Павел Иустинович Мариковский

В мире насекомых

Кто они такие?

Маленькие жители нашей планеты?..

Документальная повесть о путешествиях автора и его наблюдениях за жизнью насекомых

Светлой памяти отца

Мариковского Иустина Евменьевича

О книге «В мире насекомых»

Я благодарю за честь, оказанную мне просьбой написать кратко свое впечатление об очередной книге моего учителя профессора зоологии, натуралиста и писателя П. И. Мариковского.

Книга эта необычна и, пожалуй, подобной не было в мире. Она написана образным, ясным, лаконичным языком, понятным для всех возрастов, как читателям неосведомленным с энтомологией, так и для ученых деятелей этой науки. Она необычна тем, что написана в форме документальной прозы о путешествиях автора, о его страстном преклонении перед природой и обитающем в ней мире животных и растений. Необычна и по изобилию и разнообразию открытых автором особенностям жизни мира насекомых. В ней и описание ранее не известных особенностях сложной жизни насекомых, — и повествование о таких необычных открытиях, как вибрационный аппарат, аналогичный отбойному молотку, — и о девственном размножении в стадии куколки одной из бабочек, — и о тесных взаимных связях между разными видами насекомых, — и о широком использовании телепатии между этими маленькими животными, и о многих неизвестных интересных особенностях образа их жизни.

И еще одна важная особенность книги. Раскрывая тайны жизни насекомых, автор прежде поколебал веру в незыблемость и трафаретность инстинктов, служащих опорой поведения всего живущего на нашей планете. На многочисленных примерах он показал о необыкновенной сложности инстинктов, их органически целесообразной изменчивости в зависимости от среды обитания. По его исследованиям, инстинкты далеко не столь трафаретны, как ранее об этом было принято думать судя по учению знаменитого на весь мир и талантливого французского ученого Ж. Фарба. Глубокое проникновение в структуру инстинктов животного мира помогло П. И. Мариковскому единственному из ученых доказать неустроенность человеческого общества из-за конфронтации разума и инстинкта и опубликовать книгу «В плену инстинктов» (Алматы, 2001 г.).

Книга П. И. Мариковского, как и многие его другие книги, читается легко и с увлечением. И это в особенности изложения, вытекающей не из упрощения фактов, а из всей их сложности, заключается удивительное мастерство автора, известного ученого и писателя.

Академик Национальной академии наук Республики Казахстан

Ж. Д. Исмухамбетов

От автора

Эта книга необычна по своему построению. Она обращена к молодым и взрослым любителям природы, а также к тем, кто весьма далек от нее или отлучен: к ученым и просто любознательным. Описывая свои путешествия и наблюдения за миром насекомых, я старался рассказать о природе вообще, а также о работе зоолога-натуралиста. Все эти наиболее интересные описания и открытия строго документальны, написаны по свежим впечатлениям в полевой обстановке. Художественного вымысла в книге нет, хотя многие зарисовки могут показаться такими. В ней нет ничего, взятого из других книг.

Для этой книги было накоплено много собственных рисунков и фотографий, а также написано обстоятельное введение, очень жаль, что нет возможности их использовать из-за отсутствия средств, жаль, что нельзя опубликовать рукописи и других двенадцати книг, посвященных природе, а из-за моего преклонного возраста я уже не надеюсь увидеть их вышедшими в свет. С иллюстрациями книга выглядела бы более интересной. Остается надеяться, что в будущем, когда станут обращать больше внимания на биологическую литературу, быть может, это сделают те, кому близки и понятны мои книги.

К сожалению, я не смог привести латинские названия многих насекомых, так как определение их требует много времени и в Алматы невозможно. Кроме того, мои коллекции фактически уничтожены не без злого умысла в таком почтенном учреждении, как Институт зоологии Академии наук Казахстана.

Полагаю, что образность повествования, к которой я иногда прибегаю при описании поведения того или иного животного, не вызовет гнева ученой братии, требующей точных и сухих формулировок. Их соблюсти в книге для всех трудно, а подчас и невозможно.

Я выражаю глубокую и искреннюю благодарность моим дорогим друзьям и знакомым, помогавшим мне в жизни и в работе над этой книгой. Более всего я благодарен семье Руденко и особенно Руденко Галине Владимировне за бескорыстный труд редактирования и корректуру этого сочинения.

Предисловие

Территорией наблюдений за насекомыми служили преимущественно пустыни, реже горы Казахстана, хотя кое-когда они оказывались за пределами этой страны. Сбор материалов для этой книги был начат после окончания второй мировой войны тотчас же после демобилизации из армии.

В то время природа Казахстана процветала, поражая своей чистотой, богатством и разнообразием многочисленных ее обитателей, но меня беспокоит то, что искреннее и правдивое описание ее красоты и глубокого содержания может показаться современному читателю преувеличенным.

Я путешествовал по этой стране пятьдесят лет. За это время произошли некоторые изменения географического порядка; не стало замечательного природного уголка — урочища Бортугая, ему в книге посвящено немало строк. Созданное водохранилище, названное Капчагаем, сильно изменило и обеднило природу среднего течения реки Или и изумительного озера Балхаш. В пятидесяти километрах от Алматы, вблизи правого берега реки Или, были замечательные Соленые озера, которые усиленно посещали горожане. Их затопило Капчагайское водохранилище. Изменился и климат. Рассказывая об этом, хочется надеяться, что увядание природы не будет продолжаться долго, что вскоре многое возвратится в состояние, близкое к прежнему. Любитель и знаток природы найдет в книге много нового, ранее не известного и подчас непознанного. Биологи познакомятся с теорией Ж. Фабра о трафаретности инстинктов, управляющих поведением животных, и поймут, что эти труды в настоящее время требуют значительных поправок. Инстинкты, обуславливающие поведение животных, оказывается, изменчивы, они гораздо сложнее, чем представлялись нам ранее. Все это помогло мне, хотя это может показаться странным и необычным, понять истоки бедствий и неустроенности человеческого общества, об этом я писал в книге «Во власти инстинктов» (Алматы, 2003).

Материал этой книги размещен в соответствии с классификацией весьма разнообразных представителей нашей планеты. Результаты подавляющего большинства наблюдений новы и не опубликованы в научной литературе, хотя иногда они упомянуты в моих книгах о природе и путешествиях. Результаты наблюдений за жизнью насекомых можно было бы опубликовать в научных журналах хотя бы для того, чтобы их могли использовать ученые, так как многие из них считают унизительным ссылаться на факты, изложенные в книгах популярного характера. Но опубликовать эти статьи я уже не успею.

Внимательный читатель может заметить, что в книге почти нет ничего о самых интересных насекомых — муравьях. Я уделил много внимания этим удивительнейшим созданиям природы, написал несколько книг, которые, к большому сожалению, не опубликованы до сего времени отчасти по воле злых и беспечных людей, а также из-за осложнений в издательском деле в связи с экономической жизнью Казахстана и Советского Союза.

К сожалению, ради экономии пришлось упустить описание устройства тела насекомых, а также главные особенности образа их жизни. Скажу только главное: НАСЕКОМЫХ ОКОЛО ДВУХ МИЛЛИОНОВ ВИДОВ, ЗНАЧИТЕЛЬНО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ ЖИВОТНЫХ И РАСТЕНИЙ, ВМЕСТЕ ВЗЯТЫХ! БОЛЬШЕ ВСЕХ!.. ЖИЗНЬ НА НАШЕЙ ПЛАНЕТЕ НАИБОЛЕЕ БОГАТО ВОПЛОТИЛАСЬ В НАСЕКОМЫХ…

И еще приведу опубликованную в интернете аннотацию издательства «Армада-пресс» к моей книге «Загадки остались» М., 2001 г. Автора этой аннотации узнать не удалось. Мне оно дорого, как мнение читателя.

«Насекомые настолько непохожи на нас, что выглядят инопланетянами. Они появились на Земле раньше динозавров и пережили их, как переживут когда-нибудь и все, ныне существующие виды животных, включая человека. Может быть, поэтому необходимо более внимательно присмотреться к этим фантастическим созданиям, чья жизнь полна тайн и загадок. Сорок лет жизни Павел Иустинович Мариковский посвятил изучению мира насекомых и рассказал об этом в своей увлекательной книге, но все-таки даже для него „Загадки остались“.»

Как я стал натуралистом

Маленькая железнодорожная станция. Раз в день, ровно в шесть часов вечера, дежурный по станции надевает красную фуражку и выходит из своего кабинета. Под навесом возле вокзала выстраиваются торговки снедью. Прибывает пассажирский поезд, перрон заполняется гуляющей публикой. Но вот раздается звон станционного колокола, ему отвечает паровозный гудок, поезд уходит, скрывается дежурный, расходятся торговки, и снова тишина, изредка прерываемая грохотом редких товарных поездов. А вокруг шумит глухая Уссурийская тайга, и на все голоса распевают птицы… В дальнем углу двора за глубокой канавой густые заросли бурьяна. Там бродят одичавшие кошки, иногда высунет голову красный колонок, раздается тонкое попискивание полевых мышей. Туда боится идти квочка с цыплятами. Там что-то таинственное и страшное. Но я верхом на ветке, полный отваги, скачу в заросли бурьяна на бой со злыми врагами, и падают сраженные моей проволочной саблей головки чертополоха.

Но что это темное мелькнуло на листе лопуха? Большой толстый червяк, покрытый красными пятнами. И каждое пятно обведено черной каемкой. На конце торчит рог, голова в синих пятнышках с желтыми глазами. Червяка надо взять в плен! Но берет сомнение: вдруг боднет рогом, уколет? Рука дрожит, но лист лопуха с червяком сорван, и я стремглав несусь домой.

— Выбрось ты эту гадость! — сердится старшая сестра. — Разве можно ее нести в дом!

Тогда я прячу своего пленника в сарай, устраиваю его в картонную коробку, кладу ему разных листьев. Но червяк отказывается от еды. Ему надо что-то другое. Потом он темнеет, становится короче, и вот вместо него большой коричневый шелковый домик. Сквозь его стенки просвечивает черный, в блестящих колечках бочоночек. Что случилось с моим пленником? Он, наверное, заколдованный! Был червем, стал черным бочонком. Видно, неспроста все это: здесь скрыта какая-то страшная тайна; я должен держать ее при себе, никому не рассказывать.

Теперь каждое утро, проснувшись, бегу в сарай и открываю картонную коробку. Шелковый домик все тот же, и бочонок, как всегда, закрытый. Но однажды утром я вижу в шелковом домике дырку, вместо бочонка — легкую ломкую скорлупу, а в коробке сидит и вздрагивает крыльями большая красивая бабочка. Ее светло-коричневые крылья испещрены красными, желтыми и фиолетовыми полосками и пятнами, искрятся крошечными бархатистыми чешуйками. На голове красуются чудесные, будто из мелких перышек, усики, а черные большие глаза мерцают огоньками. Бабочка схватила меня за пальцы цепкими мохнатыми ногами, не желает отпускать. А потом внезапно взмахнула мягкими крыльями, взметнулась в воздух, ринулась к открытой двери сарая и исчезла.

Больше никогда я не видел этой бабочки-красавицы. Откуда же она появилась? Почему сперва был червяк, потом шелковый домик и бочонок? Бывает ли так всегда? Кто мне расскажет обо всем этом на маленькой железнодорожной станции, затерянной в глухом лесу?

С тех пор мои глаза будто открылись на неведомый раньше мир насекомых. Они были везде, эти маленькие создания. Разноцветные бабочки летали по лугу, и среди них, как ласточки, проносились громадные черные махаоны; большие мухи кружились между деревьев, по стволам ползали степенные черные жуки-дровосеки и недовольно скрипели, когда их брали в руки, норовя схватить за пальцы острыми сильными челюстями. По воде носились неугомонные маленькие жуки-вертячки, а там, в зеленой глубине, где стайками метались рыбки, хищный жук-плавунец ловко скользил среди густых водорослей.

Как-то отец протянул мне берестяную коробочку. В ней кто-то громко шуршал, скрипел, негодовал и требовал свободы. Я открыл коробочку, и на стол вывалился громадный, как ладонь отца, коричневый жук с большими длинными черными усами, немедля поднял кверху жесткие крылья, взлетел, угрожающе загудел, закружился по комнате и, ударившись об оконное стекло, упал на пол. Это был самый большой жук в нашей стране — калипогон реликтус.

Вечером слипаются от усталости глаза. Хочется спать. Но я креплюсь, не отхожу от свечи, не свожу глаз с открытого окна. На огонь летят самые разные бабочки: большие и маленькие, яркие и скромно окрашенные, кружат возле пламени, рассыпая искорками золотистые чешуйки. Иногда неожиданно на стол опускается богомол и, ворочая круглой головой, будто с недоумением, осматривается вокруг зелеными выразительными глазами. Но вот раздается громкий шорох крыльев — и в комнату врывается что-то очень большое и страшное. Летучая мышь… нет, как ночная птица, невиданной красоты бабочка. Она бросается прямо к свече и тушит ее пламя. Несколько мгновений еще слышатся взмахи сильных крыльев. Когда же снова зажигается огонь, в комнате пусто.

С тех пор я полюбил насекомых. Прошло более восьмидесяти лет, и я не изменил своим шестиногим любимцам, хотя жизнь не всегда шла навстречу моим желаниям, много лет было потрачено не так, как думалось и хотелось.

Кто же они такие, эти маленькие существа, населяющие нашу планету?

Глава первая

Охотники и парализаторы

Осы

Со словом оса у человека, несведущего в энтомологии, возникает образ насекомого, испещренного желтыми и черными полосами, строящего бумажные соты и обладающего свирепым нравом, независимым характером и ядовитым жалом. В действительности ос очень много и самых разных. Но у всех большая подвижная голова на тонкой коротенькой шее, с крупными глазами, острые и крепкие челюсти, довольно мощная грудь, несущая четыре небольших прозрачных крыла, а брюшко, сидящее на тонкой талии, вооружено жалом. Все осы хорошо ползают и превосходно летают.

Осы относятся к подотряду Жалящих большого отряда Перепончатокрылых. По числу видов этот отряд уступает лишь отрядам Жуков и Бабочек и насчитывает около ста тысяч видов. Осы занимают в отряде Перепончатокрылых едва ли не тридцатую часть видов и относятся к нескольким десяткам самостоятельных семейств.

Образ жизни ос очень разнообразен. Вместе с муравьями и пчелами они самые высокоразвитые насекомые, обладающие хорошо выраженным мозгом и сложными инстинктами. Большинство ос охотники, при этом охотники высокоспециализированные, то есть приспособленные нападать на строго определенную добычу, хотя сами взрослые питаются большей частью нектаром. Обычно они убивают или парализуют добычу-насекомое точными ударами жала в мозг и в несколько нервных узлов, приготовляя своеобразные живые консервы, на которые уже и откладывают яичко. Нет почти ни одной сколько-нибудь крупной группы насекомых, на которую бы не охотились осы, и не использовали ее для прокормления своего потомства.

У ос превосходно развит инстинкт заботы о потомстве.

Для своих личинок они строят отличные убежища в виде особым образом устроенной норки с подземными пещерками, иногда в форме кубышек, бочоночков или цилиндриков с плотно подогнанными крышечками и многими другими особенностями архитектуры жилища.

Разумеется, каждый вид осы обладает своими особыми правилами строительной техники. Оса-мать за свою недолгую жизнь готовит несколько приютов для личинок, сама же и беспокоится о воспитании потомства.

Личинки ос червеобразные, с неразвитыми глазами, безногие, светлые, с нежными покровами, беззащитные. Уничтожив запасы еды, заготовленные матерью, они окукливаются в своем укрытии, впоследствии превращаясь во взрослую осу.

Некоторые осы стали жить большими слаженными обществами, в которых царят строгие порядки строительства, разделения труда и многое другое.

Немногие осы приспособились к паразитическому образу жизни, то есть откладывают яички в тело другого насекомого или, подобно кукушке, подбрасывают яйца в гнезда других ос или даже пчел.

Осы всегда очень подвижны, энергичны, вечно в движении, в поисках охотничьих трофеев, в бесконечных заботах по строительству жилищ для своего потомства и поэтому интересны для того, кто любит природу.

Загадка осы-аммофилы

Весна была необычной. Часто шли дожди. На смену низким травам-эфемерам выросли высокие растения, одни цветы сменялись другими. Пустыня стала неузнаваемой и казалась похожей на роскошный луг. Среди зеленого раздолья появились пышные растения, которых давно не было видно в этих местах. Их семена дремали много лет в земле, ожидая вот такой, как сейчас, редкой и счастливой весны.

В мире насекомых царило необычайное оживление. Разнообразные мухи, жуки, бабочки, осы, пчелы носились без устали с утра до ночи, усаживались на цветы, чтобы передохнуть и полакомиться нектаром. Среди них были, вероятно, и такие яички, личинки или куколки которых, подобно семенам влаголюбивых растений, тоже лежали несколько лет без движения и признаков жизни, терпеливо дожидаясь благодатного времени.

Ложбина между лёссовыми холмами у подножия Курдайского хребта вся сиреневая от расцветшего дикого чеснока. Местами к нему примешивается голубой цвет незабудок. Где-то здесь хозяйничают пауки и, видимо, очень удачна их охота, так как во многих местах слышен жалобный звон крыльев погибающей в тенетах хищника мухи.

Среди высокой травы трудно разглядеть, что творится на земле. Даже незабудки, такие маленькие и скромные в обычные годы, стали великанами, вымахав едва ли не выше колена, а круглые, как шар, сиреневые головки чеснока дотянулись до пояса. Как среди них увидеть хищника, вонзившего ядоносные крючья в тело добычи? Вот и рядом слышен жалобный звон крыльев, но не видно ни паука, ни его паутины. Делаю несколько шагов в сторону звука, и он вдруг смолкает, отхожу назад — возникает снова. Нет, тут паук не причем, и не жертва его поет крыльями.

На красных маках повисли кучками мохнатые жуки-олёнки, все перепачкались в желтой пыльце. Местами цветки захватили юркие черные жуки-горбатки и быстро снуют меж тычинок. Расселись по травам красные с черными пятнам жуки-коровки. В воздухе носятся крупные черные осы-сколии с ярко-желтой перевязью на брюшке. Они гоняются друг за другом и так стремительны в полете, что их ни разглядеть, ни сачком поймать. Бабочки-голубянки не спеша перелетают с цветка на цветок.

Осторожно шагаю по траве… Но крылатый незнакомец, очевидно, обладает отличным зрением. Звук снова прерывается. Попробую ползти…

Вот оно что! На небольшой площадке, каким-то чудом свободной от буйной растительности, вижу осу-аммофилу с тонкой длинной талией и таким же узким длинным брюшком, украшенным красной перевязью. Ее поза необычна: голова опущена книзу, тонкое длинное брюшко торчит почти вертикально кверху, цепкие ноги расставлены в стороны. Крылья осы-аммофилы мелко вибрируют, издавая ту самую жалобную песенку, услышанную мною ранее. Длинными крепкими челюстями оса роет землю и отбрасывает комочки в стороны. Несколько минут работы — оса забирается по грудь в вырытую ею ямку. Иногда она бросает работу (тогда жалобный звон крыльев смолкает), выбирается наружу и бродит вокруг несколько секунд, как бы желая удостовериться, что все спокойно, и ничто не угрожает ее мирному занятию. Оса очень зорка, и мне приходится быть осторожным: она замечает самое легкое движение. Вот и сейчас вспорхнула и скрылась среди зарослей трав. Но вскоре возвращается и закапывается в норку еще глубже. Из земли уже торчит только черный кончик брюшка с красным колечком. Вот и брюшко исчезло. Работа идет под землей. Жалобный звон крыльев становится все глуше и прерывистей. Крылатая труженица часто выбирается из норки с комочком земли в челюстях.

Видимо, труд осы нелегок и иногда она не прочь его прервать. Покружившись у норки, она улетает в сторону, усаживается на цветок чеснока, лакомится нектаром и, отдохнув, снова принимается за работу.

Наконец, норка закончена. Возле нее высится холмик выброшенной земли. Спешно почистив запыленное тело, аммофила деловито мчится в сторону, торопливо перелает с травинки на травинку.

Я едва поспеваю за беглянкой, напрягая внимание и зрение, чтобы не потерять ее из виду. Нелегко достается этот бег! К счастью, оса повернула обратно, теперь уже пешком волочит в челюстях большую зеленую гусеницу бабочки-совки. Гусеница неподвижна, явно парализована.

Жаль, что не удалось увидеть, как аммофила обездвижила свою добычу. Эта оса — тонкий анатом. Найдя гусеницу, она острым жалом наносит несколько точнейших ударов, попадая сперва в мозг, а затем в нервные узлы в каждом членике тела. Никто этому искусству осу не учил, и все изумительные по точности приемы совершаются инстинктивно.

Теперь мне легче следовать за осой, несущей тяжелую добычу. На обратный путь — около шестидесяти метров — оса затрачивает приблизительно пятнадцать минут. Хорошо, что нет никого поблизости, и я могу, не стесняясь, ползти, волоча за собою полевую сумку, сачок и фотоаппарат.

Вот и знакомая голая площадка среди густой травы с холмиком свежевыброшенной земли. Интересно, как аммофила запрячет свою добычу?

Оса бросила гусеницу, скользнула в норку, как бы желая убедиться, что никто в нее не забрался, выскочила наружу, схватила челюстями гусеницу за голову и стала пятиться. Охотник и его добыча скрылись под землей. Сейчас там, в глубине норки, оса откладывает яичко и прилаживает его к зеленой гусенице…

Проходит несколько минут. Оса выбралась наверх, схватила комочек земли и скрылась с ним в норку, выскочила за другим, третьим.

Очевидно, норку нельзя засыпать мелкой землею. Здесь необходим пористый материал, кусочки земли, между которыми бы оставались щели.

Комочков много, но пролившийся ночью дождь смочил их, и они прилипли к поверхности земли. Их надо оторвать, и оса это делает без всякого труда. Но почему в то мгновение, когда она хватает челюстями слежавшиеся комочки, раздается жалобная песня крыльев? Неплохо бы взглянуть на осу через лупу. Раньше оса, собирая строительный материал, несколько раз подползала ко мне и даже прыгала через мою руку.

Работа неутомимой труженицы близится к концу. Норка почти закрыта. Оса-аммофила уже не помещается в ней. Еще несколько минут — детка будет окончательно устроена. Оса направляется к комочку земли под моей рукой, хватает его челюстями. Лупа наготове… Крылья вибрируют, в унисон им вибрирует и голова, вибрация тела осы передается комочку земли, на нем появляется трещинка, он отваливается… Так вот в чем причина жалобного пения крыльев! У осы имеется прибор «вибратор». Резкие колебания ее тела, судя по тону звука, не менее 300–400 в секунду разрушают материал, делают его податливым. Какая замечательнейшая техника земляных работ!

Но наблюдение за одной осой не доказательство. Чтобы окончательно убедиться в своем предположении, я изучаю работу многих ос-аммофил, и сомнение исчезает. Теперь можно смело утверждать, что аммофилы пользуются вибратором, роют с его помощью норки, отрывают от поверхности земли прилипшие кусочки и мелкие камешки. Вибратор — очень мощное орудие, только применением его можно объяснить столь успешную и быструю работу по сооружению норки. За полчаса в плотной почве пустыни оса выбрасывает грунт по объему в 20–40 раз больше объема своего тела.

Кстати, интересно взглянуть на норку аммофилы. Узкий ход, рассчитанный только на то, чтобы протащить гусеницу, ведет в небольшую пещерку. Здесь на уложенной полукольцом гусенице, развивается личинка.

В первый час заключения в подземной камере гусеница еще подает признаки жизни: вяло двигает челюстями, вздрагивает, если ее ущипнуть. Потом навсегда замирает, но не гниет. Аммофила заготовила для своей детки непортящуюся еду. По-видимому, яд, впрыснутый осой, обладает сильными противогнилостными свойствами. Кроме того, личинка поедает свою жертву не как попало, а выборочно. Сперва уничтожает те органы, потеря которых не вызывает окончательной гибели гусеницы.

У животных и растений есть много разнообразных приспособлений, похожих на новейшие достижения человеческой науки и техники. Семена растений разлетаются в стороны на парашютиках. Живущие в море кальмары плавают по принципу реактивного двигателя, с силой выталкивая из себя воду. Орлы, чтобы полакомиться мясом черепахи, защищенной толстым панцирем, подобно пикирующему бомбардировщику, падают с высоты и, взмывая перед одиноким камнем среди пустыни, бросают на него свою добычу. Летучая мышь, стремительно летая среди ветвей деревьев, издает ультразвуки и, как радиолокатор, улавливая отражения этих звуков от окружающих предметов, ловко лавирует между препятствиями, не рискуя разбиться. Кроме того, по отражению этих звуков определяет нахождение своей летящей добычи, какого-либо насекомого. Таких примеров множество. А вот наша оса-аммофила употребляет нечто подобное отбойному молотку шахтеров, да и других строителей, трудящихся на земляных работах. По толстому резиновому шлангу в отбойный молоток подается сжатый воздух. Он передает толчкообразные движения наконечнику, и тот вибрирует. Каков же механизм, приводящий в движение «вибратор» осы? Посредством каких мышц так сильно вибрирует голова с крепкими челюстями и причем тут жалобная песня крыльев?

Ответить на эти вопросы можно только занявшись изучением анатомии осы. Приходится ловить их, везти в лабораторию. Под бинокулярным микроскопом, разрывая хитиновые покровы насекомого тонкими, остро отточенными иглами, исследую строение тела отважной охотницы. Вот в брюшке тоненькая трубочка кишечника, зернистые, состоящие из мелких шариков, яичники, едва заметный нервный стволик и многое другое. Все органы опутаны тонкими серебристыми ниточками. Это полые трубочки-трахеи, по ним воздух снаружи поступает в тело осы. Вся грудная полость ее заполнена скоплением мощных мышц, обеспечивающих работу крыльев и ног. В голове находятся мозг и мышцы, управляющие челюстями.

Мне кажутся очень странными две воздухоносные трубки трахеи. Они отходят от маленьких щелей на первом сегменте груди и, загибаясь вперед, идут к шее, проникая в голову. Трахеи непомерно велики и своими размерами отличаются от всех других трахей, отходящих парными стволиками почти от каждого сегмента тела. Диаметр этих трахей, пожалуй, равен диаметру всех остальных трахей вместе взятых. К чему столь обильное снабжение головы воздухом? Объем головы в десять раз меньше объема тела насекомого. Воздуха требуется больше всего тем органам, которые больше всего работают. Мышцы крыльев и ног самые первые потребители кислорода, но снабжены обычными трахеями. Значит, неспроста идут трахеи в голову и крупные они не только потому, что служат для дыхания тканей.

Для чего же они? Две загадочные трахеи проходят в груди среди мощных мышц, управляющих крыльями. Когда оса роет землю, крылья усиленно вибрируют, издавая тонкий звук, привлекший мое внимание. Крылья вибрируют из-за быстро следующих друг за другом сокращений мускулатуры. Эти сокращения передаются на трахеи, содержащие воздух, и по воздуху вибрация переносится на голову, несущую челюсти. Вот и разгадка замечательного роющего приспособления осы-аммофилы!

Счастье исследователя никогда не бывает полным, если в открытом явлении остаются темные места. Что происходит с двумя трахейными стволами? Разветвляются ли они в голове на мелкие трахеи или образуют какую-либо полость? Сразу тщательно обследовать содержимое головы осы я не догадался. Оплошность была бы небольшой, если бы не отъезд из Средней Азии, в которой провел много лет, изучая насекомых. Для специальной поездки в пустыню за осами уже не было времени. Да и вряд ли сейчас можно найти аммофилу. Наступило лето, жара выжгла роскошные травы и с ними, наверное, исчезли зеленые гусенички и их истребительницы.

И тогда сколь неожиданным оказался случай: в своей комнате я услышал знакомую жалобную песню крыльев. Оса-аммофила в квартире казалась невероятной! Медленно я бродил по комнате, заставленной заколоченными ящиками, приглядывался ко всем уголкам и прислушивался. Звук шел от оконной рамы, но осы не было видно. Где она скрывалась — непонятно. Собрался открыть окно, выходящее в сад, и вдруг увидел усики, высовывающиеся из небольшой щелки в оконном переплете. Оказывается, когда окно было открыто, оса забралась в щелку то ли в поисках укромного места для своей детки, то ли на ночлег. Теперь она тщетно пыталась вырваться из неожиданной неволи на свободу. Черными крепкими челюстями она хватала дерево и, вибрируя крыльями, ожесточенно трясла головой.

Находка оказалась кстати. В груди насекомого я отпрепарировал две большие трахеи и вскрыл голову. Здесь трахеи, проникнув через шею и затылочное отверстие, загибались книзу и слепо заканчивались в обширной околоротовой полости. Сюда и передавалось биение воздуха, колебавшее челюсти. Загадка осы-аммофилы была раскрыта! Прошло много лет после встречи с осой-аммофилой, и о ней была опубликована статья в журнале.

После трудного перехода в горах Заилийского Алатау, сбросив с себя тяжелый рюкзак, я с удовольствием растянулся на траве. На лесной полянке с множеством цветов крутились насекомые. Мерное чириканье кобылок перемежалось с короткими шипящими позывами зеленых кузнечиков. Иногда раздавалось низкое гудение, и мимо проносился как всегда озабоченный шмель. Вот он присел рядом со мною на колокольчик и, быстро-быстро работая ножками, стал собирать пыльцу. Иногда он слегка вздрагивал телом и, вибрируя крыльями, тоже жужжал.

Что бы это могло значить? Пригляделся к мохнатому труженику. Оказывается, он так же, как и аммофила, использовал вибратор. Только, конечно, не для рытья земли, а для сбора пыльцы. Неплохое приспособление у шмеля, повышающее производительность его труда.

А потом, вскоре за этим случаем, еще одно наблюдение озадачило меня своей курьезностью.

В заброшенном сарае среди тугайной растительности в урочище Карачингил оказалось много гнезд ос-сцелифронов. Эти осы ловкие строители. Вначале, накладывая слой за слоем глины, они лепят кубышки, напоминающие бочонки. Затем в каждый бочонок оса-мать натаскивает парализованных цветочных пауков, откладывает на них яичко и закупоривает жилище детки порцией глины. Каждая оса делает несколько кубышек, располагая их, подобно сотам, рядом друг с другом в два-три ряда. После того, как кубышки заполнены добычей, на все сооружение оса накладывает толстый слой глины, прикрывая ею домики со своим потомством.

Я люблю эту изящную хищницу тонкую, стройную, с длинной, как палочка, талией и не упускаю случая полюбоваться ею.

В сарае работало сразу несколько ос. Здесь с удивлением я обнаружил, как то от одного, то от другого гнезда раздавался тонкий звук дребезжащих крыльев. Мне даже не поверилось: неужели и здесь оказался «вибратор». Набрался терпения, пригляделся. Вот через разбитое окошко влетела оса-сцелифрон. Покружилась в воздухе и направилась к скоплению кубышек, прилепленных к стенке сарая. Уселась на край одной из них, приладила принесенный ею в челюстях комочек глины и, зажужжав, затрясла головою, размазывая штукатурку по краю кубышки. Работа шла споро, и вскоре на бочонке появился валик свежей сырой глины.

Наблюдая за прилежной матерью, готовящей жилище для своих деток, я вспомнил, как строители, укладывая бетон в основание фундамента здания для того, чтобы он хорошо распределился по форме и занял все пространство, не оставив пустот, применяют вибратор. Точно такой же вибратор использует и оса-сцелифрон с той только разницей, что пользуется она им многие тысячелетия, если не более. Жаль, что искусство осы не было известно раньше человеку! Вибратор для укладывания бетона был бы применен значительно раньше.

Итак, отбойный молоток осы-аммофилы для земляных работ, вибратор шмеля для сбора пыльцы растений, вибратор для укладки глины осы-сцелифрона — замечательные технические приспособления, облегчающие труд. Впоследствии я убедился, что «вибратор» широко распространен среди перепончатокрылых. Им пользуются все виды ос-аммофил, а также и осы-сфециды, когда роют норки в земле или высверливают их в древесине.

Широко используют вибратор также и пчелы. Многие пчелы-андрены, роя норки, также жужжат крылышками, и это жужжание отчетливо доносится из-под земли на территории колонии этих пчел. И, наконец, вибратор, по-видимому, используют многие насекомые, собирающие пыльцу растений, и в частности, как уже было рассказано, шмели. Не поэтому ли шмели способны опылять растения, пыльца которых особенно прочно удерживается на тычинках? И не случайно, чтобы помочь пчелам собирать пыльцу, стали обрабатывать ультравибраторами некоторые сельскохозяйственные растения.

Возможно, насекомые используют вибратор еще для других целей. Так что, если кому-либо удастся услышать и увидеть насекомое, вибрирующее крыльями не для полета, присмотритесь к нему внимательнее и выясните, в чем дело!

Аммофила-маскировщица

После разгадки вибратора ос-аммофил мне приходилось много раз встречаться с замечательными осами этого рода и наблюдать их в различной обстановке. И вот маленькая новость их поведения, увиденная в загородной поездке.

Сижу в тени карагача на краю небольшой рощицы у большого поля люцерны. На небе перистые облака, дует легкий ветерок, сегодня не жарко. Краем глаза заметил, кто-то мелькнул рядом с тентом, разосланным на земле. Вглядываюсь: лавируя между редкими кустиками и травинками, мчится стройная, небольшая, оранжевая оса-аммофила, тащит ярко-зеленую гусеницу пяденицы. Гусеница мне знакома, не раз попадались такие в сачок на полях люцерны. Потревоженная, она надолго застывает в неподвижности, будто окаменев, искусно подражая стебельку и обманывая своего преследователя. Сейчас она, парализованная осою, вытянулась в струнку, на этот раз уже навсегда. Для осы-охотницы такая поза очень удобна, так легко волочить добычу, схватив челюстями и расположив ношу между своих ног.

Осторожно, стараясь не напугать осу, издали следую за нею. Она иногда бросает свою ношу и, совершив небольшой круговой облет, возвращается обратно. По-видимому, ищет свою, заранее выкопанную норку. Но на почти голой земле нигде не видно норки.

В очередной облет я успеваю примоститься с фотоаппаратом возле охотничьего трофея осы, готовясь к съемке. Но выйдет ли снимок: оса так подвижна и быстра.

Оса неожиданно приземляется в стороне от гусеницы, хватает кусочек земли, отбрасывает его в сторону, и под ним открывается норка. Затем она, не медля, скрывается с гусеницей в свое подземелье.

Никогда не видел, чтобы осы-аммофилы так ловко маскировали свою норку от возможных посягательств на готовое жилище. Может быть, кроме того, скрывая норку, оса еще обманывала возможную преследовательницу — мушку, подбрасывающую на добычу свои яички?

Кто же эта оса? То ли особенный вид, в поведении которого укоренилась эта замечательная черта, то ли, может быть, особенная изобретательница или потомок родительницы изобретательницы, вида, члены которого еще не переняли эту особенность маскировки. Непросто ответить на этот вопрос без длительных наблюдений и экспериментов.

Отчаянные воришки

На земляном холмике вокруг входа в муравейник бегунков мечутся в беспокойстве его жители. Что-то там произошло, что-то случилось. Крупные рослые солдаты несутся в сторону от гнезда. Последую за ними. В нескольких шагах оказывается настоящая свалка. Кучка муравьев копошится возле большой зеленой кобылки, с неимоверной суетой волокут ее в свое жилище. Но отчего такая спешка и возбуждение?

Вблизи от места происшествия небольшой, гладкий как стол, отороченный низенькими солянками, такыр. Над ним гудит и беснуется рой насекомых. Кого только тут нет: и пчелы-мегахилы, и заклятые их враги пчелы-кукушки, и множество ос-аммофил. Все очень заняты, каждый разогретый жарким солнцем пустыни, занят своим делом. Счастливые насекомые! Нестерпимая жара для нас делает их такими оживленными. Они радуются теплу, их чувства обострены, зрение, обоняние, слух работают отлично. Мне же от горячего солнца тяжело и, чтобы перенести долгий и трудный летний день, приходится двигаться как можно медленней.

Осы-аммофилы замечательные охотники, одна за другой по воздуху переносят парализованных ударом жала кобылок. Бросив добычу возле норки, поспешно забираются в приготовленное для детки жилище, как бы намереваясь убедиться, что туда никто не забрался. Выскочив наружу, тотчас же спешат обратно уже с добычей.

Но все ведут себя по-разному. Некоторые, оставив свою добычу, отправляются на поиски заранее выкопанной норки. Вот таких разинь и наказывают вездесущие муравьи-бегунки и крадут парализованную кобылку. Поэтому, совершая грабеж, торопятся, подняв панику, стараются как можно скорее упрятать чужое добро. У них тоже горячее время. Носятся по всему голому и бескормному такыру.

Вот оса только что запрятала в норку кобылку и замуровывает хоромы своей детки. К осе подбегает бегунок, ударяет осу по голове своею головою. С громким жужжанием встревоженная оса гонится за муравьем, пикирует сверху на него, пытается стукнуть нарушителя покоя своей головой-колотушкой. Но бегунок изворотлив. Его трудно поймать, и удары осы приходятся по твердому такыру. Да и недосуг осе гоняться за муравьем. Она возвращается к прерванной работе. А бегунок снова тут как тут. И опять повторяется погоня.

Одному муравью-воришке достается. Оса изловчилась и так его ударила, что он даже в воздух взлетел. Несколько секунд лежал комочком, очнулся и снова помчался к осе. Никакой осторожности, полное пренебрежение к жизни!

В другом месте на оставленную без присмотра кобылку бросается бегунок и, торопясь, тащит ее в сторону. Оса замечает грабителя, бросается на него. Но куда там! Ее уже атакует десяток муравьев, подоспели, терзают бедняжку со всех сторон. Хозяйка обескуражена, мечется, а у входа в муравейник снова тревога, и на помощь грабителям несется целая лавина помощников.

И так — всюду. Очень мешают осам бегунки. И кто знает, что будет, когда пройдохи-муравьи освоят свое новое ремесло и, уж конечно, примутся за разбойничий промысел с большим умением и ловкостью.

