не очень-то хороший собеседник.

Сказав это, Бен закрыл глаза, откинул голову назад, как будто собираясь отправить душу в астральное путешествие, а тело оставить на земле.

— Представляешь, — сказала Кэтрин, — мы столько лет работаем вместе, а я до сих пор почти ничего о тебе не знаю.

— А обо мне и знать-то почти нечего.

— Я даже толком не знаю, какой национальности твоя жена.

— Вьетнамка.

— Я так и думала.

После этого общение между ними опять прервалось, но не потому, что возникла какая-то напряженность или неловкость. Эмоциональная акустика комнаты была совсем не такой, как в тех случаях, когда между Роджером и Кэтрин повисало напряженное молчание. Для Бена молчать было делом естественным и молчать заодно с ним было все равно что войти в его мир, где ему был знаком каждый нюанс и оттенок и где он чувствовал себя раскованно и непринужденно.

Посидев некоторое время в мерцающей позолотой и бархатом гостиной вместе с молчащим Беном, Кэтрин посмотрела на часы. Уже почти наступила полночь. Бен раньше никогда не засиживался так поздно.

— А ты всегда хотел стать певцом? — спросила она.

— Нет, — ответил Бен. — Я хотел остаться рулевым.

Кэтрин непроизвольно рассмеялась.

— Кем-кем?

Ей сразу вспомнились все эти ужасные кинокомедии, которые отец не позволял ей смотреть, даже когда она уже была достаточно взрослой для того, чтобы ходить на свидания с Роджером Кураж.

— В университете, — объяснил Бен, — я был рулевым в команде гребцов. Я подавал им команды через рупор. Мне это очень нравилось.

— И что же случилось?

— Я стал участником движения против войны во Вьетнаме. В те дни Кембридж был не самым удачным местом для человека с левыми взглядами. От меня отвернулись все мои друзья. А затем я растолстел.

«Ты совсем не толстый», — непроизвольно захотелось утешить его Кэтрин, но она подавила этот импульс, понимая, насколько абсурдно прозвучит подобное утверждение. Утешения — нелепое, дурацкое занятие, подумалось ей. В глубине души мы все знаем, как все обстоит на самом деле.

— Что ты думаешь на самом деле о «Partitum Mutante», Бен?

— Ну… партия баса — это просто праздник, не могу не признать. Но что-то мне не кажется, что мы будем часто исполнять это произведение в двадцать первом веке.

Снова повисло молчание. Минуты проходили одна за другой. Кэтрин впервые заметила, что в «Шато де Лют» отсутствуют часы, за исключением тех, что находились в компьютерах, в плите на кухне и на запястьях у жильцов. Возможно, здесь когда-нибудь стояли великолепные старинные часы, которые похитил кто-нибудь из постояльцев — она представила, как Кэти Берберян воровато закутывает старинные часы в свое нижнее белье и укладывает в чемодан перед тем, как отправиться домой. Впрочем, может быть, на этой стене вообще никогда не было никаких часов, потому что те, кто обставлял шато, понимали, что звук тикающего механизма в лесной тишине будет сводить людей с ума.

Внезапно снаружи донесся плачущий невнятный стон — гораздо более высокий и потусторонний, чем любой из звуков, на которые был способен Аксель. У Кэтрин по спине побежали мурашки.

— Вот! — сказала она Бену. — Ты слышал?

Но, присмотревшись, она поняла, что глаза его закрыты, а грудная клетка мерно поднимается и опускается.

Кэтрин соскочила с дивана и метнулась к наружной двери. Она открыла ее — очень тихо, стараясь не разбудить Бена, — и начала вглядываться в темноту, которая для ее непривычных глаз показалась абсолютно непроницаемой. Лес сливался с небом, и отличался от него только тем, что не был усыпан звездами. Кэтрин почти уже поверила в то, что Дагмар и Акселя сожрал какой-нибудь бродячий демон или уволок их навсегда в недра земли. Она даже слегка разочаровалась, когда через несколько минут мать и дитя материализовались из темноты и направились к дому. Белые кроссовки Дагмар светились в темноте.

— Ты слышала крик? — спросила Кэтрин, как только Дагмар ступила на порог.

— Какой крик? — удивилась Дагмар. Аксель не спал и, судя по всему, был настроен еще гулять, но Дагмар выглядела усталой и ее явно клонило ко сну. Она постояла на пороге, словно обдумывая, не отдать ли ей ребенка Кэтрин.

На следующий день Роджер позвонил Пино Фугацци и сказал ему, что с «Partitum Mutante» возникли некоторые проблемы. Технические проблемы, объяснил он. Они репетировали ее так долго к настоящему моменту, сказал Роджер, что уже не могли различить, когда у них возникают проблемы, потому что они недостаточно хорошо знают партитуру, а когда потому что — ну, потому что проблемы имеются в самой партитуре.

Пока Роджер беседовал, остальные участники квинтета сидели по соседству, теряясь в догадках, как Пино отреагирует на это заявление, особенно когда Роджер poco a poco[28] подошел к сути проблемы — а именно к тому, что в одном месте обозначения смены размеров, сделанные Пино, просто были проставлены неправильно. Смелая музыкальная арифметика итальянского маэстро, использующего крайне запутанную систему полиритмии, должна была успешно разрешаться в четыреста четвертом такте (символизировавшем 4004 года, прошедших от сотворения мира до рождения Христа), где Роджер и Кэтрин внезапно выходили на унисон, к которому такт спустя присоединялись Джулиан и Дагмар, в то время как Бен продолжал гудеть в нижнем регистре.

— Но дело в том, — сказал Роджер в трубку, — что к четыреста четвертому такту баритон на такт отстает от сопрано.

Из трубки послышались какие-то резкие стрекочущие звуки, которые окружающие были не в состоянии понять.

— Ну… — поморщился Роджер, поправляя очки, перед тем как посмотреть на экран компьютера. — Возможно, я чего-то не понимаю, но три такта в размере 9/8 плюс такт 15/16, повторенные дважды через паузу в две четверти… вы меня слушаете?

В трубке снова что-то застрекотало.

— Да. Затем после ля-бемоль… Пардон? А… Да. Он у меня прямо перед глазами, мистер Фугацци… Но ведь тринадцать плюс восемь это двадцать один?

Разговор завершился вскоре после этого. Роджер положил трубку и повернулся к нетерпеливо ожидающим коллегам.

— Он разрешает нам делать с партитой, — сказал Роджер, недоуменно морща лоб, — все, что нам заблагорассудится.

Это была свобода, на которую никто из них даже не рассчитывал.

Ближе к вечеру, когда «Квинтет Кураж» сделал перерыв, чтобы промочить фруктовым соком пересохшее горло, к дому подъехала машина. Роджер открыл дверь и впустил внутрь седого фотографа, который выглядел словно спившийся священник.

— Привет! «Квинтет Кураж»? Будем знакомы, Карло Пиньятелли.

Он оказался итальянцем, работающим для люксембургской газеты. Его направили освещать «Фестиваль современной музыки стран Бенилюкса». Он уже видел буклет, посвященный квинтету, поэтому точно знал, что ему нужно.

Дагмар сидела в одиночестве в гостиной со стаканом абрикосового сока в руках, в то время как англичане толпились вокруг плиты, пытаясь поджарить тост. Пиньятелли направился прямиком к немке, одетой в черные обтягивающие брюки и белую блузку.

— Вы ведь Дагмар Белотте, верно?

Фотограф говорил по-английски с акцентом, судя по которому язык он изучал, глядя мыльные оперы для кокни, снабженные субтитрами; на самом же деле он просто недавно вернулся в ряды европейской прессы, после десяти лет, проведенных в перманентном запое в Лондоне.

— Верно, — ответила Дагмар, поставив стакан с соком на пол. Судя по всему, она явно решила, что ей понадобятся обе руки для того, чтобы справиться с этим типом.

— Вы ведь увлекаетесь альпинизмом, верно? — сказал Пиньятелли таким тоном, словно уточнял последние мелкие факты после продолжительного и детального интервью.

— Верно, — сказала Дагмар.

— У вас с собой нет, случаем, альпинистского снаряжения?