Замечательный такыр

Знаменитый французский энтомолог-натуралист Ж. А. Фабр, чьи книги ранее переводились много раз на русский язык, доказал, что насекомые ведут себя в соответствии со строгим трафаретом инстинктов, а сложные формы их поведения объясняются следующими друг за другом инстинктивными актами. Талантливый наблюдатель и даровитый писатель надолго покорил энтомологов. Но Фабр увлекался и в определенной мере преувеличил значение своих выводов, что было простительно, так как его учение противопоставлялось господствующему в то время антропоморфизму в объяснении поведения животных вообще и насекомых в частности. После Фабра все казалось просто, а сложные факты поведения насекомых объяснялись просто наследственной памятью-инстинктами и более ничем.

Изучая насекомых, я вскоре убедился, что поведение их очень сильно варьирует и далеко не столь трафаретно, как это кажется. И, наконец, в ряде случаев оно настолько сложно, что позволяет думать о существовании особой формы инстинктивной деятельности, названной мною высшей. Но рассказать об этом было нелегко. Все попытки усомниться в универсальности инстинктов карались и обрекались ставшим едва ли не бранным словом антропоморфизм. В поведении насекомых я обратил внимание на ос-аммофил. Они удивительно разнообразны по своим индивидуальным наклонностям, их действия далеко не так стандартны, как полагалось считать до сего времени, и в ряде случаев поражали своей изобретательностью, если только можно употребить это слово, чтобы не попасть в разряд столь порицаемых антропоморфистов.

Недавно мне повстречалась такая оса-аммофила на такыре между грядой песчаных барханов. Она быстро-быстро проскочила мимо меня с небольшой кобылкой в челюстях. Норка сверчка, возле которой я караулил ее хозяина, была брошена. Оса ярко-оранжевая, с небольшим темным пятном на брюшке сверху, тонкая, стройная и не в меру энергичная отвлекла мое внимание. Ее путь был недолог: она остановилась возле небольшой свежевырытой норки, положила на землю добычу, скользнула в свое подземное строение, приготовленное для детки, выскочила обратно, скрылась снова туда же, но уже с кобылкой, и вскоре занялась закупоркой помещения.

Оса таскала мелкие частицы земли. Их было рядом достаточно. Потом сверху засыпала ход мелкими пылинками и сравняла его с окружающей поверхностью. Возле норки все же осталась кучка свеженарытой земли. Как всегда, не теряя ни секунды времени, оса быстро сгребла их, но не просто в сторону, а строго в старую соседнюю норку, так что не осталось никаких следов ее деятельности. Не думаю, что все это объяснялось случайностью. Свежая земля была намеренно спрятана в норку. Быть может, эта норка была своя и не случайно обоснована с теперь закопанной.

Вот от свежей норки не осталось никаких следов. Но работа, оказывается, на этом не закончилась. Оса схватила кусочек земли и, вибрируя головой и жужжа крыльями, стала утрамбовывать наружную пробку. Чем-то один кусочек земли вскоре ей показался плохим, и она, бросив его в ту же старую норку, нашла другой и уже им закончила свою работу. Теперь пробка сверху была плотной. И это, видимо, имело какое-то значение: если выпадут дожди, комочек размокнет и станет маленьким бугорком, вода не просочится в норку и детке не будет грозить излишняя сырость.

Оса очень торопилась. У нее, примерной матери, видимо, где-то еще были детки. Даже не почистила свой изящный костюм и не отдохнула, как обычно, а, взлетев, стремглав унеслась к песчаным барханам. Осторожно я вскрыл норку. В ней оказалось шесть небольших кобылок, и одну из них аппетитно высасывала большая серая личинка. Оказывается, пока личинка молода, оса приносит ей пищу, а потом заготавливает впрок еду и навсегда прощается со своим детищем.

Как бы хотелось еще раз посмотреть на работу оранжевой осы-аммофилы. Но как ее найдешь, такую маленькую, в большой пустыне!

И все же с такой же осой удалось повстречаться через год на том же большом такыре, расположенном между тугаями и грядой песчаных барханов. Солнце уже склонилось к западу, пора было готовить бивак. На такыре удобно устраивать ночлег. Он ровен, как стол, и ни камешек или кустик не будут торчать всю ночь под боком в постели. Но белые кучевые облака все росли и росли, превратились в громады. Чего доброго, думалось, ночью польет дождь, и тогда на голый такыр начнут сбегаться ручейки воды с окружающих холмов. Пришлось ставить бивак на холме.

Рано утром на белом такыре я увидел рой насекомых. Здесь оказалось шумное общество пчел-мегахил, их заклятых врагов пчел-кукушек, мух-тахин и, главное, всюду больше всех летали изящные оранжевые осы-аммофилы, потребительницы кобылок. Я обрадовался: замечательный такыр, да еще и близко от бивака. Такое случается редко. Здесь можно вдоволь понаблюдать за насекомыми, лишь бы перетерпеть предстоящую жару да сухость.

На такыре царило величайшее оживление. Его поверхность пестрела от множества норок. Как и полагалось, все осы были заняты, носились над землей или рыли норки. Землекопов хватало. Среди норок выделялись с круглыми аккуратными входами без следов земли. И еще одна особенность. Норки располагались по несколько штук рядом. Одна из норок была закрыта, одна или две полностью открыты, остальные прикрыты пробками. Отчего существовал такой порядок? Пришлось садиться на разогретую землю, вооружаться терпением и смотреть. Вот, пожалуй, стоит выбрать одну из ос. Она такая быстрая. Ежесекундно выбирается из норки с комочком земли в челюстях и, не мешкая, отлетев в сторону, бросает его и опять обратно скрывается. Видимо, так полагается не оставлять следы своей работы возле жилища детки. Работа идет оживленная. Со всех сторон несутся дребезжащие звуки вибрационного аппарата.

Вот одна норка осою выкопана. Ее хозяйка исчезла, наверное, умчалась за добычей. Ей, ловкой охотнице, не приходится долго искать добычу и ударом жала ее парализовать. Вскоре оса показывается с зеленой личинкой кобылки. Кладет ее у самого входа в норку и скрывается в подземелье, проведывает, все ли там в порядке, не забрался ли кто в ее строение. В это мгновение к кобылке поспешно подлетает другая оса, на лету хватает чужую добычу и летит прочь. Хозяйка не успевает заметить тень удаляющейся коварной воровки, недовольно покружившись, улетает.

Оса-воровка меня озадачила. Неужели ей трудно самой найти пропитание для детки, стоило ли рисковать попасться хозяйке, выследить и обездолить ее. Но моя оса, видимо, отличная охотница. Не проходит двух-трех минут, как она, такая же поспешная, неожиданно падает сверху с другой добычей. На этот раз ее охотничий трофей такого же зеленого цвета, но не кобылка, а молодой богомол.

Вот это неожиданность, разрушающая существующие представления об осах-парализаторах! Все они охотятся только на строго определенную добычу хотя бы потому, что искусство парализации требует необыкновенной точности действий, удара жала в соответствии со строением нервных узлов добычи. Убежден, энтомологи-скептики мне не поверят. Мне и самому увиденное кажется невероятным. Но факт упрям, и никуда от него не денешься. Богомол уложен рядом с норкой, и оса вновь скользнула в жилище. На этот раз ее короткая отлучка закончилась удачно. Воровок поблизости не оказалось, и богомол был занесен в норку. Теперь личинка обеспечена едой, осталось закрыть и запереть дверь жилища. И оса поспешно принялась носить комочки земли, потом, встав вертикально, долго утрамбовывала своей головой, как колотушкой, земляную пробку. Несколько минут поработала над ней крыльями, беззвучно, как вентилятором, сдувая в стороны пыль. Потом нашла комочек земли, попыталась его приладить над пробкой, но он, шероховатый снизу, оказался неподходящим, и оса отлетела с ним в сторону, позванивая своим чудесным вибратором, потерла его о землю, сгладила, уложила над пробкой, умчалась, наведалась несколько раз, еще притащила комочек земли.

На гладком такыре добыть материал для пробки непросто. Земля, выброшенная наружу прежде, пригодилась для закупорки ранее вырытой норки. Так вот почему встречаются вместе две-три и более норок. Одна из них делается про запас. Все равно придется готовить новое жилище для очередной детки.

Теперь оса улетает надолго. А мне придется, скрепя сердце, приниматься за раскопки. Почва такыра влажна и мягка. Рыть ее легко, и лопаточка свободно погружается в землю. Вот разрушена пробка, она небольшая. За нею идет длинный ход. Он заканчивается большим просторным залом. В нем лежит зеленый богомол и на нем крупное блестящее, продолговатое оранжевое яичко. Богомол мал, и личинке не хватит его, чтобы стать такой же большой, как мать. Уж не виновата ли воровка? Оса-мать, повинуясь слепому инстинкту, ограничилась этой второй добычей. Если бы не воровство, две добычи хватило бы для пропитания ее потомству. Неужели из-за коварной воровки недоразовьется бедная личинка?

Тогда я принимаюсь раскапывать другие норки и выбираю те из них, над входом которых лежат камешки или комочки земли — печать как будто законченной работы. В одной я вижу тоже крохотную личинку кобылки и маленькую личиночку осы. Она уже принялась лакомиться. Во второй лежат две кобылки, в третьей снова одна, тоже маленькая, чтобы прокормить личинку. Всюду пищи мало, ее не хватит для полного развития.

Еще одна находка разрешает мои сомнения. Оса только что приделала к норке камешек. В ней уже хорошо сформированная личинка, она отлично попировала! В камере возле нее валяются ноги кобылок, и еще лежит только что принесенная и довольно крупная кобылка.

Приложенный камешек к норке оказывается вовсе не признаком законченной работы, он — замок против домогателей чужого добра. Воровки оказываются не при чем. Они как паразиты общества пользуются трудами своих сотоварок, но не нарушают установленного режима кормления потомства, осы — заботливые матери, они помнят о своих детках, регулярно посещают их, носят им добычу до тех пор, пока детке не приходит пора становиться куколкой. Еще другие раскопки убеждают меня в этом порядке жизни ос-аммофил.

Закончив работу, спешу на бивак и продолжаю раздумывать об увиденным. Поведение ос далеко не трафаретно, и каждая из них проявляет свои индивидуальные особенности. Одна оса притащила своей детке одну за другой сразу четыре кобылки. Только одна оса использовала крылья как вентилятор, сдувая ими пыль возле входа. И с камешками поступает каждая по-своему. Кому достаточен только один камешек, а кому-то необходимо несколько. Иногда почему-то камешек или комочек земли после нескольких попыток поставить его на место оказывается непригодным, его бракуют и используют другой, а иногда его специально подгоняют так, чтобы он пришелся впору.

Думаю, что, затратив время, можно было бы подметить еще многое другое, подтверждающее, что не так уж и стандартно поведение насекомых, и не столь трафаретен инстинкт.

И еще всплывает одно недоумение: почему в этом слаженном обществе трудолюбивых и таких энергичных ос оказываются воровки? Их присутствие кажется несуразным и неоправданным хотя бы еще и потому, что в природе достаточно пищи. Впрочем, и здесь сказывается вездесущая и могучая органическая целесообразность. Как я убедился много раз, в жизни насекомых всегда существует запасный вариант на крайний случай обстановки жизни. В годы, когда по какой-либо причине очень мало добычи, не все осы-аммофилы могут разыскать еду для потомства, и выживают те, кто успевает своровать ее, обеспечив выживание детки. Выходит так, что воровки за счет воровства сохраняют выживаемость вида. Кажущееся нелепым воровство при обилии пищи, как мне удалось убедиться, особенно развито после засушливого и неурожайного года. Тогда процветают остатки воровства. Эта вариация инстинкта, закрепившись, проявляется на следующий год, несмотря на свою нелепость. Потом, если трудные времена жизни пустыни исчезают, постепенно исчезает и воровство, как временная вариация инстинкта.

Как сложно построена инстинктивная жизнь животных!

За наблюдениями быстро летит время. Солнце поднимается еще выше над горизонтом, в тени уже 38. Осам жара нравится. Они еще более оживлены, будто наслаждаются жизнью, все слетелись на солончак, отовсюду слышатся звуки отбойных молотков, одна за другой летят охотницы с парализованными кобылками. И в этой кутерьме, как в шумном городе, я снова вижу воровок. Они подсматривают за труженицами и, когда беспечная хозяйка отлучается на несколько секунд или забирается в норку, крадут лежащую кобылку. Иногда воровка попадается на месте преступления. Какую тогда взбучку устраивает ей хозяйка! Клубок дерущихся ос, как мячик, катается по земле. Но, правда вскоре торжествует, порок жестоко наказывается, хозяйка обязательно побеждает, чувство правоты, по-видимому, придает ей силу и уверенность. И еще находятся любительницы чужого добра. Только их, пожалуй, нельзя назвать воровками. Это те, кто, пролетая мимо и увидев лежащую кобылку, приземляются и, вот диво, пытаются закончить дело, начатое другой охотницей. Они сперва забираются в норку и, убедившись, что помещение не занято, затаскивают в нее чужой трофей. Их действие оправдано: зачем пропадать добру попусту! Быть может, хозяйка погибла или с нею что-либо случилось. У ос, оказывается, существует что-то вроде общественного долга, сочетающегося с личным интересом, особенно, если на добычу удастся отложить собственное яичко.

Чаще всего благие намерения незваной попечительницы не доводятся до конца. Появляется законный обладатель, выражает протест, и гостья немедленно, без каких-либо притязаний, исчезает. В этом случае по осиной морали драка недопустима, стороны мирно расходятся…

Много лет я знаком с осами-аммофилами и всегда меня удивляла еще одна особенность их жизни. Весна и лето в пустыне бывают разными. Иногда быстро наступает жара, пустыня высыхает и все лето, мертвая и безжизненная, полыхает жаром. В такие годы осы деятельны только весной, а их потомство в уютных домиках спит все лето, осень и зиму до следующей весны. Иногда же дожди перепадают всю весну и даже часть лета, и пустыня превращается в настоящую цветущую степь, обильную травами. В такое счастливое время осы работают беспрерывно, молодежь не впадает в спячку, быстро развивается, выходит на поверхность земли, сменяя стариков, и армия парализаторов с каждой неделей становится все многочисленней. Как возникает и поддерживается такой распорядок? Может быть, думается, осы-родительницы заготавливают своим деткам больше добычи, и отличное питание служит как бы сигналом того, что спать не следует, надо пользоваться возможностью бодрствования.

Сегодня я заметил еще одну необычность: все до единой осы роют норки совсем неглубоко, всего лишь на какие-нибудь пять сантиметров, не так, как в прошлые годы. Раньше, бывало, и это я хорошо помню, норка уходила на глубину до пятнадцати-двадцати сантиметров. В коротенькой норке личинка будет сильнее прогреваться солнечными лучами и, подгоняемая теплотой, разовьется значительно быстрее, выберется наверх и начнет продолжать дело своих родительниц, парализовать добычу, копать норки, откладывать яички. Когда же пустыня засохнет, не станет добычи, заботливые матери будут копать глубокие прохладные норки теперь уже для тех, кто должен погрузиться в глубокий сон до самой весны.

Неожиданное открытие секрета ос ошеломляет. Все выглядит просто: норка коротенькая — оса скоро закончит развитие, выберется наружу; норка длинная — развитие будет тянуться долго, пониженный темп жизни перейдет в сон. Вот только непонятно, как осы угадывают, когда им полагается рыть короткие или длинные норки, не могут же они предугадать климатическую обстановку. Быть может, в обильные осадками годы во влажной земле нет необходимости рыть глубокие норки и добираться до влажного слоя земли. Но все это только догадки.

Очень интересно продолжить наблюдения, а также посмотреть, что будет во второй половине дня, где залягут спать на ночь осы, и не воспользуются ли они своими норками. Но солнце уже высоко повисло над пустыней, его горячие лучи немилосердно жестоки, обжигают тело, ноги печет через подошвы обуви, пересохло во рту, мучает жажда, давно пора передохнуть в тени машины. И ос стало меньше, у них наступает обеденный перерыв.

С сожалением расстаюсь с замечательным такыром. Ну что же, — успокаиваю я себя, — может быть, удастся еще не раз встретиться с осами.

Глиняные домики

Яблоневый сад в цвету. С раннего утра над белыми цветами без устали трудятся пчелы. Прилетают лакомиться нектаром и другие насекомые. В саду раздается легкое жужжание крыльев, оно сливается с гулом пробуждающегося города.

Из глубины сада доносится ворчливый голос хозяина. Он ругает своего сына и грозится его наказать. Мальчик, его зовут Сеня, бросал комья грязи, и они прилепились где-то возле крыши дома. Сеня упорно не признает за собою вину, и в его словах слышится горечь незаслуженной обиды. Обвинитель непоколебим, жесток, и голос его повышается с каждым словом.

Поздно вечером я вспоминаю о комьях грязи, прилепившихся под крышей, и тогда приходит неожиданная догадка. Виновен ли мальчик? Что, если это гнездо какого-нибудь насекомого? Мало ли кто делает из глины убежища. Рано утром Сеня раздобыл лестницу, и мы оба лезем по ней снимать комья грязи. Их всего два, оба размером с крупное яблоко. Они очень прочно прикреплены — одно к карнизу дома, другое — к продольной балке крыши. Руками их не оторвать. Осторожно пытаюсь отделить загадочное сооружение ножом. Вскоре один комок уже в моих руках, он целый и невредимый. Хорошо видно, что это не комок засохшей грязи, а чье-то сложное строение. Может быть, в нем есть и что-то живое, оно уже пробудилось, копошится и собирается выбраться наружу?

— Конечно, копошится! — уверяет Сеня, изо всей силы прижимая таинственный комок к уху.

— Вот, послушайте сами, — настаивает он, — очень даже хорошо слышно, как кто-то копошится!

Но кроме жужжания насекомых над белыми яблонями я ничего не могу уловить. Холодный, шершавый комок глины мне кажется мертвым.

Второй кусок с продольной балки удается отделить с еще большим трудом: маленький край его обламывается, и под ним оказывается дырочка, ведущая в пещерку. Что там в ней находится? Придется привязать отвалившийся кусочек глины веревкой. Другие комья глины потеряны, вчера отец Сени их сбил и, конечно, выбросил.

На дно большой стеклянной банки я кладу вату, на нее помещаю два комка глины — чьи-то таинственные домики. Сверху банку покрываю бумагой, обвязываю ее бечевой. В бумаге, чтобы проходил воздух, проделываю иголкой дырочки.

Проходит месяц. Давно отцвели яблони, покрылись густыми зелеными листьями и запестрели маленькими яблочками. В банке никого нет, и лежат в ней по-прежнему сухие комья глины. Наступает второй месяц. Лёссовая пыль жаркого лета припудрила зеленые листья яблонь. Яблоки подросли и стали зарумяниваться. Возвратившись из командировки, смотрю на банку с глиною. В ней что-то произошло. На поверхности комков зияет несколько круглых отверстий. Но в банке никого нет. Цела и бумажная покрышка. Что же произошло?

Осторожно снимаю бумагу, извлекаю комья глины. Запутавшись, в вате лежат мертвые изящные осы. Они прогрызли толстую глиняную покрышку своего жилища, видимо, долго метались, пытаясь найти выход из неожиданного заключения, и, не найдя его, истощив силы, погибли. Какая ограниченность инстинкта! Преодолеть твердую преграду глиняного домика и оказаться беспомощным перед тонким листом бумаги. Освобождение из своего домика было завершено, а дальше по цепи закодированных инстинктов не полагалось никакого препятствия для выхода на свободу.

Осы — чудесные. Изящная голова с выпуклыми глазами, черная мощная грудь в нежных, как бархат, волосках, узкие прозрачные, чуть с желтизной крылья, очень цепкие, ярко-желтые с черными колечками ноги. От груди шла необычная тоненькая, как иголочка, талия, соединяющая грудь с черным блестящим брюшком. В этой талии должны были проходить кишечник, нервный стволик, кровеносный сосуд и мышцы!

Внешность осы характерная, я сразу узнал осу-сцелифрона, вид, часто обитающий в поселениях человека. Она охотник на пауков, которыми и снабжает своих деток, замуровывая их в глиняные домики. Жаль, что с нею пришлось познакомиться при столь печальных обстоятельствах.

Но на следующий день я увидел в банке живую осу с нервно вибрирующими усиками, бодрую, энергичную, смелую. И выпустил ее на свободу. И еще несколько ос выбралось из своего заточения. Но одна моя пленница оказалась особенной. На поверхности глиняного домика сперва появилась маленькая дырочка, а по стенкам банки, суетясь, ползал яркий синевато-зеленый незнакомец с красивым, похожим на пылающий уголек, кончиком брюшка. Это была изумительной красоты оса-блестянка.

Оса-блестянка известная разбойница. Она подбрасывает яички в домики пчел и ос. Из яичка выходит ее личинка и в первую очередь уничтожает личинку хозяйки, а затем и ее еду, приготовленную ей матерью.

Жизнь сцелифронов, в общем, известна. Самка осы лепит близко друг к другу круглые кубышки, похожие на бочонки. В них она затаскивает парализованных пауков. Как только кубышка заполнена, в нее откладывается яичко, и выход из нее тщательно замуровывается глиной. Когда силы осы-матери истощаются, она закрывает все кубышки сверху глиняной нашлепкой, заканчивая на этом свой жизненный путь.

Видов сцелифронов немного. В нашей местности их всего три. Окраска и размеры разнообразны, но для всех них характерна тонкая и длинная, как стебелек, талия.

Молодые осы из своих домиков выбирались не сразу, а постепенно, едва ли не в течение всего лета. Отчего так, трудно сказать. Возможно, если бы все осы выходили в одно время, им было бы трудно найти для пропитания своего потомства пауков. К тому же, разновременный выход из гнезда братьев и сестер препятствует внутрисемейному скрещиванию.

Из двух глиняных комков, снятых вместе с Сеней, вышло около десятка ос. Последняя выпорхнула в сад через окно моей комнаты уже в начале осени.

Теперь, когда общий домик опустел, я принялся за его обследование. По дырочкам было легко угадать, где располагалась каждая кубышка. Отверстия же шли в два ряда в шахматном порядке. Но ряды оказались неполными, две кубышки почему-то были не распечатаны. Пришлось отложить их вскрытие, а банку отправить в дальний угол книжного шкафа.

Прошел год. Я услышал в книжном шкафу шорох и вспомнил о глиняных домиках. В банке ползал сцелифрон, а по стенке бегала, суетясь, нарядная оса-блестянка. Теперь все кубышки были пусты.

Выход сцелифрона и его врага с опозданием ровно на год меня озадачил. Наверное, это запоздание для чего-то было необходимым, закономерным. Представьте себе, год был чем-либо неурожайным для пауков или их сильно уничтожили другие хищники или наездники, покосила какая-либо болезнь. Тогда все поколение сцелифронов вымерло бы, не дав потомства. Вот тогда осы, проспавшие в своей колыбельке целый год, выгадали, так как на второй год пауки могли появиться. Значит, запоздалые осы были чем-то вроде страхового запаса, хотя, может быть, он, этот страховой запас, не был нужен в данном случае.

Почему же лишний год проспала оса-блестянка? Видимо, личинка блестянки уничтожила как раз ту личинку-хозяйку, которой было предназначено проспать лишнее время. Каким-то путем состояние будущей засони передалось ее пожирательнице — личинке-блестянке.

С подобным же порядком жизни я встретился в 1951 году у одной обитательницы пустыни — тамарисковой моли и ее врага — наездника и назвал это явление «продолженной сопряженной диапаузой».

Осы-сцелифроны мне очень понравились, встречая их в природе, я никогда не упускал случая за ними понаблюдать. Впоследствии убедился, что эти осы по поведению очень сходны с осами-аммофилами, о которых было только что сказано.

Закрытые двери

У ручейка, протекавшего мимо скалы, образовалось что-то вроде большого навеса. Под ним могла бы уместиться целая отара овец. Обычно в таких местах на скалах всегда гнездятся осы-сцелифроны. В надежде встретиться с ними я принялся осматривать камни и не ошибся: два больших комка глины свидетельствовали о том, что здесь немало потрудилось это изящное насекомое. На одном из комков снаружи виднелась большая запечатанная кубышка осы, и на ней сидел черно-желтый сцелифрон Sceliphron discillatorum. Он был очень занят и не заметил моего приближения, что и позволило к нему присмотреться.

Оса занималась странным делом. Она грызла глиняную крышечку строения. Вот она несколько раз прожужжала своим вибратором, сбоку проделала узенькую щелочку и стала быстро вести разрез по самому краю крышечки.

Сцелифрон, распечатывающий собственную кубышку-жилище детки? Это событие казалось необыкновенным. В голове быстро промелькнули разные предположения. Обычно, изготовив кубышку, оса натаскивала в нее парализованных пауков, и, запечатав наглухо жилище своего потомка, прекращала на этом все заботы о нем. Осы этого рода, обитающие в Новом Свете, вначале затаскивают в ячейку добычу, а потом уже кладут яичко. Осы Старого Света поступают наоборот, то есть сперва кладут яичко, а потом заносят добычу. Такой строгий распорядок работы запрограммирован в их инстинкте. И, как считают энтомологи, он никогда не нарушается.

Что же собиралась делать моя незнакомка? Может быть, она помогала выбраться наружу своей детке — молодой осе? Но личинка сцелифрона, развившись, зимует и выходит на свет только на следующий год весной, тогда как их родители погибают раньше, по окончании всех дел в конце лета или осенью. Неужели оса собирается выдворить чужую детку и воспользоваться даровым помещением?

И еще разные предположения пошли вереницей друг за другом. Дела осы шли успешно. Операция взлома маленького сейфа заняла не более пяти минут, и глиняная крышечка отлетела в сторону от кубышки.

Внезапно оса куда-то скрылась. Я подтащил несколько больших камней, взгромоздил их друг на друга, забрался на них, заглянул в ячейку. Она была совершенно пуста!.. Так вот, наверное, в чем дело! Заботливая мать заранее изготовила колыбельку для детки, закрыла ее, чтобы ею не воспользовались любители чужого жилища. В пустых, оставшихся после выхода молодых ос, кубышках сцелифронов часто окукливаются гусеницы бабочек, вьют свои кокончики пауки, селятся осы-осмии. Если так, то сейчас должна прилететь оса с добычею.

Строительницу кубышки не пришлось долго ожидать. Ловкая охотница, она вскоре примчалась с белым цветочным пауком и, не мешкая, скользнула в кубышку, задержалась в ней ненадолго и выскочила обратно.

Интересно проследить, что же будет дальше. Я мобилизовал свое терпение, но не прошло и пяти минут, как второй паук последовал за первым. У меня зародилось подозрение: не заметила ли оса заранее свою добычу, уж очень быстра ее охота, тем более что вокруг не так уж и много цветов и цветочных пауков на них.

Но успешная работа осы продолжалась. Она принесла в челюстях комочек глины, поразительно быстро вылепила новую крышечку, почистила усики, ножки, вспорхнула и исчезла. Через несколько минут глина высохла, и дверка стала такой же светлой, как и сама кубышка.

Трех маленьких пауков явно мало для развития молодой осы. Значит, еще не раз оса-мать будет открывать колыбельку своей детки. Ну что же, подобный порядок воспитания более совершенен и оправдан. Только почему так не поступали другие такие же осы. Пересмотрел я их немало. Необычным изобретателем оказался тот сцелифрон. Весьма возможно, что подобная вариация инстинкта существовала наряду с обыденным, или же она проявлялась в местах, где осам мешали совершать свои дела многочисленные любители дарового помещения.

Камень в дупле

На биваке мой товарищ рассказывает: «Засунул руку в дупло каратуранги, думал, что там гнездо удода, да нащупал камень. Самый настоящий, чуть покрытый глиной. И, главное, большой, больше, чем вход в дупло. Как он там мог оказаться?»

Находка казалась загадочной. Сейчас, в такую жарищу, пора бы отдохнуть в тени дерева, заняться приготовлением обеда, да придется идти смотреть, в чем дело. Кто мог затолкать в дупло камень? Да и зачем?

Возле каратуранги крутится удод. Увидал меня, встревожился. В его клюве было что-то большое. В бинокль узнаю медведку. Как ловко эта птица угадывает, где находится в земле насекомое! И длинным клювом выволакивает его наружу. Орнитологи утверждают, что у птиц нет обоняния. Тогда с помощью какого чувства удод определяет место нахождения насекомого, обитающего в земле едва ли не через слой в пять сантиметров? Помогает слух, ощущение сотрясения почвы, улавливание какого-либо излучения?

Удод недоволен моим посещением. Его гнездо на той же старой дуплистой туранге, в которой и камень.

Засовываю руку в дупло. На его стенке, действительно, что-то очень твердое, чуть шероховатое, округлое, полуцилиндрическое длиною около десяти сантиметров и такой же приблизительно ширины. Только это не камень, а кусок очень прочной глины. Она могла попасть сюда очень давно с грязевым потоком. Впрочем, надо попытаться вытащить кусок наружу. Придется поработать ножом. До чего же неудобно им орудовать в тесноте дупла. А солнце печет немилосердно, жарко, хочется пить.

Наконец, кусок глины отскочил от древесины. Не без труда, слегка расширив вход в дупло, извлекаю находку наружу.

Вот так камень! На моей ладони отличное сооружение — гнездо осы-сцелифрона. Ячейки-бочоночки слеплены из тонкоизмельченной глины, их тут около двадцати и покрыты снаружи толстым слоем более грубой глины. Это нашлепка, являющаяся защитой от наездников. Следы работы наездников, отъявленных врагов сцелифронов, видны хорошо. Защитная нашлепка во многих местах просверлена тонким яйцекладом. Добраться им до личинки осы и отложить на нее яичко нелегко. Пришлось сверлить кончиком брюшка конусовидную дырочку.

Осы-сцелифроны запасают в ячейки для своих деток парализованных жалом цветочных пауков. Гнезда они обычно лепят на теневых и защищенных от дождя поверхностях скал. В сельской местности нередко они используют и различные строения. А тут где найдешь подходящее место! Но приспособились! Вот только от пронырливых наездников никак не укроешься, всюду разыщут.

Красный камень

Обстановка нашего пути удручающая. Вокруг совершенно ровная пустыня Сары-Ишик-Отырау, не на чем остановить взгляд до самого горизонта. Всюду жалкие, страдающие от засухи, серые кустики саксаула, да сухие и тоже серые кустики солянки кеурека. Лишь кое-где среди них выделяются зелеными пятнами те, кто добрался корнями до глубоких подземных вод.

Душно. Ветер попутный, а потому в открытое окно машины не доходит его дуновение. Долго ли так будет продолжаться? И вдруг вдали — светлая полоса. До нее недалеко. Вскоре мы видим остатки большой разрушенной крепости. Я сверяюсь с картой. Это развалины древнего раннесредневекового города Ак-Там — «Белые развалины», разрушенного полчищами Чингизидов.

Мы бродим по тому, что осталось от глиняных стен крепости. Городище в поперечнике около двухсот метров. Внутри его ровно и гладко, кое-где голые такыры и все те же полузасохшие кусты саксаула и кеурека. Всюду валяются белые кости домашних животных, иногда человека. Жители города сопротивлялись, не сдавались на милость врагам и поэтому после штурма были уничтожены. Воины Чингисхана почти не брали пленных. Рабовладельческий строй им, кочевникам, был почти чужд. Время, дожди, ветры, жара и морозы уничтожили следы трагедии.

Больше всего на поверхности земли черепков глиняной посуды. Встретился небольшой позеленевший бронзовый предмет, бляха со следами узоров из серебряной нити, сердоликовая бусина, другая — из стекла, череп собаки, судя по всему, борзой-тазы, кусочки черного стекловидного шлака.

Еще на белой земле такыра вижу коричневый камень размером с кулак взрослого человека. Поднимаю, счищаю глину, осматриваю. Странный камень! В нем видны пустые продолговатые ячейки рядом расположенные и аккуратные. Одна из них запечатана, а в другой через крышечку проделано маленькое отверстие. Что-то очень знакомое чудится в этом коричневом камне.

Пытаюсь вспомнить и удивляюсь. Ведь это типичнейшее гнездо истребителя цветочных пауков осы-сцелифрона! Тонкая, стройная, с талией, будто палочка, синеватая, оса-сцелифрон. Их в наших краях только два вида. Она искусная строительница гнезд для своих личинок. В укромных тенистых местах, защищенных от лучей солнца и дождя, она из тонкой и однородной глины лепит аккуратную продольной формы кубышку и, заполнив ее парализованными паучками, откладывает на этот провиант яичко. Потом домик, снабженный непортящимися консервами, запечатывается глиняной крышкой, и рядом с первой кубышкой сооружаются другие такие же.

Накладывая очередную порцию глины, оса-сцелифрон, так же, как и осы-аммофилы, применяет особенный вибрационный аппарат, аналогичный отбойному молотку домостроителей.

Удачливая мать строит с десяток таких кубышек, расположенных рядом друг с другом, а затем закрывает свое сооружение со всех сторон толстым слоем на этот раз уже грубой глины.

Продолжаю изучать находку. Пустые ячейки те, из которых вывелись молодые осы. В одной, запечатанной, личинка не развилась или развилась, но погибла. Такое случается часто. В другой ячейке видно только маленькое отверстие: детку сцелифрона поразил наездник, отложив в нее яичко. Личинка наездника уничтожила обитательницу ячейки и, превратившись во взрослого наездника, выбралась наружу. Из третьей и четвертой ячейки я осторожно извлекаю другие глиняные ячейки. Они слеплены из крошечных и тоже окаменевших комочков, аккуратно подогнанных друг к другу, и снаружи шероховаты. Я узнаю в этом сооружении жилище личинки другой осы — маленькой помпилы. Она и сейчас широко распространена в Семиречье, охотится на пауков, а ячейки из глины всегда помещает в различные полые стенки растений, в щели между растениями, любит и пустующие гнезда сцелифронов.

Все это мне понятно, подобное не раз встречалось. Но как гнезда сцелифрона и ее квартирантов ос-помпил, построенные из глины, превратились в прочный коричнево-красный камень?

Ответ мог быть только один. В городе-крепости находились дома. Под крышей какого-нибудь из них нашла приют для своего гнезда оса-сцелифрон. Когда город был разрушен и сожжен, глиняное гнездо в огне превратилось в камень. Теперь в руках энтомолога кусочек обожженного глиняного домика осы пролил крохотный лучик света на жизнь и трагедию тех, руками которых был воздвигнут этот ныне мертвый город.

Трудно поверить, что здесь когда-то кипела жизнь, а рядом проходила могучая река пустыни Или, но так было. Потом жизнь угасла, река ушла отсюда далеко в сторону, и от нее осталось сухое ложе, а вокруг воцарилась обширная дикая и безлюдная пустыня.

Неожиданный конкурент

— Скворцы заняли скворечник сразу, рассказываю я своем соседу по даче, — воробьи долго не церемонились, обосновались в приготовленных мною помещениях. А вот ласточек не знаю как приманить!

— Ласточка сама себе выбирает хозяина. И не поймешь, какое ей приглянется место, — не спеша, отвечает сосед. — У меня дома три года жили ласточки. Выбрали место в курятнике, слепили гнездо, как чашечку, у потолка. И кур не постеснялись. От насеста до гнезда и полуметра не было. Бывало, весной прилетят, крик поднимут, по двору носятся туда-сюда. Услышу я их и говорю жене: «Леонтьевна, надо дверь в курятник открывать и подпирать ломом, прилетели наши квартиранты». Так и жили они у нас три года. А этой весной прилетели, как всегда, тоже покричали, гнездо обновили, а потом бросили.

— Вот тебе раз! Что там такое, думаю, случилось? Может быть, мальчишки разорили гнездо или кошка напакостила. А там… Что бы вы думали? Над самым гнездом на потолке жук вылепил свое гнездо из глины. Вот ласточкам и не понравилось. Бросили, улетели. В другом месте выбрали себе хозяина. Заново построились. Поди их возьми!

— Какой жук? — удивился я. — Вы его видели?

— Ну, наверное, жук. В гнезде его какая-то нечисть наготовлена.

— Где же его гнездо? Сохранили ли вы его?

— Да нет. Сколупнул и выбросил во двор.

История, рассказанная соседом, показалась необычной. Я не знал ни одного жука, который бы мог готовить гнездо из глины, да еще и лепить их под крышей. Конечно, это был не жук. Такое могло быть сделано только… Впрочем, надо раздобыть хотя бы остатки гнезда.

— Пожалуйста, — стал я упрашивать соседа, — может быть, найдете остатки гнезда. Мне очень-очень надо посмотреть, кто выжил ваших ласточек. Принесите мне их.

— Посмотрю, — охотно согласился он, — кусок будто валялся возле кучи мусора.

Прошла неделя. Я с нетерпением ждал воскресенья и встречи на даче со своим соседом. Вот, наконец, и он бредет неторопливой походкой с автобусной остановки, увидал меня, улыбнулся, снял с плеч рюкзак и вынул из него что-то завернутое в клочок бумаги.

— Нашел на ваше счастье. Держите.

Я стал разворачивать газету. Сейчас все откроется и станет ясным. Передо мною был осколок типичного гнезда осы-сцелифрона.

Обычно сцелифроны лепят гнезда на скалах, но не пренебрегают и строениями человека. Но почему осе понравилось место именно над самым гнездом ласточки, отчего хозяева глиняного домика не пожелали смириться с неожиданным конкурентом, — осталось непонятным. Ласточки насекомоядные птицы. Их добыча — мельчайшие насекомые, реющие в воздухе. Оса, да еще с такой грозной внешностью, им показалась, видимо, опасной не столько для себя, сколько для будущих беззащитных птенчиков. Им, мирным птицам, лучше отказаться от старого жилища и построить новое в другом месте.

— Жаль ваших ласточек, — говорю я соседу. — Но еще больше жаль осу-сцелифрона. Они такие редкие. Уж пусть жили бы себе. Все равно ласточки забросили гнездо.

— Да я уж сильно обозлился, вот и сломал. Мы так привыкли к ласточкам!

Квартиранты осы-сцелифрона

К осени ущелье Копалысай в горах Анрахай разукрасилось розовыми цветами курчавки, а у самого ручья все заросло тростниками с пушистыми метелочками. Над голыми скалами крутятся пролетные коршуны, вдоль ущелья проносятся стайки стремительных чернобрюхих рябков. Теплые солнечные дни приостановили отлет птиц на далекие зимовки.

Там, где ручей подходит к краю долины и подмывает холмы, образовались небольшие обрывы. На обрыве видна вся долгая история Копалысая. Вот в самом низу, на глубине пяти-шести метров от поверхности, расположен слой почти сцементированной гальки. Когда-то много тысяч лет назад по ней бежал ручей, обкатывал и шлифовал круглые камешки. Над галькой — обломки щебня, перемешанные со светлой почвой. Это остатки разрушившихся скалистых гор. Еще выше — мощный слой крупного зернистого песка, он слежался прочно, стал как камень. Над ним снова щебень, глина и слой земли, поросший серой душистой полынью.

Песчаник медленно разрушается, он повис, точно крыша, над нижними слоями. Из-за этого в местах, где густые тростники подступили вплотную к обрыву, образовался коридор. В нем царит полумрак и тишина. А в прослойках земли между песчаником и сцементированной галькой волки и лисицы вырыли длинные норы. В них живут мелкие обитатели: иногда из темноты подземелья, не спеша, выползает жук-чернотелка, на коротких ногах протащится мокрица, с потолка на паутинке свесится большой рыжий паук.

Но самое интересное — под крышей из песчаника. Здесь на обрыве местами видны серые комки глин. Это гнезда ос-сцелифронов. Большинство комков немного крупнее куриного яйца. Но есть и величиною с кулак и весом около двухсот грамм. Немалый груз переносит оса, пока построит глиняный домик для своего потомства.

В первом же снятом комке много непонятного. Из одной ячейки торчат какие-то зеленые листики, другая плотно заткнута чем-то похожим на вату, в третьей все забито паутиной. Среди глиняных домиков очень много старых, навсегда покинутых. И только немногие вылеплены недавно. Домики состоят из плотно прилегающих друг к другу кубышек, внутренняя их полость покрыта гладким желтоватым лаком. С помощью лупы направляю на него луч солнца. Тотчас же появляется голубой дымок: значит, лак органическое вещество, и его изготовила оса.

В одной камере находится крупный кокон. В нем большая белая личинка пелопеи (так еще называют этих ос). Весною она окуклится, а потом превратится в осу. Около кокона видны остатки съеденных пауков — провизии, запасенной для детки взрослой осой. В ячейках старых домиков, из которых уже давно вышли осы, лежат остатки коконов. Иногда попадается запечатанная, но совершенно пустая ячейка. Оса не запасла в ячейку пауков, не отложила яичко, вероятно, у нее истощилась энергия и пришел конец жизни, но она завершила заботу о потомстве, бездумно подчинившись инстинкту. Хотя, может быть, она сделала кубышку, закрыла ее от нежелательных визитеров, отправилась за добычей, да погибла, а может ветер ее унес так далеко, что она не смогла возвратиться к своему детищу.

Глиняные домики сцелифронов — отличнейшее укрытие для многих насекомых, поэтому их старые гнезда не пустуют. Квартирантов в них очень много и самых разных.

Когда молодая оса покидает свою ячейку, пустующее помещение разведывают маленькие мохнатые пчелы-мегахилы. Они устилают ячейки круглыми, специально вырезанными кусочками листиков, плотно подгоняют их друг к другу и, сделав что-то, напоминающее сигару, заполняют ее медом, пыльцой и кладут туда яичко. В одной ячейке мегахила умудряется поместить домики для двух-трех деток. Весной из них выходят молодые мегахилы. За работой мегахилы внимательно следит вороватая пчела-номадка и, когда упакована еда, отложено яичко, подкидывает свое яичко.

Очень нравятся пустые ячейки гнезда сцелифрона пчеле-каменщице. Она переслаивает пустую ячейку тремя-четырьмя поперечными перегородками из прочной глины. За каждой перегородкой на обильной провизии развивается пчелка-детка.

Пчела-каменщица сама умеет лепить превосходные глиняные домики с ячейками. Но здесь я никогда не встречал следы ее собственной работы. Быть может, потому, что каменщицы приучились пользоваться даровым помещением. Зачем совершать лишнюю работу, когда есть свободные квартиры.

Некоторые ячейки оказываются плотно запечатанными зеленой твердой массой. Этим же материалом выстланы стенки, из него сделаны прочные перегородки, образующие до пяти-шести камер. В каждой камере провизия и развивающаяся личинка. Иногда в таких камерах можно найти и случайно погибшую квартирантку — маленькую пчелу-осмию, покрытую серебристо-белыми волосками. Зеленую массу она готовила из пережеванных листьев.

В ячейках с клочками белой ваты устроила деток пчела-шерстобит. Там же лежит и ее провиант: пыльца и мед. Помещение основательно переделано. Все его стенки и дно тщательно выложены плотно утрамбованным белым пушком. С таким утеплением не страшны ни суровая зима, ни обычные для пустыни резкие чередования теплых дней с очень холодными морозными ночами. За манеру строить гнезда из различных растительных волосков, напоминающих шерсть или вату, пчелы и получили название шерстобитов.

В этом году с шерстобитами произошло что-то неладное. Многие личинки погибли, а их трупами поживились волосатые личинки небольших коричневых жуков-кожеедов. Эти жуки разыскивают погибших насекомых и пожирают их. В природе ничего не должно пропадать попусту.

В нескольких ячейках вывелись грациозные, черные с желтыми пятнами осы-эвмены. Они лепят гнезда для своих деток из глины чаще всего шарообразной формы, прикрепляя их к веточкам растений. В полости гнездышка закладывается и провизия, обычно, убитые личинки насекомых.

Не обошлось и без паучков-квартирантов. Кое-какие ячейки заняты ими на зиму и плотно оплетены паутиной.

Хозяйка глиняных домиков оса-сцелифрон не всегда заново строит свое гнездо. Если ей удается найти свободную ячейку в старом домике, она тщательно очищает ее от мусора, оставленного квартирантами, ремонтирует, смазывает лаком, запасает парализованных паучков и откладывает яичко. Инстинкт требует закрывать гнездо с ячейками общим сплошным слоем глины. И тогда случайные квартиранты домика оказываются в плену, закрытыми.

Пчелам-каменщицам не страшна глиняная нашлепка: они способны прогрызать и еще более прочные препятствия. Мегахилы и осы-эвмены тоже умеют выбираться наружу, а вот паучкам и пчелам-шерстобитам приходится плохо. Кожееды в подобных обстоятельствах ведут себя своеобразно. Не умея выбраться, они один за другим погибают, а остающиеся в живых доедают трупы своих сородичей, но это ненадолго спасает их от гибели.

Есть у черного пустынного сцелифрона и еще недруги. В очень многих ячейках встречаются изумрудные с зеркально-гладкими покровами осы-блестянки. Они спят, свернувшись плотным колечком, уютно устроившись в чужом домике. В одной ячейке иногда оказывалось по две-три блестянки, каждая в своем кокончике. Но тогда они размерами поменьше, так как одной личинки-хозяйки им не хватило, чтобы насытиться вдоволь. Освобожденные из ячейки и кокончика блестянки вяло потягиваются, медленно шевелят усиками и как бы с удивлением поводят во все стороны блестящие глаза. Просыпаться им не время, им полагается покоиться всю долгую зиму, до самого разгара весны пустыни.

В новых и целых домиках селится злейший враг сцелифрона — наездник. Он просверливает яйцекладом глиняную покрышку, а если она слишком толста, то, кроме того, проделывает конусовидную ямочку концом брюшка.

Появление молодого наездника пришлось ждать до весны. Он оказался ихневмоном и почти таким же большим, как и сцелифрон, и очень походил на осу окраской и стебельчатым брюшком. Яйцеклад ихневмона крепкий и гибкий и ровно такой длины, чтобы проникнуть через глиняную покрышку в ячейку. Он состоит из трех плотно прилегающих друг к другу створок. Центральная и две боковые створки образуют на конце сверло-трезубец. Средняя иголочка служит для упора, а боковые отростки высверливают глину по кругу. Кончик «сверла» значительно утолщен и очень походит на коловорот-сверло по дереву, да и принцип его действия тот же.

Из всех квартирантов блестянки и наездники — самые лютые враги неутомимой строительницы глиняных домиков. И если бы не они, осы сцелифроны не были бы такими редкими.

И еще немало разных насекомых используют замечательные глиняные домики.

Синий сцелифрон

Я встретился с синим сцелифроном весной. К сожалению, это было очень короткое знакомство.

Мы возвращались из песчаной пустыни Сары-Есик-Отырау. До города оставалось около ста километров. Приближалась ночь. Слева от дороги показались угрюмые черные скалы, и между ними в глубине темного ущелья сверкнула багровая от заката река Или. Это место над пропастью было очень красивым.

Рано утром я медленно иду с холма на холм по краю пропасти и всюду встречаю знакомых обитателей пустыни. Вот в воздухе быстро проносится что-то большое и садится за куст таволги. С напряжением крадусь к кусту, но там ползают чернотелки, скачут кобылки и более нет никого. Может быть, показалось? Но шевельнулась травинка, и на голый глиняный косогорчик выскочила оса-сцелифрон. Но не такая, как все. Большая, ярко-синяя, сверкающая блестящим одеянием, ловкая, быстрая и гибкая. Она промчалась среди сухих растений, на секунду задержалась, что-то схватила, взлетела и так же стремительно унеслась вниз в ущелье в темные скалы к далекой реке.

В пустынях Средней Азии обитают два вида сцелифронов: черная с желтыми ногами и поменьше темно-фиолетовая. Но такого красавца сцелифрона никогда в жизни я не видел и вся короткая встреча с ним показалась необычной.

Подошел к тому месту, откуда оса взмыла в воздух, всмотрелся. На травинках, слегка покачиваясь от ветра, висело логово-шапочка молодого ядовитого паука каракурта. Оно было пусто. Паук исчез. Значит, синий сцелифрон охотится за каракуртами.

Ядовитый паук каракурт мой старый знакомый. Я много лет потратил на его изучение и детально познакомился с образом его жизни, в том числе, узнал и всех его врагов, но о существовании сцелифрона-истребителя не подозревал. А прежде, я хорошо помню, с тенет часто таинственно исчезали молодые самки каракурта. И как некстати были эти исчезновения: за многими пауками я вел длительные наблюдения. Тогда я думал, что пауков склевывают скворцы или ночью поедают пустынные ежи! Теперь же, после стольких лет, объявилась эта чудесная оса.

Пока я раздумываю, из ущелья вновь появилась синяя оса и села на землю. Как она быстро нашла каракурта! Откуда у нее такое чутье или зрение? Доля секунды — паук вытащен из логова, схвачен. Несколько ударов жалом — и оса опять мелькнула в воздухе темной точкой. Теперь я настороже, и сачок крепко зажат в руках. Синего сцелифрона нельзя упустить. Этот загадочный истребитель ядовитого каракурта неизвестен науке, его надо, во что бы то ни стало изловить. Но проходят минуты, час. Быть может, в это время оса уже отложила яичко на свою добычу, заделала ячейку, построила из глины новую и уже готова вновь заняться охотой. А вдруг она нашла еще где-нибудь каракуртов. Все осы-сцелифроны строгие специалисты, и каждая охотится только на определенный вид паука. Проходит еще час. Солнце нещадно жжет, земля пышет жаром, так хочется пить. А наши запасы пищи и воды давно иссякли. Все пропало!

Может быть, гнездо здесь рядом? Но на черных скалах нет никаких следов глиняных гнезд. Впрочем, разве мы в силах обыскать все ущелье?

Закончилась весна. Прошло и лето. Наступила осень. В ущелье над рекой потянули на юг утки. Вечерами из каменных осыпей раздавались последние трели сверчков. Пустыня, изнывавшая от сухости, казалось, ждала холода и влаги.

Оставив машину на берегу, я карабкаюсь по скалам, ищу гнезда сцелифронов. Серые скалы — мои неприятели. На них не заметить глиняные комочки гнезд. А на скалах, покрытых лишайниками, гнезд нет. Если поверхность шероховатая, не прилепить мокрую глину. Темные, черные, коричневые, красные скалы самые хорошие. На них далеко видно глиняное гнездо. Но все, что нахожу, принадлежит желтоногому сцелифрону. Гнезда незнакомки нет. Постепенно я приобретаю опыт охоты за гнездами. Их надо искать вблизи воды, возле реки. Оса избегает носить далеко мокрую глину, на постройку гнезда уходит немало материала. Некоторые гнезда весят около трехсот грамм, в несколько сотен раз тяжелее осы.

Сцелифрон бережет свое потомство от жарких лучей солнца: летом скалы сильно нагреваются. Опасен для гнезда также дождь: глина легко размывается водой. Поэтому гнезда спрятаны на теневой стороне и обязательно хотя бы под небольшим навесом. Больше всего осы любят всякие пещерки и ниши. Здесь весь потолок залеплен гнездами. Сюда не проникают ни жаркие лучи солнца, ни потоки воды, ни шквальный ветер, несущий песок и мелкие камешки.

И еще одна интересная черта. Гнезда очень часто располагаются рядом, скоплениями, будто осы стремятся строить убежища для своих детей на старых, испытанных временем, местах, избранных еще далекими предками. И не только потому, что эти места самые лучшие. Нет! Часто одна ниша заполнена гнездами, а другая рядом такая же совсем пустая. Старое гнездо для строительницы служит гарантией того, что место прошло испытание временем. Может быть, еще доверие проявляется к гнезду, в котором прошло затворническое детство, где оса впервые появилась на свет, в климате которого она выросла? В различных укрытиях климат разный. Вспоминаются Западные Саяны. Там под плоскими камнями на солнечной степной стороне гор селится небольшая, делающая гнезда-соты оса. Мест для гнезд масса, но один и тот же камень часто занимается подряд из года в год.

Продолжаю собирать гнезда. Но как они крепко прикреплены к скалам, сколько приходится тратить сил, чтобы отделить глиняный комок лезвием ножа. Глина, перемешанная со слюной осы, не уступает по прочности цементу. Кстати, узнать бы химический состав этого связывающего вещества и научиться делать его искусственным путем! Но для чего нужен такой запас прочности? Уж не потому ли, что осы много лет подряд пользуются старыми гнездами, лишь подновляя их? Еще, может быть, эта прочность существует на случай землетрясений? В долгой истории чего только не пережили давние предки сцелифронов. И не потому ли осы выбирают не всякие скалы, а только те, которые отменно прочны. Никогда не увидеть глиняной постройки на разрушающейся горной породе.

Землетрясение… А что, если его устроить: бить молотком по скале рядом с гнездом, чтобы его легче отделить. Надо попробовать. Каким чудесным оказался новый способ. Как ни прочна глиняная постройка, постепенно между скалой и глиной появляется трещинка. Она все больше и больше. Только не прозевать, чтобы строение не рухнуло на землю.

Теперь дела идут успешней. Разборка гнезд приносит немало интересных загадок. Иногда происходит что-то неладное с инстинктом осы, так как встречаются совершенно пустые и аккуратно запечатанные ячейки. Порой в ней лежит добыча, а яичко не развилось, может, оно не было вовсе отложено, а парализованные хищники так и засохли в разных позах. Я хорошо знаю этих пауков. Они на цветах подкарауливают насекомых. Все пауки самки и все, конечно, одного вида. И есть еще ячейки с мертвыми молодыми осами. Что с ними случилось? Почему они не смогли выбраться из своей колыбельки?

Не везде могут селиться осы. Почему-то в одних скалах много гнезд, а другие такие же пусты. Осам нужны цветы, с которых можно добывать нектар, цветы, на которых живут пауки — добыча для их деток. Поэтому, если вблизи нет пустыни с цветами и пауками, нет охотничьей территории, скалы пустые.

Не могут осы жить и в прохладном влажном климате, так как глиняные ячейки должны быстро сохнуть. Вот почему осы не живут в высоких лесистых горах.

Много нужно осам! Вода, мокрая глина, голые скалы, цветы, пауки, сухой теплый климат. А если сказать больше, то еще нужна роскошная растительность, множество насекомых — добыча пауков, хорошие дожди весной, поящие пустыню. Этот же год был не в меру засушливым, пустыня выгорела рано и, наверное, поэтому большинство гнезд старые.

Иногда на скалах встречаются гнезда осы-эвмены — изящные хрупкие глиняные кувшинчики с коротким, но очень аккуратно вылепленным горлышком.

Чаще попадаются гнезда пчелы-каменщицы, хотя заметить их нелегко. Пчеле-каменщице хорошо. Она строит гнезда из камешков, склеивая их слюной. Ей не нужна ни вода, ни мокрая глина. Она поэтому делает свои гнезда и вдали от воды на скалах. Каменщица большая искусница. Она «понимает» толк в породах камней. Вот гнездо на коричневом порфирите и слеплено оно из кусочков точно такого же камня. А вот и чудесное строение на прожилке белого кварца. И где только для него пчела набрала белых кварцевых камешков? Их нигде вблизи не видно.

У пчелы-каменщицы тоже немало недругов. Вот старое гнездо из пяти круглых ячеек и, судя по отверстию, только из двух вышли пчелы. Что же в остальных, нераспечатанных? В одной — изумрудно-зеленая оса-блестянка. Она не смогла выбраться из каменного мешка и погибла. В другой — кожееды, терпеливо ожидающие освобождения. Что-то совершенно невероятное в третьей ячейке! Там жила гусеница бабочки. Она съела личинку пчелы и, отгородившись паутинным кокончиком, окуклилась. Неужели есть бабочка, которая подбрасывает яички в гнезда пчел? Такая бабочка до сего времени неизвестна.

Несколько дней я путешествую по берегу между скалами и рекой, пока дорога не упирается в большой утес. Мешок с глиняными гнездами становится тяжелым. Но все гнезда принадлежат желтоногому сцелифрону. Где же гнездо большой синей потребительницы каракурта? Его не удается найти.

Тогда я выбираюсь из ущелья на пустынное плоскогорье и разыскиваю место, откуда среди угрюмых скал виден кусочек реки, на мою старую весеннюю стоянку после путешествия в песках Сары-Есик-Отырау. Вот и куст таволги. Возле него состоялось первое знакомство с синим охотником. Вот и ущелье, куда скрылась оса. Долго и тщательно обследую это ущелье. Но ничего не нахожу. Тайна синей осы остается неразгаданной. Но я не унываю. Наступит время и, может быть, я снова с ней встречусь, а если нет, то когда-нибудь обязательно это сделает кто-нибудь другой. Все равно станет известен замечательный истребитель ядовитого паука каракурта!

Прошло много лет. Синий сцелифрон никогда мне больше не встречался. По всей вероятности, он стал очень редким. Природа за это время сильно изменилась, появилось много скота, немало земель было распахано под посевы. Стало меньше птиц, зверей и насекомых. И каракурт стал редким.

Однажды мой знакомый почвовед, занимаясь раскопками в лессовой пустыне, в старой норе, случайно попавшей в его раскоп, по-видимому, принадлежавшей малому суслику, нашел странный кусок глины и принес его мне. По характерной лепке, наслоению друг на друга кусочков глины я сразу узнал работу осы-сцелифрона. Но чтобы охотник за пауками устраивал свои гнезда в норах грызунов, этому вряд ли кто мог поверить.

Каракурт — типичный житель лессовой пустыни. Летом, когда пустыня сгорает, паук переселяется в норы грызунов. В борьбе за норы с их жителями паук и приобрел ядовитость. К норам, как к единственному в пустыне укрытию для своих гнезд, и приспособилась оса-сцелифрон. Понятно, что все это одни догадки, но я твердо верю, что рано или поздно они будут кем-нибудь подтверждены.

Напрасно я искал гнездо синего незнакомца сцелифрона на скалах ущелья Капчагая!

Осторожные сфексы

Через крутые подъемы и спуски я добрался до ущелья Теректы, но спуститься в него не решился: уж очень была камениста и крута едва заметная дорога. Пришлось, ласково поговорив со своим единственным спутником фокстерьером Кирюшкой, оставить его в машине в качестве сторожа и пойти вниз одному.

Жаркое лето засушило травы, растения пожелтели. Лишь кое-где у вершин черных и мрачных скал зеленели крохотные куртинки можжевельника и эфедры. Из-под ног во все стороны прыгали кобылки, пустынные прусы. Кое-кто из них, не разобравшись, откуда появился нарушитель покоя и поддавшись общей панике, подпрыгнув, мчался прямо на меня, нередко удостаивая чувствительным ударом по лицу. Кобылки, видимо, превосходно улавливали состояние тревоги по поведению своих обеспокоенных собратьев. Но многие, как я заметил, сидели на растениях. Это были, главным образом, самочки. В предвидении осени они торопились закончить свои жизненные дела и усиленно обогревали тело, ускоряя развитие яичек. Но и они, такие осторожные, заметив меня, поспешно опускались вниз на землю и затаивались среди мелкого щебня, покрывавшего землю. Были среди них и самки, бодро скачущие вместе с самцами, избравшими для себя роль наездника. Природа мудро помогла самкам, наделив самцов крохотными размерами. С маленьким всадником легче скакать.

Еще грелись на камнях мухи, иногда, прерывая свои солнечные ванны, они с жужжанием гонялись друг за другом. Больше, казалось, не было вокруг никаких насекомых. К осени все закончили свои дела. Но мне, кажется, посчастливилось. По дороге мчалась быстрая и энергичная ярко-красная с черной грудью и пояском на брюшке оса-сфекс.

Я опустился на колени, невзирая на боль, причиняемую острыми камешками, и приготовился наблюдать, одновременно настраивая свой фотоаппарат. Но оса, необыкновенно осторожная, заметив меня, испугалась и, громко прожужжав крыльями, скрылась. Ее добычей оказалась самочка кузнечика-меченосца, прозванного так за яйцеклад, похожий на меч или кинжал. Было у нее полненькое брюшко, набитое яичками: неплохая еда для будущей детки осы. Охотница парализовала свою добычу, оторвала у нее обе здание ноги: неровен час, еще может кузнечик отлежаться и умчаться. Когда я потом через лупу рассмотрел кузнечика, то убедился: оса ампутировала обе ноги с искусством хирурга, отрезав их точно в месте сочленения бедра с вертлугом. Кроме того, на груди ее жертвы виднелись три точки — следы удара жалом. Кузнечик тяжело и прерывисто дышал, ритмично подергивая брюшком (видимо, несчастье постигло его совсем недавно), и беспрерывно шевелил усами, один ус отставил в сторону фотоаппарата, очевидно, принимая его за нечто опасное.

Обычно осы-парализаторы вскоре возвращаются к своей добыче, даже будучи испуганными. Поэтому я настроил фотоаппарат, приладил его между камнями и стал ожидать появления хозяйки добычи. Но время шло, а оса не появлялась.

— Какая досада! — думал я. — У осы времени хоть отбавляй, а мне, откуда его взять?

Теперь, когда я застыл в неподвижности на едва заметной дороге, по хребтинам гор появились горные козлы. Они, конечно, давно меня заметили и по обыкновению застыли, как изваяния, и теперь я, невольный пленник своей любознательности, замер и перестал шевелиться.

Долго, очень долго сидел я возле парализованного кузнечика. Под действием яда он начал засыпать, реже стали ритмичные движения его брюшка, шустрые усики поникли и легли на землю. Так я и не дождался осы. Она, такая осторожная, бросила свой охотничий трофей.

В зеленой полоске растений у ручейка, бегущего по дну ущелья Теректы, много кузнечиков-мечехвостов и добыть их не стоило большого труда такой энергичной и умелой осе.

На следующий день я остановился в ущелье Теректы, заехав в него снизу. Тихое, совершенно безлюдное и дремучее, мне оно очень нравилось. Неторопливо я вышагивал по едва заметной дороге по дну ущелья, присматриваясь к насекомым. Нового ничего не встречалось: всюду в сухих травах прыгали пустынные прусы, изредка пролетали бабочки-белянки и желтушки. Ветер угомонился, в ущелье наступила глубокая тишина, и шорох одежды казался едва ли не оглушающим. Тогда я и услышал хорошо мне знакомый звук: где-то оса-парализатор рыла норку и, натолкнувшись на препятствие, применяла свой вибратор, издавая звук, будто муха, попавшая в тенета паука. Звук был отчетливым, но далеким, гораздо дальше, чем я предполагал. Осторожно вышагивая, я добрался до небольшого камня. Через сухие веточки, торчавшие рядом с камнем, была видна норка. Из нее и доносилось тонкое жужжание, а в темноте ее мелькало красное брюшко такой же осы, как и вчера. Медленно я опустился на землю, замер, приготовился ждать. Сейчас оса, закончив строительство домика для своей детки, притащит в него добычу — недалеко лежащего парализованного кузнечика.

Долго ждать не пришлось. Оса выскочила с камешком в челюстях и, необычно зрячая, меня заметила, испугалась и так поспешно взлетела, что несколько раз неловко зацепилась за сухие веточки, и не возвратилась к прерванному занятию. Не приходилось мне прежде встречать таких пугливых ос. За четыре года, предшествующих засухе, осы стали очень редкими. А все редкие животные становятся очень осторожными.

Кузнечик, парализованный первою осой, прожил у меня целую неделю, лежал на влажном кусочке марли, слегка размахивал усами и, будто силясь что-то сказать, шевелил ротовыми придатками.

На такыре

Такыр небольшой, твердый как асфальт, белый как снег. Вчера вечером при луне, когда я шел мимо него на бивак, он сиял как озерко среди пустыни, окруженный темными тамарисками. По нему бесшумными тенями скользили зайцы. Что-то здесь их много собралось. Быть может, гладкий такыр они полюбили за простор, за то, что на нем далеко вокруг видно и трудно подобраться незаметно врагу.

Ночью прошел легкий дождичек, ровная глинистая поверхность слегка обмякла, на ней хорошо видны заячьи следы и еще отпечатки копытец четырех косуль. Им тоже, наверное, было приятно побывать на просторе такыра.

Такыр пересекает поперек, будто протянутая по струнке, процессия черных муравьев-жнецов. Носятся муравьи-бегунки. Из пустыни забегает то хрущик, то жужелица, то чернотелка. Если приглядеться, видны крошечные колемболы, мельчайшие жуки-стафилины, совсем маленькие, как точка на белой бумаге, клещики. Такыр полон живых существ. Быть может, еще и потому, что сегодня солнце закрыто облаками, и пустыня не пышет зноем.

На такыре видны крошечные холмики земли. Кто-то здесь поселился. Пожалуй, есть смысл заняться разгадкой происхождения холмиков, посидеть возле них. Они совсем свежие, наверное, земля выброшена из норок рано утром. Почему строители все сразу одновременно вздумали рыть норки, отчего нигде не видно следов старой работы?

Влажная земля быстро сохнет, несмотря на пасмурный день. Комочки земли с холмика скатываются вниз, и он, будто живой, шевелится. Налетает легкий ветерок и уносит сухие серые пылинки. Скоро сухая земля развеется во все стороны, и не останется никаких следов работы подземных жителей.

Но вот один холмик зашевелился по-настоящему. В самом его центре кто-то не спеша выталкивает наружу землю. Она поднялась шишечкой и рассыпалась. В крохотном отверстии сперва мелькнул кто-то черный, потом будто желтый и исчез. Очень интересно, кто он такой!

В это время из зарослей полыни и засохших злаков выскакивает большой муравей-бегунок, обегает меня со всех сторон, останавливается, крутит головой, склоняет ее слегка на бок, явно меня рассматривает. Но мне не до него: снова зашевелился бугорок. Быстрый взмах лопаткой, кучка земли отброшена в сторону. Кто-то в ней барахтается черный с желтыми полосками. Я тянусь за пинцетом. Но в это мгновение быстрый, как молния, бегунок выхватывает из кучки земли незнакомца и мчится к зарослям трав. Я бегу за ним, на ходу роняя полевую сумку, сачок, походный стульчик, лупу. Но напрасно. На пути бугор, густо заросший тамариском. Впервые в своей жизни я так нелепо обманут муравьем. Но не обижаюсь, а восхищаюсь. До чего он ловок, этот бегунок!

Тогда я принимаюсь караулить у второго холмика. Там уже видна норка, и из ее глубины кто-то выглядывает черными глазами. Опять рывок лопатой, бросок земли. Из ее комочков выбирается маленькая стройная черная оса-сфекс с большой головой, ярко-желтыми усиками и ногами. Она растеряна, обескуражена. Не спеша, заползает на комочек земли, пока я нацеливаюсь на нее пинцетом. Но неожиданно налетает ветер, и она, сверкнув угольком на светлом такыре, быстро уносится в сторону.

Удваиваю осторожность, продолжаю охоту и вскоре становлюсь обладателем нескольких ос. Их можно набрать хотя бы десяток, да жаль маленьких тружениц.

Теперь очередь за норками. Осторожно раскапываю их и всюду вижу в общем один и тот же план строения. Ход опускается слегка наклонно на глубину около десяти сантиметров, и от него в разные стороны отходят ответвления с ячейками. Они почти все закрыты, в них мешанина из обломков надкрылий, голов и ног мелких жуков-слоников. Это пища деток, заботливо запасенная матерями.

Строгого выбора в добыче нет, но больше всего слоников серых, маленьких, едва больше миллиметра. Для того чтобы воспитать одну детку, осе приходится добывать не менее сотни или даже более жучков. Сколько же воздушных рейсов проделала с такыра в пустыню каждая мать!

Только в редких ячейках я нахожу личинок ос. Они оплели себя рыхлой паутинкой с комочками земли. Мера неплохая. Если будет ливень, такыр затопит, в паутинном домике останется достаточно воздуха, пока солнце высушит почву. В остальных ячейках, вот так неожиданность, лежат куколки мух. Так вот почему возле норок крутятся серенькие мушки-тахины. Они коварные паразиты и ждут, пока отлучится хозяйка гнезда, чтобы туда забраться и отложить свое яичко в готовую ячейку с пищей. Мушки сегодня терпят неудачу. Хозяйки сидят в норках, не желают их покидать. Небо пасмурное, дует прохладный ветер. Мне тоже не везет. Как увидеть ос за охотой, если они сидят дома. Но я напрасно сетую на непогоду. Тучи неожиданно уходят в сторону, над такыром начинает сиять ослепительное солнце, и сразу же возле норок зареяли черные осы — сфексы. Откуда они взялись? Никто из нор еще не выбирался!

Сфексы оживленно носятся, будто разыскивают потерянные жилища. У них неважное зрение, не умеют отличать темные кучки выброшенной земли от поверхности такыра, слегка взъерошенной подошвами моих ботинок. Лишь бы была взрыхленная земля. Вот один стал кружиться над норкой. В это время из нее показалась головка осы, скрылась, вытолкнула кучечку земли, закупорилась.

Во второй, третьей норках также встречают бездомных бродяг. Зато в четвертой норке темная головка опускается вниз, открывает вход, и оса скрывается в чужом жилище. Необычное для сфексов гостеприимство!

Оса не пробыла долго в норе. Вскоре выскочила, скрылась, вновь появилась, но уже с ношей, тесно прижатой к груди. Я запутался, не могу понять, что происходит. Придется раскопать норку. Среди комьев земли нахожу двух ос. Одна еще не рассталась со своей добычей-слоником. Неужели обе осы живут в одной норке? Одна сторожит ее от непрошеных гостей, другая носит добычу, или обе заняты и тем и другим по очереди. Если так, то насколько это замечательно! Вот начало зарождения общественной жизни и разделения труда.

Теперь бы наблюдать и наблюдать, убеждаться, подтверждать догадку. Но что творится с моими глазами? От яркого солнца я слепну, все сильнее и сильнее, не могу смотреть. Совсем больно глазам, ничего уже не вижу. Пропала охота за маленькими сфексами. Поделом! Теперь буду знать, нельзя ходить на такыр без темных очков.

Предусмотрительная оса

В горах пустыни Чулак, как всегда, царила глубокая тишина. Спускаясь к биваку со скалистой вершины, осторожно ступал по каменистой осыпи. Иногда останавливался, задерживая взгляд на бескрайней пустыне, на далеких горах, видных на горизонте, на многочисленных вершинках ближних гор и распадках.

Неожиданно послышалось громкое жужжание рядом со мною. Прислушался. Где-то оса рыла норку, применяя свой удивительный вибратор. Но звуки его не были равномерными и высокими, как у осы-аммофилы, а сильно колебались от самых высоких до низких, тянулись долго или, наоборот, слышны были короткими рывками. Работал какой-то мне незнакомый землекоп.

Вскоре я его увидел. Среди камней трудилась большая оса с красным брюшком Sphex macsillosus. Нелегко ей было рыть норку в каменистой почве. Мешали разнообразные камешки. Здесь не то, что в глинистой однородной почве, приходилось все время прилагать усилия различной силы и продолжительности. И оса с искусством пользовалась своим замечательным инструментом, жужжала на все лады.

Хорошо было бы записать звуки вибратора сфекса на магнитофон! И, прижимая к телу тяжелую полевую сумку, чтобы она не раскачивалась на бегу, помчался к биваку. Добрался до осы через десяток минут мокрый от пота и запыхавшийся.

К счастью, оса еще работала. Но уже закапывала норку землей, энергично шаркая ногами и бросая ими струйки земли, закладывала камнями, утрамбовывала головой пробку. И тут вибратор был кстати. Использовала она его в полную силу, распевая на все лады. Стрелка индикатора магнитофона носилась из стороны в сторону, радуя мое сердце. Немного жаль, что я не поспел к тому моменту, когда оса занесла в норку свою добычу-кузнечика: такова человеческая натура — стремиться к воображаемому счастью и никогда его не достигать.

Долго и тщательно упаковывала оса свое строение. А когда закончила и принялась наводить свой туалет, я, скрепя сердце, принялся за разбой, стал раскапывать все строение. Очень хотелось взглянуть на парализованную добычу.

Пришлось немало потрудиться. И… напрасно. Норка оказалась пустой.

Ради чего же оса ее выкопала? Не могла же она в конце дня приготовить ее впрок на день предстоящий, ночью осы спят. Неужели вся ее работа была данью инстинкту, удовлетворению неосознанных чувств?

Скорее всего, осы-сфексы готовят норки заблаговременно и, приготовив их, тщательно закрывают от тех, кто любит пользоваться чужим трудом.

Каменистая пустыня бедна жизнью. Если только оса заранее приготовила жилище для будущей детки, то, наверное, она заранее нашла где-то поблизости и добычу! Иначе, какой резон тащить парализованного кузнечика за сотни метров!

Как бы там ни было, сфексы свои действия способны связывать с расчетом на предстоящие дела. Такие они предусмотрительные!

Охотник за охотником

Черная с темными пятнами на концах крыльев оса-сфекс, подвижная и сильная, разыскала солончакового сверчка, славящегося своей необыкновенно мелодичной песней. Ударом жала и капелькой яда она парализовала его и, беспомощного, поволокла по яркому от белой соли солончаку, чтобы спрятать в норку. В это время я на коленях, склонив голову, устроился возле раскапываемой норки, судя по всему, тоже принадлежавшей солончаковому сверчку.

Видимо, эта норка была хорошо известна черной охотнице, ранее ею обследована, так как неожиданное появление человека привело ее в замешательство. Сначала, ничего не подозревая, она взобралась со своей ношей на спину одного из нас, где мы ее и увидали.

Оса, охотница за сверчками, была мне неизвестна и поэтому, оставив свои дела и массу разбросанных вещей, я бросился преследовать незнакомку. Из-под машины тотчас же выскочила мою собака, куда она спряталась от несносной жары. Пес быстро сообразил, где находится предмет моего усиленного внимания, и чуть было не испортил все своим чрезмерным любопытством. Пришлось его возвратить к машине и привязать на поводок.

Между тем, оса свободно и непринужденно тащила свою добычу ловкими и большими прыжками, схватив челюстями за голову, расположив туловище кверху ногами и книзу спиной между своими ногами. Сперва она промчалась от места нашей встречи метров десять почти по прямой линии, затем стала описывать широкие зигзаги из стороны в сторону, будто разыскивая что-то потерянное и, наконец, решительно повернула в обратном направлении.

Иногда, оставив свою добычу на несколько секунд, оса заскакивала на растения, будто ради того, чтобы осмотреться и принять решение о направлении дальнейшего движения. Сила, ловкость и неистощимый запас энергии осы были изумительны. Вскоре она примчалась к месту нашей раскопки и здесь на чистой и ровной площадке юркнула в норку, утащив за собою и бездыханное тельце сверчка.

Дальнейшие дела были ясны. В норке оса отложит на сверчка яичко, зароет добычу в каморке и, закончив заботу о своей детке, отправится в очередной охотничий вояж. Таков порядок жизни ос-сфексов. Мы предоставили ей возможность заканчивать свои дела, а для того, чтобы изловить предмет нашего внимания для определения вида, водрузили над норкой полулитровую стеклянную банку и отправились продолжать прерванную раскопку.

Но случаю было угодно приготовить другой сюрприз. В стороне от раскопки появилась другая оса с такою же добычей. Она, так же, как и первая, волокла самца сверчка. Обычай неплохой! Для процветания сверчкового общества истребление части мужского населения не будет столь губительным, как потеря самок-производительниц. От численности сверчков зависело и благополучие ос-охотниц, специализирующихся на охоте на них. Пришлось опять оставить дела. Новая незнакомка озадачила своим странным поведением. Она недолго тащила свою добычу, задержалась в ямке возле солянок и тут начала долго и старательно массировать челюстями голову своей бездыханной ноши. Иногда она прерывала это непонятное занятие и, обежав вокруг сверчка, вновь принималась за странный массаж. Может быть, она так пыталась оторвать усики? Они, должно быть, мешали переноске груза. Но, приглядевшись, я убедился, что роскошные и длинные усики сверчка давно и аккуратно обрезаны, и от них остались коротенькие культяпки.

Но вот кончилось загадочное представление, оса (тогда я разглядел детально ее приемы) схватила челюстями за длинные ротовые придатки сверчка и скачками поволокла его, ловко лавируя между кустиками солянок анабазиса и татарской лебеды — единственных растений, покрывавших эту большую белую от соли низину.

Меня стало утомлять преследование осы с ее добычей. Давала себя чувствовать жара и душный влажный воздух солончака. Тело обливалось потом, хотелось пить, и воздух, как нарочно, застыл без движения. Вокруг низины на далеких желтых холмах пустыни один за другим появились длинные белые смерчи, все вместе они медленно передвигались по горизонту в одну сторону.

И тогда опять произошло неожиданное. Над занятой своими делами осой в воздухе повисла небольшая серая мушка с белой серебристой полоской между двумя крупными красноватыми глазами. Скачками прыгала оса, рывками над нею летела и ее преследовательница. У мушки тоже был неистощимый запас энергии, и она все время продолжала свой полет, лишь только раз присев на несколько секунд на вершинку травинки, когда оса попала в заросли солянки и слегка замешкалась. Так они и двигались, преодолевая около сотни метров: парализованный сверчок, черная охотница сфекс и серая мушка.