— Для чего?

— Для картинки.

— Для какой картинки?

— Для картинки вас в альпинистском снаряжении. Веревки, — и он показал своими волосатыми ручищами, где на ней должны висеть веревки (к счастью, для демонстрации он использовал свою грудную клетку). — Ледоруб. — И он изобразил человека, долбящего невидимую скалу.

— Здесь нет гор, — спокойно заметила Дагмар.

Фотограф решил пойти на компромисс. Быстро оценив взглядом интерьер шато, он задержался на какую-то долю секунды на стойке со старинными продольными флейтами.

— Вы играете на флейте? — поинтересовался он.

— Нет.

— А не могли бы подержать ее в руках?

Дагмар на мгновение лишилась слов, что фотограф истолковал как знак согласия. С неожиданным проворством он подскочил к стойке с флейтами и выбрал самую большую. Протянув флейту девушке, он воодушевляюще улыбнулся, а затем одним ловким тренированным движением извлек фотоаппарат из футляра. Дагмар сложила руки у себя на груди, держа в одной флейту, словно полицейскую дубинку.

— Может, вы ее все-таки поднесете ко рту? — предложил фотограф.

— Вот еще, — сказала Дагмар и швырнула инструмент на диванную подушку.

— А рояль здесь есть? — с быстротой молнии отреагировал фотограф, явно рассчитывая на то, что она не откажется открыть крышку и взять несколько аккордов.

— Нет, здесь есть только… — Дагмар никак не могла перевести вертевшееся в голове немецкое слово на английский. Она думала, не сказать ли «стоячий рояль», но решила, что это не совсем то.

— Здесь есть, но не рояль, — сказала она наконец, угрожающе прищурив свои большие глаза.

Ничуть не смутившись, фотограф выглянул в окно, чтобы оценить погодные условия. К счастью, откуда-то из глубин дома послышался человеческий рев, такой отчаянный, что того, кто его издавал, казалось, ничто на земле не могло утешить.

— Извините, — буркнула Дагмар, кидаясь на выручку своему малышу.

Фотограф немедленно переключился на Кэтрин.

— А правда, — спросил он, поднимая недопитый Дагмар стакан сока, — что сопрано может при желании разбить голосом оконное стекло?

В тот вечер после репетиции в шато было даже жарче, чем предыдущим днем. Кэтрин обнаружила, что осталась в гостиной наедине с Джулианом, после того, как все прочие отправились в постель.

Джулиан стоял на четвереньках перед книжным шкафом, рассматривая корешки. Он прочитал все, что привез с собой в Бельгию, все триллеры и романы-разоблачения, и искал сейчас, чем бы занять себя. По-фламандски он не читал, поэтому такие тома, как «Het Leven en Werk van Cipriano de Rore (1516–1565)»[29], делу помочь не могли, но он свободно читал по-французски и — к великому удивлению Кэтрин — по-латыни.

— По-латыни, правда? — переспросила она с такой интонацией, словно он только что признался ей во владении урду или сингальским.

— Не знаю, чего уж такого удивительного, — ответил Джулиан, высоко задирая свой зад — задницу? корму? — в воздух, чтобы прочитать заголовки на корешках книг с нижней полки. — Мы же все время поем латинские тексты.

— Да, но… — Кэтрин попыталась вспомнить, когда она в последний раз пела что-нибудь на этом языке, и с удивлением обнаружила, что прекрасно помнит слова четырехголосного рождественского гимна Габриели «О Magnum Mysterium»[30]. С ее мозгом явно что-то случилось в последнее время: разблокировались какие-то каналы, прочистились контуры. — Но мы же пользуемся переводом. Я по крайней мере. Роджер распечатывает для меня параллельные тексты — английский и латинский, — и так я узнаю смысл слов.

— А я и без Роджера знаю смысл слов, — буркнул Джулиан, вытаскивая какой-то древнего вида фолиант из шкафа. Фолиант скользнул в его руки, не извергнув облака пыли (чего подспудно ждала Кэтрин), но в конце-то концов не прошло и нескольких дней с тех пор, как Джина прошлась повсюду пылесосом.

— Я, пожалуй, схожу прогуляюсь, — заявила Кэтрин.

— Да ради Бога! — отозвался Джулиан.

Было видно, что нервы его на взводе, словно у человека, который настолько отчаялся, что уже больше не чувствует своих страданий. Усевшись по-турецки на ковер, он положил на колени хрупкий старинный фолиант и склонил голову над его пожелтевшими страницами. Мокрая от пота прядь волос свисала ему на лоб. Вид Джулиана нервировал Кэтрин, и инстинкт подсказывал ей, что лучше всего будет держаться от него подальше.

Роджер, наверное, все еще бодрствует в спальне на втором этаже. Роджер, Джулиан и темный Мартинекеркский лес: Кэтрин ничего не оставалось, как выбирать между огнем и полымем.

И вот она вышла в ночь, набросив поверх футболки только ветровку и не взяв с собой ничего, кроме маленького, как карандаш, фонарика. Она даже не стала его включать, а просто засунула в задний карман джинсов, надеясь, что ее глаза постепенно привыкнут к темноте — в конце концов удавалось же это, судя по всему, Дагмар.

Переходя через дорогу, Кэтрин руководствовалась исключительно слухом: она услышала, как звук ее шагов по гладкому асфальту сменился шуршанием листьев под ногами. Она осторожно направилась в глубь леса, положившись на шестое чувство. Небо над головой оставалось темным: судя по влажности, его затянуло облаками.

Кэтрин извлекла фонарик из кармана и направила его тонкий луч на землю под ногами. Маленький круг, наполненный листьями и землей, возник из темноты словно изображение на телевизионном экране. Круг этот двигался, когда Кэтрин водила рукой, мелькал между стволами деревьев, становясь с удалением все бледнее и бледнее. Не прошло и тридцати секунд, как батарейка в фонарике начала садиться: ее ничтожной мощности явно не хватало на то, чтобы бросить вызов окутавшей лес ночной тьме. Кэтрин выключила фонарик и решила надеяться на лучшее.

«Ты хоть знаешь, зачем ты сюда приперлась?» — спросил ее тихий внутренний голос. Она ничуть не испугалась: это был ее собственный голос, вкрадчивый и терпеливый, совсем не тот голос, чужой и страшный, который в прошлом приказывал ей проглотить яд или распластать вены на запястьях острой бритвой. Это была маленькая безобидная беседа с самой собой.

«А ты знаешь?» — парировала она.

«Ты хочешь услышать крик», — ответил голос.

Она уходила все глубже и глубже в лес; ей было страшно, но она решила не сдаваться. Ветерок шелестел в кронах деревьев: после чудовищной духоты и жары, царивших в доме, он приносил радость и облегчение. Она просто вышла подышать свежим воздухом — вот и все. И никаких призраков не существует в природе: в свете ясного дня они всегда оборачиваются совой, волком или собственным отцом, стоящим в дверном проеме спальной, или пластиковым мешком, зацепившимся за ветви и полощущимся на ветру. Мертвые мертвы. Живым предстоит справляться со всем самостоятельно безо всякой помощи или поддержки со стороны мира духов.

Глаза Кэтрин привыкли наконец к темноте, и теперь она видела ветви деревьев вокруг и землю под своими ногами. Боясь заблудиться, но желая оставаться в лесу как можно дольше, она ходила кругами, стараясь постоянно не упускать из виду огни дома. Проходя мимо дерева, она хлопала его по стволу ладонью или, словно маленькая девочка, обходила вокруг дерева, держась за него рукой. Грубое прикосновение коры действовало на нее утешительно.

Проходив так минут тридцать, она вдруг поняла, что ее тревожит мочевой пузырь — и зачем она пила столько сока! — и уселась на четвереньки, чтобы облегчиться. Струйка мочи зажурчала по листьям, и в этот момент что-то мягко скользнуло по ее голым ягодицам.

«Надеюсь, никто в меня не залезет, пока я сижу, раскорячившись», — подумала она, и в это мгновение в шато погасли огни.

На следующее утро Бен Лэм, сидя на кухне в ожидании своей неизменной havermout, поднял взгляд, полный надежды, когда кто-то вошел в дверь. Но это был всего лишь Джулиан, явившийся за кофе.

— Ты не представляешь, что я нашел вчера вечером, — сказал Джулиан, ожидая, пока закипит неторопливый чайник.

— М-м-м? — промычал Бен.

— Первое издание песен Массне, отпечатанное в 1897 году, включая некоторые, которые — я почти уверен — никому не известны. И оно просто стояло себе на полке! Никто никогда в него не заглядывал!

— Откуда ты это знаешь?

— Страницы были не разрезаны. Представляешь! Выглядит как новенькое!

— А ты разрезал их, Джулиан?

— А ты думаешь! — ухмыльнулся Джулиан. — И уж поверь мне, испытал ни с чем не сравнимое наслаждение.

Он открыл холодильник и стал разглядывать его содержимое. В это время на кухне появилась полностью одетая Дагмар с маленьким Акселем, уже висящим в рюкзаке за ее плечами.

— Яйца все не ешь, остальным тоже оставь, — бросила она через плечо.

Джулиан изобразил на лице чудовищную гримасу и крикнул с нескрываемой злобой в сторону хлопнувшей входной двери:

— Jawohl, mein Kommandant![31]

Бен вздохнул. «Квинтет Кураж» явно дошел до состояния, при котором члены его не могли гармонично сосуществовать в замкнутом пространстве — по крайней мере в такой тропической атмосфере. Было всего половина одиннадцатого, а в доме уже стояла невыносимая жара: в общем, условия были далеко не оптимальные для того, чтобы разгадывать вокальные головоломки, изобретенные синьором Фугацци. Если верить номеру «Таймс», который Дагмар вчера привезла из Мартинекерке, в Лондоне и по всей территории центральных графств шли дожди. Когда же, наконец, облака доберутся досюда?

Роджер вошел в кухню, завершив очередную беседу по телефону.

— Сегодня во второй половине дня нас посетит Вим Ваафельс, видеохудожник, — сообщил он с мрачным видом.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался Бен.

Роджер взъерошил волосы рукой: под мышками у него уже виднелись темные пятна пота. Он задумался, пытаясь наилучшим способом сформулировать свои сомнения.

— Скажем так: по-моему, Дагмар вряд ли будет от него в восторге, — промолвил он наконец.

— О! — не упустил возможности съехидничать Джулиан. — Кто бы сомневался! По крайней мере я больше не буду чувствовать себя в одиночестве! А я и не ждал, не чаял в лесной глуши столкнуться с собратом по несчастью!

Роджер неуверенно направился к плите: с каждым днем ему явно становилось все труднее удерживать свой коллектив в рамках приличий. Он налил себе чашку кипятку из кипящего чайника, который никто не потрудился снять с огня.

— А наше сопрано никому на глаза не попадалось? — спросил он, стараясь казаться беззаботным.

Бен покачал головой. Джулиан посмотрел Роджеру прямо в глаза и увидел в них выражение, которое не спутаешь ни с чем, — то выражение, которое можно прочесть в глазах мужчины, пытающегося выяснить, где его жена провела предыдущую ночь.

— Она вышла прогуляться. Сразу после полуночи.

Роджер с несчастным видом отхлебнул из чашки чай.

Не прошло и нескольких минут, как хлопнула входная дверь и в прихожей прозвучали шаги. Джулиан стиснул челюсти в ожидании еще одного германского вторжения.

Но на пороге показалась Кэтрин. Он шла медленно, словно сомнамбула, словно не замечая глядящих на нее мужчин. Ее волосы были всклокочены, щеки румяны, глаза полузакрыты. Какие-то листочки и сухие веточки прилипли к штанинам ее леггинсов.

— С тобой все в порядке, Кэт? — спросил Роджер.

Кэтрин моргнула, впервые обратив внимание на его присутствие.

— Да, да, конечно, — громко ответила она. — Я просто гуляла, вот и все.

Она направилась к плите, похлопав по дороге по плечу своего мужа, имевшего в этот момент весьма жалкий вид.

— Овсянки никто не хочет? — сказала она, отыскав взглядом лицо Бена, находившееся на привычном месте, и щедро одарив толстяка лучезарной улыбкой.

Хотя до приезда Вима Ваафельса еще оставалась пара часов, репетировать они в тот день так и не стали. По негласному уговору они решили не налегать на «Partitum Mutante», пока погодные условия этому не благоприятствовали. Бен сидел у окна, мучимый головной болью и несварением желудка; остальные слонялись по дому, листая книги, разглядывая орнаменты и музицируя на имевшихся музыкальных инструментах. Джулиан играл «К Элизе» на фортепиано, постоянно спотыкаясь на одном и том же месте, Кэтрин уселась за прялку и возилась с ней, пытаясь понять, как та работает и работает ли она вообще. Роджер за компьютером изучал партитуру «2К+5» Пако Барриоса, пытаясь убедить себя в том, что жизнь не кончается на «Partitum Mutante».

Ко времени планировавшегося прибытия мистера Ваафельса все британские участники квинтета — опять-таки по негласному уговору — собрались вместе, философски решив, что в любом случае лучше будет встретить опасность сплоченным фронтом. Только Дагмар явно находилась совсем в другом настроении. В манерах Роджера она уловила нечто, что заставило ее подозревать: скоро упадет та самая последняя капля, которая переполнит чашу ее терпения.

— Вы разговаривали с этим типом, верно? — поинтересовалась она осторожно.

— Да, по телефону, — ответил Роджер.

— Он что, тоже псих?

— Да нет, нет… — неуверенно попытался заверить ее Роджер. — Судя по разговору он… ну вроде бы знает, чего хочет.

— Значит, нормальный?

— Он… у него очень сильный фламандский акцент. Намного хуже, чем, к примеру, у Яна ван Хёйдонка. Мне показалось, что он очень молод. Примерно ваших лет, наверное. Короче говоря — не старый перечник, вроде нас, хе-хе-хе!

Зрачки Дагмар презрительно сузились. Она всегда относилась к Роджеру Куражу с большим уважением, но в этот момент он напомнил ей одного из ее бывших руководителей в дрезденской «Стаатсопер».

В это время они все услышали, что к «Шато де Лют» подъезжает автомобиль. Он был еще где-то в полумиле от них, пока что невидимый.

— Это, наверное, он, — сказал Роджер, воспользовавшись этим событием, чтобы закончить разговор с Дагмар и занять позицию у окна. Но когда источник звука показался в поле зрения, оказалось, что это не автомобиль, а мотоцикл, мчавшийся с ревом в облаке бензинового чада через Мартинекеркский лес. На мотоцикле восседал человек в сером кожаном комбинезоне, перчатках с крагами и серебристом шлеме, похожий на средневекового ландскнехта, явившегося, чтобы сразиться с Тьерри Пращой и его весельчаками.

Когда Вима Ваафельса пригласили пройти в дом, выяснилось, что, по крайней мере в физическом отношении, тот является более впечатляющим образчиком человеческого рода, чем Пино Фугацци (для этого, впрочем, немногое требовалось). Но когда, войдя в гостиную, он снял шлем и кожаную куртку, не у одного участника «Квинтета Кураж» в голове мелькнула мысль о том, что человеческая красота всегда одинакова, уродство же — бесконечно разнообразно.

Вим был молод. Им сказали, что ему двадцать пять, но выглядел он от силы лет на семнадцать, чему способствовала его манера держаться, типичная для перекормленных подростков. Художник был одет в охряные вельветовые джинсы, военные ботинки со шнуровкой и просторную поношенную футболку с увеличенным кадром из бюнуэлевского «Un chien andalou»[32] — опасная бритва, зависшая над глазом женщины. У самого Ваафельса глаза были глубоко посаженные и налитые кровью; их блеск выдавал недюжинный, но весьма специфический интеллект. На его гладкой коже, похожей на кожуру тыквы, поблескивали капли пота; кое-где виднелся прыщ-другой. Голову венчала копна крашеных белых волос, обильно смоченных гелем.

— Э-э-э… а когда ездишь на мотоцикле в такую погоду, то бывает жарко или холодно? — спросила Кэтрин, протягивая Виму стакан апельсинового сока и пытаясь завязать беседу.