Наконец, кончился их путь. Оса направилась в норку, и я едва успел изловить висевшую в воздухе мушку, почти одновременно выхватил пинцетом из норки сверчка. Оса в недоумении выскочила наружу и тоже попала в мой сачок. Счастливый от улова, без него нельзя обойтись, чтобы узнать видовые названия незнакомцев, я поспешил к банке, которой была накрыта норка. Но под ней было пусто.

Прошло несколько часов. Оса не показывалась наружу. Поведение ее меня озадачило. Такая быстрая и энергичная, она не могла столь легкомысленно и попусту тратить время. К тому же ее жизнь не могла быть долгой, цветков, на которых можно было бы подкрепиться нектаром, не было.

Между тем, незаметно шло, и солнце склонилось к горизонту, жара исчезла, подул легкий ветерок. Белый солончак стал совсем синим, а когда солнце зашло и небо окрасилось красной зорькой, солончак порозовел.

Пора было кончать с первой осой. Едва я только поднял банку, как из норы пулей выскочил черный комочек, и, сверкнув крыльями, умчался вдаль. Будто оса только и ждала, когда банка будет снята. Быть может, стекло преграждало путь поляризованному свету неба и воспринималось ею, как чуждое тело, держало ее в ожидании, поэтому она ни разу не попыталась выбраться из норки!

Далее оказалось, что в норке, ранее принадлежавшей сверчку, которую он соорудил на время линьки, сбоку в вырытой каморке находится самец с роскошными прозрачными, превращенными в музыкальный инструмент и негодными для полета крыльями. Он тотчас же шустро встрепенулся, но без усов. На его груди между первой и второй парами ног лежало большое продолговатое и слегка прозрачное яичко искусной охотницы.

Наверное, капелька яда охотницы за сверчками обладала способностью погружать добычу в короткий наркоз.

Интересно бы узнать химический состав этого яда и выяснить, нельзя ли его использовать в хирургических операциях медикам.

Многоэтажные домики

Северный склон горы Лысой покрыт лесом. Стройные елочки ютятся по крутизне, поднимаясь кверху, уступая место каменистым осыпям и голым скалам с пятнами льда и снега. Несколько лет назад здесь прошел лесной пожар. Огонь потушили, а обгорелые деревья вырубили. На месте пожара быстро выросла пышная трава, и образовалась небольшая лысинка. С тех пор эту гору стали называть Лысой.

После темного хвойного леса на полянке все кажется необычным: и роскошные травы, украшенные цветами, и яркий солнечный свет. В горах Тянь-Шаня август самое солнечное время года, и воздух жужжит от насекомых. Я давно собирался познакомиться с жителями еловых пеньков на этой полянке.

Пенек, если он достаточно стар и простоял несколько лет после того, как спилили дерево, похож на многоэтажный домик, и стенки его изрешечены отверстиями-окошечками. Конечно, они не расположены как у настоящего дома этажами, но, если сосчитать окошечки, идущие от корней до самого верха, то пенек все же покажется чем-то похожим на настоящий небоскреб.

Окошечки в пеньках нескольких размеров. Овальные и крупные проделаны личинками жуков усачей. Такие же овальные, но поменьше принадлежат семиреченскому дровосеку. Но больше всего на пнях почти идеально круглых окошечек. Они сделаны осами-рогохвостами.

У рогохвостов длинный яйцеклад, прикрытый прочным футляром. Яйцекладом самка пробуравливает кору и древесину и откладывает в ствол дерева яички. Из них выходят личинки. Целых два года они растут, протачивая длинный ход в древесине. Этот ход плотно забит мелкими древесными опилками или, как их называют, буровой мукой. Только к концу второго года вырастает взрослый рогохвост. Он прогрызает круглое окошечко и вылетает из пенька.

Дырочки, проделанные рогохвостами, тоже разного размера. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы разделить их на три группы. Самые крупные проделаны большим рогохвостом. Он внушительных размеров с ярко-оранжевой перевязью на конце брюшка. Средние принадлежат черному рогохвосту, а самые маленькие сделаны очень редким тянь-шаньским рогохвостом. Этого рогохвоста нет в моей коллекции насекомых и образ жизни его неизучен.

В некоторых местах пни усыпаны очень мелкими, почти точечными, отверстиями. Их просверлили лестничные короеды, насекомые очень интересные, живущие не под корой, как полагается короедам, а глубоко в древесине.

По отверстиям в пеньках нетрудно узнать не только насекомых, но и определить, в каком количестве они живут в лесу и разведать многое другое из их жизни.

В поисках тянь-шаньского рогохвоста я старательно подпиливаю пеньки и, стесывая тонкими слоями древесину, постепенно обнажаю ходы. И вот оказывается, что ходы, проделанные усачами и рогохвостами, прекрасные квартиры для самых разнообразных насекомых. Жителей в пеньках так много, что иногда я теряюсь и сразу не могу определить, с кем имею дело. Действительно, что может быть лучше этих помещений с аккуратными, почти гладкими стенками, непроницаемыми для неприятелей, защищающими и от дождей, и от холода.

Вот на дне вертикального колодца, где когда-то окукливался тянь-шаньский рогохвост, лежит кучка зеленых тлей. Они неподвижны, будто заснули на долгую зиму. Как могли попасть сюда эти насекомые? Неужели сами собрались на зимовку. Но зимовать еще не время.

Настойчивая работа топором и пилой, и снова передо мной кладовая с тлями. На этот раз вместе с зелеными тлями лежит и толстая черная еловая тля, живущая на тянь-шаньской ели, и еще коричневая тля с белыми пестринками. Насекомые неподвижны, но среди них кто-то барахтается, показывая черные подвижные усики. Потом показывается блестящая, будто лакированная, грудь и брюшко, и из хода выпархивает маленькая и очень изящная оса. Теперь все становится понятным. Это она заготовила для своих деток тлей и каждую парализовала жалом точно так, как это делают помпилы — охотники за пауками, аммофилы истребители гусениц бабочек, осы-бембексы — добытчики слепней и многие другие.

Потом среди опилок в другом ходе внезапно показывается целый склад мушек сирфид, стройных, тонких с брюшком, раскрашенным как у ос. Кто-то тоже старательно заготовил добычу впрок. Сирфиды лежат как живые, чистенькие, с аккуратно сложенными крыльями, прижатыми к груди ногами. Только одна из них слегка сморщилась, и сбоку ее видна белая червеобразная личинка.

Еще нахожу с десяток парализованных грибных комариков очень черного цвета с лимонно-желтым брюшком, крупных, около сантиметра длиной. Это великаны среди своих родичей. Я хорошо знаю этих комариков. Они недавно вывелись из куколок, и охотник за ними не замедлил этим воспользоваться.

Кто же охотник за сирфидами и комариками, удастся ли с ним встретиться?

Из одного хода не спеша выбирается стройная черная, с красным плоским брюшком, оса. Она лениво шевелит усиками. Ее бесформенные крылья еще не успели расправиться и отвердеть. Она только что вышла из куколки и впервые знакомится с яркими солнечными лучами.

В одном из ходов видна какая-то зеленая пробка. Осторожно ударяю топором сбоку, и открывается миниатюрная сигара длиной около трех сантиметров, сложенная из плотно прилегающих друг к другу подсушенных листочков. Это сооружение пчелы-листореза. В сигаре три ячейки, и вот уже из первой выбирается чудесная пчела, большеголовая, мохнатая и глазастая. Во второй и третьей ячейках вместо листорезов сидят также давно готовые к освобождению из колыбельки коварные осы-блестянки. Они вывелись из подброшенных их матерью яичек, съели провизию, заготовленную пчелкой, и уничтожили ее яичко.

Наверное, что-то очень интересное скрыто в ходе большого рогохвоста, запечатанного глиняной пробочкой. Заметить такой ход трудно. Глиняная пробочка плотна, слоиста и как бы сложена из двух тесно прилегающих друг к другу пластинок. Видимо, делалась эта пробка в два приема с перерывом на обед или в течение двух дней. За глиняной крышечкой располагается маленькая и пустая комнатка, за нею снова глиняная перегородка, только не такая массивная, а тоненькая и хрупкая. За этой перегородкой зияет черный ход. Из него вываливаются сморщившиеся и давно засохшие паучки и сухая обезображенная личинка. Жилище принадлежит осе — охотнице за пауками. Но какая-то болезнь погубила личинку, и запас пищи остался неиспользованным.

Продолжаю работать топором и пилой. Еще нашел одно запечатанное глиной окошечко многоэтажного домика. За второй перегородкой показываются шустрые усики, большая голова, и в подставленную пробирку выпархивает, сияя свежим одеянием, истребительница пауков черно-красная оса помпила.

Есть еще окошечко, закрытое не глиной, а липкой и тягучей еловой смолой. Смола дерева предназначена природой для защиты от насекомых, и вдруг кто-то сумел ею воспользоваться для своих дел. Наверное, обладатель запечатанных смолой ходов обладает какими-нибудь особенными челюстями или ногами, не боящимися столь липкого материала. Но в ходах сидят готовые к вылету и шикарно разодетые грабительницы осы-блестянки. Хозяин смоляной дверки остается неизвестным.

Вскрыть ход рогохвоста, не изувечив поселившегося в нем квартиранта, трудно. Прежде чем стесывать тонкие слои древесины, надо попытаться просмотреть ход. Приставляю к ходу большую лупу, а над нею зеркальце. Солнечный зайчик далеко проникает в темноту хода и там, в глубине, загораются чьи-то глаза или поблескивают усики. Тогда на два-три сантиметра можно топором снимать древесину. Но иногда обитатель хода, потревоженный сотрясением, пытается выбраться наружу и попадает под топор.

Один такой раненый обитатель маленькой квартиры оказался осой с тонкой длинной шеей и широкими передними ногами, похожими на лопатки. В ходах рогохвоста, наверное, этой осе помогает лопаточка выгребать буровую муку.

Среди множества пней один оказался очень большим и старым. Дерево, видимо, срубили еще до пожара в возрасте не менее двухсот лет. Основание пня засыпано буровой мукой, а из многочисленных окошечек выглядывали круглые черные головки. Но тут мне было нечего делать. В многоэтажном доме поселилась большая семья крупных черных лесных муравьев-древоточцев.

Солнце склонилось к горизонту, и на золотистую полянку легли глубокие тени. Стало прохладно, повеяло сырым воздухом. Как незаметно промелькнул день! Много интересного я увидел, и из всего этого оказалось немало того, что заставляет продолжать поиски.

Красноглазая тахина

Горы позади. Впереди Алакульская впадина ровная, как стол, уходящая вдаль к горизонту. Море зелени, тростники, цветы, черные пыльные дороги, цапли, белые чайки и звон комаров. Совсем другой мир после светлой и сухой пустыни.

Близится вечер. Вдали на горизонте показывается темная полоска деревьев. Едва заметная торная дорога к ней — находка, можно рассчитывать, что она приведет в место, хорошее для стоянки. После километра пути открывается спокойная река Тентек в бордюре старых развесистых ив, это долгожданная тень, в которой можно укрыться от солнца, отдохнуть, так как здесь влажный воздух.

Посредине реки виден небольшой остров. С него доносятся крики ворон и галок. Птицы кричат истошными голосами. Что-то произошло в их жизни. Сегодня из гнезд вылетели галчата и воронята, и у всех масса хлопот. Как одновременно у них произошло это событие!

Крики птиц надоедают. Уже сумерки, а шумное общество еще не успокоилось.

Ночью я просыпаюсь от крупных капель дождя. Неприятно переселяться из полога в палатку. Но небо чистое, на нем горят яркие звезды. Да дождь ли это? Наверное, на старой иве поселились пенницы и роняют вниз крупные капли белой пены. Как будто еще падают другие мелкие капли жидкости, но это, наверное, так кажется.

Рано утром мы просыпаемся под громкое и непрерывное жужжание множества работающих крыльев комаров и крики ворон и галок. Но стая птиц вскоре улетает на луга, комары прячутся от солнца в траву, а жужжание крыльев продолжается. Оказывается, всюду в воздухе, невысоко над землей, каждый на своем месте висит слепень-самец и неутомимо работает крыльями. Иногда резкий рывок в сторону, погоня за соперником, и вновь полет на одном месте. Самки ползают по ветвям деревьев. Им будто нет дела до брачных полетов своих супругов.

Солнце начинает пригревать. Пенницы перестали ронять на землю капли влаги. Но что творится с машиной! Она вся пестрит множеством поблескивающих пятнышек. Откуда они взялись?

На листьях старой ивы, под которой мы расположились, всюду разгуливают элегантные зеленые цикады. Пятнышки на машине от них. Это сладкие испражнения, предназначенные для муравьев. Но их здесь нет. Несколько лет назад река выходила из берегов, заливала рощу деревьев, и муравьи исчезли.

Когда-то против наводнения вдоль реки бульдозерами был сделан предохранительный земляной вал. Он слабо зарос растительностью, и почва на нем не слежалась, как следует. В земляном вале среди роскошных лугов — настоящее царство для роющих насекомых. Земляные пчелы, осы-аммофилы — охотницы за гусеницами, осы-церцерисы — потребительницы жуков, осы-бембексы — гроза слепней, всюду летают, ползают, скрываются в норках и выползают из них.

Над землей реют маленькие осы-церцерисы. Они что-то ищут. За одной осой, точно копируя ее полет, следует какая-то мушка. Иногда она отстает и садится на былинку, посматривая по сторонам яркими красными глазами на белой голове.

Я ловлю маленьких церцерис. Это самцы. Они поглощены долгим и трудным поиском своих сильно занятых подруг. Но зачем красноглазая мушка преследует самцов ос, какой от них прок? Если бы мушка собиралась на них отложить яичко, то она могла бы это сделать давным-давно и с большим успехом. Ей нужны самцы для чего-то другого. Наверное, по самцам она ищет норку самки, чтобы подбросить свое яичко на запасенных для личинок осы парализованных жучков.

Вот один из самцов, без устали реявший на крыльях, ныряет в норку. За ним тотчас же проскальзывает и мушка. Хорош кавалер, приводящий к возлюбленной ее заклятого врага!

Норка прикрыта мною кусочком земли. Начинается раскопка. Но из-под лопатки выскакивает только самец и его преследовательница мушка. Оба они забрались в пустое помещение.

Мимо меня только что промчалась более крупная самка церцерис. Бросив преследование самца, за ней сразу же увязалась и мушка. Оказывается, она следует не только за самцами. Обе скрылись в норке. Надо поскорее вырыть норку и изловить осу и ее недруга, чтобы потом узнать их видовое название. Как бы не упустить насекомых. Не установить ли над норкой какой-нибудь колпак!

Заложив норку камешком, спешу на бивак, беру марлевый полог и, накрывшись им, усаживаюсь возле норки, Теперь я смело могу приниматься за раскопку. Тот, кто вылетит из норки, никуда не денется.

В пологе душно, жарко, но зато я спокоен. И как только я не догадался прежде применить этот способ! Сколько в жизни было неудач при раскопках жилищ насекомых, находящихся в земле.

Снял камешек, прикрывавший норку, засунул в нее соломинку, начал раскопку. Вот из норки выскакивает стремительная мушка и садится на стенку полога. Это она, красноглазая тахина. А вот и сама самка церцерис. Не беда, что норка оказывается пустой, и оса-церцерис еще не заготовила в нее добычи. Тайна красноглазой тахины разгадана. Она злейший враг осы, разыскивает ее норки, следуя то за самцами, то за самками, за кем придется, лишь бы добраться до чужого добра и, проникнув в норку, подбросить яичко на добычу, предназначенную для потомства осы.

Незаметно проходит день. Вечереет. Постепенно растет гул крыльев, над травой в брачном полете опять реют самцы-слепни, тонко звенят комары. Стая ворон и галок возвратилась на свой остров, покрутилась и, вдоволь накричавшись, помчалась к далекому озеру Сассыккуль.

Длинные ноги и длинные челюсти

Мы сидим возле машины вокруг тента, постеленного на землю, завтракаем, посматривая на коричневые горы пустыни, на далекую синюю полоску гор Калканов с едва заметным желтым пятном Поющей горы и обсуждаем предстоящий маршрут путешествия. Пожалуй, нам больше не стоит задерживаться в этой обширной и горячей пустыне, нужно ехать дальше. Таково мнение большинства.

Неожиданно сверху рядом с машиной, сверкая ярко-голубыми с черной перевязью крыльями, садится большая кобылка Trinchus iliensis и быстро прячется в кустах терескена. Вслед за ней появляется оса-сфекс, большая, энергичная, смелая, в иссиня-черном одеянии. Не обращая на нас внимания, она мечется вокруг, будто кого-то ищет. Какие у осы длинные ноги. Зачем они ей такие?

Оса подбегает к тенту, вскакивает на банку из-под консервов, расправляет усы специальной кисточкой на передних ногах, потирает друг о друга задние ноги, широко раскрывает длинные и острые челюсти, потом захлопывает их так, что их острые концы торчат сбоку с противоположных сторон. Все это ловкими быстрыми привычными движениями. Потом поводит в стороны головой с большими черными глазами и, будто осмотрев всех нас, сидящих на земле, мчится дальше, горделивая, независимая и сильная. Она очень занята, ей некогда, у нее какое-то важное и неотложное дело. Я думаю: зачем осе такие длинные челюсти?

Черная оса не желает покидать наш бивак. Чем-то он ей приглянулся, все время крутится возле. Вдруг она быстро заскакивает в кустик терескена. В сухих веточках раздается шорох, он усиливается, потом появляется трепещущий клубок, ничего в нем не понять. Черная оса переплелась с большой кобылкой-тринхус. Вот кого она разыскивала и преследовала! Через несколько мгновений кобылка лежит на боку оглушенная, ее задняя правая нога, розовая изнутри и в деликатных пестринках снаружи, парализована, другая нога беспомощно размахивает в воздухе. Все произошло настолько быстро, что ничего не удалось разглядеть, как следует. Кобылка же постепенно приходит в себя. Переваливается с боку на бок, шевелит усами, сгибает и разгибает здоровую ногу, а когда черный хищник подбегает к ней, неожиданно подскакивает в воздух и расправляет большие голубые с черным крылья. Но оса уже повисла на своей добыче, кривые челюсти уже вонзились в кромку крыльев, прихватили брюшко. Обе добычи хищника падают на землю. Здоровая нога кобылки согнута и ей никак не разогнуться, мешает голова противника.

Ловок прием хищника! Всего лишь одна хватка челюстей, и у большой и сильной кобылки скованы крылья, брюшко и нога. Вот для чего, оказывается, осе нужны такие кривые и длинные челюсти!

Черное брюшко осы конвульсивно вздрагивает, его кончиком оса нащупала едва заметную впадину в месте прикрепления средней ноги к туловищу и туда вонзила острое жало. Еще один удар в грудь, и кобылка нема, глуха, недвижима, только мелкое дрожание усиков говорит о том, что жизнь еще не покинула ее тело, и оно, умело парализованное, превратилось в консервы для детки удачливой матери-охотницы.

Проходит несколько минут. Оса быстро бегает вокруг кобылки. Теперь ей надо рыть норку. Но разбойнице не нравятся посторонние наблюдатели, она замечает наши неосторожные движения и тогда садится верхом на большую кобылку, хватает челюстями ее короткие белые усики и, приподнявшись на длинных ногах, быстро тащит прочь свою добычу.

Теперь понятно, зачем осе длинные ноги!

Красавица оса меня заинтриговала. Интересно бы посмотреть до конца ее охоту, проследить ускользнувшие детали борьбы с кобылкой, да заодно забрать и ее саму для коллекции. Возможно, этот вид сфекса неизвестен науке.

— Может быть, еще останемся на день, — предлагаю я своим спутникам.

— Останемся! — все дружно соглашаются со мною.

Но никому более не удается увидеть чудесного черного охотника.

Дорога без ориентиров

В открытое окно лаборатории ветер доносил запах травы и легкий шелест листьев деревьев. Стук пишущей машинки и голоса разговаривающих слились в общий гул рабочего дня. Ушел очередной посетитель, хлопнула за ним дверь и в этот момент я увидал, как по столу бежит, волоча паука, небольшая оса Tripoxilon. Я знаком с этой смелой охотницей. Из мелких комочков глины она лепит домики-трубочки для своих деток и набивает их парализованными пауками. Оса довольно обыденная, и ее домики можно встретить в самых разнообразных, иногда неожиданных местах.

Однажды в экспедиции эта оса ухитрилась слепить глиняное жилище в радиоприемнике, лежавшем в углу палатки. За день энергичная труженица успела построить основательное сооружение. В конце дня приемник вынесли наружу, и оса, не найдя его на месте, долго и упорно металась по вещам, разыскивая исчезнувший и такой заметный ориентир.

О том, что оса искала радиоприемник, я догадался после, когда он вышел из строя и его пришлось разбирать. Тогда и обнаружилось несколько глиняных ячеек, набитых пауками, полусъеденными личинками осы. Потом я вспомнил о том, как целую кучечку глиняных домиков, забитых пауками, принадлежавших этой же осе, мне прислал пасечник Емельянов из-под Новосибирска. Гнезда ос он собрал в ульях. Как пчелы допустили осу в ревниво охраняемые от всех чужаков ульи, уму непостижимо. Оса не была врагом пчел. Но откуда это было известно трудолюбивым сборщицам нектара.

Сейчас оса, не мешкая, быстро тащила свою добычу. Она держала паука у себя между ногами брюшком кпереди, головою назад. Так, очевидно, было удобнее. Главная тяжесть ноши, брюшко, располагалось под грудью. Вот оса прыгнула со стола на радиатор центрального отопления, с него перебралась на подоконник. Сейчас упорхнет в открытое окно.

С интересом рассматриваю неожиданную посетительницу лаборатории. Никогда не подозревал, что эта истребительница пауков может забираться в дома и заниматься в них охотой. Случайно сделал резкое движение, оса, напугавшись, вспорхнула, вылетела в окно, но тотчас же возвратилась и стала бегать по подоконнику. Она явно разыскивала свою добычу, несколько раз совсем к ней приблизилась, но не заметила, так как паук лежал в углублении для рамы. Странно, почему оса не может найти паука на открытом месте.

Вот она, будто отчаявшись обнаружить потерянную ношу, вскочила на стол, оттуда на радиатор центрального отопления, повторяя путь, по которому ранее пронесла добычу, и опять занялась на подоконнике беспорядочными поисками. Подоконник ровен, ребро углубления для рамы всюду одинаковое, нет на нем никаких заметных ориентиров.

Долго мучилась оса. Мне хотелось ей помочь и придвинуть поближе ее добычу. Но, осторожная, она каждый раз улетала, напуганная моими движениями.

Так и не нашла добычу, бросила ее. И пролежал паук нетронутым несколько дней, пока я не забрал его и не спрятал в пробирку. Вот какая невезучая! В природе такой предмет, ровный и одинаковый, длиною около метра не встретишь, и как на нем сориентироваться.

В пробирке паук ожил, зашевелил ногами. Когда же я его трогал, он шустро, но как-то неестественно подпрыгивал. Так продолжалось более десяти дней. Потом он совсем заснул, но не испортился и целых два месяца лежал, как живой, постепенно высыхая и уменьшаясь в размерах. Видимо, яд осы был прекрасным консерватором. Вот бы узнать его состав и, синтезировав, применять для консервирования продуктов. Очевидно, он безвреден, если добыча, обработанная им, предназначалась для собственной детки. Кроме того, он может оказаться мощным антисептиком для лечения недугов человека.

Неутомимые охотники

Знойный воздух неподвижен. Замерли саксауловые деревья, и ни одна веточка не шелохнется. В небе застыло ослепительное и горячее солнце. Сквозь подошвы обуви жжет раскаленный песок, во рту пересохло, мучит жажда и кажется, будто все живое страдает вместе с нами. Но по гребням барханов оживленно носятся песчаные круглоголовки, сигнализируют друг другу хвостиками, бегают чернотелки, с треском крыльев взлетают кобылочки, воздух звенит от песен разных насекомых, и все будто радуется такому нестерпимому зною.

В полуденные часы в песчаной пустыне, поросшей редким саксаулом, трудно найти хотя бы клочок спасительной тени. Вот разве можно примоститься там, где с одной стороны выдуло бархан, и нависли над его поверхностью корни саксаула.

Когда сняты тяжелая полевая сумка, фотоаппарат и рюкзак, а мокрая от пота майка повешена на куст, сразу становится легче.

Рядом к саксаулу муравьи проложили дорожку и старательно доят тлей, сидящих на чешуйчатых галлах. Зажужжала в воздухе крупная сине-зеленая в желтых пятнышках пустынная златка и, грузно шлепнувшись, прицепилась за тоненькую веточку. В стороне временами взлетает песчаная кобылочка и, потрещав в воздухе крыльями, садится на песок. Какое-то насекомое, жужжа крыльями, настойчиво кружится возле висящей на кустике майки, отлетит в сторону и снова возвращается. Что ему там надо? По звуку полета это, кажется, оса и даже можно различить ее полосатое брюшко. Может быть, там на этой же веточке, на которой находится майка, она начала строить гнездо? Но оса неожиданно устремляется на меня и начинает виться вокруг, не прерывая настойчивой песни крыльев. Вот она, наконец, устала, села в сторонке на песок, шевеля брюшком и вздрагивая усиками, но не просидела и минуты, как снова взлетела и опять стала носиться вокруг.

Поведение осы меня озадачило. Что ей от меня надо?

Отдохнув, направляюсь в обратный путь к биваку, а оса следует за мною. Потом она исчезает, но через некоторое время их появляется сразу две. Что за странная местность, где осы зачем-то преследуют человека!

Тент растянут на самом берегу реки. Вокруг безлюдная пустыня. На земле видны следы джейранов, животные ходят сюда на водопой. Тент — плохое укрытие от жары, и как хорошо, что временами можно погружаться в воду в ожидании, когда спадет зной.

Вскоре после того, как мы устроили бивак, появились слепни. Большие, грузные, с крупными глазами, они охотятся за нами. Стоит только на минутку отвлечься, как ощущаешь болезненный укол. Поспешный взмах рукой напрасен, кровопиец ловко увертывается от удара и, взмыв в воздух, вновь ожидает удобного момента для нападения.

Ощущение, что за тобою происходит постоянная и настойчивая охота, по меньшей мере, сразу десятка кровососов, лишает покоя. Откуда они взялись здесь в таком количестве? Уж не в ожидании ли джейранов, посещающих водопой, сюда собрались эти несносные насекомые?

На второй день со слепнями происходит неожиданная перемена. Иногда наступают минуты, когда они все, как по команде, прячутся по закоулкам, забиваются в верхние углы конька тента, между экспедиционными вещами, и затихают. В такое время раздается гудение уже других крыльев, и под растянутый тент врывается пестрая энергичная оса.

Сомнений нет: слепни боятся ос. Вот залетел под тент неосторожный слепень и мгновенно столкнулся в воздухе с осой. В мечущемся клубке ничего не разобрать, но когда он падает на землю, видно, как оса наносит поспешные удары жалом, обхватывает добычу ногами, и, взлетев с нею, уносится вдаль, исчезнув за саксауловыми деревьями.

Так вот кто наши спасители! Мы с радостью приветствуем появление ос, сами ловим слепней и, удерживая за кончик крыла пинцетом, предлагаем их крылатым хищникам.

Вскоре осы разведали нашу стоянку, их стало много, а слепни изрядно присмирели, совсем стали другими. Осы такие энергичные, без устали разыскивают слепней, все время в полете, в движении, ни одна не присядет отдохнуть от напряженной охоты.

Оказывается, наши спасительницы не случайные охотники за слепнями. Они принадлежат к роду Bembex, все представители которого охотятся только на слепней и кормят ими своих личинок. Обычно бембексы населяют песчаные местности, в податливой почве которых роют свои норки. У ос-бембексов, с которыми мы встретились, оказывается, настолько хорошо развит инстинкт поиска своей добычи, что они разыскивают не столько слепней, сколько крупных животных, на которых потом уже и ловят кровососов. Вот почему оса кружилась вокруг моей майки, а затем и меня преследовала. Ее привлек запах пота.

Жизнь бембексов изучена слабо. Неизвестно, сколько слепней истребляет каждая оса за свою жизнь, как устроено ее гнездо, сколько поколений выводится за теплое время года, как они зимуют. Непонятно, почему эти осы редки, почему водятся не всюду и часто их не бывает в местностях, изобилующих крылатыми мучителями домашних животных и человека.

Жаль, что так мало этих неутомимых охотников, и неизвестно отчего это зависит…

Много лет прошло со времени моей первой встречи с неутомимыми охотниками за слепнями, и мне не раз приходилось наблюдать за этими истребительницами докучливых кровососов.

Однажды в жаркий июльский день, изнывая от духоты и жажды, мы подъехали к чудесному песчаному берегу реки, обрамленному тенистыми тугаями. Все с радостью бросились в воду.

Но возле нас тотчас же появились ненавистные слепни-дождевики. Из всех видов слепней эти особенно охотно нападали на человека во время купания. Незаметно, тихо, украдкой, не шумя крыльями, они усаживались на тело и наносили болезненный укол.

Но вот раздалось грозное гудение крыльев, и появилась желтая оса-бембекс. Она старательно летала вокруг каждого из нас в надежде схватить одного из кровососов. Кое-когда, устав, тяжело дыша (растягивая и сокращая брюшко, засасывая и выталкивая из трахей воздух), она садилась передохнуть на песок. Слепней же возле нас как не бывало! Все до единого исчезли. Будто их ветром сдуло.

Когда же смолк гул крыльев раздосадованной неудачей осы, вновь раздались недовольные возгласы и шлепки по телу моих коллег. Слепни опять стали нас награждать укусами.

Ехать в жаркую пустыню от реки не хотелось. Мы долго купались. Через полчаса нас снова проведала оса, и опять слепней след простыл. И так несколько раз!

Как ловко приспособились слепни различать своего недруга по звуку работы крыльев! Вот и происходит сейчас жестокая борьба между охотниками и их добычей. Наверное, эта борьба ослабевает, когда наступает год изобильный на слепней. Тогда среди множества кровососов оказывается немало неумелых и неловких. Они — благодатная добыча. Но, истребляя их, осы-охотницы работают против себя, своего потомства, так как оставляют самых ловких и тем самым совершенствуют слепневый народ. Ведь выживают наиболее ловкие, тихо звенящие крыльями осы. Погибают слепни, не умеющие угадывать приближение осы и вовремя от нее прятаться. Этот неуемный процесс взаимного приспособления бесконечен и будет продолжаться, пока есть на свете неутомимые охотники бембексы и их добыча — кровожадные слепни.

Наши симпатии на стороне милой осы, ей мы желаем удачи в этом трудном соревновании.

Вспоминая встречу с осами и слепнями, думаю о том, что можно было бы записать звуки истребительницы кровососов на магнитофон и использовать их для защиты от назойливых и болезненных укусов не только человека, но и домашних животных. Еще для успешной охоты бембексов, быть может, есть смысл кое-где устраивать для них площадки с песком, в которых удачливые истребительницы кровососов устраивают своих деток.

От слепней очень сильно страдают коровы и лошади!

Оса-полист

По небольшому гнезду ползает оса. Она заглядывает в каждую ячейку и что-то там делает. В ячейках видны маленькие светлые личинки. В тех же ячейках, которые расположены снаружи и, следовательно, сделаны недавно, поблескивают крохотные, светлые, с лакированной поверхностью яички. В каждой ячейке по одной личинке или яичку. Оса прилетела проведать свой домик и сейчас кормит потомство, отрыгая каждой личинке по капельке питательной жидкости.

Личинки голодны, давно ожидают свою мать, и каждая из них тянется кверху, просит еду. Совсем, как в гнезде какой-нибудь птицы с проголодавшимися птенцами.

Оса принадлежит к так называемым общественным и относится к роду Полистов. Это матка. Она благополучно перезимовала в укромном месте и теперь весною уже успела обосновать жилище с многочисленным семейством. Сперва она построила тонкий стебелек, прикрепив его прочно к камню, потом на вершине его сделала первую ячейку. Получилось что-то, напоминающее кубок на длинной ножке. Следующие ячейки стали надстраиваться вокруг первой, пока не получилось подобие маленьких осиных сот.

Воск, строительный материал пчел, осы не применяют, а используют как бы плохо отбеленную бумагу. Ее осы делают из волокон древесины, материала, из которого готовится нами настоящая бумага. Челюстями они соскребывают поверхностные рыхлые и выветрившиеся слои древесины, смешивая с клейкой слюной. Получаемая бумага прочна, легка, пориста и не разрушается дождями. Двадцать-тридцать ячеек с таким же числом деток вполне достаточная нагрузка на одну осу-матку, поэтому забот ей хватает.

Вот маленькие личинки подросли, стали большими, уже высовывают из ячеек свои коричневые головки, и некоторые из них заплели тоненькими нитями отверстие своей кельи. Вскоре из запечатанных ячеек выходят молодые осы.

Теперь у матки-основательницы целая куча помощниц. Молодые осы активно принимаются за общие дела. Кто строит ячейки, и гнездо растет с каждым днем, а кто ухаживает за потомством. Молодое поколение — бесплодные осы. Они не кладут яичек и поэтому их называют работницами.

Вскоре гнезда не узнать. Оно стало большим, ячеек в нем, пожалуй, около тысячи, и все покрыто чуткими пестро-желтыми осами-полистами. Изменилась и основательница гнезда — матка. Ее брюшко заметно увеличилось, и вся она стала неповоротливая и отяжелевшая. Ей теперь не к чему летать. Все заботы по гнезду с нее сняты, от одиночной жизни не осталось и следа. Матка занята только тем, что кладет яички в ячейки. Гнездо же стало настоящим общественным жилищем.

Личинки прожорливы и все время требуют еду. Работницы постоянно заняты охотой, добывают нектар цветков, мякоть фруктов и насекомых. Поймав какую-нибудь муху, оса отрывает от нее крылья, ноги, голову, а иногда и брюшко и из самой вкусной и богатой мышцами груди приготовляет своеобразный фарш. На охоте оса не пользуется жалом. Этим общественные осы отличаются от ос одиночных. Ее главное оружие — мощные и зазубренные челюсти, сильные крылья, цепкие ноги и жало, необходимое для защиты своего общественного жилища и его обитателей. Попробуйте прикоснуться к гнезду. Неосторожное движение, и осы уже заметили посетителя, забеспокоились, одна за другой взлетают в воздух, намереваясь строго покарать нарушителя покоя.

Ужаление осой болезненно. Кроме того, место, в которое было вонзено жало, краснеет и опухает. Хуже, когда жалит не одна оса, а сразу несколько. Самое же опасное — незаметно проглотить осу с фруктами. Оса успевает ужалить в гортань, и человек может погибнуть от удушья. Другая опасность для тех, кто носит очки. Попав между ними, оса может ужалить в глаз. Впрочем, такие случаи редки.

Осы очень энергичные насекомые. Они деятельны с раннего утра до позднего вечера. В самое жаркое время дня они не прекращают работу. Лишь бы поблизости находилась вода. Оживленный водопой ос можно увидеть где-нибудь на небольшом ручейке в жаркой безводной пустыне. Весной, когда в логах еще текут ручейки, матки-основательницы строят поблизости от них свои гнезда. Но вот наступает жаркое лето, ручейки высыхают, и за водой приходится летать за пять-десять километров.

В безводных местах осы удивительно быстро собираются к биваку, жадно слизывая капельки влаги с посуды, забираются в кружки с чаем.

За лето население осиного гнезда все время пополняется, и общество быстро растет. Чем крупнее осиное гнездо, тем оно неуязвимее. Кто осмелится напасть на большую компанию!

В конце лета осы начинают строить крупные и мелкие ячейки. Из крупных ячеек выходят будущие основательницы-матки, из мелких — самцы. И те, и другие покидают родительское гнездо, отправляясь в брачный полет. Вскоре самцы погибают.

Многие общественные осы устраивают гнезда под камнями, на стволах деревьев, под крышами домов и в других укромных местах. В горных еловых лесах Тянь-Шаня живет оса-веспула. Она прикрепляет свое гнездо к ветвям кустарников, а соты окружает многочисленными слоями бумаги. Гнездо имеет форму шара с единственным входом снизу. Слои серой бумаги все время надстраиваются сверху вниз. Такие гнезда лучше защищены от врагов, непогоды и, когда идет дождь, в нем сухо, тепло и уютно.

Оса-изобретательница

Не ожидал я, что у меня появятся противники ремонта дачного домика. И самые неожиданные.

В жаркую погоду домик сильно нагревался солнцем, зимою же за ночь быстро остывал.

Я решил засыпать мелкими стружками широкую воздушную прослойку в стенках. Вначале дело шло успешно, пока не пришла очередь за последней, находящейся с восточной стороны, стенкой. Тут, едва я установил лестницу, расширил щель и приготовился к работе, как мимо меня с гудением пронеслась оса, круто завернула в воздухе и, разомчавшись, вскользь задела за плечо. Маневр воздушного пирата можно было понять как серьезное предупреждение. За первой осой из щели, ведущей на чердак, высунулась другая оса и, пошевеливая брюшком, нервно вздрогнула крыльями. Может быть, осы меня пощадят, если буду работать тише?

Но хозяева чердака показали крутой нрав. Атаки повторялись одна за другой. Наконец, одна из защитниц своей семьи на лету вонзила жало в ухо. Оно побагровело, опухло. Ну что же! Я сам виноват, раз не посчитался с серьезными угрозами. Другие осы сразу нападают, жалят без разбора, с осами шутки плохи. Пришлось прекратить работу. Времени же оставалось мало. Суббота и воскресенье — единственные дни, когда можно заняться хозяйственными заботами на участке.

С грустью, я смотрел на незаконченные дела. Но выход нашелся. Вскоре солнце зашло за холм, на дачу упала тень, похолодало, а когда стемнело, я смело принялся за прерванную работу. Закончив засыпку стены, постучал молотком, укрепляя дощечки, а потом, взяв фонарик, разыскал своих противников на чердаке. Все они, дружная когорта численностью не менее двух десятков, вместе с маткой сидели плотной кучкой на гнезде, размером с чайное блюдце. Осы заметно волновались, но не решались покинуть свое убежище. Ночью они беспомощны. Я не стал мстить своим неуживчивым квартирантам и оставил их в покое.

Потом я не испытывал никаких неудобств от своих ядоносных сожителей. Лишь иногда на застекленную веранду залетали одна-две полосатые гостьи и, побившись о стекла, пытались выбраться из неожиданного плена, пока я им не оказывал помощь. Еще прилетали различные бабочки, наездники, комары-типулиды, а один раз пожаловал глазастый богомол. Всех их я, осторожно схватив пинцетом, выпроваживал на волю.