— Зразу и то и трукое, — ответил тот.

Вим знал много английских слов, но, судя по его акценту, учил он его совершенно иным способом, чем большинство встречавшихся им раньше фламандцев — то ли при помощи интерактивных сидиромов, то ли электронного переводчика из тех, реклама которых выпадает на пол, когда раскрываешь свежий номер «Новостей радиоэлектроники».

Но гораздо большее впечатление, чем акцент, на всех произвело то, как Вим покраснел и начал заикаться, когда ему представили Дагмар: судя по всему, он питал слабость к молодым большегрудым немкам с накачанным телом — даже тем, которые настроены к нему враждебно. Впрочем, вполне возможно, что он принял сердитый взгляд Дагмар за элемент имиджа — вроде как у ведущих MTV.

— Привет, меня совут Фим, — вымолвил он.

— Отлично, — отрезала Дагмар. — Давайте посмотрим видео.

На этом беседа завершилась и все приступили к делу. Вим привез с собой кассету с видеорядом к «Partium Mutante». На корешке кассеты Вим накорябал серебристым фломастером «ParTiTEm М». Эта надпись, даже в большей степени, чем внешность Вима, способствовала тому, чтобы в голове у отдельных членов квинтета завыла тревожная сирена.

Затем возникла небольшая заминка, поскольку выяснилось, что телевизор не подключен к видеомагнитофону. Для Вима это открытие было настолько неожиданным, что он тут же пришел к заключению, что участники «Квинтета Кураж» повыдергивали разъемы и провода, пытаясь подключить к телевизору миди-клавиатуры, сэмплеры или какое-нибудь иное ультрасовременное музыкальное оборудование в том же духе. Ему и в голову не пришло, что существуют люди, которые попросту не смотрят телевизор.

Вим Ваафельс соединил устройства между собой отточенным, привычным движением, не лишенным даже некоторой грациозности. Затем он попросил задернуть шторы, чтобы солнечный свет не мешал просмотру. Роджер повиновался или по крайней мере сделал вид.

— А мошно зтелайть зофсем темно? — недовольно осведомился Ваафельс, поскольку в комнату по-прежнему проникал желто-оранжевый свет.

Роджер принялся возиться со шторами, пробуя то один, то другой вариант.

— Темнее уже никак не сделать, — сказал он наконец.

Все присутствующие уселись на корточках поближе к телевизору, кроме Бена, которому последовать их примеру помешала грузность; он остался сидеть на диване, заверив Вима, что ему и оттуда все прекрасно видно.

— Латно, — согласился Вим. — Пуплика котова, нашинаем бредстафление!

Пленка зашуршала внутри видеомагнитофона и экран, на котором до этого мелькали белые хлопья, стал абсолютно черным. Таким он оставался, как показалось зрителям, бесконечно долго — на самом же деле не более тридцати секунд, максимум — минуты.

— Фы толшны бредстафлять, путто уше исполняете броисфетение, — посоветовал Вим Ваафельс певцам.

— Ага, — поддакнул Джулиан, придвигаясь поближе к телевизору — так, чтобы ему было видно лицо Дагмар.

Темнота на экране наконец сменилась темно-пурпурным цветом — а может, это была просто оптическая иллюзия, вызванная напряжением глаз. Но нет — на экране действительно что-то начинало происходить.

— Ф нашале у фселенной не пыло форма, ферно? — объяснял Вим. — И апсолюйтно фсе проискотило фо тьме.

Лента, скользя по головке видеомагнитофона, производила едва слышный пискливый звук, от которого у Кэтрин сводило зубы; у нее возникло острое желание, чтобы Бен запел в своем тибетском стиле, чтобы наполнить наполнившую комнату мглу звуками человеческого голоса.

После того, что показалось целой вечностью, бесформенные чернильные разводы наконец превратились в… во что? В какое-то блестящее темно-сиреневое отверстие.

— Фы уше наферно токаталиссь, што это такой? — спросил Ваафельс.

Повисла неловкая пауза, а затем Бен произнес:

— Я вроде бы догадался, — сказал он спокойным, звучным голосом. — Это — гортань крупным планом, как ее видно в ларингоскоп.

— Ошинь карашо, ошинь! — сказал Ваафельс, довольный тем, что нашел хоть одного понимающего зрителя. — Ф нашале пыло слоффо, ферно? И слоффо это фырфалоссь из корла Покка.

Прошла снова целая вечность. Гортань смыкалась и размыкалась, поблескивая влагой. У Кэтрин засосало под ложечкой: она увидела, что изображение постепенно светлеет, превращаясь во что-то совсем другое, и она гадала, заметили ли это остальные зрители. Лицо Роджера напряжение сделало непроницаемым, он смотрел так, словно боялся упустить какую-нибудь существенную деталь. Джулиан и Дагмар (хотя они пришли бы в бешенство, скажи им кто-нибудь это) выглядели на одно лицо, словно брат и сестра: выражение скепсиса и презрения делали их даже прекрасными. Кэтрин ужасно хотелось посмотреть в сторону Бена, но она побоялась смутить его, поэтому она снова обратила свой взгляд к зияющему плотскому отверстию на экране. При помощи какого-то современного цифрового волшебства гортань начинала на глазах меняться: похожие на половые губы plica vocalis и vollecula[33] клетка за клеткой разбухали, превращаясь во влагалище беременной женщины. Затем, мучительно медленно, в абсолютной тишине влагалище расширилось и в конце его показалась лоснящаяся от слизи головка ребенка.

Участники «Квинтета Кураж» не промолвили ни слова за все то время, пока на экране происходили эти роды в темпе largo. Впрочем, при этом все они прекрасно помнили, что «Partition Mutante» в любом случае продолжается чуть-чуть больше получаса, а таймер на видеомагнитофоне показывает время с точностью до секунды.

Наконец, когда новорожденный Адам, символ планеты Земля или чего-нибудь в том же роде, окончательно выбрался из утробы матери и предстал на экране во весь свой рост, они смогли перевести дух. Теперь они точно знали, что до окончания представления осталось совсем немного.

— Ошефитно, — прокомментировал, подводя итог, Вим Ваафельс, — на польшой экрайн это броисфоттит софсем трукой фпешатлений.

— Разумеется, разумеется, — сказал Роджер.

— На фестивайль картинка путет ошинь-ошинь польшой, а фы путете ошинь-ошинь маленький. Исобрашений путет апсолюйтно пофсютту, фокрукк фасс…

— М-м-м… — сказал Роджер с таким выражением на лице, с каким, наверное, едят глаз овцы на глазах у вождя племени бедуинов во время ужина, от которого зависит исход мирных переговоров.

— М-м-м… — поддакнула Кэтрин, ужасно обрадовавшись тем, что ее мужу удалось подобрать единственно верное в подобной ситуации выражение.

И тут, словно ниспосланный небесами, маленький Аксель заплакал где-то на втором этаже, и Дагмар покинула гостиную, прежде чем Вим Ваафельс успел у нее спросить, что она думает о его шедевре. Художник был несколько опечален столь внезапным исчезновением единственного представителя своей возрастной группы, но затем решил великодушно обратиться к более взрослым и не столь привлекательным зрителям.

Он решил начать с Джулиана, как с самого младшего из оставшихся:

— Я натеюссь, фам фсе поняйтно?

— Разумеется, — высокомерно процедил Джулиан. — Я уверен, что никто из тех, кто хоть раз видел вашу великолепную работу, не будет в состоянии забыть ее. Я сожалею лишь о том, что мне предстоит в это время быть на сцене, а не в зрительном зале.

Ваафельс поспешил заверить его, что он об этом уже позаботился.

— Я путу снимайть бредстафление на фитео, — сказал он.

— Превосходно! Превосходно! — возопил Джулиан, стараясь не смотреть в сторону Роджера Куража, бросавшего на него предупреждающие взгляды. — Видео внутри видео! Настоящий постмодернистский подход!

Ваафельс смущенно заулыбался, когда Джулиан с ехидной улыбкой на лице принялся хлопать его по спине.

Позже, когда Вим Ваафельс отправился восвояси, а Джулиан покинул гостиную, все участники квинтета обратили свои взгляды к Бену, который, сидя на диване, разглядывал первые две страницы партитуры «Partitum Mutante».

— Ну а ты что об этом думаешь, Бен? — вздохнул Роджер.

— Я слишком стар и ничего не понимаю в видео, — вежливо начал Бен. — Но тем не менее одна вещь меня очень беспокоит.

Все еще не в себе после просмотра замедленных родов, Кэтрин, затаив дыхание, ждала того, кто наконец найдет правильные слова, чтобы объяснить терзавшее ее смятение.

— Если перед сотворением мира на сцене будет стоять кромешная мгла, — завершил Бен свою мысль, — то как мы увидим ноты?

Следующий день был предпоследним, который участникам квинтета предстояло провести в стенах «Шато де Лют», и они провели его в препирательствах.

Начало дня не предвещало ничего особенного. Во время непродолжительного периода утренней свежести, предшествовавшей дневной жаре, Кэтрин, как обычно, приготовила Бену овсянку, предвкушая удовольствие, которое ей всегда доставляла молчаливая процедура кормления. Бен ел, Кэтрин смотрела на него, а солнце заливало их обоих ярким светом. Кэтрин морщилась от света, но не отводила взгляда от Бена, а тот, опустив глаза в миску, над которой клубился пар, смущенно улыбался.

Джулиан забился в свою комнату, несомненно не желая возобновления неприятного разговора с Роджером по поводу всей этой истории с Ваафельсом. Роджер высказал неодобрение сарказму, высказанному Джулианом в отношении видеохудожника, поскольку, если тот примет это близко к сердцу, то будет считать, что Джулиан выразил общее мнение всех участников квинтета. Джулиан ответил на это, что он очень надеется, что именно так оно и есть, потому что если Роджер испытывает наплыв энтузиазма при мысли о том, что ему придется выйти на сцену, чтобы петь на фоне женского полового органа высотой с трехэтажный дом, то ему лучше прямо сейчас взять и заявить об этом во всеуслышание.

В результате этой стычки произошла забавная перемена в звуковой атмосфере шато. Джулиан приватизировал телевизор и уволок его в свою комнату, заявив, что если уж ему предстоит провести еще одну бессонную ночь, то ему понадобится хоть какое-то развлечение, чтобы окончательно не спятить. Поэтому, засыпая, Кэтрин слышала теперь из-за стены приглушенные звуки какой-то ссоры, а затем любовного воркования на фламандском языке. Абсолютной ночной тишине пришел конец, но Кэтрин была не вполне уверена, что она этому рада.

Утром, хотя в кухне телевизора совсем не было слышно, Кэтрин почему-то была совершенно уверена, что он по-прежнему работает в комнате у Джулиана — скорее всего потому, что тишина, наполнявшая атмосферу, теперь уже не казалась такой беспримесной, как раньше. Все наполнял какой-то неслышный гул, звуковой эквивалент дыма от подгоревшего тоста, и этот гул затруднял Кэтрин доступ к безмерному молчанию леса. Ей требовалось срочно отправиться в лес, чтобы избавиться от этого навязчивого звука.

К несчастью, Дагмар этим утром почему-то отказалась от велосипедной прогулки. Она появилась в кухне, выглядя раздраженной и не выспавшейся, и, судя по всему, с единственной целью — проверить, не прикасался ли Джулиан к хранившимся в холодильнике яйцам.

— У меня потрескались оба соска, — пробурчала она, отчего сидящий у нее за спиной над миской с овсянкой Бен густо покраснел. — Сначала один еще был ничего, а теперь и он потрескался. Сегодня должен пойти дождь — должен, должен, должен! И я не понимаю, почему вы позволили уйти Виму Ваафельсу живым из этого дома.

Не дождавшись никакого ответа от присутствующих, Дагмар хлопнула дверцей холодильника и, громко топая, покинула кухню.

Поскольку Кэтрин и Бен сидели в молчании, они сразу же услышали, как Дагмар подстерегла в соседней комнате Роджера и вступила с ним в перепалку. Сердитый голос немки — звучное и громкое контральто — слышался через стену отчетливо и ясно. Приглушенный баритон Роджера, который обиженно оборонялся, обладал гораздо меньшей разборчивостью.

— Из всего, что я слышал, — говорил Роджер, — у меня сложилось впечатление, что у нас нет права выбора…

— Я певица, — напомнила ему Дагмар. — Я не кукла, которой всякие психи могут крутить, как им взбредет в голову!

Голос Роджера продолжал рассудительно бубнить:

— …мультимедийное событие… мы только один из его компонентов… эта проблема всегда возникает в таких случаях… компромиссы неизбежны… я же не католик, но пою слова канонических латинских текстов…

— Я уже все это слышала в дрезденской «Стаатсопер»!

Препирательство продолжалось довольно долго: к концу Бен и Кэтрин уже перестали прислушиваться к словам. Вместо этого они начали их воспринимать как какие-то обрывки звуков, напоминающие авангардное звучание Sprechstimme[34].

Тут сверху спустился почуявший кровь Джулиан; отказавшись от обычного кофе с тостом, он поспешил на звуки битвы.

Это было для Роджера уже чересчур: почуяв численное превосходство противника, он немедленно созвал общее собрание коллектива. Пятеро вокалистов уселись в гостиной, где они провели столько часов в трудах над «Partitum Mutante», и начали пререкаться.

— Для того, чтобы больше не сталкивались с подобными фиаско, — заявил Джулиан, — мы должны дать всем ясно понять, сколько мы стоим.

— Объясни, ради Бога, что ты имеешь в виду, Джулиан? — вздохнул Роджер.

— Мы должны включить в программу гораздо больше популярных произведений и поднять цены на билеты. Делать больше записей, чтобы нас каждая собака знала в лицо. А затем, когда нам будут предлагать работу, мы должны выбирать, что нам подходит, а что — нет. Мы должны сохранять за собой право вето. Чтобы никакие макаронники, торгующие пулеметами, чтобы никакие гинекологи-любители не имели нам права указывать.

— Но, — поморщился Роджер, — мы ведь не случайно назвались «Квинтет Кураж». Разве мы не хотели выразить этим нашу открытость всему новому?

В этот момент Кэтрин начала хихикать, представив их всех на фоне пульсирующего полового органа, который, как пообещал Вим Ваафельс, «путет апсолюйтно пофсютту», вокруг них.

— Возможно, Кэт, в присущем ей стиле, напоминает нам о необходимости относиться ко всему с юмором, — в отчаянии попытался объяснить происходящее Роджер.

— Да нет, я просто… не обращайте на меня внимания, — задыхаясь от смеха, выдавила из себя Кэтрин. Роджер недоверчиво и в то же время просительно посмотрел на нее. Она прекрасно понимала, что в этот момент он пытается понять, не сошла ли она окончательно с ума, и если сошла, то насколько это заметно всем остальным. Ему хотелось, чтобы Кэтрин, независимо от своего безумия или нормальности, встала на его сторону — ему хотелось, чтобы она воспринимала все с тех же позиций, что и он, невзирая на тот факт, что ее безумие могло помешать ей высказать свои соображения надлежащим образом. Но она ни за что не решилась бы сказать ему, что дело было вовсе не в безумии: просто мир для нее теперь необратимо изменился, и в этом новом мире «Квинтет Кураж» и все его ценности уже не играли такого большого значения, как раньше.

— «Кинг’с Сингерс» произвели на Променадных концертах в этом году эффект разорвавшейся бомбы, — не уступал Джулиан.

Роджер с трудом сдерживался; Джулиан наступил ему на любимую мозоль.

— Послушай, я отправился в это опасное плавание в море коллективов, исполняющих вокальную музыку a capella, — возразил он упрямо, — вовсе не для того, чтобы исполнять «Об-ла-ди, Об-ла-да» для толпы расфуфыренных обывателей.

— Да, и для очень большой толпы, — напомнил ему Джулиан. — А сколько людей услышат нас на «Фестивале современной музыки Бенилюкса»?