К осени появились назойливые мухи. Они крутились на веранде, садились на съестные продукты, назойливо лезли, куда не следует. Тогда я и обратил внимание на странную осу. Она постоянно наведывалась к нам и, старательно облетая окна веранды, присаживалась на все пятнышки на стекле, дырочки на рамах, на шляпки вбитых в дерево гвоздей. Ее привлекало даже собственное отображение в маленьком зеркальце, стоявшем на подоконнике. Устав, она садилась на стекло окна и отдыхала несколько минут. Странная была оса, непонятным было ее поведение.

Вскоре загадка посетительницы раскрылась. Оса, оказывается, не обладала хорошим зрением. Темные пятнышки она принимала за мух. И уж, наткнувшись почти вплотную на одну из них, хватала ее и, вонзив в нее жало, падала вместе с нею на подоконник или на пол. Пораженная ядом, муха мгновенно прекращала сопротивление. Прочно обхватив свою добычу цепкими ногами и быстро работая челюстями, оса принималась за ее обработку. Прежде всего, у мухи отсекала ноги. Потом, поблескивая на солнце, вниз падали прозрачные крылья. В последнюю очередь она отрывала голову. Пережевав ее и высосав содержащиеся в ней соки, оса бросала эту, казалось бы, питательную часть тела. Длинные щетинки, покрывавшие тело мухи, тоже клочьями падали вниз, как волосы из-под ножниц усердно работающего парикмахера. Обработав свою добычу и превратив ее в бесформенный кусок мясного фарша, добытчица уверенно направлялась к открытой двери веранды.

Визиты полосатой охотницы, оказывается, продолжались издавна, я об этом не подозревал, а белый подоконничек был основательно усеян обломами трофеев.

Самых крупных мух оса избегала. Очевидно, эта добыча была ей «не по зубам».

Окно веранды — идеальное охотничье угодье. Если муха успевала вырваться из цепких ног осы, то она проявляла крайнюю тупость, стремясь к свету и стукаясь о стекло почти в том же месте, где произошла встреча с хищницей.

Покидая веранду, оса так стремительно мчалась на своих сильных крыльях, что мне пришлось потратить немало времени, прежде чем удалось проследить ее путь. Он вел в щелочку на чердак, ту самую, из которой как-то вылетали осы-защитницы, мешая заниматься ремонтными делами.

Оса, истребительница мух, не занималась ничем другим, кроме избранной ею профессии, так как не проходило и пяти минут, как оса появлялась вновь, принимаясь за старательный облет окон и присаживаясь на все пятнышки, прежде чем столкнуться с мухой. За день наша труженица совершала не менее сотни рейсов. Она работала одна — эта ловкая добытчица мясной еды — и никогда более одной осы на веранде не было.

Очевидно, сигнализация среди ос плохо развита, и удачливая охотница не умела позвать за собою никого другого на столь удачный промысел. И никто не пытался следовать примеру одиночной охотницы, не то, что у пчел, муравьев или термитов.

К вечеру почти все мухи были истреблены, и последние визиты незадолго до захода солнца были самыми продолжительными и трудными. Тогда мне становилось жаль прилежную осу, я при помощи сачка добывал какую-нибудь спрятавшуюся в укромный угол хитрую муху и подносил ее в дар избавительнице от этих неприятных насекомых.

Наша оса определенно была изобретательницей. И, как всегда бывает в таких случаях, к своему изобретению она подошла случайно: попала неожиданно на веранду, билась, как и все насекомые, в окна, пока случайно не поймала муху и не вылетела с нею благополучно в открытую дверь. Как бы там ни было, наша оса-изобретательница была верна своей профессии. Благодаря ее стараниям, гнездо выглядело отлично, приплод на нем был богатым, и к осени на сотах появилось множество самцов и самок.

Осы, чувствующие взгляд человека

К концу лета осиные гнезда разрослись, стали большими, и на них появилось войско черно-желтых ворюг и разбойников. Они шныряли везде и всюду, и каждая оса приспособилась к своему узкому ремеслу. Кто ловил мух и, тщательно пережевав пищу, готовил из нее мясное блюдо, кто пристрастился к сладкому, нападая на варенье и фрукты. В общем, соседство ос с человеком проходило благополучно: осы миролюбивы, если не трогать их самое сокровенное — жилище. Поэтому дачники терпели ос, осы терпели дачников.

Мой сосед по даче рассказывает.

— Такая она хитрая, оса. У меня на чердаке над самым ходом гнездо. Я каждый раз пролезаю совсем от него близко и осам хоть бы что. Подергают брюшком, пошевелят крыльями. Мол, «смотри, видали тебя, следим за тобой!». Я их уже изучил, знаю. Чтобы не трогали меня, не гляжу на них, или только так, краешком глаза, мимоходом.

— Неужели на них смотреть нельзя? — заинтересовался я.

— Никак нельзя, она человеческого взгляда не любит, очень боится. А как же! Человеческого глаза боится любая птица или зверь. Стоит мне на моих ос посмотреть прямо, они сразу в беспокойство кидаются. Тогда удирай. Не то зажалят!

Рассказ соседа меня очень заинтересовал. Неужели действительно осы ощущают взгляд человека, понимают, что на них смотрят. Но осы близоруки. Может быть… и пошли разные догадки.

— Покажите мне своих ос! — прошу я соседа.

На чердаке, над самым люком, на шиферной крыше вижу обычное осиное гнездо. Часть ячеек на нем прикрыто белыми крышечками. Забираюсь на чердак, отхожу в сторону, смотрю. За мною пролезает и сосед. Его голова почти в двадцати-тридцати сантиметрах от гнезда. Осы спокойны.

— А теперь смотрите, что они покажут! — говорит хозяин дома, и, повернув лицо, смотрит в упор на гнездо.

Мгновенно вся мирная компания встревожилась, затрепетали крылья, задергались брюшки. С грозным гудением несколько ретивых защитников взмыло в воздух.

Мой сосед поспешно юркнул вниз. Осы покрутились, облетели вокруг меня несколько раз. «Ну, думаю, теперь достанется мне». Вот так осы! Кто бы мог подумать такое. Осторожно направляюсь к люку, спускаюсь в него. Смотрю вниз, в сторону, даже краешком глаза боюсь взглянуть. Осы милостиво пропускают меня. Я их побаиваюсь, так как ношу очки. Оказавшись случайно под стеклом, оса может ужалить прямо в глаз.

У меня, кажется, уже нашлась отгадка странного поведения сварливых насекомых. Сейчас проверю. Я поворачиваю голову, закрываю рот, смело, настойчиво пялю глаза. Осам нет никакого дела до моего взгляда, они его не замечают, не видят! Тогда я, отнимая руку от лица, чуть-чуть дышу на гнездо. Чутьистые разбойницы мгновенно уловили запах изо рта. Что тогда произошло. Неприятно вспоминать, как я, сопровождаемый разъяренными осами, мгновенно слетел вниз по лестнице и, едва не сбив с ног хозяина дома, выскочил во двор.

Я рад своей отгадке. Не чувствуют осы взгляд человека, но запах изо рта ощущают мгновенно, тотчас же настораживаются и принимают меры к защите своего хозяйства. Так что можно пролезать мимо гнезда и смотреть на него, только прикрывая рот рукою, и не дышать в сторону ретивых защитников.

Осиная община

В прошлом году на чердаке дачного домика возле большой щели среди деревянных балок несколько перезимовавших самок ос принялись строить свои гнезда. Вскоре осиные соты разрослись и слились в одно большое, неправильной формы жилище. Жители его соединились в один большой, сложный коллектив со множеством ос-работниц и несколькими осами-матками. Осы, для которых обычна форма общественной жизни отдельными изолированными и подчас враждующими друг с другом семьями, оказывается, перешли в другую форму общественной жизни — в содружество нескольких семей с несколькими родительницами. Подобное я не раз наблюдал у муравьев.

Случай этот был необычен, он противоречил укоренившемуся, особенно среди энтомологов, представлению о стандартности инстинкта и показывал, насколько изменчиво поведение насекомых.

Когда пришла осень, на большом гнезде появились самцы и самки, старые жители постепенно погибли, а молодежь, покинув родительскую обитель, выбралась на божий свет.

В теплые весенние дни, пробудившиеся осы чем-то заболели, многие из них погибли и валялись в саду. Тот, кто выжил, принялся за извечные заботы о продолжении осиного рода, а возле трещины на чердаке появились три осы-основательницы, и, что интересно, каждая из них на месте прошлогоднего общинного гнезда принялась сооружать свое собственное гнездышко.

Я давно заметил, что там, где было старое гнездо, осы строят новые. Если же старое гнездо было уничтожено, все равно строилось новое гнездо на месте старого. Видимо, строительницей нового гнезда оказывалась одна из воспитанниц старого, материнского. Сейчас история с коллективным жилищем стала повторяться, но осы не стали в точности следовать обычаям своих родительниц, а просто две из них тотчас же примкнули к третьей. Сложная осиная семья возникла быстро из трех ос-основательниц. Дела общины шли успешно, и в начале мая нигде, ни у кого не было такого большого гнезда, да еще и переполненного детворой.

Через год история с коллективным жилищем повторилась в третий раз, но уже в другом месте, там, где из фронтона крыши выпал маленький кусочек дерева, получился как бы леток. Им быстро воспользовались осы, и на чердаке возле него рядом друг с другом сразу обосновались четыре самочки. Но вот появились детки-дочери, гнезда стали быстро разрастаться и сомкнулись в одно сплошное осиное сооружение.

Вначале осы разбирались, где свое, а где чужое жилище. Потом все перепуталось, и соты стали общими. В этом сооружении было более ста ячеек, усеянных осами. Осы были очень чуткими, осторожными, и я решался приближаться к ним только вечерами и в сырую прохладную погоду, когда воинственность и настороженность жителей большого дома заметно снижалась.

К большому сожалению, на этом мои наблюдения прекратились, я так и не узнал, перешли ли осы ко второй форме жизни общественными семьями. Как бы там ни было, факт этот представляет большой интерес.

Компасное чувство

По дну ущелья среди диких угрюмых скал пустынных гор тянется чудесная зеленая долинка. Извилистой змейкой ее разрезает темно-зеленая полоска кустарников, скрывающая быстрый горный ручеек. Ущелье безлюдно, все его обитатели непуганы, живут по-своему, по особым, не известным нам законам. А сколько здесь насекомых! Всю жизнь можно ходить по узкой долинке среди диких скал, смотреть и разгадывать тайны маленьких существ.

Сегодня мы из пустыни заглянули в ущелье, чтобы отдохнуть от жары и пополнить запасы воды. Едва выйдя из машины, я сразу же заметил на кустике терескена небольшое гнездо темных ос. Увидев меня, они вздрогнули крыльями, насторожили усики, принялись быстро сокращать брюшко, а кое-кто угрожающе взмыл в воздух. Шутки со смелыми и самоотверженными защитниками своего дома опасны и, чтобы избежать неприятности, пришлось отвести подальше машину.

Захотелось сфотографировать гнездо. Но осы не подпускали близко, взмывали в воздух и я, посрамленный, удирал с возможной быстротой. Нет, лучше к гнезду не подходить, пока не успокоятся его хозяева, и побродить по долинке в надежде на встречи с другими насекомыми.

Вскоре я забыл про ос. Внимание отвлекли скопления ракушек погибших улиток. Они встречались большими группами с западной стороны кустиков и напоминали настоящие кладбища хорошо заметными издалека ярко-белыми пятнами. Что заставляло улиток собираться перед гибелью вместе? Как отгадать эту маленькую тайну!

Но осы сами напомнили о себе. Их оказалось много в ущелье. Одно за другим я нашел пять гнезд, и все они, как по заранее принятому строительному плану, располагались тыльной стороной на запад, а ячейками на восток. Одно и то же правило построения не может быть случайным, и я, задумавшись, пытался найти ответ.

Осы-защитницы всегда стерегут гнездо, располагаясь на ячейках. Тыльная поверхность строения пустует или ее используют, когда спереди все места заняты. Рано утром в ущелье всегда прохладно, осы слегка коченеют, становятся немы, глухи, беспомощны. Первые лучи восходящего солнца освещают гнездо со стороны ячеек, быстрее согревают и приводят в чувство бдительных собственниц. Разве в этом не резон!

Наступает день. Южное солнце нещадно льет на землю жаркие лучи. Гнездо в это время направлено к нему узким боком и не сильно нагревается. И в этом оправдывается расчет!

К вечеру не бывает холодно. К тому же, заходящее солнце слегка согревает тыльную поверхность гнезда.

И еще есть одно преимущество. По ущелью, тянущемуся с севера на юг, днем дуют ветры снизу вверх, ночью же сверху вниз. Иногда ветер разыгрывается не на шутку. Ветер меньше раскачивает гнезда ос, находящиеся к нему боком, это особенно важно для хрупкого, сложенного из бумаги, сооружения.

Вот, оказывается, сколько преимуществ в расположении гнезда! И осы издавна, руководствуясь компасным чувством, строят гнезда фасадом на восток, тылом на запад. Конечно, не везде так ведут себя осы, и все здесь рассказанное, наверное, местная черта здешних ос.

Прежде чем покинуть ущелье, решаюсь еще раз сфотографировать первое гнездо. Оно самое открытое, красивое и удобное для съемки. Осторожно, очень медленно протягиваю вперед фотоаппарат, едва дыша, устраиваюсь рядом. Каждое движение отнимает уйму времени. Осы насторожены, вздрагивают. На этот раз все же благосклонно позируют, и мы расстаемся без всяких конфликтов.

Настойчивая оса

Въехать в одно из ущелий гор пустыни не удалось. Дорогу размыло весенними потоками. Пришлось, лавируя между многочисленными камнями, развернуть машину и встать напротив изъеденных ветрами красных скал. Этот разворот стоил жизни большому серому богомолу: он случайно попал под колеса машины. Погибшего богомола быстро разведали муравьи-бегунки, оторвали от него брюшко и утащили в свое гнездо. Подоспела и оса-веспа, спикировала на добычу, впилась челюстями в грудь богомола. Но добыча застряла между камешками, трудно ее вытащить.

Бегункам не понравилась оса, и они дружно на нее набросились. Смелая и ловкая оса ожесточенно отбивалась от черных хищников, хватала их челюстями, отбрасывала в стороны, била по ним большой головой, швыряла крепкими ногами, а когда муравьи цеплялись за нее, взмывала в воздух и пикировала сверху вниз, как ястреб на добычу.

Бегунки, оказавшиеся в воздухе, поспешно падали с осы. На земле же ловкие и быстрые они увертывались от ударов, хватали осу за ноги, за усики, тащили в разные стороны. Иногда они ухитрялись ее укусить, но безуспешно: прочные доспехи хорошо защищали противника.

Упорству черных муравьев и настойчивости осы, казалось, не было предела. Битва изобиловала множеством острых моментов, разнообразием приемов.

Отбиваясь от муравьев, оса настойчиво теребила богомола, пытаясь оторвать от него хотя бы кусочек. Но бегунки не желали делиться с претенденткой на их добычу, не давали осе ни секунды покоя, нападали смело, решительно и ловко. Вскоре их отряд увеличился, и осе стало трудно бороться с многочисленными противниками. Позвать своих товарок оса не могла: то ли это не было в осином обычае, то ли слишком далеко был ее дом.

Долго наблюдая за ожесточенной схваткой, я горько сетовал на то, что не имел с собой киноаппарата. Удивительную смелость, ловкость и настойчивость продемонстрировали друг против друга противники. Наконец, оса все же изловчилась, оторвала ногу у богомола, взмыла с ней в воздух, исчезла и больше не появлялась. Дружная компания муравьев быстро разорвала на части несчастного богомола и утащила.

Представление закончилось. Можно было отправляться в поход. Я успел сделать несколько снимков, хотя опасался, что получатся они смазанными, несмотря на выдержку в одну пятидесятую секунды. Уж очень молниеносными были движения враждовавших насекомых!

Перепутали

Мой сосед спрашивает:

— Что такое, в чем дело? Как только из гаража Аяббергенова выезжает машина, в двери моего гаража бросается целая стая ос. Да таких злых, что не подойдешь к ним!

— Ну, а что дальше? — спрашиваю я его.

— Дальше, жду, пока не уедет Аяббергенов и не закроет свой гараж. Тогда и осы исчезают.

— Куда исчезают?

— Сам не знаю, куда. Исчезают и все!

Рассказ соседа меня заинтриговал. Все выглядело странным и непонятным. Наши гаражи все однотипные, выстроились в ряд под одной кровлей, у всех одинаковые ворота, выкрашены в зеленый цвет. Гараж Аяббергенова крайний слева.

Сейчас осенью, как обычно, появилось много ос. Скоро вылетят из этих гнезд самки и самцы, и семьи распадутся. Самцы после оплодотворения самок погибнут, погибнут и осы-работницы, а молодые самки разлетятся в поисках укромных мест для зимовки. Пока же они всюду летают злые и бесцеремонные.

Возле гаража Аяббергенова ос не видно. Хотя, замечаю, одна, за ней другая пролетели в самый верхний угол двери. Через некоторое время еще несколько ос туда же спряталось. Наверное, там гнездо. Но зачем все же им бросаться в чужой гараж? Придется подождать владельца загадочного гаража, когда он приедет на своей машине.

Сегодня я спешу с работы пораньше, буду отгадывать осиную загадку. Добираюсь до гаража, дежурю возле него. Наконец, появляется знакомая коричневая «Победа». Хозяин открывает гараж, и оттуда внезапно вылетает целый рой потревоженных ос. Сперва они мечутся в воздухе, потом все до единой бросаются к двери гаража соседа и крутятся возле правого верхнего угла двери, пытаются проникнуть в щелки косяка, забираются туда, выползают обратно. Все, действительно, происходит точно так, как было рассказано.

Расспрашиваю владельца коричневой «Победы» про ос.

— Да вот, — отвечает он, — как открою дверь, так они и вылетают целой кучей, крутятся. Тут у них где-то в щели между поперечной балкой и кирпичной кладкой, наверное, гнездо. Надоели осы. Еще ужалят!

Ос же становится все больше, все они белые. Осы выскакивают одна за другой из щели потолка и примыкают к рою, крутящемуся возле двери. Странное поведение ос, чем же его объяснить!

Машина поставлена в гараж, хозяин его закрыл дверь и направился домой. А осы?

Осы моментально прекратили атаковать соседний гараж и переместились туда, откуда вылетели. Одна за другой дружно и поспешно полезли в щелку и вскоре исчезли.

Так вот в чем дело! Потревоженные машиной, вылетев из гнезд, они не могли определить, где находится их обитель. Раскрытая дверь изменила всю ориентацию. Зато закрытая дверь соседнего гаража была такой же, как и возле их убежища, там, по-осиному представлению, и должно находиться их гнездо, туда и следовало стремиться. Хозяин этого гаража редко ездил на машине, и поэтому осы не могли научиться вести себя, как следует, и каждый раз, когда открывался гараж, заблуждаясь, впадали в панику.

Вся эта короткая история говорит о том, что в ориентации ос так же, как и в ориентации пчел, имеет большое значение расположение, цвет и форма предметов, окружающих гнездо. К подобному выводу ученые пришли после многочисленных экспериментов над пчелами. А здесь эксперимент получился сам собою. И очень убедительный!

Борщевик

Всюду на лесных полянках расцвело зонтичное растение борщевик. Белые соцветия, как большие тарелки. Они источают тонкий и сильный аромат, струйки его несутся по лесу и манят к себе насекомых. Многих привлекает борщевик. На нем расселись важные и неповоротливые, одетые в толстую броню зеленые жуки-бронзовки. Большие пестрые мухи с жужжанием вьются вокруг цветков. Бабочки-бархатницы чуть слышно машут крыльями, осторожно развернув тонкий хоботок, при малейшей тревоге тихо взлетают в воздух. Но больше всех любят борщевик осы самых разных форм и расцветок. Должно быть, поэтому около борщевика еще крутится масса всяких безобидных насекомых, подражающих осам.

Очень похожи на ос пилильщики. Часто залетают на это растение крупные мухи-сирфиды в изумительном маскарадном костюме, похожем на осиный. Нужен зоркий глаз, большое внимание и знание насекомых, чтобы распознать обман, на лету разгадать пилильщика по талии — она у него совсем не осиная, хотя во всем остальном подделка совершенна. Или с помощью лупы убедиться, что и другая подражательница не оса, а муха-сирфида, у нее не четыре, а два крыла, темная полоска на крыльях не складка, как у осы, а обман.

За нектаром на цветки летит многочисленный пчелиный народ вместе со своими подражателями, главным образом, мухами. Немало здесь и наездников с длинным яйцекладом.

Яркие белые соцветия выделяются своими большими размерами, хотя каждый отдельный цветочек, его слагающий, совсем крошечный. В единении — сила!

На светлом фоне отчетливо видны посетители борщевика. Вот почему летят к нему лишь те, кто не боится врагов, обладает толстой броней или ядом и яркой предупреждающей окраской. В такой одежде даже выгодно быть на виду, чтобы никто не ошибся сослепу и не тронул попусту. Для подобных гостей, наверное, и цветет белый борщевик с соцветиями размером с большую тарелку.

Маленький оазис

Желтую пыльную пустыню, окаймленную голыми фиолетовыми горами, объели овцы, уничтожили все, что выросло весной. Остальное засушило солнце.

Воды в канистрах мало, путь впереди неясен, и поэтому немного боязно: что делать, если случится неладное с машиной. Но она, перемахивая через холмы и небольшие распадки, мерно и весело стрекочет мотором. И вдруг неожиданно из-за бугра выглянули ярко-зеленые вершины деревьев. Даже не верится. Не может здесь быть деревьев, а если и есть, то возле них обязательно люди, скот, пыльная земля, выбитая копытами. Но перед нами открывается небольшое ущелье и оазис из старых и высоких ив. В оазисе крохотный родник, густая тень, прохлада, влажный воздух. Как мы рады этому раю!

К машине же нельзя прикоснуться, такая она горячая, стынет в тени. Не беда, что со всех сторон к нам, размахивая длинными ногами, бегут клещи-гиаломмы, неважно, что несколько тощих комариков заявляют о себе острыми уколами, предупреждая о предстоящей вечерней атаке, — всем хочется отдохнуть от жары. Деревья большие, развесистые, на них невольно заглядишься. Многие распластали по земле толстые стволы, извиваются, будто удавы. И сколько же им человек нанес ран пилами и топорами!

Беспрестанно напевает иволга. Здесь живет только одна парочка этих птиц. Ее никак не разглядеть в густой зелени листьев. А если и выскочит на секунду на голую ветку, то, заметив на себе взгляд человека, сразу же спрячется. Безумолчно пищат птенцы воробьев. Здесь только одно их гнездо. Пустыня голая, еды в ней мало.

Тихо… Но иногда будто загрохочет поезд, это громко зашелестят от порыва ветра листья, а одно дерево запоет тонким страдальческим голосом: какая-то ветка трется о другую и будто плачет.

Все проголодались, дружно готовят обед. А мне, водителю, привилегия. Пользуясь ею, я усаживаюсь возле родника. С десяток толстых-претолстых, солидных и, наверное, уже старых жаб шлепнулись в воду, десятки пар глаз высунулись из воды и уставились на меня: «Что понадобилось человеку в нашей тихой обители?» Жабы терпеливы. Вот так, застыв, будут глазеть на меня часами. Но и мне от усталости не хочется двигаться. Посижу здесь, послушаю крики иволги, чирикание воробьев, шум листьев и скрип ветвей дерева.

Прилетела стайка розовых скворцов, покрутилась и умчалась снова в жаркую пустыню. Появилась каменка-плясунья, посмотрела на нас, взобралась на камешек повыше, покланялась и — обратно кинулась в жару, полыхающую ярким светом.

Родничок — глубокая яма около двух метров в диаметре, заполненная мутной синеватой водой. Один край ямы пологий, мелкий. Через него струится слабый ручеек и вскоре теряется в грязной жиже. К пологому бережку беспрестанно летят насекомые: большие полосатые мухи-ежемухи, поменьше их тахины, цветастые сирфиды. Еще прилетают желтые, в черных перевязях осы-веспиды. Все садятся на жидкую грязь и жадно льнут к влаге.

Все же я пересидел жаб, они почувствовали ко мне, неподвижному, доверие. Одна за другой, не спеша и соблюдая достоинство, приковыляли к мелкому бережку и здесь, как возле обеденного стола, расселись, спокойные, домовитые. Ни одна из них не стала искать добычу. Зачем? Вот когда муха окажется совсем рядом, возле самого рта, тогда другое дело: короткий бросок вперед, чуть дальше, с опережением, — и добыча в розовой пасти. Вздрогнет подбородок, шевельнутся глаза, прикроются наполовину, помогая протолкнуть в пищевод добычу, и снова покой, безразличное выражение выпученных глаз и застывшая улыбка безобразного широкого рта.

Если муха села на голову жабе, то та не обращает на нее никакого внимания. С головы ее не схватить. Пусть сидит, кривляется, все равно рано или поздно попадет в рот.

Страдающим от жажды насекомым достается от жаб. Одно за другим исчезают насекомые в прожорливых ртах. Только осы неприкосновенны, разгуливают всюду безнаказанно, и никто не покушается на их жизнь. Как и осы, неприкосновенны беззащитные мухи-сирфиды. Не зря они так похожи на ос. Им, обманщицам, хорошо. Их тоже боятся жабы.

Как мне захотелось в эту минуту, чтобы рядом оказался хотя бы один из представителей многочисленной когорты скептиков, подвергающих сомнению ясные и давно проверенные жизнью факты. Чтобы понять сущность подобных явлений, необходимо общение с природой. Что стоят голые схемы, рожденные в тишине кабинетов вдали от природы. Как много эти скептики внесли путаницы, ошеломляя окружающих заумной вычурностью потоков слов, прикрывающих темноту духа!

Жабы разленились от легкой добычи, растолстели. Легкая у них жизнь. Их никто не трогает, кому нужны они, такие бородавчатые и ядовитые. А пища — она сама в рот лезет. Успевай хватать и проглатывать.

Бутылочные пленники

Первый раз такую необычную бутылку из-под водки я увидал несколько лет назад на берегу реки Или. Она была оставлена теми, кто рьяно сочетает любовь к рыбной ловле с поклонением спиртным напиткам. Бутылка лежала в тени кустика, а внутри ее чернела порядочная кучка мертвых мух.

— Что за чертовщина! — подумал я. — Уж не могли же рыболовы под воздействием паров алкоголя заняться поимкой мух.

Мухи, насколько я запомнил, очень похожи на домашних или на синантропных, как их принято называть в энтомологии. Такое название получило несколько видов мух, стремящихся к человеческим жилищам и обитающих возле них. Судя по всему, пленницы бутылки принадлежали к роду Муска, к которому относится и обитательница наших жилищ Musca domestica. По всей вероятности, они сами забрались в бутылку, возможно, привлеченные слабым запахом алкоголя, и там погибли, не сумев выбраться обратно. На всякий случай я вытряхнул несколько мух на землю и бросил в морилку, собираясь наколоть в коллекционную коробку и потом определить. Но что-то отвлекло меня от этой находки.

Вспомнилась эта находка не случайно. Сегодня, возвращаясь из поездки в горное ущелье, я свернул в маленький отщелок, чтобы привести в порядок машину и освободить мотор от лёссовой пыли. Место остановки оказалось неудачным. Здесь, судя по всему, был пикник захламителей природы, валялась бумага, папиросные коробки, консервные банки и неизбежная бутылка водки. В ней чернела бесформенная масса жуков, принадлежащих к семейству Silphidae-Мертвоедов. Для того чтобы изловить столь большую их компанию, следовало приложить энергию нескольких квалифицированных собирателей в течение нескольких дней или, по меньшей мере, выбрать этих любителей мертвечины из трупа основательного размера. Тут же не могло быть сомнений, жуки сами нашли себе заточение, привлеченные оставшимся в посудине алкоголем.

Но откуда у мертвоедов столь странная любовь к горячительным напиткам?

По всей вероятности, всякое гниение трупа сопровождается также и спиртовым брожением, его ничтожные следы в воздухе, доносившиеся из бутылки, приманили к себе необыкновенно чутьистых жуков.

После находок этих бутылочных пленников, бывая за городом и завидев следы пикника, просматривал водочные бутылки. И вот новая находка! Бутылка забита осами-полистами.

Бедные труженицы! Неужели, попав в бутылку, они, умирая, не могли подать сигнал бедствия, предупредив своих товарок. Другие, наверное, завидев своих в бутылке и зачуяв запах алкоголя, без раздумий туда забирались. Теперь мне понятна причина их заточения. Бутылка лежала наклонно, горлышком книзу. Попав в нее, стремясь из нее выбраться, осы бились к свету, кверху, к ее донышку и, не находя выхода, погибали. Бутылка действовала, как ловушка, безотказно. Вот почему не во всех бутылках оказывались несчастные насекомые. Те из бутылок, которые лежали горлышком кверху и к свету, были пустыми.

Ос оказалось немало. Среди них было насчитано 22 ос-самцов и 19 ос-самок Polistes bimaculatus. К компании любителей паров алкоголя примкнули оса-сфекс, несколько жуков мертвоедов и разных мух.

Интересно бы узнать, кто еще из насекомых привлекается запахом винного брожения. В природе оно широко распространено. Видимо, немало представителей из мира насекомых прельщаются его парами.

Как-то в книге «Канон врачебной науки» Авиценны, известнейшего врача и ученого древности, жившего в десятом веке нашей эры, прочел следующую запись: «…многие насекомые любят запах вина и спешат к нему, и они иногда дохнут в кувшинах, а иногда пьют вино».

Пристрастие некоторых насекомых к парам зелья, ставшего бичом человечества, было подмечено с очень давних времен.

Жажда ос и заблудившиеся мушки

Из узкой долины дорога выходит на высокий холм, с которого открывается широкий распадок и довольно большие и густые заросли тростника. За ними виднеются разваленная муллушка и несколько раскидистых кустов колючего чингиля. Откуда здесь, в сухом распадке, посреди обширной безводной пустыни, могли оказаться вода и тростники?

Но раздумывать не приходится. Запасы воды в бачке давно исчерпаны. За несколько дней экономного пользования водою руки и лицо потемнели от грязи. Вода была очень кстати.

К тростниковым зарослям с дороги вела едва заметная тропинка, заслоненная цветущими маками. На ней, видимо ранней весною, когда земля была еще влажной, верблюды оставили следы своих больших ступней, и теперь машину слегка подбрасывало на этих ямках.

Каково же было наше разочарование, когда выяснилось, что такие высокие и стройные тростники, которым под стать расти на берегу большого озера или реки, были на совершенно сухой земле без каких-либо признаков воды. Дело осложнялось. До реки Или было километров двадцать по прямой линии через холмы и овраги. Дорогу в ближайшее ущелье, где мог бы оказаться ручей, мы не знали.

Пока я раздумываю, что нам делать, из тростников раздался крик моего товарища: «Вода!». Да, это была самая настоящая вода в колодце, старательно выложенном камнями. Глубина его была около шести метров. Рядом с колодцем лежала перевернутая кверху дном и хорошо сохранившаяся деревянная колода, из которой поят скот.

Так вот почему здесь рос тростник! Растения добывали воду из-под земли из водоносного слоя и, хотя росли на сухом месте, чувствовали себя, словно на берегу настоящего водоема.

Но как прижились на сухом месте первые поселенцы, как выросли молодые тростники из крошечных семян-пушинок? Возможно, первое заселение произошло много лет назад в особенно влажную весну, когда на месте теперешних зарослей существовало небольшое озеро. С тех пор и растут в пустыне тростники, добывая из-под земли воду.

Тростник и колодец, видимо, служили при перегоне скота с весенних пастбищ на летние, так как вокруг виднелись свежие следы стоянки отары овец.

Из ремней и шпагата мы соорудили веревку, спустили в колодец котелок. Не беда, что в сводах колодца оказалось несколько гнезд воробьев и белый помет попадал в воду. Не страшно и то, что на поверхности плавал случайно попавший в колодец тушканчик. Радуясь находке, мы, прежде всего, умываемся холодной и прозрачной водой и расточительно расплескиваем до этого столь драгоценную влагу.

Тут же у колодца наспех разбиваем бивак. Пригревает солнце, становится жарко. Приходит пора распроститься с последней булкой хлеба, которую решено поджарить ломтиками. Со следующего дня мы переходим на лепешки из муки, портативность которой особенно ценна в условиях путешествия. Но едва налито масло в сковородку, как в нее падает оса, за ней другая. Обе они беспомощно барахтаются и не могут выбраться. Злополучные осы выброшены листиком тростника из сковородки, но на смену им откуда-то сверху падают другие осы! Почему осам так понравилось подсолнечное масло?

Война с осами продолжается долго, пока я не догадался о причине столь странного их поведения. Блестящая поверхность масла, отражающая солнечные лучи, имитировала лужицу с водой, на которую и стали слетаться страдающие от жажды осы. Пролетая мимо бивака, они замечали искрящееся на солнце пятнышко и, не подозревая о своей ошибке, прямо падали на сковородку. В колодец осы не догадывались спуститься, так как солнечные лучи туда не заглядывали и поверхность воды их не отражала.

Правильно ли мое предположение? Для его подтверждения мы кладем на землю небольшое зеркальце, и вскоре на него начинают так же, как и на сковородку с маслом, слетаться осы. Но хлеб, намазанный маслом, никого не привлекал.

Кто бы мог подумать, что зеркалом можно ловить ос! Пришлось прикрыть сковородку, перевернуть колоду, налить в нее воду и устроить для ос водопой. За короткое время на этом водопое побывало много ос, и среди главных посетительниц, обычных ос, в колоду наведывались иссиня-черные осы-помпилы, истребительницы пауков, и многие другие насекомые, страдающие в пустыне от жажды…

Когда только мы подъехали к тростникам, раздался тоненький, почти комариный писк множества мелких мушек. Они назойливо лезли в уши, и глаза, садились на открытые части тела, но не кусались. Мушиный писк усилился, стал дружным, и нас облепил целый рой этих надоедливых насекомых. Почти бессмысленно было от них отмахиваться. Согнанные с одного места, они немедленно перелетали на другое. Оставалось единственное средство — терпение.

Мушки принадлежали к той группе, которая питается исключительно потом и слезами крупных животных. Но откуда они могли взяться в таком большом количестве среди необитаемой пустыни? По всей вероятности, этот рой сопровождал отару овец и каким-то образом отстал от нее. Быть может, овцы были подняты с ночлега ранним утром, когда мушки еще спали, находились от прохлады в оцепенении. Вот и изволь расплачиваться с маленькими мучителями за целую отару овец!

Между тем, становилось жарче, а назойливость мушек еще несносней. Видимо, они к тому же сильно проголодались, а с нас им было мало проку. Но и наше терпение скоро истощилось, и когда стало невмоготу, решили покинуть бивак.

Попробуйте теперь догнать нас, когда мы на машине!

Прошло много лет. В начале сентября я остановился на ночлег в одном из пустынных ущелий. Оно было безводным, все высохло, без единой зеленой травинки. Все давно выгорело под солнцем, даже кустики таволги побурели от недостатка влаги и сухости.

Рано утром во время завтрака рядом с биваком на земле я увидал какое-то необычное пятно. Оно копошилось маленькими тельцами. Оказывается, в то место, куда случайно пролили воду, собралось несколько сотен небольших сереньких мушек. Они жадно сосали влажную землю.

Мушки оказались осторожными и очень проворными. Едва я к ним приблизился, как они моментально взлетели и расселись по сторонам. Но потом вновь быстро собрались все вместе. Бедняжки явно страдали от жажды.

В полукилометре от нас по дороге, ведущей на перевал, тек прозрачный ручей. Там они могли вдоволь напиться. Но, видимо, в их характере не полагалось далеко странствовать.

Осы-глиссеры

Раскачиваясь на камнях, машина медленно спустилась вниз по ущелью, повернула за скалистый выступ и исчезла. Я остался один.

Из-за сильного летнего зноя горы пустыни поблекли, и редкие травы да кустики таволги на их склонах побурели. Черные зубчатые скалы венчали вершины гор. Только одна узкая зеленая полоска прорезала сухой склон ущелья. Она казалась такой яркой и необычной. По самой ее середине теснились молодые тростнички и горчак. С краев к ним примыкала мята, дикая конопля, а снаружи выстроился тонкой линией брунец. На вершинке зеленой полоски из-под камней сочился родничок. Он образовал на своем пути две маленькие лужицы, соединенные между собою перемычкой. Из нижней лужицы через заросли трав сочился крохотный ручеек. Он заканчивался еще третьей мелкой и полузаросшей растениями лужицей.

Возле камней, из-под которых бил ключик, со дна поднимался маленький вулканчик ила, поблескивая искорками слюды.

В этих горах далеко вокруг, я это хорошо знал, нигде не было воды, поэтому сюда слетелось множество ос-полистов и крупных мух, и над родничком стоял неумолчный гул их крыльев. Кое-где на мокрую землю опускались бабочки-белянки. Еще вокруг ползали муравьи-тетрамориумы. Таились здесь и другие жители ущелья. Вот шевельнулись травинки, и я увидал извивающееся туловище обыкновенного ужа, а потом на узенькой тропинке, ведущей в гору, навстречу мне бросился молодой щитомордник. Глупышка, видимо, долго ожидал на ней свою добычу, какую-нибудь маленькую мышку или ящерицу, да обознался и, поняв ошибку, быстро скрылся среди камней.

День близился к концу. В ущелье протянулись длинные тени, и одна из них закрыла зеленую полоску с родничком и мою наспех растянутую палатку.

Стало прохладно. Удивительная тишина завладела ущельем. Но легкий шорох заставил вздрогнуть от неожиданности: из кустов выскочил заяц, присел, огляделся и, не заметив ничего подозрительного, не спеша, заковылял к ручейку. Потом раздался тихий крик каменной куропатки-кеклика, замолк, повторился коротко и негромко, а когда через десяток минут я выглянул из палатки, от ручейка с громким шумом взлетела большая стая птиц. Я не ожидал такого ловкого маневра. Обычно крикливые, кеклики на этот раз подкрались к ручейку совершенно бесшумно, опасаясь неожиданного пришельца.

Оказывается, в этом пустынном ущелье вокруг родничка и зеленой полоски растений кипела жизнь: множество насекомых, змея, заяц, кеклики — целый мир разнообразных существ.

Рано утром, услышав отдаленные крики кекликов, жду терпеливо и не встаю с постели, хотя только что собрался приняться за дела, боюсь испугать пернатых визитеров, подсматриваю за ними в щелку. Пусть напьются вдоволь. Им, бедняжкам, целый день бродить по сухим и жарким горам без воды. Скоро начнется и мой рабочий день. В зеленой полоске растений у родничка найдется за кем понаблюдать.

Едва ушли кеклики, утолившие жажду, наспех позавтракав, уселся на походном стульчике возле родничка. Нагляделся вдоволь на ос, на то, как они стремительно садились на воду, как жадно ее пили, как, отяжелев от нее, садились на камни, неритмично подергивая брюшком, отдыхали и грелись на солнце. Когда же, отвлекшись, взглянул на дно лужицы, обомлел от удивления: оно все стало ярко-красным и мохнатым, как ворсистый ковер. Но едва я шевельнулся, как произошло другое чудо: красный ковер внезапно исчез, и дно опять стало серым. Неожиданное превращение совсем меня сбило с толку. Что будет дальше?

Я подвинул поближе к воде походный стульчик, приготовился наблюдать. Ждать долго не пришлось. Вот минуты через три высунулась одна, за нею другая красные ниточки и стали быстро-быстро размахивать телом в воде во все стороны. К первым двум присоединились другие, и вскоре опять покраснела вся лужица. Кто они такие, крохотные существа, то ли пресноводные черви, то ли личинки насекомых? Надо взглянуть на них через лупу. Но едва я только шевельнулся, как все общество безумствующих таинственных незнакомцев вновь мгновенно исчезло. Тогда я понял: все это множество малюток очень чутко реагировало на ничтожное сотрясение почвы, но не обращало никакого внимания на ос, садящихся на воду, и на меня, когда я сидел тихо. Испокон веку из этого крохотного ручейка пили воду животные, и те червячки, которые в такие моменты не научились прятаться в ил, попадали вместе с водой в желудки овец, верблюдов, лошадей, диких горных козлов и даже горных куропаток-кекликов. С большим трудом я выловил нескольких незнакомцев и под лупой узнал в них личинок комаров-звонцов.

Пока я наблюдал красных личинок, осы все чаще и чаще прилетали к ручью, и чем жарче грело солнце, тем громче гудели их крылья. Упав на воду, осы жадно к ней припадали. Если в этот момент осу начинало сносить течением, она, как-то по особенному вибрируя крыльями, ловко скользила вверх по течению подобно крошечному глиссеру, пока одна из ее ног не натыкалась на бережок, на выступающий из воды комочек земли или на какое-либо растение.

Одна оса-полист, попив воды и быстро-быстро вибрируя крыльями, объехала первую лужицу, затем по перемычке проскользнула в другую, покрутилась там и, изрядно накатавшись, взмыла в воздух. Это водное катание было проделано полосатой хищницей с такой ловкостью и изяществом, а крошечная оса-глиссер была настолько изумительна, что я пожалел, что со мною не было киноаппарата.

Захотелось узнать, умеют ли так кататься остальные осы, или среди них нашлась только вот эта искусница, наверное, старая, особенная и веселая посетительница родничка. Долго я поглядывал на подводный ковер из красных личинок. Иногда, развлекаясь, слегка топал ногой, заставляя все общество мгновенно прятаться. Мои шутки личинки комариков всегда принимали всерьез, никак к ним не могли привыкнуть. Очень хорошо был отработан прием — прятаться при ничтожных признаках опасности.

Осы-фигуристки я так и не дождался. Что делать, таланты так редки!

Надоело сидеть возле родничка. Не проведать ли третью заросшую лужицу? Здесь оказалась другая обстановка. Красные личинки меня не боялись, и сколько я ни топал ногой, не желали прятаться. Кроме того, дно оказалось усеянным мертвыми осами. Некоторые из них, еще лежа на боку на поверхности воды, безуспешно пытались подняться в воздух.

Почему красные личинки здесь небоязливы, отчего в лужице гибнут осы?

Принимаюсь спасать терпящих бедствие насекомых, сажаю их, мокрых и жалких, на кустик дурнишника. Они долго греются на солнце, сушатся, но почему-то не желают следовать принятой у насекомых традиции: не приводят в порядок свой костюм, не чистят усики, не прихорашиваются. Внимательно к ним приглядываюсь. Да они все слабые и немощные старушки с сильно потрепанными крыльями! Кое-кто из них, обсохнув, пытается лететь, но не всегда удачно.

Всматриваюсь в лужицу и, кажется, нахожу ответ на одну загадку. Здесь стоячая вода, ее поверхность покрыта пыльцой растений и просто пылью, принесенной ветром из пустыни. Поверхностное натяжение воды нарушено, осе, прилетевшей на водопой, не легко оторваться от посадочной площадки, молодые и сильные осы еще могут освободиться из водного плена, слабые же не в силах преодолеть притяжение воды, валятся на бок, постепенно теряют силы, тонут. Не думал я, что осы работают на благо своего общества до самых последних сил! Осталась еще другая загадка. Почему густые скопления красных личинок в этой лужице не пугаются сотрясения почвы, и им неведом страх, в котором пребывают их родичи в верхней лужице? Почему у них другая жизнь и другие обычаи? Неужели только потому, что из этой, заросшей растениями мелкой лужицы, не желают утолять жажду кеклики? Лужица слишком опасна для птиц, заросла со всех сторон густыми травами, в которых легко спрятаться хищнику. Да и вода здесь тинистая, стоячая, затхлая. Нет тут и никаких следов птиц!

Быстро общество красных личинок усвоило правила поведения и приобрело столь необходимые для сохранения жизни навыки!..

Прошло десять лет, и я заехал в знакомое ущелье. У родничка все так же много насекомых и более всего ос. Но что меня удивило: ни одна из них не вела себя так, как прежде, все попросту садились на воду и плыли по течению. Случай, казалось бы, малозначительный. Но он говорил о том, что когда одна или, быть может, несколько ос глиссировали на воде, им начинали подражать остальные. Сейчас же не оказалось ни одной осы-изобретательницы, которая подала бы пример остальным.

С удовольствием посидел я возле родничка. Муха-великан размером с ноготь большого пальца мужчины тоже прилетела попить воды, посидела на мокром бережку и потом то ли случайно, то ли завидев катающихся на воде ос, вознамерилась порезвиться, села на воду и поплыла по течению. Добралась до конца ручейка, перелетела обратно, снова прокатилась, но, когда ее с ходу стукнула беспокойная водомерка, будто обидевшись, поднялась и улетела.

Потом появилась большая, желтая, в черных поперечных полосках стрекоза-анакс. Полетала над ключиком и уселась на лист тростника отдыхать. Когда же вблизи зареяла другая такая же большая стрекоза, она сорвалась с листика, бросилась на пришелицу, да с такой яростью, что крылья зашелестели, ударяясь друг о друга. Прогнала соперницу и снова уселась на свой листик, успокоилась.

Прощаясь с родничком, я вспомнил, что куда-то исчезли красные личинки. Быть может, были годы, когда он совсем высыхал, а новые личинки не успели его заселить. Ничего в природе не остается неизменным!

Талая вода

Нудный апрель, затяжная весна, тепла все еще нет. Тучи, холодный ветер, редкая ласка солнца. За месяц почти никакого сдвига в природе. Деревья все такие же голые, как и зимой, не набухают на них почки. Голубям надоело враждовать, скворцы давно разыскали убежища. Вяло и лениво кричат фазаны, иногда петухи разыгрывают репетиции сражений. Медленно сохнет земля. Но крокусы отцвели. Склоны гор расцветились желтыми пятнами гусиного лука. У вершин, где еще холоднее, синеют ирисы. Природа ждет тепла, а оно где-то задержалось, запаздывает.

Из зарослей на дне ущелья выскакивают кеклики. Их жизнь стайками давно закончилась, птицы разбились парочками и ждут, не дождутся тепла.

Карабкаюсь по ущелью к вершинам гор. По небу плывут кучевые облака. Когда из-за них выходит солнце, сразу становится тепло и уютно.

Почти из-под ног с недовольным визгом вылетает ястреб-тетеревятник и, лавируя между кустами и камнями, исчезает за скалистым гребнем горы. Оказывается, я помешал ему насладиться трапезой. Он почти съел кеклика, вокруг пиршества кольцо из перьев. А рядом лежит другой со слегка разорванной грудью. Он уже окоченел. Зачем алчному хищнику столько добычи!

Всюду летают осы — основательницы будущего общества. Тычутся в цветки ради нектара, ищут место для устройства гнезда.

Прежде в этом ущелье бежал небольшой ручей. В этом году его нет. Сухо, несмотря на то, что зима была снежной и всюду в горах много воды. Странны законы рождения и гибели горных источников.

Из каменной осыпи наружу высыпала целая стайка черных сверчков, расселась на камнях, поблескивая черными глазами. Им не до песен, они еще молоды, с недоразвитыми крыльями. Но до брачной поры осталось немного, не хватает только тепла.

Между камнями над ямкой качается от ветра искусно выплетенная ажурная паутинка, а в самом центре ее — серая соринка. Неужели паучок? Всматриваюсь через лупу: соринка! Может быть, все же ошибся? Еще смотрю: нет, все же паучок! Вытянул вперед и назад ноги, сжался, ни за что не узнать, настоящая соринка. Ловкий обманщик!

Паутинку неосторожно задел рукой, испуганный паучок упал вниз и остался лежать на камнях такой же неприметный. Теперь его тем более не разглядеть.

Вокруг бродят голодные клещи-дермаценторы и, учуяв меня, мчатся со всех сторон. Самый нетерпеливый и быстрый набрел на ямку, затянутую паутинной сетью, свалился с острого выступа камня и запутался в тенетах, подергивая паутиновые нити.

Соринка на камне ожила, поднялась кверху, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, будто от настоящего ветра, пометалась по сети, снова застыла: клещ — не добыча, слишком велик и невкусен. Клещ недолго мучился, выбрался и прямо ко мне помчался.

Мой спаниель мечется, дел у него масса. Везде кеклики. Нелегко их гнать по склону вверх, прыгая с камня на камень и лавируя между колючими кустами. От быстрого бега перехватывает дыхание. А иначе нельзя, ничего не поделаешь, такова собачья доля, такова работа, хотя хозяин уже давным-давно не охотник. Иногда выскочит заяц. Тогда изо всех сил на коротких ногах, размахивая длинными ушами, в погоню. Вскоре собака вымоталась. Хочет пить. Но где найти воду? Не стало ручья, ушел под землю.

Чем выше в горы, тем холоднее ветер. Под большим камнем сохранился сугроб снега. Видимо, сюда его намело ветрами. Снег ноздреватый, сочный. Что может быть лучше для страдающей от жажды собаки! По краям сугроба расселись осы. Они тоже намотались за день, хотят пить. Никогда не думал, что осы будут сосать снег, впервые в жизни увидел такое.

Впрочем, дело может быть в другом! Талая вода полезна для организма. Давно замечено, что под кромкой тающего льда скорее развиваются растения. Пользу от талой воды подметили в народе, что нашло отражение в пословицах: «Талую воду пить, здоровым быть», или «Лошадь талой воды напьется, без болезней обойдется». Издавна в народе считалось, что если курочка на Евдокию (14 марта) напьется талой воды, то рано начнет нести яйца. В Индии подметили, что яки летом в высокогорье, когда всюду бегут ручьи, предпочитают есть снег. Недавно ученые доказали полезные свойства талой воды. Растения, поливаемые ею, быстрее развиваются, дают большие урожаи.

Сейчас осам нетрудно найти воду в другом месте, но вот слетелись сюда, на талую воду, они неслучайно.

Выбрав на сугробе местечко почище, скатываю комочки тающего снега и кладу в рот. И хотя ломит от холода зубы, хорошо!

Осиный домик

Под стволом упавшего на землю лавролистного тополя вижу гнездо лесной осы Vespa sylvestris. Его диаметр около двадцати сантиметров, сооружение большое, совершенно целое. Но жителей не видать. Неужели гнездо прошлогоднее?

С осами шутки плохи. Поэтому осторожно сперва прикасаюсь к гнезду палочкой. Никто не показывается. Значит, гнездо старое, изготовленное в прошлом году. Тогда смелею, срезаю его и начинаю рассматривать. История бумажного строения ясная. Ранней весной оплодотворенная и перезимовавшая самка построила первые ячейки, вывела первых деток-помощниц и тогда пошла работа! Вскоре появилась большая семья с многочисленными осами-работницами. К концу лета в гнезде выросли самцы и самки. Они разлетелись, жизнь семьи заглохла, последние труженицы погибли.

Осиный домик облегает пятнадцать слоев бумаги. Много потрудились осы, чтобы выстроить такие добротные стенки, защищающие и от жары, и от холода, и, главное, от резких смен температур. Под бумажной обверткой открывается зал с трехэтажными сотами. Самый большой этаж верхний. Средний поменьше, третий — самый маленький, кажется чем-то вроде приставки.

У входа в гнездо в перекрытиях между этажами насчитал около четырех десятков погибших ос-работниц. Они остались верными своей обители до конца жизни. Между ними — два самца с длинными черными усиками. У них или не стало сил участвовать в брачных делах и полетах, или, закончив их, осы почему-то возвратились обратно.

Не все ячейки пустые. Многие прикрыты белыми полушаровидными колпачками. Под ними погибшие осы-работницы. Им никто не помог выбраться наружу или не хватило самим сил — пришло похолодание. Бедняжки! Некоторые из них пытались избавиться от плена, прогрызли в покрышках дырочки. Видимо, их выход в свет уже не был нужен. Не рассчитали хозяева общества, попусту выводили потомство. Впрочем, как сказать! Если бы лето оказалось затяжным, семья бы существовала дольше обычного, и молодые работницы пригодились.

Немало ячеек, в которых под колпачками нет никого, ни личинок, ни развившихся работниц, ни самочек, ни самцов. Пусто! Слепой инстинкт заставлял трудолюбивых ос делать автоматически лишнюю работу.

Интересно устройство этажей из сот. По самым краям этажа располагаются очень маленькие ячейки, непригодные для вывода потомства. Построены они зря, по инерции, автоматически. Непонятно значение маленького третьего этажа. Ячейки в нем крошечные и все пустые. Неужели и этот этаж тоже дань слепому инстинкту? Быть может, ради того, чтобы не оказаться без дела, следует трудиться хотя бы ради удовлетворения инстинкта.

В маленьком мирке крохотной семьи никто не должен бездельничать. Жизнь осиного общества отработана многими тысячелетиями, в ней все строго рационально, тунеядцев здесь не терпят. Они могут привести маленький коллектив к разложению. В мире животных и растений царит закон строжайшей экономии, ничто не делается попусту и напрасно.

Таинственный бугор

Под кустом тамариска тень. В ней можно спрятаться от жгучего солнца. Яркий солончак, покрытый солью с красными, желтыми и зелеными пятнами солянок, слепит глаза. От него надо отвернуться в сторону реки и темных тугаев.

Хорошо бы отдохнуть от долгого похода, привести в порядок записи, понаблюдать, за чем придется. Но на тоненькую веточку тамариска села изящная черная с желтыми полосками на брюшке оса-эвмена, и не просто села, а принесла в челюстях комочек глины и принялась старательно его пристраивать к веточке. Здесь, оказывается, она лепит чудесный домик для детки, настоящий кувшинчик, строго правильной формы с коротким горлышком. Кувшинчик очень красив, линии изгибов изящны, плавны, и само по себе строение может служить хорошей моделью для гончара.

Я знаю эту осу хорошо и представляю, что будет дальше. Закончив кувшинчик, оса подвесит в его полости на тонкой шелковинке яичко и принесет несколько парализованных гусениц. Потом она будет проведывать замурованную детку, а белая личинка станет дожидаться добычи от матери, выглядывая через круглое горлышко домика. И только когда личинка окуклится, на кувшинчик будет наложена глиняная печать, заботы осы-матери закончатся.

Хочется проследить за деталями работы эвмены. Размазав по кругу кусочек глины, оса приготовила что-то похожее на тарелочку. Сейчас она отправится за очередной порцией строительного материала. Далеко ей лететь! Вокруг ослепительный и сухой солончак, усеянный разноцветными солянками, а до реки не менее километра. Но оса, и это я хорошо вижу, описав в воздухе круг, направилась совсем в другую сторону к большому бугру и, мелькнув темною точкой на светлом фоне неба, исчезла.

— Наверное, проголодалась и полетела искать на цветках нектар, — решил я и ошибся.

Через несколько минут оса вновь на тоненькой веточке старательно разделывает глину. Быстро закончив с очередной порцией принесенного материала, вновь улетает в ту же сторону к бугру.

Все происходящее кажется загадочным. Бугор довольно высок, его восточная сторона крута, западная — полога. Весь он оброс колючим чингилем, тамариском и терескеном. Где там найти мокрую глину?

На вершине бугра вижу совершенно неожиданное. Здесь сочная зеленая трава, а в круглом углублении сверкает вода, в продольной ложбинке по длинной западной стороне холма вниз струится прозрачный холодный ручеек. Он теряется у подножия холма в сухой земле солончаковой пустыни. И здесь, благодаря живительной влаге, растет несколько крупных развесистых деревьев лоха и тамариска.

Ручей на вершине бугра среди сухой пустыни кажется непонятной игрой природы. Высота бугра не менее восьми метров. До уровня же воды в реке Или от поверхности солончака, на котором расположен бугор, примерно то же расстояние. Какая сила подняла воду на высоту около пятнадцати метров?

Долго думаю о необычайной находке и постепенно начинаю догадываться. По-видимому, глубоко под землей располагается идущий полого вниз с ближайших гор Чулак слой грунтовой воды над коренными водонепроницаемыми породами. (Это место располагалось по правому берегу реки Или в 35 километрах выше бывшего поселка Илийска. Теперь оно ушло под воду Капчагайского водохранилища). Когда-то в этом месте вода вышла наружу и вытекла ручейком. Возле него тотчас же выросла трава, деревья и кустарники. Ветры, так часто дующие по долине реки Или, заносили почвой растения, постепенно образуя возвышения, но растения тянулись кверху и вновь вырастали вокруг ручья со всех сторон. Так постепенно в борьбе с ветром рос бугор, а в его центре упрямо пробивался наверх ручей.

В этой местности бывает чаще так называемых «верховых» ветров, дующих по течению реки с востока на запад. Поэтому бугор и получился крутым с восточной стороны, а ручей потек по более пологому западному склону и промыл в нем довольно углубленное ложе.

Тогда я вспоминаю, что недалеко от этого места в ущелье Чулакджигде, на склоне горы, высоко над ручьем, бегущим по ущелью, тоже есть странный бугор, будто кем-то нарочно насыпанный, высокий и крутой. Он весь зарос зеленою травой, тростниками и лохом. Они такие необычные среди выгоревших от солнца пустынных гор. На этом бугре, наверное, тоже когда-то бежал ручей. Теперь его окончательно засыпало землею.

Сколько лет прошло, как вода из далеких глубин прорвалась наружу, и возле нее выросли такие высокие бугры?

У ручья много насекомых, страдающих от жажды. И тут среди бабочек, разнообразных мух я встречаю и изящную осу-эвмену. Наверное, это она, моя знакомая. Почему здесь так много собралось насекомых! Неужели родниковая вода вкуснее, богаче минеральными солями, чем речная?

Пока я рассматриваю бугор, на горизонте появляется всадник и приближается ко мне.

— Этот бугор, — рассказывает всадник, — мы хорошо знаем. Он называется Кайнар. Говорят, очень давно в этих местах жил охотник. Умирая, он просил похоронить его на бугре и обещал, что тогда с самой его вершины потечет вода. Просьбу его выполнили. На бугре возле могилы появился ручей. Потому и бежит вода на вершине бугра.

Я старательно объясняю моему собеседнику происхождение бугра и ручья, рисую на бумаге схему. Он внимательно слушает, как будто со всем соглашается. Но в его глазах я вижу недоверие. Легенда проще, понятнее, красивее. Умирающий охотник, наверное, был добрый, святой. Он и заставил воду подняться кверху и служить людям.

— Какая вода, пить ее можно? — спрашиваю я.

— Вода хорошая, сладкая вода. Попробуй, мы всегда ее пьем, когда здесь бываем.

Потом я разведал недалеко от первого бугра такой же второй. На его вершине барсук нарыл норы, и вода тоже стала сочиться. Этот бугор тоже создан ручьем. Но ручеек покорил ветер, наносивший землю. Кто знает, быть может, в легенде о заповеди умиравшего охотника есть доля правды. На первом бугре вода тоже была засыпана землей, а когда вырыли могилу, она вышла на поверхность.

Много времени отнял у меня первый таинственный бугор. Солнце склонилось к горизонту, спала жара, и белый солончак сперва поголубел, а потом стал синим.

Я поспешил к кусту тамариска и разыскал знакомую тоненькую веточку. Оса-эвмена молодец! Закончила домик. Теперь не за чем наблюдать. Но я не досадую и благодарю маленькую строительницу за то, что она привела меня к прозрачному прохладному ручью, вытекающему из таинственной глубины земли.

Домики ос-эвмен

В ущелье Кзылаус мы остановились у ручья рядом с большой темно-коричневой скалой. У ее основания валялось много камней, всюду на скале тоже лежали камни, готовые скатиться вниз. Время, жара и холод, дожди и снега разрушили большую скалу. С вершины скалы хорошо видно ущелье и узкий вход, отграниченный красными скалами, похожими на оскаленный зубастый рот. Тут можно и заняться записями.

На темном фоне скалы я заметил какие-то светлые кругляшки. Они оказались изящными глиняными домиками ос-эвмен и по форме походили на кувшинчики с коротким, но хорошо очерченным горлышком. Во многих кувшинчиках зияли дырочки: молодые осы покинули свои колыбельки, заботливо приготовленные матерями. В некоторых же домиках еще жили личинки, они, как птенчики из скворечника, выглядывали в окошко своего домика, ожидая, когда их мать принесет добычу, какую-нибудь мягкую личинку насекомого. В некоторых домиках горлышко запечатано, там личинка подросла, окуклилась, погрузилась в сон, прежде чем превратиться во взрослую осу.

— Хорошо бы привезти домой хотя бы парочку домиков вместе с камнями, — подумал я, и, вооружившись зубилом и молотком, принялся за работу.

Но меня ожидало огорчение. Ни один домик не мог я выколотить вместе с породой, все они до единого устроены в самых надежных местах. Даже самые большие камни, отделившиеся от скалы небольшой трещинкой, не были удостоены внимания заботливых матерей. Подобная предусмотрительность имела глубокий смысл. Что стало бы с хрупкими глиняными домиками, если бы камень, на котором они были прикреплены, отвалился или произошло землетрясение? Оно бывает очень редко. Но можно не сомневаться, что подобное в долгой жизни вида случалось не раз.

Как же осы могли определить надежность фундамента для своей постройки, какое чувство помогало им в этой сложной работе? Опять все тот же таинственный инстинкт, эта память далеких предков, переданная по наследству поколениям!

Вспомнилась еще одна встреча с эвменами. Большое четырехэтажное здание института Защиты растений выстроили за городом. На зиму в него забрались клопы-солдатики, жуки-коровки, сверчки и многие другие насекомые обитатели поля, которое находилось вокруг здания. На тыльной стороне этого здания, обращенной к солнцу, оказалось множество гнезд обыкновенной осы-веспы. Почти у каждого окна было по одному-два гнезда. Под самым карнизом крыши виднелось даже гнездо осы сцелифрона. Она построила свое сооружение еще до побелки здания и теперь, окрашенное под цвет стены, гнездо казалось неразличимым, если бы не темные отверстия, проделанные вышедшими наружу молодыми осами. Внизу на стене, освещавшейся только в утренние часы, оказалась масса гнезд эвмен. Некоторые из них пробуравили наездники, большинство же, аккуратно запечатанные, ожидали весны. В них зимовали молодые осы. Только тогда я вспомнил, что летом эвмены часто делают гнезда просто на растениях. На зиму же выбирают прочную нерушимую основу, большие камни, скалы и даже новый каменный дом. Мало ли что может случиться за зиму!

— Не зря ваши осы пристроили свое потомство к нашему зданию, — пошутил инженер строитель. — Ведь оно построено с мощными антисейсмическими поясами. Понимают!

Мирные соседи

В начале подъема на крутую гору я увидел под небольшим кустиком боялыша, из-под которого выглядывали роскошные тенета паука Agelena labirintica, осиное гнездо. Оно располагалось над самой ловушкой хищника и даже слегка касалось его своим краем. Подумалось: не может быть, чтобы оса-веспа и паук-агелена, два хищника, ужились вместе. Наверное, паук соорудил ловушку возле старого прошлогоднего гнезда.

Осы строят жилища со значительным запасом прочности, эти жилища и после зимы кажутся почти свежими. Предположение казалось правдоподобным. Но когда я наклонился к кустику, из-за сот показалось полосатое брюшко осы, а за ним и сама хозяйка дома.

Вздрагивания крыльями и нервные подергивания брюшком свидетельствовали, что основательнице семьи не по душе мое любопытство. Паук же при моем приближении быстро скрылся в темноту своей длинной паутинной трубки.

Ни осы, ни тем более пауки никогда не пользуются старыми прошлогодними жилищами. Сомнений не оставалось: паук и оса, по-видимому, одновременно строили свои жилища, не подозревая о присутствии друг друга. Теперь же, что поделаешь, не бросать же уютные домики, на которые израсходовано столько сил и строительного материала. Приходится мириться и привыкать к необычному положению.

Впрочем, пауку хоть бы что! Его тенета раскинуты широко во все стороны, и сам он сидит в трубочке, выскакивая наружу только для того, чтобы схватить случайно попавшую в ловушку добычу. Труднее осе. Ее гнездо со всех сторон окружено паутиною, нужна ловкость, чтобы пробираться мимо всюду протянутых нитей. И оса научилась лавировать среди тенет. Может быть, искусство матери освоят и ее дочери.

Поведением насекомых управляют не только одни инстинкты предков, но и личный опыт, передающийся потомкам.

Незнакомка

Солнце склонилось к горизонту, день угасал, и спадала изнурительная жара. Замерли деревья. Пробудились муравьи-жнецы, потянулись цепочкой за урожаем трав. Колонна муравьев-амазонок строем возвращалась в гнездо с награбленными куколками.

После знойного дня я пошел прогуляться по тугаю. Позади, наступая на пятки, тащился спаниель. Набегавшись за день, собака изрядно устала. На поляне с редкими кустиками и низенькой травой она неожиданно шевельнула длинными ушами, вытянулась стрункой, уткнулась мордой в траву, а когда оттуда раздалось тонкое чирикание, отпрянула назад, кося в мою сторону выпученными глазами и будто спрашивая: «Что мне делать, хозяин?»

— Нельзя, Зорька, нельзя! — закричал я, решив, что она набрела на какого-нибудь птенчика или на гнездо птицы.

Чирикание замолкло, но вскоре раздалось возле моих ног. Только уже другое, тоном повыше, с частыми перерывами. Я увидел коренастую средних размеров осу. Перелетая с места на место, пробегая по земле, она явно подавала какие-то особенные сигналы. Черно-синие крылья ее слега прикрывали вороненую, как металл, грудь. Черная голова поблескивала большими глазами. В них искорками отражалось заходящее солнце. Короткие усики нервно вибрировали, а красное брюшко пылало ярким рубином! Черный поясок, желто-серое колечко и снова черная полоска оттеняли этот сверкающий огонек.

Оса была изумительной, невиданной! Она нисколько меня не испугалась, повернулась боком, наклонила головку и будто принялась меня рассматривать. Сердце мое замерло, когда я разглядывал незнакомку. Я перевидел много насекомых за долгие годы путешествий по пустыням, но такую красавицу повстречал впервые.

Поглядев на меня, оса помчалась дальше, ловко лавируя между травинками и заглядывая в щелки и в норки. Она была очень занята, и до меня ей не было никакого дела.

— Скорее, скорее поймать! — будто шептал настойчиво во мне один человек.

— Нет, лучше посмотреть вначале, что она делает, — возражал другой.

И все же я выхватил из полевой сумки пинцет и морилку. Осторожно догнал осу, протянул к ней руку. Сейчас решится, буду ли я счастливым обладателем незнакомки, или меня постигнет горечь неудачи и чувство разочарования.

Оса, как бы угадав мои намерения, пискнула раз, другой, потом вскрикнула громко и раздражительно, взглянула на меня черными глазами. В это время в ее крошечной головке мозг как будто решал задачу: «Если это чудовище не испугалось моего крика, то придется улететь».

Когда я неловко прикоснулся к осе пинцетом, она пропищала еще громче и, негодующе, вспорхнула, сверкнула красным брюшком и синей грудью и унеслась прочь на быстрых крыльях.

Сколько я искал ее, истоптал всю полянку, но все попусту. Потом в коллекциях насекомых музеев Москвы и Петербурга я пересмотрел ос, но нигде такой не нашел. Это был самец осы-немки. Самки немки бескрылые, большей частью скромно окрашенные, невзрачные, незаметно ползают по земле, беспрестанно заглядывая во все щелки и норки.

Название «немки» дали этим осам за то, что они якобы не способны издавать звуки. В действительности бескрылые самки иногда могут попискивать, особенно, если их схватить пинцетом. А самцы, как оказалось, совсем не немы, разыскивая самок, подают звуковые сигналы в случае опасности. Сигналы столь необычны, что могут ошеломлять или останавливать так, как остановили моего спаниеля.

Наверное, оса-незнакомка никому не встречалась. Но когда-нибудь ее найдут, тогда, быть может, вспомнят это описание коротенькой встречи и попытаются подробнее расшифровать значение сигналов.

Оса-сколия

На песчаном пригорке с редкими кустиками терескена и черной полыни трепещет черная точка. Подхожу ближе. Оказывается, большая черная с яркой желтой перевязью на брюшке оса-сколия зарывается в песок.

Месяц назад в июле сколии резвились над цветками, гоняясь друг за другом, справляя брачные пляски. Сейчас же, наверное, наступила забота о потомстве.

Сколия, оказывается, ловкий землекоп. Не прошло и минуты, как она исчезла в твердом и плотном песке. Прошло еще несколько секунд, колыхнулся песок над тем местом, где скрылась оса. Что она сейчас делает под землею?

Образ жизни сколий плохо изучен. Известно, что они откладывают яички только в личинок хрущей, в которых и развивается ее потомство. Наверное, этим ответственным делом и занялась оса. Но как она узнала, где в земле обитает личинка хруща? Не зря она такой узкоспециализированный охотник. Личинки других насекомых, обитающих в почве, ей не нужны, и находить их она не умеет.

Проходит несколько минут. Я кладу над местом погружения осы в песок сачок, плотно прижимаю его к земле и спешу к машине за походным стульчиком, а когда возвращаюсь, вижу, как моя охотница уже беснуется в сачке, пытается выбраться из неожиданной неволи.

Быстро она разделалась со своей добычей! Прошло не более пяти минут, как я отлучился.

Пленнице я дарую свободу, а сам начинаю осторожно снимать пластами землю. Вот закопался сперва на десять, потом на двадцать сантиметров. Из-под лопатки сперва показывается одна, а за нею другая личинки хруща. Обе толстенькие, с серым кончиком тела, но маленькие, значительно меньше самой осы. Яичек сколии на них не видно. На такую добычу незачем класть яичко, не сможет вырасти оса, не хватит ей пищи… Ошиблась заботливая мамаша. Узнала, где водится добыча для детки через слой в двадцать сантиметров, но размер ее не угадала.

Может быть, две личинки хруща ей показались за одну большую? И все же удивительно, как оса определяет, что в земле находятся личинки хруща, да еще и на такой глубине. Может, происходит сотрясение почвы, вызываемое личинками жука, допустим, грызущими растения? Вряд ли. В том месте, где она закопалась, был чистый песок без растений. Обоняние? Еще менее вероятно, чтобы запах от двух личинок просачивался на поверхность через двадцатисантиметровый слой песка. Что-то такое есть у осы.

Но что?

Камбас

Пустыня выгорает от летнего зноя, пауки каракурты оставляют свои жилища — беспорядочные паутинные тенета, растянутые между травинок, и, гонимые зноем, переселяются во всевозможные укрытия: в норы грызунов, под кустарники и травы, под комья земли. Здесь они плетут шарообразное логово, от которого во все стороны растягиваются крепкие, упругие и блестящие нити. В полумраке логова паук сидит настороже, ожидая появления добычи. А вокруг пустыня звенит от пения множества кобылок и сверкает расцвеченными крыльями неутомимых певцов.

Неосторожный прыжок — и кобылка падает на паутинные нити затаившегося хищника. Раскачиваясь на нитях, как на качелях, кобылка собирается выпрыгнуть обратно. Но в это время из темного логова поспешно выкатывается черный шарик и мчится к добыче. Молниеносный бросок, и из брюшка паука выбрызнута капелька стекловидно-прозрачной липкой жидкости. Она облепляет добыче ноги. Кобылка пытается освободиться от клейкого комочка. Еще секунда и можно избежать плена. Но миг спасения утерян. Вокруг кобылки уже вьется черный паук, набрасывая все новые и новые петли. Затем, осторожно обрывая нити с одной стороны и подтягивая их с другой, он добивается того, что кобылка, беспомощно вздрагивая, повисает в воздухе, лишенная опоры.

Жадный и трусливый паук осторожно подбирается к обреченной жертве и тихонько вонзает свои ядоносные крючья в кончик ноги кобылки. Теперь добыча побеждена. Несколько минут — и она бьется в предсмертных судорогах. Последний раз шевельнулись усики, протянулись ноги, и кобылка мертва. Прожорливый паук тащит ее в темное логово.

Каракурт ненасытен. Высохшие панцири кобылок, жуков-чернотелок, пустынных дровосеков и многих других насекомых развешаны по стенкам логова, валяются на земле под тенетами.

У каракурта много неприятелей, они сдерживают его размножение. Лишь иногда условия жизни складываются для каракурта благоприятно, и ядовитый паук появляется во множестве. Тогда от его укусов страдают люди и домашние животные. Однако засилье каракуртов продолжается недолго: пауков начинают усиленно истреблять его враги.

Еще в давние времена жители Средней Азии хорошо знали черную осу, которая уничтожала каракурта. Эту осу они называли «камбас», что в переводе означает «заботливая голова».

В 1904 году энтомолог К. Россиков так писал про камбаса: «Киргизы благоговеют перед осой… Появление камбаса в кочевьях непременно вызывает среди них общий восторг и радостный крик: „Камбас! Камбас!“» Каждый киргиз уверен, что камбас уничтожает страшного для всего населения степи паука-каракурта. Знали эту осу и в Италии, где также распространен каракурт, и называли ее в народе мухой святого Иоанна.

Как бы повидать камбаса, познакомиться с его внешностью, узнать образ жизни? Ведь о нем ничего точно не известно и никто его не описал как следует.

Минуют дни, недели. Под палящим солнцем пройдено много километров, пересмотрено множество логовищ каракуртов. Но настойчивые поиски безрезультатны. Почему-то черная оса стала редкой, о ее былой славе местное население забыло и не помнит даже слова «камбас». Нет этого слова и в современных словарях казахского языка.

Вокруг часто встречаются ближайшие родственники камбаса — черные осы помпилы, изящные, стройные, иссиня-черные, с нервно вибрирующими усиками. Но они не обращают внимания на каракурта. А камбаса нет…

Наступила новая весна, отзвенела песнями жаворонков пустыня. А когда все выгорело, и каракурты перебрались в новые жилища, неожиданно встретился камбас. Маленький, совершенно черный, он сидел у входа в логовище каракурта и так энергично чистил ногами свои блестящие крылья, будто только что закончил тяжелую и грязную работу. Подобраться к осе с сачком было невозможно, а едва я к ней протянул пинцет, как она вспорхнула, мелькнула черной точкой на светлом небе и бесследно исчезла.

Каракурта в логове не оказалось, свежесплетенный кокон висел без хозяина. Сомнений быть не могло: черная оса, истребившая паука, была камбасом. Ведь каракурт никогда не отлучается из своего жилища.

Осторожно, слой за слоем, разгребаю почву… Вот среди комочков земли показалась черная спинка хозяина жилища. Паук недвижим, только слегка вздрагивают его ротовые придатки. Он парализован осою. На брюшке паука прикреплена маленькая личинка.

Скорее поместить находку в банку с землей! Личинка же быстро слиняла и, как бы выскользнув из своей старой оболочки, погрузилась в тело паука.

Судя по всему, внутри паука личинка будет питаться, окуклится к концу лета, перезимует, и оса вылетит из нее точно к тому времени, когда появятся взрослые каракурты.

Теперь, зная в чем дело, надо обыскать все логовища, из которых исчезли каракурты. Вскоре в банке с землей покоится уже с десяток парализованных камбасами пауков.

Но это еще не все. Надо посмотреть на охоту чудесного хищника. Не пойти ли следом вот за этой маленькой черной осой? Она так похожа на виденного в логове камбаса!

Оса вся в движении. Она заползает во всевозможные щелки, норки, часто вспархивает, и тогда, напрягая зрение, приходится бежать за нею со всех ног. Оса явно кого-то разыскивает. Поиски ее недолги, тенета ядовитых пауков растянуты чуть ли не через каждые пять-десять метров. Осторожно и ловко оса взбирается на тенета. Крупные щетинки на лапках, отстоящие под прямым углом, помогают ей свободно бегать по паутинным нитям.

Паук не реагирует на пришельца. Он его не видит, а легчайшие сотрясения паутины ничем не напоминают отчаянные попытки добычи освободиться из тенет. Забравшись в логово чуть выше паука, оса замирает. Теперь каракурт может легко расправиться с маленьким смелым охотником, достаточно бросить в него каплю липкой жидкости. Но паук равнодушен, недвижим. Видит ли он сейчас осу? В темноте логова черная оса неразличима.

Проходит несколько минут. Оса все еще неподвижна, она будто ждет подходящего момента, примеряется к громадной туше хищника, лениво висящего книзу спиной на нескольких паутинках.

Нападение совершается внезапно. С молниеносной быстротой оса вонзает в рот паука тонкое жало. Еще два-три удара в то же место, мозг паука поражен, и смелая охотница, отскочив в сторону, раскачивается на тенетах, отряхивая от пыли ноги. Тело каракурта конвульсивно вздрагивает, на конце брюшка появляется маленькая серовато-белая капелька жидкости: паук не успел воспользоваться своим оружием. Потом распростертые в стороны ноги паука вяло прижимаются к телу, и он безжизненно повисает на паутине.