— Во имя всего святого, Джулиан, неужели ты действительно хочешь, чтобы мы исполняли Эндрю Ллойд Вебера и «Raindrops Keep Falling on My Head», аранжированные в стиле мотета?

— Браво, браво, мистер Кураж! Как всегда, вы доводите все до абсурда! — Джулиан отскочил назад с поистине балетной грацией. — Я всего лишь позволил себе выдвинуть скромное предложение, в надежде, что вы задумаетесь о том, что нужно делать для того, чтобы снискать любовь интеллигентной публики. Спешу сообщить вам, если вы этого еще не знаете, что «Битлз» пользуются гораздо большей популярностью, чем Пино Фугацци с этим самым мистером Вафлей, взятыми вместе, каковая парочка вообще не может вызвать ничего, кроме извержения… — Джулиан сделал паузу, чтобы перевести дыхание, после чего завершил свою тираду: —…рвоты.

— Да, но…

— Вы знаете, что могло бы стать для нас великолепным номером на бис? — продолжал не на шутку разошедшийся Джулиан. — «Богемская рапсодия» Queen в переложении для пяти голосов.

Дагмар громко фыркнула.

— Вы думаете, я шучу? — воскликнул Джулиан, которого уже ничего не могло остановить. — Да вы послушайте! — И он начал петь, демонстрируя весь свой диапазон, от чудовищного псевдобаса до великолепного фальцета. — Bis-mil-lah! No-o-o-o! We will not let you go — Let him go-o-o-o! — Will not let you go — Let him go-o-o-o! No, no, no, no, no, no, no — Mamma mia, mamma mia, mamma mia let me go…

К счастью, порыв Джулиана угас, прежде чем он достиг отрывка насчет Вельзевула, который так был хорошо знаком всем по его автоответчику, и тенор в изнеможении упал на колени.

— Ты сошел с ума, — в ужасе вымолвила Дагмар, и молчание вновь повисло в потревоженной атмосфере гостиной.

— А ты что думаешь, Бен? — просящим голосом обратился к басу Роджер.

Бен глубоко вздохнул, словно пробуя на вкус наполнявшие воздух дурные вибрации.

— Я думаю, что одна вещь в любом случае не подлежит обсуждению, — сказал он. — Нас наняли, чтобы исполнить «Partitum Mutante» на «Фестивале современной музыки Бенилюкса». Если мы исполним ее, многие могут усомниться в нашем вкусе. Но если мы ее не исполним, гораздо большее число людей усомнится в нашем профессионализме.

Дагмар раздраженным жестом убрала со лба прядь волос.

— Вы все невыносимы, как настоящие англичане, — пожаловалась она. — Вы в состоянии наложить на себя руки, только бы не огорчить по ошибке прибывшую по вашему адресу похоронную команду. Почему мы не можем сказать руководству фестиваля, чтобы они засунули себе в задницу этих своих Фугацци и Ваафельса?

— Э-э-э… Давайте, как говорится, подойдем к вопросу с другой стороны, — сказал Роджер в припадке деланного оптимизма. — Мы все согласны с тем, что отказ от участия в этом мероприятии плохо скажется на нашей репутации. Но кто утверждает, что это плохо? Если «Partitum Mutante» будет освистана критикой, то все вокруг начнут говорить о поступке нашего квинтета, и это выведет нас на совсем иной уровень признания, независимо от того, что мы все думаем по этому поводу.

— А ты проныра, Роджер, — сказал Джулиан с непередаваемым сарказмом.

— Что?

— Я это сказал в самом положительном смысле.

После этого накал дискуссии заметно снизился, но, к несчастью, до вечера оставалось еще слишком много времени, которое предстояло убить любой ценой, поэтому споры вспыхивали снова и снова с навязчивостью, присущей любой рефлекторной активности. Несмотря на то, что Кэтрин находилась в самой гуще битвы, она воспринимала ее словно откуда-то издали. Она знала, что Роджер не станет интересоваться ее мнением — по крайней мере после того, как она так глупо засмеялась, — к тому же он может испугаться, что она снова заведет какой-нибудь разговор о трусах и окончательно опозорит его. Или же ему подумается, что вместо внятного ответа он столкнется с бессмысленным взглядом — таким, словно Кэтрин смотрит на весь этот мир со дна глубокого-глубокого колодца. Ему ни за что не понять, как далека она сейчас от всего, что происходит вокруг.

Впрочем, на нее вся это болтовня по поводу «Partitum Mutante» и будущего «Квинтета Кураж» не произвела ни малейшего впечатления. Ее немало радовал тот факт, что Бена, по всей очевидности, эти разговоры тоже мало трогали. Так часто, как только это было возможно без того, чтобы вогнать Бена в краску, она бросала взгляды в его сторону и улыбалась ему. Он улыбался ей в ответ, бледный от усталости, не обращая внимания на пронзительные голоса спорщиков, которые все никак не могли успокоиться.

Кэтрин подумала: «Неужели я рискну сделать что-нибудь такое, из-за чего распадутся две семьи?»

В конце концов ситуацию, как обычно, спас Аксель. Странно, как это маленькое и совершенно немузыкальное создание, непрошеный ребенок-кенгуренок, который, как они опасались, будет постоянно мешать им заниматься их серьезным взрослым искусством, позволило им работать, не отвлекаясь, над «Partitum Mutante» две недели без перерыва, поднимая свой голосок именно в те минуты, когда его вмешательство в роли миротворца было абсолютно необходимо.

Сегодня Аксель позволил певцам провести за спорами утро и начало дня, прерывая их на короткий срок только в те мгновения, когда ему было абсолютно необходимо поесть и попить. Однако, когда начал близиться вечер, а спорщики все никак не могли успокоиться, Аксель сообразил, что срочно необходимо его вмешательство. Завывая во весь голос, он заставил свою родительницу поспешить к его крохотному, трясущемуся от плача тельцу, которое к этому времени он умудрился так перепачкать в экскрементах и срыгнутом молоке, что без купания обойтись было просто невозможно. Дагмар, перебитая в тот момент, когда она как раз собиралась заявить о своем выходе из англо-немецкого союза, проглотила свои слова, шумно удалилась наверх и больше не вернулась.

После ее ухода воинственный транс, в который впали спорщики, внезапно развеялся, и музыканты, почувствовав усталость, разошлись. Они ни до чего не договорились, а дождь так и не начался. Джулиан удалился в свою комнату, утешаться фламандским бормотанием телевизора. Роджер сказал, что отправится в постель, хотя, если судить по обиженно-стоическому выражению на его лице, скорее можно было подумать, что он собирается в Гефсиманский сад для последней молитвы.

Кэтрин и Бен сидели в гостиной. За окнами угольно-мохнатые силуэты лесных деревьев вырисовывались на фоне синего, как индиго, ночного неба.

После долгого молчания Кэтрин сказала:

— О чем ты думаешь, Бен?

И Бен ответил:

— Времени почти не осталось. Лучше бы мы немного порепетировали.

Кэтрин закинула руки за спину и прислонилась к спинке дивана. Из этой позиции она могла видеть Бена только одним глазом, но этого ей было достаточно.

— Спой мне что-нибудь, Бен, — прошептала она.

С некоторым трудом Бен поднялся со стула и подошел к застекленному шкафу. Открыв дверцу, он извлек оттуда старинный музыкальный инструмент — нечто, похожее на теорбу[35], какую-то старинную лютню, потрескавшуюся и потемневшую от времени.

Затем он вернулся к стулу и попытался поудобнее и поэлегантнее прислонить объемистый инструмент к своему объемистому телу. Потом начал тихо перебирать струны. Звучный, словно саксгорн[36], голос вырвался откуда-то из его утробы, и в гостиной зазвучали наполненные меланхолией стихи Тобиаса Хьюма (около 1645 г.)

Зачем стремишься долго жить,

Несчастный человек?

Ты настрадаешься сполна

За твой короткий век.

Вспоминая свою долгую жизнь, наполненную сражениями и музыкой, старина Тобиас вполне мог ограничиться этим куплетом, но куплетов было очень много — музыка вынуждала продолжать рассказ, хотя вся суть уже была изложена в первом четверостишии. Бен Лэм спел песню от начала до конца — это заняло почти девять минут — под минималистический аккомпанемент лютневых переборов. Затем, закончив, он встал со стула и аккуратно вернул инструмент на место в шкаф. Кэтрин поняла, что сейчас он отправится спать.

— Спасибо, Бен, — сказала она куда-то себе в плечо. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — откликнулся Бен, удаляясь из гостиной.

Спустя час Роджер и Кэтрин занялись любовью. Это был единственный способ сбросить накопившееся напряжение, Кураж придвинулся поближе к своей странной и неприступной жене, и она позволила ему овладеть собой.

— Я больше ничего не понимаю, совсем ничего не понимаю, — постанывал он, в то время, когда она гладила его взмокшую от пота спину.

— Никто ничего не понимает, милый, — бессмысленно бормотала в ответ Кэтрин, ероша шевелюру Роджера. — Давай лучше спать.

Как только Роджер успокоился, она скинула с себя простыню. Ей казалось, что от жары ее тело светится в темноте, словно кусок янтаря. В доме стояла тишина: Джулиан, очевидно, утратил интерес к телевизору. Из окна доносился запах близящегося дождя, который щекотал ноздри и дразнил.

Уже засыпая, Кэтрин подумала, что видит сон: ей слышались какие-то странные звуки изнутри своего тела, звуки томящейся в плену твари, которая рвется на волю, разрывая ее плоть и мечтая о глотке свежего воздуха. Затем внезапно ее разбудил вполне реальный крик, доносившийся извне. Детский крик, испуганный и бессловесный. Она подумала сначала, что это Аксель, но какой-то инстинкт подсказал ей, что это Дагмар, которая столкнулась с чем-то таким, с чем она не в состоянии справиться в одиночку.

Роджер спал как убитый; Кэтрин не стала будить его, набросила халат и выбежала из спальни.

— Hilfe![37] — кричала Дагмар из последних сил.

Кэтрин вбежала в спальню немки, но увидела там только Акселя, который вопил и корчился на расправленной постели.

— На помощь!

Кэтрин метнулась в соседнюю комнату — спальню Бена. Бен лежал, раскинув руки, на полу, рядом с узкой кроватью, полы пижамы разошлись, демонстрируя его большой бледный живот. Дагмар, склонившись над ним, судя по всему, целовала его в губы. Затем, откинувшись назад, она оперлась руками на его приподнятую грудь, положив одну загорелую ладонь поверх другой, и всем своим весом навалилась на его грудную клетку, так, что на руках у нее выступили жилы.

— Дыхательные пути. Закупорка, — сказала она, тяжело дыша от усилия и продолжая массировать то место на туловище Бена, где, по ее предположениям, скрывалась грудина. Огромная грудная клетка баса возвышалась над полом так сильно, что при каждом нажатии колени Дагмар отрывались от пола.

Кэтрин пересекла комнату одним прыжком и склонилась к голове Бена.

— Роджер! Джулиан! — завопила она, а затем прижалась своими губами к губам Бена. В паузах между ритмическими движениями Дагмар она вдувала из всей мочи воздух в легкие певца. У нее уже начало колоть в боках, а она все продолжала и продолжала делать искусственное дыхание.

«Ну, пожалуйста, прошу тебя, дыши!» — мысленно умоляла она Бена, но тот так и не задышал.

Джулиан ворвался в комнату и в то же мгновение уставился в изумлении на женщин: Дагмар, совершенно голая, и Кэтрин, в распахнутом халате, склонились над распластанным на полу телом Бена.

— Э-э-э… — замычал он, выпучив глаза, пока до него наконец не дошло, в чем дело. Тогда он, завывая, выскочил из комнаты и заметался по дому, пытаясь отыскать в темноте телефон.

В последний день пребывания «Квинтета Кураж» в «Шато де Лют» гостиная была залита мягким, неярким светом. Погода наконец сменилась. Багаж, сваленный в прихожей, напоминал уродливую авангардную скульптуру, насильно впиханную в исторический интерьер со всеми его старинными прялками, продольными флейтами, фолиантами в кожаных переплетах и лютнями.

Ян ван Хёйдонк должен был прибыть с минуты на минуту в бананово-желтом микроавтобусе, а затем, после того как дом опустеет, наверняка явится Джина, чтобы сделать уборку. Пара предметов в прихожей были сильно повреждены санитарами, когда они выносили тело Бена через узкий дверной проем, но владельцы шато, разумеется, примут во внимание исключительные обстоятельства. В конце концов, нелепо ожидать, чтобы предметы антиквариата существовали вечно — рано или поздно время все равно возьмет свое.

Стоя у окна и глядя незрячим взором на то, как миллионы крошечных градинок стучат в оконное стекло, Роджер наконец решился заговорить на тему, избежать которой было невозможно.

— Мы должны решить, что нам теперь делать, — сказал он спокойно.

Дагмар отвернулась в сторону и стала разглядывать своего малыша, лежавшего у нее на руках. Она уже приняла решение по этому поводу, но пока не собиралась делиться им с Роджером Куражом.

— Фестиваль еще не начался, — сказала она, покачиваясь на абсурдно большом пластиковом чемодане, принадлежавшем Кэтрин.

— Знаю, но рано или поздно он все же начнется, — сказал Роджер.

— Дай нам прийти в себя, Роджер, — тихо посоветовал Джулиан, который, склонившись над пианино, прикасался к клавишам тонкими пальцами, не нажимая на них.

Роджер сморщился, устыдившись того, что он вот-вот должен был сказать — чего он просто не мог не сказать, подчиняясь велению своего личного, особенного Бога.

— Мы можем справиться с этой ситуацией, — сказал он наконец. — Басовая партия в партите очень простая, чтобы не сказать больше. Я знаю одного баса по имени Артур Фалкирк, это старый приятель Бена, Они вместе пели в Кембридже…

— Прекрати, Роджер!

Это сказала Кэтрин. Ее лицо, красное и распухшее от слез, было попросту неузнаваемым. Перед тем как, поближе к утру, она наконец успокоилась, она плакала с такой неукротимой силой, с какой не плакала с семилетнего возраста. Она завывала, а потоки дождя омывали «Шато де Лют», и звуки ее плача вплетались в симфонию, состоявшую из поскрипывания старого фундамента, журчания воды льющейся по водосточным трубам и желобам, звонками телефона. От долгих слез голос ее охрип так сильно, что вряд ли кто-нибудь догадался сейчас, что она поет сопрано.

Роджер нервно откашлялся.

— Бен был очень ответственным человеком, — сказал он. — Ему бы понравилось…

— Прекрати, Роджер! — повторила Кэтрин.

Тут вновь зазвонил телефон, и Кэтрин сняла трубку прежде, чем ее муж успел сдвинуться с места.

— Да, — просипела она. — Да, это «Квинтет Кураж». Вы говорите с Кэтрин Кураж. Да, я все понимаю, мы вам очень признательны. Нет, разумеется, мы не будем исполнять «Partitum Mutante». Надеюсь, мистеру Фугацци удастся найти другой ансамбль. Времени осталось так мало, что я бы посоветовала ему подготовить фонограмму, но я думаю, он сам как-нибудь разберется с этой проблемой… Посвящение? Очень любезно с вашей стороны, но я не думаю, что Бену эта идея понравилась бы. Хорошо, я подумаю о такой возможности. Позвоните мне по лондонскому номеру. Но не сразу, конечно, через несколько дней. Да. Не за что. До свидания.

Роджер стоял у окна спиной к Кэтрин, сложив за спиной руки. На фоне продолжавшего падать за окном града можно было рассмотреть только его силуэт. Снаружи хлопнула дверь автомобиля: никто не услышал, как к дому подъехал микроавтобус с Яном ван Хёйдонком за рулем.

Кэтрин уселась рядом с Дагмар на чемодан: он был таким бессмысленно огромным, что на нем нашлось место для них обеих.

— Спасибо тебе, что едешь вместе с нами, — шепнула она на ухо немке.

— Ничего, — безо всякого выражения отозвалась Дагмар. Слезы катились у нее по щекам и падали на ребенка. Она позволила Кэтрин взять себя за руку — за эти смуглые и сильные пальцы, которым тем не менее не удалось вернуть к жизни тело Бена Лэма.