Камбас ощупывает паука усиками, затем скрывается. В рыхлой земле тенистого углубления логова она поспешно делает небольшую норку. Во все стороны летят комочки земли, отбрасываемые ногами осы. Иногда энергичная строительница прерывает работу и подбегает к добыче, как бы желая убедиться в ее сохранности. В приготовленную норку она затаскивает паука, проявляя при этом не только ловкость, но и изрядную силу. Потом прикрепляет к телу каракурта тут же рожденную личинку, засыпает норку и, закончив дела, принимается чистить свой блестящий черный наряд.

Не упустить бы камбаса! Но, ловко увернувшись от сачка, оса улетает…

Опять продолжаются поиски осы. Нужно добыть хотя бы одну, чтобы узнать ее видовое название. Быть может, она никем из энтомологов не была поймана и неизвестна науке.

Продолжаются долгие и утомительные поиски, хотя в банке с парализованными каракуртами растут личинки камбаса. Но сохранить насекомых в искусственных условиях трудно.

Счастье: опять повстречалась оса! Она только что подлетела к логову каракурта. Пора ее ловить. Но чувства наблюдателя побеждают чувства коллекционера, и так хочется еще раз поглядеть на охотничьи подвиги чудесного парализатора!

Обегая со всех сторон жилище каракурта, оса останавливается под тенетами, замирает на несколько секунд и потом неожиданно начинает быстро-быстро колотить усиками по паутинным тенетам. Проходит несколько секунд… У входа логова появляется черный паук. Он нехотя шевелит длинными тонкими ногами, перебирая паутинные нити, пытается определить, откуда сотрясение, кто попался в его ловушку.

Сейчас паук будет нападать. Но что с ним стало! Куда делась стремительность его движений! Как-то нерешительно, семеня и вздрагивая ногами, толстый паук лениво приближается к осе и застывает, будто загипнотизированный. До осы осталось несколько сантиметров… Сейчас он очнется, брызнет паутинной жидкостью. Но каракурт апатичен, продолжает трусливо вздрагивать, и вдруг камбас срывается с места, взлетает над пауком и молниеносно наносит удар «кинжалом». Паук побежден, безжизнен, вялым мешком повисает на тенетах.

Ловко перебирая паутинные нити, оса спешит выбрать место для погребения своей добычи.

Два камбаса — два различных способа охоты! Быть может, есть несколько видов ос, истребляющих каракуртов, и каждому из них свойственны свои, испокон веков унаследованные от предков приемы охоты?

Но с чудесными охотниками на ядовитых пауков мне больше не удается встретиться, и вопросы остаются без ответа. Погибли и личинки камбасов в банке с парализованными пауками. От лишней влаги в банке с ними все поросло плесенью.

Добытчица

Мне встретилась очень красивая оса-истребительница. Ее красное и яркое брюшко походило на тлеющий уголек. Все же остальное тело, в том числе и крылья, были глубоко черными, с синеватым отливом. Оса беспрестанно встряхивала крыльями, от этого брюшко-огонек то погасал, то вспыхивал.

Осу я хорошо знал. Мы с нею старые знакомые, ее научное название Anoplia samariensis. Она — истребительница южно-русского тарантула Lycosa singoriensis. Сейчас я вижу как она мчится по сухому глинистому бугру и тащит за собой в челюстях молодого тарантула.

— Счастливого пути! — кричу я осе.

Следить, что будет дальше, не хочется. С жизнью тарантула я хорошо знаком, и все, что произойдет, мне известно. Сейчас она найдет заранее выкопанную норку, затащит в нее добычу, отложит на нее яичко, закопает домик своей детки, потом, почистив свой изящный костюм, вспорхнет в воздух и помчится лакомиться нектаром.

Но у осы неприятность. Она потеряла норку. Положила паука, мечется. Кое-когда проведывает свою добычу: цела ли? Наконец, нашла норку. Чтобы ее найти, надо было завернуть в другую сторону. Видимо, нелегко с тяжелым грузом ориентироваться. Теперь придется ей тащиться обратно. В это время вижу другую такую же осу, только чуть меньше. Она сталкивается со счастливой обладательницей паука и неотступно следует за нею. Странное поведение, к чему оно?

Оса-добытчица почти у самой норы, она кладет паука и спешит проведать норку. В это мгновение маленькая оса хватает паука и спешно с ним удирает. Вот это здорово! Никогда не думал, что среди столь благородных охотников могут быть воровки.

Добыча тяжела, тащить ее нелегко. И хотя оса напрягает все свои силы, дела ее идут медленно. А оса-хозяйка уже выскочила из норы, бросилась в погоню, нашла похитительницу. Как замелькали черные крылья, как засверкали красные огоньки!

Над воровкой учинена расправа. Она избита, с позором убегает. Порок наказан, добродетель торжествует! Хозяйка паука заносит свою ношу в норку и, счастливая, кладет на нее яичко.

— Желаю тебе всего доброго! — прощаюсь я с удачливою матерью.

Дурная помпила

В реденьком саксаульнике пустыни Джусандала я решил раскопать муравейник жнеца. Хотелось выяснять, как глубоко в землю идут ходы этого муравья, и достигают ли они грунтовых вод. О том, что здесь под землею вода, я не сомневался: рос саксаул, вблизи от него по сухим руслам розовели кусты курчавки. В километре от нашей остановки у высокого полуразвалившегося мавзолея Сары-Али у самой дороги находился колодец.

Муравейников жнецов вокруг много. Они хорошо заметны издали: возле каждого — кучка шелухи пустынных растений.

Трудно копать сухую землю. Лёссовая почва рыхла только с поверхности. Глубже она становится плотной и нелегко поддается раскопке. С каждым ударом лопаты из ямы поднимается облачко мелкой светлой пыли.

После часа напряженной работы мы углубились всего на один метр. Потом как будто появилась примесь песка. Иногда под лопатой оказывался целый выводок крупных серых мокриц, готовящихся в своей длинной норке провести наступающую зиму.

Встревоженные муравьи давно забросили свое мирное занятие — заготовку семян — и мечутся из стороны в сторону. Иногда наиболее крупные из них, муравьи-солдаты, заползают на нас и свирепо впиваются челюстями в кожу. Чтобы меньше страдать от жары, мы давно сняли рубашки. С каждой минутой количество атакующих муравьев увеличивается. Видимо, пример смелых действует на остальных и, ощутив в нас врагов, муравьи-солдаты приступили к массовому нападению.

Я хорошо знаю эту особенность поведения муравьев-жнецов. В некоторых семьях муравьи предпринимают настолько дружные атаки, что приходится бросать не только раскопку, но и наблюдение с лупой в руках.

От тяжелой работы горят ладони, побаливает спина. Солнце палит немилосердно. Хочется пить, но вода в здешнем колодце горьковатая и плохо утоляет жажду. А тут еще муравьи донимают. Хорошо, что жнец растительнояден, поэтому не имеет ни едкой муравьиной кислоты, которая обычно поливается на предварительно нанесенную ранку, ни ядоносного жала. Тем не менее, мощные челюсти солдат, предназначенные для разгрызания толстостенных семян растений пустыни и прокладывания тоннелей в твердом грунте, достаточно сильны, чтобы наносить чувствительные укусы.

Среди муравьев-защитников находится кто-то особенно умелый, так как я внезапно ощущаю резкую боль в затылке. Укус необычен, и затылок болит и чешется. Утешает надежда, что свирепых кусак не так уж и много в муравейнике. Но в следующую минуту от боли вскрикивает мой помощник и смахивает с руки совсем не муравья, а самую настоящую осу-помпилу, охотницу за пауками. Сделав несколько кругов около нас и сверкнув черными одеждами, оса уносится вдаль.

Горизонт заволакивается голубой дымкой, и горячий воздух струится над ним. Высоко в небе планирует орел, осматривает землю зоркими глазами. На ближайший куст саксаула садится любопытная каменка, долго разглядывает нас, поворачивая боком голову, раскланиваясь и помахивая черным хвостиком.

Раскопка муравейника продолжается. На глубине полутора метров лёссовая почва неожиданно исчезает, и вместо нее появляется толстый слой слежавшейся красной глины с включением белых кристаллов гипса. Красная глина — озерные отложения раннего четвертичного периода. Образовалась она несколько миллионов лет назад. Стара земля, скольким изменениям подверглась ее поверхность за долгое существование!

Поверхностные горизонтальные камеры муравейника, в которых летом жнецы прогревают свое потомство, закончились, и через твердую красную глину проникают только одни вертикальные ходы. Они идут глубоко, быть может, до самого влажного слоя земли с грунтовой водой. Красная глина не поддается лопате, нужны кирка и лом, мы не взяли их с собой в поездку.

Вдруг мой помощник с ожесточением хватается за голову, и от резкого взмаха руки маленькая саперная лопатка отлетает в сторону на добрый десяток метров. Опять над нами в воздухе замелькала черная точка. Я слежу за ней, но вскоре теряю из вида и ощущаю болезненный укол в плечо. Оса ловко увертывается от сачка…

Жара, укусы муравьев, неожиданная красная глина и, наконец, странная жалящая помпила! Всего этого с нас хватит. Раскопка не удалась, и мы решительно выбираемся из ямы.

Помпилы или, как их еще называют, дорожные осы охотятся исключительно на пауков, парализуя их ударом жала в мозг, закапывают в землю, отложив на него яичко. Из яичка выходит личинка, которая съедает паука, и сама превращается в осу. Зачем же помпиле понадобилось нас жалить?

Может быть, где-нибудь рядом с муравейником была ее норка, приготовленная для добытого паука? Но почва всюду плотна, и поблизости не видно никаких норок.

Наверное, у этой осы извратился инстинкт. Или нигде не оказалось нужного паука: каждый вид помпил охотится на строго определенную добычу. Из-за избытка неизрасходованной энергии и стала оса нападать на нас, не повинных в неполадках ее жизни.

Загадка осы интригует. Ее немного жаль. Но как бы там ни было, помпила явно дурная, и я охотно соглашаюсь с моим помощником, давшим осе столь четкое определение, тем более, что на месте укусов у нас обоих выскочили болящие и зудящие красные желваки.

Заблуждение

На рассвете в тростниках зашумел ветер и быстро затих. Потом снова налетел и стал раскачивать ветви деревьев. По речным косам понеслись струйки песка, на небе появились тучи. Ветер был холодным и дул с севера.

Вскоре на барханах замело все старые следы. Горизонт закрылся мелкой пылью. В такую погоду плохо наблюдать насекомых. Мухи, пчелы и осы прячутся в укромные местечки, где нет ветра, и так устраиваются, чтобы скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака, хотя бы слегка грели тело. Насекомые пустыни явно мерзли при температуре воздуха около пятнадцати градусов.

Но кое-кому погода нипочем. Возле кустика полыни черная помпила, для лучшей устойчивости расставив в стороны средние и задние ноги, копает норку, бросая передними ногами струйки песка. Когда на пути осы попадается плотный комочек, она хватает его челюстями и, пятясь, вытаскивает наружу. И все это быстро, не теряя ни секунды времени. Она — неистощимый комок энергии. Сколько же ее в этом маленьком черном тельце!

Иногда осу будто берут сомнения: нет ли вблизи злодея, который намерен воспользоваться воздвигаемым ею сооружением для будущей детки. Она прерывает работу и обегает вокруг начатой раскопки, энергично потряхивая своими усиками. Мимо начатого строительства норки ползет жук-чернотелка. Оса несется ему навстречу, широко раскрыв в стороны челюсти. Но чернотелке нет никакого дела до усердного землекопа. У нее свои заботы.

Когда из-за туч выглядывает солнце и начинает слегка припекать, оса не прочь погреться, она ложится на бок, подставляя под солнечные лучи тело. Странная физиология насекомых! Неужели столь тяжелая работа, к тому же выполняемая в таком быстром темпом, недостаточна для того, чтобы поднять температуру тела? Не использует ли оса солнце, как источник энергии?

Ложусь на землю возле норки, вынимаю блокнот, карандаш и принимаюсь рисовать осу. Возможно, чуткое насекомое уловило сотрясение земли, оса прекратила работу, подбежала ко мне вплотную и, пошевеливая усиками, стала разглядывать меня своими большими глазами. Но я замер с поднятым карандашом, и моя неподвижность успокоила осу.

Прошло полчаса. Оса закончила копать норку, выбралась наружу, погрелась на солнце, почистила свой костюм и отправилась за добычей. Я поспешил за нею.

Оса вначале ползет в одну сторону, потом в другую, и путь ее мне непонятен, не похоже, чтобы она искала парализованного ею паука.

Целых полчаса продолжается путешествие, вместе с осою пройдено около ста метров. Наконец, оса взмыла в воздух, мелькнула темной точкой на небе и унеслась за гребень далекого бархана. С недоумением, я провожаю ее глазами. Приходится ни с чем возвращаться к норе за вещами. Пожалуй, следует лечь возле норы поудобнее и приготовиться к ожиданию.

Проходят долгих и томительных два часа. Оса не появилась.

Вечером я иду по своим полузасыпанным ветром следам и разыскиваю норку. Она по-прежнему пуста. Как объяснить странное поведение осы? Обычно, помпилы готовят норку только когда найдут и парализуют добычу.

Начинаю размышлять, и тогда во мне заговаривают два противника. Один — оптимист. Он легко строит догадки и готов поверить в каждую из них. Другой — пессимист, он опровергает домыслы оптимиста, как не подтвержденные точными доказательствами.

— Все же оса-помпила вначале выкопала норку, а потом отправилась искать добычу. Бывают же исключения даже в самых строгих правилах, — размышляет оптимист.

— Нет, это невозможно, — возражает пессимист. — Обычно помпилы готовят норку только когда парализуют добычу, иначе может оказаться, что добычи нет поблизости.

— Но тогда, наверное, оса стала готовить слишком далеко от добычи норку и на обратном пути заблудилась.

— Зачем же далеко готовить норку, когда всюду песок и можно везде заниматься строительством.

— И все же, пока оса волокла добычу, хотя бы даже издалека, ее мог кто-нибудь уничтожить.

— Кому нужна невкусная оса, да еще и вооруженная жалом. Ей бояться некого. Не зря она носит такую заметную в пустыне черную одежду.

— Не могла же оса рыть норку ради развлечения, от избытка сил и здоровья. Тем более, в прохладную погоду. Может быть, это была просто своеобразная тренировка.

— Тренировка хороша лишь та, которая легко достается. А тут потрачено столько сил. Кроме того, оса, прежде всего, рационализатор и за свою короткую жизнь не станет делать ничего лишнего. Экономия сил — главный закон всего живого.

Противники никак не могут прийти к какому-либо решению, и поведение осы остается неразгаданным. Впрочем, они как будто соглашаются с одним из двух предположений: или оса уже использовала возможность кладки яичек, стала стара, а теперь проявляет извращение инстинкта, или нет нигде для осы пауков, вот она, бедная, удовлетворяя зов инстинкта, автоматически и рыла землю.

Собираясь в обратный путь, я подумал о том, что неплохо было бы разрыть норку. Все равно оса уже не появится, и мое любопытство не будет преступлением.

Я почти вырыл норку, как в ямку, выкопанную мною, ввалился типичный подземный житель — большая и толстая гусеница бабочки-совки. Несколько мгновений гусеница пролежала будто мертвая, и за это время в моей голове пронеслось несколько догадок. Гусеница перестала притворяться, развернулась и быстро поползла, пытаясь куда-либо спрятаться. Она была совершенно здорова.

Говорят, что иногда молодой и неопытный врач, мало искушенный в сложных тонкостях своего ремесла, легче ставит диагноз болезни, чем опытный. Я искал особенное объяснение непонятного поведения осы. Загадка же так просто раскрылась. Помпиле не понравилась выкопанная ею норка, так как под землей она наткнулась на гусеницу совки. Поэтому она и бросила почти законченную работу.

Что же с ее добычей, если норка оказалась негодной? Возможно, цепь инстинктивных и последовательных действий оказалась нарушенной, и проще было осуществить дело с самого начала.

Трудные поиски

У входа в горное ущелье расположены небольшие песчаные барханы, и на них растет зеленый саксаул. В этом глухом месте никто никогда его не трогал, не ломал, и он рос, как в заповеднике.

Я взбираюсь на крутой берег сухого русла, тянущегося из ущелья, иду по чистому гладкому песку. Сейчас барханы мертвы, жизнь на них только ночная. Днем слишком жарко и сухо среди глиняных гор, камней и песка. Вся поверхность бархана испещрена следами. Вот отпечатки изящных лапок тушканчика, тонкая вязь жука-чернотелки, извилистые линии, прочерченные хвостом, рядом с отпечатками лапок очень быстрой линейчатой ящерицы. Гладкие зигзаги оставила змея. И еще разные следы.

Впрочем, все же и днем есть признаки жизни. С невероятной быстротой промчался желтый, как песок, муравей-бегунок, какая-то муха носится с места на место так низко, будто и не летает, а перескакивает по песку. И еще один обитатель — крохотная оса, длиной не более трех миллиметров, светлая с красноватым брюшком. Она мечется по песку, кого-то разыскивает, быстро и часто потряхивая крыльями, увенчанными на вершине черными пятнышками. Пробежит, остановится, замрет на секунду, молниеносными движениями ног выкопает маленькую ямку и дальше мчится. Участок бархана площадью примерно около десяти квадратных метров пестрит оставленными ею ямочками-копанками.

Оса очень занята, до крайности деловита, необыкновенно тороплива. Откуда у нее, такой крошечной, неистощимый запас энергии? Вокруг никаких цветов, все голо, давно выгорело. Она же, не зная усталости, продолжает носиться по горячему песку.

Моя собака давно прекратила поиски живности. Проскачет по горячему бархану, упадет в тень саксаула, высматривая очередной кусочек тени до следующей перебежки.

С интересом я наблюдаю за осой — этим совершенным творением пустыни и думаю о том, откуда она черпает столько энергии. Наверное, организм, работающий в столь быстром темпе, должен вскоре истощить свои запасы. А осе — все нипочем. Не могут ли насекомые для своей деятельности каким-то не известным современной физиологии способом использовать энергию солнечных лучей, превращая ее в движение? Это предположение кажется фантастическим, но кто знает!

На кого же охотится маленькая хищница, зачем выкапывает крошечные ямки? Наверное, ее добыча — личинки какого-либо насекомого — находится в песке, возможно, на большой глубине. Поверхностные слои песка сыпучие, сухие, без корней растений. Глубже песок — плотнее, влажнее, там и корни, и жизнь. Если так, то почему оса копает ямки? Вероятно, она снимает поверхностный слой песка не напрасно. Он мешает ее изумительному локатору разыскивать добычу. Быть может, этот слой, облученный солнцем, слишком горяч или еще чем-то мешает работать точно настроенному органу. Геологи, разыскивающие уран, прокапывают в поверхностном слое холмов длинные траншеи, чтобы «прощупать» землю.

Течение мыслей идет по проторенному руслу. Часто оно оказывает плохую услугу, ведет к заблуждению. Вот и сейчас я, наверное, заблудился, не туда, куда нужно, ушла моя догадка. Но мне невольно вспоминается маленькая пчела, с которой я повстречался много лет назад во время путешествия по реке Или на складной байдарке. Пчела устроила свои ячейки с медом, пергой и детками почти на голом бархане на глубине полуметра и добиралась до них через совершенно сухой песок, к тому же еще и сыпучий и истоптанный нашими ногами, точно угадывая дорогу к своему сооружению.

Пока я вспоминаю этот случай, миниатюрная оса по-прежнему, беспрерывно размахивая крыльями, продолжает свои безудержные поиски, а я, не спуская с нее глаз, медленно хожу за нею.

Становится очень жарко. Песок уже раскалился, хочется пить. Но больше всего угнетает то, что меня ждут спутники, и эта задержка им основательно надоела. Я готов все бросить, но жажда разгадать секрет маленькой осы держит в плену, нет сил оторваться от начатого наблюдения, и знаю, что, если его прерву, буду жалеть, быть может, больше, чем стоит разгадка.

Наконец терпение истощено, я готов отступить, бросить преследование очаровательной незнакомки, но судьба будто сжалилась надо мною, оса внезапно резким рывком выбрасывает из песка что-то серенькое, потом несколько секунд комочек тел трепещет на поверхности бархана.

С напряжением я всматриваюсь, пытаюсь разгадать, что произошло. Наконец разглядел. На песке вверх ногами лежит недвижимый серый паучок. Теперь все понятно. Оса-помпила, оказывается, охотница за пауками. По принятому у ос обычаю, свою добычу, которую она так долго и упорно искала, оса парализовала точным ударом жала в мозг.

В то время как я рассматриваю паука, оса в беспокойстве бегает вокруг меня, ее смущает мое неожиданное появление. Она то начинает рыть норку, то бросит ее, наведается к добыче. Теперь ей предстоит зарыть паучка и отложить на него яичко. Дела ее просты и ясны для меня.

Так вот кто ты, изящная охотница! Ее добыча удивительна. Паук-скакун, бродяжка, ночной охотник и днем в страшную жару закапывается в песок, рассчитывая там обрести надежную защиту от всяческих напастей. Чтобы его найти, осе надо как можно больше бегать и рыть пробные ямки.

Жителям песчаной пустыни хорошо известен этот прием. Песчаный удавчик моментально закапывается в песок в случае опасности, да и охотится, забравшись в песок и выставив из него только кончик головы. При опасности прячутся в песок ящерицы-круглоголовки, буквально тонут в нем, почти не оставляя следов погружения. Прячется в песок, зарываясь наполовину и скрывая свою предательскую тень, кобылочка-песчаночка. И вот еще нашелся паучок, спасающийся в песке. Для его собратьев такая манера поведения совсем не известна.

Не буду я мешать финалу охоты моей чудесной помпилы. Пусть закапывает паучка-скакунчика и кладет на него яичко, повинуясь могучему инстинкту заботы о потомстве, без которого была бы немыслима жизнь на нашей планете. Потом в Петербурге специалист по паукам классифицировал маленькую хищницу. Она впервые была заколлекционирована знаменитым путешественником по Монголии и Китаю Г. Н. Потаниным. В 1895 году пауковед Е. Симон описал ее как новый вид, назвав его Yllenus hamifer.

Ретивая охотница

На твердой корочке, покрывающей сухую землю такыра, мои ноги, одетые в кеды, не оставляют следов. Зато копыта джейранов хорошо отпечатались четкими сердечками, продавив твердое покрытие. Иду по следам джейрана, рассеянно посматриваю на них просто так: направления наших путей случайно совпали. И вдруг из одного следика вылетает оса-помпила. В черном бархате она хорошо заметна на ослепительно-светлом такыре.

Оса, оказывается, воспользовалась следом от копытца, вырыла норку. Сейчас она, наверное, собирается занести туда парализованного паука. Он должен быть где-то здесь поблизости, наверное, лежит без движения.

Испуганная моим появлением, оса заметалась, ритмично вздрагивая крыльями. Мне недосуг ждать конца осиных дел. Машина уже остыла от жары, пора продолжать путь дальше. У осы же неистощимое терпение, носится по земле, размахивает крыльями и усиками. Глупая! Несколько раз пробежала почти рядом со своей норкой и не заметила. Но, наконец, наткнулась, сразу узнала, забралась в норку, и полетели из нее струйки выбрасываемой наружу земли. Потом выскочила наружу, отбежала в сторону, из-под кустика вытащила большого безжизненного паука и, не мешкая, затащила в норку. Там сейчас она отложит на него яичко, потом закроет дверку убежища детки землею и на этом закончит заботу о потомстве.

— Желаю тебе успехов, черная помпила! — говорю я вслух и отправляюсь продолжать прерванный путь.

На плотной земле осу выручили джейраны. Где ей, бедняжке, восстановить силы. Цветков нет и негде подкрепиться нектаром. В пустыне все растения давно засохли. Недолгой будет жизнь ретивой охотницы за пауками!

Охотник за сверчками

У края люцернового поля в небольшом понижении во время поливов скапливалась вода. На увлажненной земле разросся высокий бурьян, и рядом с выжженными солнечным зноем холмами это место заросло дремучими зарослями. Летом в этих зарослях жило множество черных степных сверчков, а вечерами отсюда неслись громкие песни шестиногих музыкантов. Сейчас в начале осени я увидел здесь черную дорожную осу-помпилу. Она тащила за усик совсем еще маленького черного сверчка. Видимо, в понижении с буйными зарослями сейчас появилось многочисленное поколение молодых сверчков, пришедших на смену взрослым, отпевшим свои песни и закончившим жизненные дела.

Оса, пятясь, энергично тащила добычу, ловко виляя между травинками, сухими палочками и камешками. Сверчок казался мертвым. На пути осы оказалась приготовленная заранее аккуратно вырытая норка. Добыча была оставлена на минуту, и хозяйка норы отправилась проведать в порядке ли жилище для будущей детки. Затем она выскочила, схватила добычу и исчезла вместе с нею. Жаль, что не удалось повидать самое интересное, как оса парализовала сверчка.

Следовало раскопать норку, посмотреть, как устроила свое потомство оса, заодно поймать самого охотника. Но в это время меня позвали и я, наспех заметив кусочком белой ваты место, прервал наблюдение. Возвратиться к норе удалось только часа через два. Вот и комочек белой ваты на сухом татарнике, а рядом куст пахучей полыни. Здесь должна быть норка. Найду ли ее закопанную? Но норка еще не закрыта, хорошо виден ее черный вход, и вокруг него в величайшей спешке бегает суетливая черная оса. Нашла маленький камешек, юркнула с ним в норку, тотчас же показалась из нее, схватила короткую палочку и тоже туда утащила. Камешек поменьше не стала тащить по земле: на крыльях по воздуху быстрее. По-видимому, норку полагается обязательно заложить пористым материалом, чтобы через него проходил воздух, да и будущей осе будет легче выбраться наружу.

Захотелось помочь неуемной труженице, я воткнул в отверстие норки маленький камешек. Заботливая мать сразу замешкалась, заметалась, схватила челюстями камешек, попробовала его вытащить, не смогла, вновь забегала, закрутилась.

В это время произошло то, что меня глубоко поразило. К обеспокоенной осе случайно подбежал небольшой черный муравей-бегунок, остановился, замер на секунду, высоко приподняв переднюю часть туловища. Потом сам стал метаться, как и оса, из стороны в сторону, поспешно и безудержно на том же самом месте. Иногда оса и муравей сталкивались, но как будто не замечали друг друга.

Поспешная беготня продолжалась около пяти минут. Но вот муравей утомился, стал медленнее бегать, потом остановился, долго размахивал усиками и, отдохнув, побежал по своим делам. Оса же продолжала все с той же поспешностью метаться.

Чем объяснить странное поведение муравья-бегунка? Муравьи легко умеют подражать окружающим, и в муравейнике какое-либо ответственное дело одного из них мгновенно перенимается остальными. Особенно, когда необходима помощь при ответственном деле. Неужели беспокойное поведение осы передалось муравью?

Бывает так, что, перетаскивая добычу, оса отлучается от нее, чтобы проведать норку, и ненадолго теряет свою парализованную добычу. В это время муравьи-бегунки, величайшие проныры, воспользовавшись отсутствием хозяйки, утаскивают ее охотничий трофей. Опытный муравей-бегунок сообразил, в чем дело и бросился разыскивать добычу осы. Конечно, для себя…

Ошибка рогохвостов

Наша машина медленно поднималась по горному ущелью. Свежий прохладный воздух, шумный поток, бегущий рядом с дорогой, стройные красавицы тянь-шаньские ели и луга, разукрашенные цветами, создавали особенное восторженное настроение. Но попутный ветер, дующий из пустыни в горы, мешал работе мотора. Он быстро перегревался. Приходилось останавливаться и остужать его.

Пользуясь кратковременными задержками, я выскакиваю из кабины, захватив полевую сумку, и смотрю по сторонам. Вот на обрывчике небольшой полусгнивший осиновый пенек. Он наполовину оголен от коры, на его посеревшей от времени древесине видна масса отверстий, проделанных насекомыми. Вокруг них вьются пчелы, устраивают свои ячейки.

Отдираю от пенька кусок черной коры и вижу необычное: десятка два ос-рогохвостов, выбравшись из куколок, собрались покинуть свою обитель, вступить в мир солнца, воздуха и простора и… погибли. Видимо, перед тем, как окуклиться, личинки проделали ход из древесины наружу, но остановились перед нетронутой непрочной и полусгнившей корою. Им, молодым, нужно было лишь слегка поработать, проделать в коре выход.

Что же произошло! Вся орава древесных ос, вероятно, братьев и сестер, потомков одной или нескольких заботливых матерей, старательно отработала осиновый пенек вместо яркого солнца и оказалась в сумерках.

Ведь им, таким сильным, ничего не стоило расправиться с корой. Просверливает же личинка в древесине длинные ходы. Но то, что было легким делом в детстве, оказалось непосильным в зрелом возрасте. У каждой осы хватило бы сил проделать небольшую дырочку в коре. Так и погибли они все вместе, рядом, высунув из древесины голову, да частично грудь.

Жаль неудачниц. Видимо, осам-рогохвостам нельзя откладывать яички в пеньки, прикрытые корой. Обычно личинки ос-рогохвостов развиваются в древесине сухостойных деревьев, от которых отвалилась кора. Тот, кто отступал от этого правила, погибал и не оставлял после себя потомства. Во всем же был, по-видимому, виновен пенек, творение рук человеческих. Его срез осы приняли за голую, обнаженную от коры поверхность.

Не все рогохвосты оказались неудачницами. Многие наметили свой путь к поверхности пенька, выбрались на оголенную сторону древесины, оставив после себя идеально круглые окошечки. Над ними сейчас и вились пчелы, устраивая в ходах свои гнездышки с детками и провизией для них.

Случай с рогохвостами подтверждает столь понравившуюся знаменитому Ж. Фабру, открывшему трафаретность инстинктов и их беспомощность в сложных ситуациях жизненной обстановки. И привожу его с удовольствием, подтверждая наблюдения талантливого натуралиста в добавление к моим наблюдениям о сложнейшей инстинктивной деятельности насекомых.

Странная оса

Вблизи скопления общественных пауков, среди редких зарослей тамариска поселились осы-помпилы, темно-коричневые с ярко-рыжими крыльями. На небольшой ровной площадке, покрытой редкими камешками, виднелись их наклонные полузасыпанные норки. Помпилы охотились за общественными пауками, и одну, занятую переноской своей парализованной добычи, я заметил. Еще я увидел осу, которая настойчиво бегала по земле, крутилась то на одном месте, то на другом, будто что-то искала. Хотелось узнать причину странного поведения осы, и я раскрыл походный стульчик, приготовился наблюдать.

Оса металась во все стороны, хватала челюстями камешки и, пятясь, отбрасывала их на десяток сантиметров назад. Затем, побегав, повторяла то же самое с другими камешками. И так все время. Камешки были разные и маленькие, и большие до полутора сантиметров длины, весившие, наверное, раз в сто больше тела энергичного носильщика. Иногда, найдя участок, покрытый крупным песком, она принималась бросать песок назад, шаркая по нему ногами.

В поведении осы не чувствовалось стремления к определенной цели. Она просто без толку металась по большой площадке, оттаскивая в стороны попавшиеся на беспорядочном пути камешки.

Площадка, на которой бесновалась оса, была голой, никто по ней не ходил, и ничьих следов на ней не было, некому было разорить случайно оказавшуюся на ней норку. Думалось: зачем такая безумная трата сил в мире, где властвует строгая и расчетливая экономия поведения, столь важная при коротком времени, отведенном для жизни. К тому же, пустыня выгорела, и цветов, на которых можно было бы подкрепить силы нектаром, не стало. Еще казалось, будто маленькое существо было просто одержимо избыточной энергией и манией раскопки без определенного расчета и цели, находясь под властью неоформившегося или извращенного инстинкта. Даже мы, люди, наделенные столь высоко развитым разумом, иногда совершаем ничем не оправдываемые поступки. Чем сложнее жизнь, тем возможнее сбои в ее проявлении.

Прошло более часа, но оса все еще не унималась, продолжая безумствовать. У меня заныла спина от неудобной и неподвижной позы, да и у осы, наверное, истощилось терпение и она внезапно взмыла в воздух и исчезла. Я вздохнул с облегчением, успокаивая себя тем, что далеко не всегда удается доводить дело до конца.

Глава вторая

Самые быстрые

Комары и мухи

Двукрылые

У человека слова «комары и мухи» вызывают образ крайне докучливых и назойливых созданий, порожденных природой ради того, чтобы отравлять жизнь человека и его домашних животных. Да, действительно, комары и мухи, особенно кровососущие, к тому же переносящие различные болезни, — большое зло на нашей планете. Неисчислимое множество человеческих жизней унесла малярия, переносимая комарами, сонная болезнь, передаваемая мухой цеце, и множество других недугов, в возникновении которых повинны эти насекомые. Громадный урон наносят кровососущие комары и мухи животным, а также такие паразиты, как оводы, развивающиеся в теле. Но далеко не все мухи и комары сосут кровь, не все мухи досаждают человеку и животным, большинство из них живут своей независимой жизнью, никого не обижая и никому не принося вреда, число же наших недругов по количеству видов, в общем, невелико, многие комары и мухи приносят пользу, как важные и неотъемлемые звенья сложной органической жизни земли.

Комары и мухи или, как их называют энтомологи — Двукрылые, составляют специальный отряд насекомых, насчитывающий около ста тысяч видов. У всех них только одна пара крыльев, тогда как от второй пары остались лишь крошечные придатки, так называемые жужжальца, по-видимому, играющие роль органов равновесия. Все они превосходные летуны, а мухи среди них считаются самыми непревзойденными по быстроте, необыкновенной виртуозности и совершенству полета. Создаст ли когда-нибудь человек летательный аппарат, подобный тому, которым обладают мухи, мы не знаем.

Немало мух и комаров стало совсем бескрылыми.

Отряд Двукрылых разбивается на два хорошо очерченных подотряда: Длинноусых двукрылых или комаров и Короткоусых двукрылых или мух. К первому из них относятся насекомые, обычно обладающие нежным строением, тонкими длинными ногами и длинными усиками, иногда снабженными различными сложными выростами. У подотряда Короткоусых или мух усики крошечные, короткие, состоят из трех члеников, на вершине несут по щетинке, а телосложение более коренастое и плотное. У червеобразных личинок короткоусых двукрылых ротовые органы неразвиты, что связано с тем, что у них существует так называемое внекишечное пищеварение: личинки выделяют наружу пищеварительные соки, высасывая обработанную ими пищу. Часть личинок, окукливаясь, одевается снаружи твердой скорлупой-пупарием.

Комары и мухи в природе чрезвычайно многочисленны и разнообразны. Они очень широко распространены от тундры до тропиков, обитают решительно везде и всюду, приспособились к различной обстановке жизни. Различна и внешность комаров и мух. Но все они, в общем, небольших размеров, малоприметны, хотя обладают великолепием форм и расцветок. И жизнь их настолько разнообразна, что нет возможности в общих чертах рассказать о них коротко.

Здесь я описываю наиболее интересные и памятные встречи с двукрылыми, которые произошли во время многочисленных экспедиций по горам и пустыням Средней Азии и Казахстана.

Длинноусые

Призывный звон

Я прилег в прохладной тени большого ясеня. Легкий ветер приносит то сухой горячий воздух пустыни, то запах приятной влаги реки Чарын и ее старицы, заросшей тростником. Вокруг полыхает ослепительное солнце, такое яркое, что больно смотреть на сверкающие, будто раскаленный металл, холмы пустыни.

Закрыв глаза, прислушиваюсь. Птицы умолкли. Изредка прокукует кукушка. Низкими и тревожными голосами гудят слепни, неуемно и беспрестанно верещат цикады, иногда проносится на звонких крыльях какая-то крупная пчела, прогудит жук, нудно заноет тонким голоском одинокий комар, шуршат крыльями крупные стрекозы. Эта симфония звуков клонит ко сну. Еще слышится, будто звон сильно натянутой тонкой струны. Он то усиливается, то затихает, но не прекращается, звон беспрерывен, близок, где-то рядом, возможно, вначале просто не доходил до сознания, а теперь внезапно объявился. Не могу понять, откуда этот звук. В нем чудится что-то очень знакомое и понятное. Силясь вспомнить, раскрываю глаза. Дремота исчезает.

Надо мною летают, совершая замысловатые зигзаги, большие зеленоватые стрекозы. Проносится от дерева к дереву, сверкнув на солнце отблеском металла, черно-синяя пчела-ксилокопа, над кустиками терескена взметывается в воздух цикада, вблизи над ровной, лишенной растений площадкой, гоняются друг за другом черные осы-аммофилы. Здесь у них брачный ток, им владеют самцы, а самки — редкие гости. И, наконец, увидал, как высоко над землей у кончика ветки дерева вьются мириады крошечных точек, по всей вероятности, ветвистоусые комарики. Они то собьются в комок и станут темным облачком, то растянутся широкой лентой, слегка упадут книзу или взметнутся кверху.

Иногда, прорываясь сквозь листву, на рой падает солнечный луч, и вместо темных точек загораются яркие искорки-блестки. От скопления несется непрестанный звук, нежная песенка крохотных крыльев, подобная звону тонкой струны. Это брачное скопление самцов. В него должны влетать самки. Жизнь комариков коротка, пляска их продолжается всего лишь один-два дня.

Но вот забавно! Возле роя самцов все время крутятся неутомимые стрекозы, описывая круги, лихие повороты и замысловатые пируэты. Неужели они кормятся комариками?

Нет, крохотные комарики не нужны крупным хищницам, ни одна стрекоза не влетает в рой, не нарушает его строя, не прерывают их нежную песенку, и вместе с тем этот строй будто чем-то их привлекает. Они не покидают роя ни на минуту. Не нарушая его строя, вертятся возле него, почти рядом с ним все время, отлетая в сторону лишь на мгновение. Рой похож на центр боевых полетов стрекоз, этих воздушных пиратов.

Непонятно ведут себя стрекозы. Вижу в этом одну из бесчисленных загадок моих шестиногих приятелей. Надо скорее вооружиться биноклем и, соблюдая терпение, много раз проверить разгадку, убедиться в ее правоте.