Скрип разбухшей от дождя входной двери, на которую кто-то навалился плечом, вывел их всех из транса. Поток влажного, пропитанного ароматами земли воздуха ворвался в дом, а следом за ним на пороге появился Ян ван Хёйдонк. Не говоря ни слова, он прошел в гостиную, взял два чемодана — Роджера и Бена — и поволок их к двери. Дагмар и Кэтрин соскочили с чемодана и позволили Роджеру поволочь его к выходу, хотя его вместе со всем содержимым легко можно было бы бросить в Бельгии. Чемодан был битком набит одеждой, которая ей не пригодилась, и пищей, которую она не съела. В будущем, если ее вообще ждет будущее, Кэтрин решила никогда не брать с собой столько всякого барахла.

«О Боже, только не начинай все сначала! — сказала она себе. — Хватит с меня всего этого».

Желтый микроавтобус в этот раз показался ей гораздо просторнее, чем при первой встрече с ним, хотя сейчас, считая Дагмар и Акселя, в нем было больше пассажиров, чем тогда — разумеется, при меньшей массе. Роджер, как и тогда, сел рядом с Яном ван Хёйдонком. Директор, по-прежнему с поджатыми губами, тронулся в путь, сосредоточившись на дороге за стеклом, на котором беспрестанно танцевали свой танец стеклоочистители. Судя по всему, шансы, что они с Роджером возобновят дискуссию по поводу будущего амстердамского «Концертгебоу», были невелики. Джулиан сидел в хвосте автобуса и провожал взглядом дом, пока он, похожий больше на туристическую открытку, чем на реальное здание, не исчез за пеленой дождя.

Они не проехали и пята минут, как дождь внезапно прекратился и лес возник как по волшебству из водного марева. Затем, совсем уж неожиданно, появилось солнце.

Тепло, просочившееся через затемненное стекло микроавтобуса, согрело заплаканное лицо и приласкало ее воспаленные от слез веки. Как только дождь перестал, симфония окружающего мира вновь поменяла звучание: стало слышно, как тихо урчит двигатель и как в лесу чирикают птицы, в то время как в автобусе тишина, образованная отсутствием Бена, повисла, как вредоносный миазм. Тишина эта казалась жуткой, мертвящей.

Инстинктивно, пытаясь заполнить эту пустоту, Кэтрин начала петь самую простую и утешительную песню, которую она знала — старинный канон, который она знала в детстве, еще даже не понимая значения ее слов[38].

Sumer is icumen in,

Lhude sing Cuccu!

Groweth sed, and bloweth med,

And springeth wde nu.

Sing Cuccu!

Голос Кэтрин вырывался из ее осипшего горла неуверенно и тихо, иногда он пропадал вообще. Она начала петь, даже не думая о том, что могут подумать о ней остальные; пусть думают, что она сошла с ума, если им так больше нравится.

Запев второй куплет, она с изумлением заметила, что мелодию подхватил Джулиан, поддержав изысканным теноровым контрапунктом ее неуверенное соло.

Awe bleteth after lombe,

Lhouth after calve cu;

Bulluc sterteth,

Bucke verteth

Murie sing Cuccu.

Тут вступил и Роджер, а Дагмар, хотя и не знала слов, сымпровизировала несколько странный, но вполне уместный вокализ в верхнем регистре.

Cuccu, Cuccu!

Wel singes thu Cuccu,

Ne swik thu never nu.

Sing Cuccu nu,

Sing Cuccu,

Sing Cuccu,

Sing Cuccu nu…

И они пели и пели, стараясь не глядеть в глаза друг другу, пока автобус вез их все ближе и ближе к дому.

Интеллектуальные триллеры?

Готические — точнее, готские — романы?

Злая контркультурная пародия на «массовую» литературу?

Критики попросту сходят с ума, пытаясь подобрать определение для работ «enfant terrible» современной англоязычной прозы Мишеля Фейбера — однако много ли стоят определения, если проза эта ЭФФЕКТНА, ЭКСТРАВАГАНТНА и ОТКРОВЕННО, через край ТАЛАНТЛИВА?

«Аласдэру Грею, Джеймсу Келману и Ирвину Уэлшу пора потесниться… на сцену выходит Мишель Фейбер».

Guardian

«Проза, вызывающая в памяти имя Энтони Берджесса…»

The Times

Мишель Фейбер.

Родился в Голландии, рос в Австралии, живет в Шотландии.

Обладатель ВСЕХ существующих британских премий, присуждаемых за рассказы. Автор романа «Under the Skin», признанного АБСОЛЮТНОЙ КЛАССИКОЙ «черной готики» — и одновременно подлинным образцом «большой литературы» современности.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Метр девяносто. — Примеч. пер.

2

Нортумбрия — одно из королевств, сложившихся в ходе англосаксонского завоевания Британии. Образовалось в начале VII в. в результате слияния королевств англов Берниции и Дейры. В IX в. территория Нортумбрии была завоёвана вначале англосаксонским королевством Уэссекс, а затем датчанами. Около 924 г. территория Нортумбрии была окончательно присоединена к Уэссексу. — Примеч. пер.

3

Прерванный половой акт (лат.). — Примеч. пер.

4

До свидания (исп.). — Примеч. пер.

5

Моя вина, моя вина (лат.). — Примеч. пер.

6

Григорианский хорал (лат.).

7

Строчка из песни «Bohemian Rhapsody» группы «Queen».

8

Меняющаяся партита» (лат.).

9

Замок, деревенское имение (фр.).

10

Традиционный летний фестиваль легкой классической музыки. Проводится в лондонском Альберт-Холле с 1840 г.

11

«Настроение» (нем.).

12

Питер Пирс (1910–1986) — певец (тенор), любовник великого английского композитора Бенджамина Бриттена (1913–1976).

13

Американский художник-авангардист Энди Уорхолл (1928–1987) в начале карьеры группы «Вельвет Андерграунд» выступал в качестве ее продюсера. Во время концертов группы он обильно использовал кино- и слайдпроекцию.

14

Уэсли, Чарльз (1707–1788) — автор церковных гимнов, брат основателя методизма Джона Уэсли.

15

«Домик Лютниста (флам.).

16

«Замок Лютни» (фр.).

17

Берио, Лучиано (1926) — знаменитый итальянский композитор-авангардист. Берберян, Кэти (1925–1983) — американская певица (сопрано). С 1950 года — жена Лучиано Берио.

18

Буссотти, Сильвано (1931) — современный итальянский оперный композитор. Пуссёр, Анри (1929) — выдающийся современный бельгийский композитор.

19

Листовая капуста (флам.).

20

Новая суперкукуруза! (флам.).

21

Бог (лат.).

22

Уильям Блейк «Европа: Пророчество».

23

Альфред Теннисон «In Memoriam».

24

Сливки с натуральными фруктами (флам.).

25

Воэн, Уильямс, Ральф (1872–1958) — английский композитор-неоклассицист, Делиус, Фриц Теодор Альберт (1862–1934) — английский композитор постимпрессионист, особенно известный первыми опытами использования музыки американского сельского юга в симфоническом контексте.

26

Mutande (итал.) — трусы.

27

Дауленд, Джон (1562–1626) — английский лютнист, композитор, певец.

28

Помаленьку (итал.).

29

«Жизнь и труды Сиприано де Pope» (флам.).

30

«Тайна великая» (лат.).

31

Так точно, мой командир! (нем.).

32

«Андалузский пес» (фр.).

33

Голосовая складка и воллекула (лат.).

34

Вокальный прием — пение-декламация на условной высоте (нем.).

35

Струнный щипковый инструмент, басовая разновидность лютни.

36

Духовой медный инструмент с мягким, но сильным звуком.

37

На помощь! (нем.).

38

Первая запись старинной роты «Кукушка» тринадцатого века на среднеанглийском языке датируется 1266 годом.

Content

Мишель Фейбер
Сто девяносто девять ступеней. Квинтет «Кураж»

СТО ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ СТУПЕНЕЙ

КВИНТЕТ «КУРАЖ»

Примечания