В бинокле весь мир сосредоточен на маленьком кусочке неба. Все остальное отключено и как бы перестает существовать. Да, я вижу маленьких ветвистоусых комариков, несмотря на буйную пляску каждого пилота, различаю их пышные усы, вижу и большеглазых хищниц-стрекоз. Им не нужны нежные комарики, они жадно хватают кого-то побольше, направляющегося к рою, без пышных усов. Сомнений нет! Разборчивые кулинары охотятся только на самок ветвистоусых комариков, привлекаемых песней самцов. Только они, крупные и мясистые, — их лакомая добыча. Быть может, даже коварные хищницы так бережно относятся к рою ради того, чтобы не рассеять это хрупкое сборище нежных музыкантов.

Как бы ни было, рой неприкосновенен, он служит приманкой, возле него — обильное пропитание. И эта охота стрекоз, и песни самцов-неудачников, видимо, имеют давнюю историю и, наверное, в этом тугае повторяются из года в год много столетий.

Спадает жара. Ветер чаще приносит прохладу реки и рощи, а знойный и раскаленный воздух пустыни постепенно уступает прохладе. Смолкают цикады. Неуверенно защелкал соловей, прокричал фазан. Пора трогаться в путь. В последний раз прислушиваюсь к тонкому звону ветвистоусых комариков, мне чудится в нем жалобная песня тысячи неудачников, бездумно влекущих на верную погибель своих подруг.

Поющая пещера

Долго я шел по извилистому ущелью, одному из самых больших в горах Богуты. Вокруг громады черных скал, дикая, без следов человека местность, редкие кустики таволги, караганы и эфедры. Ущелье становится все уже, подъем все круче. Царит тишина. Иногда налетал ветер, шумел в тростниках, и снова становилось тихо.

Ущелье без воды, без богатой растительности, не стоит терять время на его обследование и лучше возвратиться к биваку. Но за поворотом показалась небольшая пещера, не более десяти метров. Она слегка поднималась кверху. После яркого солнца в ней темно. Осторожно ползу по острым камням. Неожиданно раздается тонкий нежный звон, потом будто кто-то бросает мне в лицо горсть песку.

Еще не привык к темноте и ничего не вижу. Пещера продолжает нежно звенеть. Наконец различаю массу насекомых. При моем появлении они, такие чуткие, всполошились, поднялись в воздух и стали носиться из стороны в сторону. Взмахиваю сачком и выбираюсь обратно на солнце.

На дне сачка копошатся нежные комарики с длинными ветвистыми усиками, «комарики-звонцы», как их называют в народе. Это они меня встретили звоном крыльев. Звонцы не могут жить без воды, их личинки развиваются в реках и озерах и непонятно, как они, такие нежные и хрупкие, могли оказаться в этой голой каменной пещере, когда вокруг не менее чем за тридцать километров нет ни капли воды.

Наверное, ветер занес рой комариков в это ущелье, и они, бедные, спасаясь от гибели, нашли здесь приют, временное пристанище, в котором не так сильно жжет солнце и не столь губительна сухость воздуха пустыни.

Но почему они меня испугались и, взлетев, стали метаться из стороны в сторону, не знаю.

Над бурлящим потоком

Сегодня выдался ясный день. Над горами синее небо, южное солнце нещадно греет, пахнут хвоей разогретые ели, в воздухе повис аромат земляники. После похода по горному ущелью хорошо отдохнуть в тени деревьев возле речки. Она грохочет, пенится, сверкает брызгами, бьется о гранитные валуны и глухо стучит камнями, катящимися в воде. Возле реки свежо, прохладно, будто и нет жаркого солнца и сухого воздуха, который принес сюда из пустыни дневной бриз.

Из-за грохота бурлящего потока не слышно пения птиц. Но крики оляпки громче шума реки. Иначе ей нельзя: как перекликаться друг с другом. Вот она, эта загадочная птица, промелькнула над самой водой, уселась на мокрый камень, вздернула кверху коротенький хвостик, ринулась в бурлящий поток, в самый водоворот, пену, бьющуюся о камни, исчезла, будто потонула. На мокром камне, где только что сидела оляпка, появился серенький в мелких пестринках великовозрастный птенец, он покрикивает нетерпеливо, размахивает хвостиком и забавно приседает. Проходит несколько минут, и из пены выскакивает его мать, торопливо сует своему детищу корм, что-то кладет еще рядом и вновь бросается в бурлящий водоворот.

Пока оляпка бегает под водою, птенец неумело прыгает по камням. Ему еще рано следовать примеру родителей. Подводная стихия неведома, страшна, да и, наверное, опасна. На камнях над самой водой что-то есть, он находит там свою добычу.

Сколько я бродил по горам в поисках интересных насекомых, а заглянуть на речку не удосужился. Теперь, следуя молодой оляпке, спускаюсь к потоку и присматриваюсь к мокрым валунам.

В затишье над крошечным заливчиком, куда лишь легкой рябью доносится волнение мчащейся вниз воды, не спеша и вяло реет маленький рой насекомых. Взмах сачком, и я вижу комариков-бабочниц, крупных, с широко распростертыми в стороны крыльями. Они, я знаю, плодятся в земле и к воде не имеют прямого отношения. Любители влаги и прохлады бабочницы нашли здесь удобное местечко для брачных полетов.

В тени серого камня, в мелких брызгах над самой густой пеной висит в воздухе большой рой насекомых, каждый пилот мечется из стороны в сторону, падает вниз, взлетает кверху. Как они, такие маленькие и тщедушные, не боятся воды? Наверное, они особенные влаголюбы, нашли тень и сырость среди облака брызг.

Снова взмах сачком, и я вижу крошечных комариков с коротенькими голыми усиками, большеглазых, черных, на брюшке с белыми полосками. Брюшко комариков особенное. Оно заполнено воздухом, подобно баллончику, чтобы легче парить в воздухе, вроде аэростата, и только по его спинной и брюшной сторонам тоненькими ниточками тянутся кишечник, нервный стволик и кровеносный сосуд.

И еще одна совсем неожиданная особенность. Задние ноги комариков на концах сильно вздуты, прозрачные и тоже заполнены воздухом. Впрочем, и в брюшке, и в ногах может быть и не воздух, а какие-либо особенные легкие газы. Видимо, строение комариков подчинено сложным аэродинамическим законам, в которых разобраться под силу только физику.

В сачке шустрые и подвижные комарики быстро замерли: несколько минут пребывания на горячем воздухе для них оказались смертельными.

Я долго рассматриваю в лупу свою находку, но не вижу самок. Может быть, они, как это бывает у насекомых, образующих брачные рои, влетают в него только на короткое мгновение? Надо еще присмотреться.

Вот как будто кто-то покрупнее ворвался в общество воздушных кавалеров и с одним из них упал прямо в бурлящий поток. Так вот еще для чего нужны брюшко-аэростатик и поплавки ноги! Рядом с самцом самке не страшна вода, в ней она не потонет и успеет отложить яички. Хорошо бы посмотреть, как все это происходит. Но среди бушующей воды, вспененной мириадами пузырьков воздуха, ничего не видно. Тогда ищу комариков в мелких заливчиках, где спокойнее вода. И нахожу. Их здесь немало. Многие лежат, распластав в стороны крылышки и протянув кзади ноги-поплавки, кое-кто из них еще вяло шевелится.

Плавучесть комариков изумительна. Они как пробки выскакивают наверх, сколько их не взбалтывать в баночке с водой. Не тонут они даже в спирту, упрямо всплывая на поверхность.

И все же я нигде не могу найти самок и досадую, что жизнь комариков остается неразгаданной.

Увлекся комариками, совсем забыл о молодой оляпке, о том, как она, хотя и неумело, но старательно что-то склевывает с камней. Надо взглянуть, что там. На камнях же почти у самой воды среди всплеска волн вижу целое общество забавных очень длинноногих комаров, как потом выяснилось, принадлежавших к виду Antocha turkestanica. Они все выстроились головками кверху, кончиками брюшка книзу к воде и, строго соблюдая такое положение тела, вышагивают своими длинными ходулями то боком, то вспять, то наискось, в зависимости от того, кому куда надо. Отчего так? Наверное потому, что кривые и острые коготки должны быть направлены кверху, к сухой поверхности камня, чтобы покрепче к ней цепляться, сопротивляться воде, обмывающей насекомых.

По кучке сгрудившихся насекомых плеснула крупная волна, весь камень закрыла. Вода схлынула, а комарикам ничего не сделалось, они так и осталось, как были, кучками. Я обливаю комариков потоками воды и пеною брызг. Но острые коготки крепко держатся, тело не смачивается, ни одна, даже крохотная росинка ни на ком не повисает.

Иногда мне все же удается сбить комариков в воду. Но они легко и непринужденно выскакивают из нее и бегут по воде, как по суше. Им нисколько не мешают мои забавы, они, подобно оляпкам, приспособились к водной стихии. Но когда я стал осторожно ловить комариков пинцетом, флегматичные длинноножки, учуяв опасность, будто пробудились, один за другим стали покидать камень. Долго мне пришлось за ними побегать по берегу, хотелось узнать, какие у комариков личинки, чем они питаются в воде, едят ли что-нибудь сами комарики или их жизнь скоротечна в заботах о продолжении потомства.

На мокрых гранитных валунах у самой воды, рядом с брызгами и волнами, еще расположились небольшие серые и стройные мухи-плясуньи из рода Klinocera. Они тоже не боятся воды, малоподвижны, спокойны, будто что-то выжидают.

И, наверное, еще немало обитателей бурлящего потока находят приют у самой воды. Здесь у них свой собственный мирок, как и у оляпки. Горы с могучими скалами, арчовыми зарослями, густыми травами, разукрашенными цветами, им неведомы и чужды…

Вечерние пляски

История с вечерними плясками маленькая, и воспоминание о ней связано с сильной грозой в урочище Карой.

Со стоянки у речушки Курты мы снялись под вечер. Днем ехать было невозможно: царила особенно душная и жаркая погода. Пока выбирались на обширное плоскогорье Карой, поросшее серой полынью, наступили сумерки. Мы съехали с дороги и через четверть километра пути по слегка всхолмленной пустыне перед нами открылся глубокий, угрюмый и скалистый каньон. Глубоко на его дне виднелась светлая полоска реки Или.

Едва мы стали готовиться к ночлегу, как на горизонте появилась неясная черная громада и медленно поползла к нам, постепенно занимая все небо. Стояла удивительная тишина, которую можно застать только в пустыне. Не было слышно ни квохтанья обычных здесь горных курочек, ни звона камней под копытами горных козлов, ни свиста крыльев скальных голубей. Даже сверчки, эти неугомонные ночные музыканты пустыни, молчали в этот вечер и почему-то среди них не нашлось ни одного смельчака, который бы нарушил молчание. Все замерло.

Черные тучи еще больше выросли, поползли быстрее и стали озаряться отблесками молний. Дождь летом в пустыне явление редкое. Чаще всего это так называемый «сухой дождь», когда тучи проливают воду, но ее капли не долетают до земли, испаряясь в сухом воздухе. Поэтому мы стали готовиться к ночлегу как обычно, расстелив тент на земле и натянув марлевые полога, чтобы предохранить себя от случайного заползания в постели кочующих ночью скорпионов.

Странными казались эти тихие сумерки. Я спустился немного вниз к скалистому каньону и внимательно осмотрелся вокруг, пытаясь уловить признаки вечерней жизни. Но угрюмое молчание будто властвовало над природой. Только где-то недалеко раздавался тонкий нежный звон. Он то затихал, то усиливался. Может быть, в такой глубокой тишине, когда слышен стук сердца в груди, биение крови в висках и легкий шорох одежды, тонкий звон был просто звуковой галлюцинацией. Но тихий звук всегда находился со мною рядом и вот тут внезапно объявился в этом удивительном молчании природы.

Звон как будто стал громче, сперва был слышен с одной стороны моей головы, потом перешел на другую.

Не летают ли около меня какие-нибудь насекомые? Но никого рядом не видно. Тогда я присел на землю, потом прилег и стал напряженно оглядываться. На светлой западной половине неба ничего не видно. На восточной половине в той стороне, где громоздились черные тучи, слишком темно. Впрочем, что-то там будто мелькало перед глазами маленькими черными точками. Так вот откуда этот нежный звон! Маленькие комарики собрались роем и толклись в воздухе рядом с моей головой.

Способность маленьких насекомых собираться роями мне всегда казалась загадочнейшим явлением. Как они, малышки, находят друг друга в большой и часто такой неласковой пустыне, с помощью каких органов чувств могли образовывать рои. Подчас насекомые-малютки бывают редки и все же вот так собираются роями. По всей вероятности, существует в природе телепатия, столь загадочная и необъяснимая физиками.

Я встал. И рой комариков за мною поднялся. Я сел, почти упал на землю. И комарики тоже ринулись вниз. Тогда я пробежал десяток метров. И рой комариков, не отставая, пролетел за мною.

Я несколько раз ударил ладонями по рою и в сильную лупу увидел полураздавленных насекомых, маленьких, с желтым тельцем, усеянным пушистыми волосками, и большими роскошными усами. Это были ветвистоусые комарики, почти все самцы. Собравшись роем, они приплясывали из стороны в сторону, одновременно затянув едва слышную нежную песенку крыльев. На звуки этой песенки к рою должны были прилетать самки с обычными тонкими усиками.

Ветвистоусые комарики всегда собираются роем и толкутся в воздухе. Чаще всего пляски комариков происходят вечером. Неподвижный вечерний воздух — излюбленная обстановка для роения. Во время ветра плясок не бывает, и комарики сидят на земле, забившись в укромные уголки.

Полное затишье в пустыне бывает редко, и когда дует слабый ветер, комарики ухитряются плясать с подветренной стороны какого-либо возвышающегося предмета, укрытия, у вершины куста, около столба, кучки камней и даже возле человека. Здесь образуется завихрение, в нем легче летать роем. Вот почему рой комариков собрался около меня и затеял свою брачную пляску.

Но зачем я понадобился комарикам? Ведь стояло полное затишье! По-видимому, несмотря на кажущуюся неподвижность воздуха, все же происходил его плавный поток, он шел с запада на восток в сторону темных туч, озарявшихся молниями, так как комарики, как я ни крутился, держались только с темной восточной стороны.

Брачные рои образуют многие другие насекомые. В урочище Каракульдек около маленькой речушки, протекавшей в саксаульниках, я видел рои маленьких поденочек и вначале тоже их принял за ветвистоусых комариков. А на берегу небольшого озерка в песках близ Сырдарьи в пустыне Дарьялык ко мне прицепился большущий рой поденок и никак не желал со мною расставаться. Помню, тогда я пришел на бивак весь покрытый светлокрылыми поденочками, будто обсыпанный снегом.

Начало быстро смеркаться. Темные тучи заняли значительную часть неба, а вспышки молнии стали озарять глубокий скалистый каньон. Со мною не было ни сачка, ни морилки, ни пробирочек со спиртом. Все находилось в машине в полевой сумке. Не хотелось упустить ветвистоусых комариков, чтобы потом узнать, к какому они принадлежат виду.

Тогда медленно и постепенно я выбрался наверх, и за мною полетел послушный рой, кружась возле головы и напевая тонкими голосами свою песенку. Так мы вместе и добрались до бивака. Из-за нескольких взмахов сачком рой расстроился, напуганные комарики разлетелись во все стороны, но вскоре собрались снова и зазвенели возле машины. Только теперь пляска продолжалась недолго. Раздался отдаленный шум, налетел вихрь, мимо нас понеслась пыль, и мелкие камешки защелкали по облицовке легковушки. С растянутого тента сорвалось подхваченное ветром полотенце и замелькало в сумерках, как белая птица, понеслось в глубокий и черный каньон. Кое-как мы успели свернуть все вещи в тент и затолкнуть их в машину.

В полной темноте сверкали ослепительно яркие молнии, грохотал гром, маленькая машина вздрагивала от ветра и, казалось, все время кренилась в сторону обрыва. Потом стали падать редкие и крупные капли дождя, те капли, которые долетели до земли, не успев высохнуть в воздухе пустыни. Буря продолжалась почти час. Наконец на черном небе появились просветы со звездами, черные облака ушли к горизонту, и вскоре все затихло, успокоилось.

Рядом с машиной пролетел козодой, в скалах закричал филин, запели сверчки. Но тонкого звона комариков уже не было слышно. Ветер, наверное, разметал их по пустыне. До следующего вечера они пробудут по укромным местам, а потом снова соберутся роем и запоют свою веселую песенку. Мне жаль комариков. Не сумели они угадать приближение ненастья. Нелегко им будет собраться вместе…

Несостоявшееся свидание

Надежды на хорошую погоду не было. Серые облака, медленно двигаясь с запада, закрыли небо. Горизонт затянулся мглою, подул холодный ветер. Красные тюльпанчики сложили лепестки, розовые тамариски перестали источать аромат цветков. Замолкли жаворонки, на озере тревожно закричали утки-атайки.

Наверное, придется прервать поездку и мчаться домой. Мы бродим по краю небольшого болотца по освободившейся от воды солончаковой земле. Неожиданно замечаю, как по ровной поверхности сизой земли носятся какие-то мелкие точки. Это крошечные ветвистоусые комарики с пушистыми усами, длинными тонкими брюшками и небольшими узкими крыльями. Но какие они забавные! Расправив крылья, они трепещут ими, будто в полете, и шустро бегут, быстро перебирая ногами. Никогда не приходилось видеть комариков, да и вообще насекомых, на бегу помогающих себе крыльями. Будто маленькие глиссеры. Если комарику надо повернуть направо, то левое крыло на мгновение складывается над брюшком, повернуть налево — та же операция совершается с крылом правым.

Крошечные комарики носятся без устали, что-то ищут, чего-то им надо. Иногда они сталкиваются друг с другом и, слегка подравшись, разбегаются в разные стороны. Иногда один из них мчится за другим, но потом, будто поняв ошибку, отскакивает в сторону, прекращая преследование. Иногда же комарики складывают крылья и медленно идут пешком. Но недолго: скорость движения — превыше всего, крылья-пропеллеры снова работают с неимоверной быстротой, и комарик несется по земле, выписывая сложные повороты и зигзаги. Это занятие будто кое-кому надоедает, и комарик, взлетев, исчезает в неизвестном направлении. Может быть, перелетает на другую солончаковую площадку к другому обществу мечущихся собратьев.

Но для чего все это представление, какой оно имеет смысл? Может быть, это брачный бег? Но тогда почему не видно ни одной пары? Да и есть ли здесь самки? Ведь все участники безумной гонки с роскошными усами — самцы.

Тогда я вынимаю из полевой сумки эксгаустер и засасываю им комариков. Да, здесь одно сплошное мужское общество и нет в нем ни одной представительницы слабого пола.

Может быть, у этих комариков самки недоразвитые, сидят где-либо в мокрой солончаковой земле, высунув наружу кончик брюшка, как это иногда бывает у насекомых в подобных случаях? Но комарики не обращают на землю никакого внимания и никого не разыскивают.

Почему же они, как и все ветвистоусые комарики, не образовали в воздухе роя, а мечутся по земле? Чем объяснить такое необычное нарушение общепринятых правил? Впрочем, в данной обстановке отклонение от традиций кажется неплохим. В пустыне, особенно весной, сильны ветры, и нелегко и небезопасно совершать воздушные пляски столь крошечным созданиям. Чуть что, и рой разнесет по всем направлениям. И тогда как собираться вместе снова? Да и летом часто достается от ветра ветвистоусым комарикам, хотя они и избирают для своих брачных плясок тихие вечерние часы и подветренную сторону какого-либо крупного, выступающего над поверхностью земли предмета. К тому же весной вечером воздух быстро остывает, а земля, наоборот, тепла. Вот и сейчас с каждой минутой усиливается холодный, предвещающий непогоду ветер, рука же, положенная на поверхность солончака, ощущает тепло, переданное ласковым дневным солнышком.

С каждой минутой тучи все гуще и темнее небо. Наступают сумерки. Постепенно комариков становится все меньше и меньше. Самки же так и не прилетели. То ли температура для них была слишком низкой, то ли они еще не успели выплодиться. Как бы там ни было, свидание не состоялось.

Ветер подвывает в кустиках солянок. На землю падают первые капли дождя. Совсем стало темно. Ох уж эти комарики! Из-за них я потерял почти целый час. Придется теперь тащиться на машине около сотни километров до дома по темноте.

По пути я вспоминаю свою встречу с комариками-глиссерами и думаю о том, что, быть может, самки почувствовали приближение непогоды и, не желая рисковать своим благополучием, не захотели выбираться из своих укрытий.

Комарик-невидимка

Едва покинул берег озера Балхаш и зашел в барханы, как меня обдало жаром: так сильно раскалились пески. Скоро и ноги стало жечь через подошвы ботинок. В барханах интересно. Песок весь исписан следами ящериц — ушастых круглоголовок, кое-где видны норки, и из них выглядывают головки ящериц. Некоторые круглоголовки выскакивают из-под ног, разыгрывая смешные движения своими хвостиками, закручивая их колечком.

На голом песке валяются мертвые кобылки-прусы. Неужели, случайно залетев на барханы, они погибли от высокой температуры? Почти возле каждой такой кобылки виднеются следы круглоголовок. Подбежит ящерица к кобылке, покрутится и оставит мертвую добычу. Видимо, невкусна, раз погибла на песке. Зато кобылочка-песчаночка, как всегда, оживлена и подвижна.

Пробежал муравей — песчаный бегунок, что-то поволок в челюстях. За ним поспешил другой такой же.

Меня занимает тень на песке от какого-то низколетающего насекомого. На светлом песке эта темная тень заметна издалека, но ее хозяина не видно. По всей вероятности, он такой же светлый, как песок, поэтому незаметный. Хочется узнать, кому принадлежит тень, что это за насекомое, от которого она падает. Но его никак не разглядеть. Колдовство какое-то! И летает оно не зря, видимо ищет себе пару, все время крутится над землей. Тогда я рассчитываю, с какой примерно стороны и в каком направлении от тени должен находится незнакомец. Иногда мне удается заметить в воздухе светлую точку, но уследить за ней очень трудно, она легко теряется из глаз. И так несколько раз.

Охота за невидимкой продолжается, но я не сдаюсь: интересно повидать этого жителя песчаной пустыни.

Наконец, удача — поймал! Осторожно вытаскиваю из сачка, кладу в стеклянную баночку. Передо мною какой-то необычный комарик, совсем светлый, белесоватый и крылья его не прозрачные, как у всех двукрылых, а почти белые, матовые. Казалось, чем плохи прозрачные крылья, но все же они могут выдать отблеском света. Усики комарика и ноги коротенькие, в крошечных члениках и тоже белые. Только одни глаза как два черных уголька. Настоящее творение пустыни!

Не встречал я прежде такого комарика-невидимку, не знаю, кто он такой, и не уверен, смогут ли специалисты по двукрылым мне его назвать. В мире еще много неизвестных для науки насекомых. Особенно живущих в пустыне.

Пляска малышек

На колесах быстро мчащегося автомобиля не различить рисунка протектора. Но если взглянуть на колеса мельком, коротким мгновением, глаза, как фотоаппарат с моментальной выдержкой, успевают запечатлеть рисунок покрышки. Такую особенность нашего зрения может испытать на себе каждый.

Все это вспомнилось на заброшенной дороге среди густых и роскошных трав, разукрашенных разнообразными цветами предгорий. Я гляжу на небольшой, но очень густой рой крохотных насекомых, повисший над чистой площадкой. Он не больше кулака взрослого человека, но в нем, наверное, не менее нескольких сотен воздушных пилотов.

Они мечутся с невероятной скоростью без остановки, без видимой усталости, дружно и согласованно. Полет их — маятникообразные броски, совершаемые с очень большой скоростью. Иногда мне кажется, будто весь рой останавливается в воздухе на какое-то неизмеримо короткое мгновение, ничтожные доли секунды, и тогда он представляется глазу не хаотическим переплетением подвижных линий, а скопищем из темных точек. Сомневаясь в том, чтобы рой мог останавливаться на мгновение, я вспоминаю про колесо автомашины и рисунок протектора. Хотя, быть может, рой по каким-то особенным причинам действительно задерживает полеты.

Иногда рой внезапно распадается, исчезает, и я успеваю заметить лишь несколько комариков, усевшихся на кончиках растений близко от земли. Но ненадолго. Вскоре над чистой площадкой в воздухе появляются одна-две точки. Они как будто совершают призывной ритуал пляски, колебания их полета из стороны в сторону в несколько раз длиннее. Это зазывалы. Они источают таинственные сигналы, неуловимые органами чувств человека. Сигналы разносятся во все стороны, их воспринимают, на них со всех сторон спешат единомышленники-танцоры, и воздушная пляска снова начинается в невероятно быстром темпе.

Хочется изловить плясунов, взглянуть на них поближе. Но как это сделать? Если ударить по рою сачком, он весь окажется в плену, прекратит свое существование, а хрупкие насекомые помнутся. Плясунов в природе не столь много, они редки и не так уж легко им, маленьким, собраться вместе в этом большом мире трав. Тогда я вспоминаю про эксгаустер, осторожно подношу кончик его трубочки к рою и совершаю короткий вдох. Прием удачен. В ловушке около двадцати пленников. Это нежные комарики — галлицы из семейства Lestreminidae с округлыми крылышками, отороченными бахромой волосков, коротенькими усиками, длинными слабенькими ножками. Все пленники, как и следовало ожидать, самцы. Самки лишь на короткое мгновение влетают в рой.

Обществу галлиц, слава Богу, не помешал эксгаустер. Пляска продолжается в прежнем темпе.

Через несколько часов, возвратившись из похода, я застаю на том же месте рой неутомимых танцоров.

Проходит два дня. Вспоминая комариков, иду на то же место, где увидел их впервые. Вот и крохотная площадка, свободная от травы, и… все тот же мечущийся в пляске рой крошечных насекомых. Гляжу на воздушные пляски малышек и думаю о том, как удивителен мир насекомых, сколько они мне задали вопросов. Почему, например, комарики избрали для воздушных танцев место над голой землей? Ведь обычно брачные пляски насекомые устраивают на значительно большей высоте. Правда, так поступают те, кто роится ночью при полном штиле. Днем же роению может помешать даже слабое дуновение ветерка, а тихое и защищенное от него место находится у самой земли.

Долго ли могут комарики плясать? Такой быстрый темп требует громадного расхода энергии.

Почему комарики привязаны к одному и тому же месту?

Как они ухитряются в воздухе не сталкиваться друг с другом при таком быстром и скученном полете?

Какой механизм помогает крошкам плясать в строгом согласии друг с другом?

Какую роль играют заводилы плясок и почему размах их бросков из стороны в сторону шире?

Какие таинственные сигналы посылают галлицы, собирая компанию единомышленников?

Вопросов масса, только как на них ответить!

Крошечные кровососы

У нас кончились запасы воды, и к вечеру, покинув долину Сюгато, мы поехали к горам Турайгыр, рассчитывая в одном из ущелий этого пустынного хребта найти ручеек. Да и порядком надоела голая жаркая пустыня.

Неторная дорога вскоре повела нас круто вверх в ущелье. Вокруг зазеленела земля, появились кустики таволги, барбариса, кое-где замелькали синие головки дикого лука и, наконец, на полянке среди черных угрюмых скал заблестел крохотный ручеек. Вытянув шеи, с испугом поглядывая на нас, от ручейка в горы помчалась горная куропатка — кеклик, а за нею совсем крошечные кеклята. Было их что-то очень много, более тридцати.

Я остановил машину, переждал, когда все многочисленное семейство перейдет наш путь и скроется в скалах, с уважением поглядывая на многодетную мать. Самочки горной куропатки кладут около десятка яиц, а столь многочисленный выводок у одной матери состоял из сироток, подобранных ею. Защищая потомство, родители нередко бездумно жертвуют собою, отдаваясь хищнику.

Но едва только я заглушил мотор машины, выбрав место для бивака, как со всех сторон раздались громкие и пронзительные крики сурков. Здесь, оказывается, обосновалась целая колония этих зверьков. Всюду виднелись среди зеленой растительности холмы из мелкого щебня и земли, выброшенной ретивыми строителями подземных жилищ.

Кое-где сурки стояли столбиками у входов в свои норы, толстенькие, неповоротливые и внешне очень добродушные, хозяйски покрикивая на нас и в такт крикам вздрагивая полными животиками.

Сурки меня обрадовали. Наблюдать за ними большое удовольствие. Радовала и мысль, что еще сохранились такие глухие уголки природы, куда не проникли безжалостные охотники и браконьеры и где так мирно, не зная тревог, живут эти самые умные из грызунов животные. Сурки легко приручаются в неволе, привязываются к хозяину, ласковы, сообразительны. Их спокойствие, добродушие и, я бы сказал, внутренняя доброжелательность, особенно приятны нам, беспокойным и суетливым жителям города. Кроме того, сурки, обитающие в горах Тянь-Шаня, как я хорошо удостоверился, превосходно угадывают грядущее землетрясение, что я описал в своей книге, посвященной этому тревожному явлению. К большому сожалению, несмотря на мои высказывания в печати, на мои предложения прекратить охоту на сурков не обратили внимания, и теперь их стало очень мало.

Солнце быстро опустилось за горы, и в ущелье легла тень. Я прилег на разосланный на земле брезент.

Вскоре надо мною повис рой крохотных мушек. Они бестолково кружились над моим лицом, многие уселись на меня, и черные брюки из-за них стали серыми. Я не обратил на них особенного внимания. Вечерами, когда стихает ветер, многие насекомые собираются в брачные скопища, толкутся в воздухе роями, выбирая какое-либо возвышение, ориентир, камень, куст или даже лежащего человека. Служить приметным предметом для тысячи крошечных насекомых мне не составляло особого труда. Только почему-то некоторые из них уж слишком назойливо крутились возле лица и стали щекотать кожу. Вскоре я стал ощущать болезненные уколы на руках и голове. Особенно доставалось ушам. И тогда я догадался, в чем дело: маленькие мушки прилетели сюда не ради брачного роения и они не так уж безобидны, как мне вначале показалось. Проверить догадку было нетрудно. Вынул из полевой сумки лупу, взглянув на то место, где ощущался болезненный укол, и увидел самого маленького из кровососов — комарика-мокреца.

Личинки мокрецов, тонкие и белые, развиваются в воде, в гниющих растительных остатках, под корою деревьев, в сырой земле. Взрослые мушки питаются кровью животных и нападают даже на насекомых. Но каждый вид избирает только определенный круг хозяев. Они очень докучают домашним животным и человеку, и не зря в некоторых местах Европы мокрецов окрестили за эти особенности поведения «летней язвой».

Но удивительное дело! Мокрецы нападали только на меня. Мои спутники, занятые бивачными делами, ничего не замечали.

Я быстро поднялся с брезента. Мокрецов не стало. Оказывается, они летали только над самой землей.

Сумерки быстро сгущались. Сурки давно исчезли под землей. В ущелье царила глубокая тишина. И когда мы уселись вокруг тента ужинать, все сразу почувствовали многочисленные укусы «летней язвы».

Не в пример своим спутникам я хорошо переношу укусы комаров и мошек и мало обращаю на них внимания. Не страдаю особенно и от мокрецов. Но почему-то они меня больше обожают, чем кого-либо из находящихся рядом со мною. Странно! Как будто с сурками у меня мало общего. Ни сурчиная полнота, ни медлительность и чрезмерное добродушие мне не свойственны. Изобилие же мокрецов было связано только с сурками. Ни горных баранов, ни горных козлов здесь уже не стало, и мокрецы давно приспособились питаться кровью сурков. Быть может, поэтому они вначале медлили, а потом напали только на меня, когда я лежал на земле. Они привыкли не подниматься высоко над землей. Еще они лезли в волосы головы. Волосатая добыча для них была более привычной. Остальные причины предпочтения ко мне, оказываемые крохотными жителями ущелья, таились, по всей вероятности, в каких-то биохимических особенностях моей крови.

Как бы там ни было, ущелье, так понравившееся нам колонией сурков, оказалось не особенно гостеприимным. Пришлось срочно на ночь натягивать над постелями марлевые пологи.

Рано утром, едва заалел восток, один из наиболее ретивых и сварливых сурков долго и громко хрюкал и свистел, очевидно, выражая свое неудовольствие нашим вторжением в тихую жизнь их небольшого общества и желая нам поскорее убраться подальше. Мы вскоре удовлетворили его желание и, поспешно собравшись, не завтракая, отбиваясь от атаки почти неразличимых глазом и осмелевших кровососов, с горящими от их укусов ушами покинули ущелье. Нет, уж лучше насыщайтесь, мокрецы, своими сурками!

Вероятно, мокрецам было кстати наше появление. Для них мы представляли все-таки какое-то разнообразие в меню.

Через несколько лет произошла еще одна немного забавная встреча с мокрецами в роще разнолистного тополя на правом берегу реки Или близ мрачных гор Катутау. Рощица придавала особенно привлекательный облик пустыне и очень походила на африканскую саванну. Я остановил машину возле старого дуплистого дерева. Никто не жил в его пустотелом стволе, и квартира-дупло пустовала. Уж очень много было в этой роще старых тополей. Внимание привлекло одно небольшое дупло. У его входа крутился небольшой рой крошечных насекомых. Кое-кто из них, видимо утомившись, присаживался на край дупла, но вскоре снова начинал воздушную пляску. Кто они были, и что означал их полет небольшим роем?

Я поймал несколько участников этой компании, взглянул на них через лупу и узнал мокрецов.

Дупло находилось на уровне моей головы. Я долго разглядывал пляшущих кровососов, но никто из них не пожелал обратить на меня внимания. Видимо, все они относились к тем, кто привык питаться кровью каких-то жителей, обитающих в дуплах, возможно, скворцов — они носились в роще озабоченные семейными делами — или удода. Только один из маленьких кровососов, как мне показалось, слегка укусил меня за ухо.

Комары-вегетарианцы

Уже полчаса я бреду к горизонту, к странному белому пятну на далеком бугре, хочется узнать, что за пятно, почему колышется: то застынет, то снова встрепенется.

Сегодня очень тепло, и в небе летят журавли, унизали его цепочками, перекликаются. Пустыня только начала зеленеть, и желтыми свечками засветились на ней тюльпаны. Воздух звенит от песен жаворонков.

Вблизи же все становится обычным и понятным. Оказывается, расцвел большой куст таволги и весь покрылся душистыми цветами. На них — пир горой. Все цветы обсажены маленькими серыми пчелками-андренами. Сборщики пыльцы и нектара очень заняты, торопятся. Кое-кто из них уже заполнил свои корзиночки пыльцой, сверкает ярко-желтыми штанишками и, отягченный грузом, взмывает в воздух. Сколько их здесь! Наверное, несколько тысяч собралось отовсюду.

Ленивые, черные и мохнатые жуки-оленки не спеша лакомятся пыльцой, запивают нектаром. Порхают грациозные бабочки-голубянки. Юркие и блестящие, как полированный металл, синие мухи шмыгают среди белых цветочков. На самой верхушке уселся клоп-редувий. Ему, завзятому хищнику, вряд ли нужны цветы.

Куст тихо гудит тысячами голосов. Здесь шумно, как на большом базаре или вокзале. И еще оказался один необычный любитель цветов — комар Aedes caspius. Он старательно выхаживает на своих длинных ходульных ногах и запускает хоботок в чашечки с нектаром.

Забавный комар! Здесь он не один, а масса! Рассматриваю их в лупу, вижу сверкающие зеленые глаза, роскошные вычурно загнутые коленцем мохнатые усики и длинные, в завиточках щупики, слегка прикрывающие хоботок. Все комары-самцы, благородные вегетарианцы. Они, не в пример своим супругам, довольствуются живительным сиропом, припрятанным на дне крошечных цветочков. Кто знает, быть может, когда-нибудь человек научится истреблять мужскую часть поколения этих назойливых кровососов, привлекая их на искусственные запахи цветов. А без мужской половины не смогут класть яички неоплодотворенные самки.

Я вооружаюсь морилкой и пытаюсь изловить элегантных незнакомцев. Но они удивительно осторожны и неуловимы, не чета самкам, пьянеющим от запаха теплой крови. И все же я замечаю: комары не просто расхитители нектара, на них есть пыльца, они тоже опылители растения. Кто бы мог об этом подумать!

Тогда, пытаясь изловить комаров, я ударяю сачком по ветке растения. Куст внезапно преображается, над ним взлетает густой рой пчел, голубянок, мух, клопов и комаров. Многоголосый гул заглушает пение жаворонков и журавлиные крики.

Вспомнилась весна 1967 года. Она была затяжной. Потом неожиданно в конце апреля наступил изнуряющий летний зной. Насекомые быстро проснулись, а растения запоздали: они зависели еще от почвы, а она прогревалась медленно. Странно тогда выглядела пустыня в летнюю жару. Голая земля только что начинала зеленеть. Ничто еще не цвело. И вдруг у самого берега Соленого озера розовым клубочком засверкал куст гребенщика. Он светился на солнце, отражаясь в зеркальной воде, и был заметен далеко во все стороны. К этому манящему пятну на уныло светлом фоне пустыни я и поспешил, удрученный утомительным однообразием спящей природы.

Крошечный розовый кустик казался безжизненным. Но едва я к нему прикоснулся, как над ним, звеня крыльями, поднялось целое облачко самых настоящих комаров в обществе немногих маленьких пчелок-андрен. Комары не теряли попусту время. Они быстро уселись на куст, и каждый из них сразу же занялся своим делом: засунул длинный хоботок в крошечный розовый цветок. Тогда среди длинноусых самцов я увидал и самок. Они тоже были заняты поглощением нектара, и у некоторых изрядно набухли животики. На комарах я также заметил крохотные пылинки цветов. Не думал я, что и здесь кровожадные кусаки могут быть опылителями растений. Но что меня поразило! Я пробыл возле розового куста не менее часа, крутился с фотоаппаратом, щелкал затвором, сверкал лампой-вспышкой, и ни одна из самок не воспользовалась возможностью напиться крови, ни один хоботок не кольнул мою кожу. Неужели я такой невкусный или так задубела моя кожа под солнцем и ветрами пустыни. Поймал самку в пробирку, приложил к руке. Но невольница отказалась от привычного для ее рода питания. Тогда я достал маленький проволочный садок, но и с его помощью опыт не удался.

Наверное, у каждого вида комаров, кроме кровососов, природа завела особые касты вегетарианцев, из которых кое-кто способен возвратиться к прежнему типу питания. Если так, то это очень полезная для них черта. Особенно в тяжелые годы, когда из местности по каким-либо причинам исчезают крупные животные, комариный род выручают любители нектара. Они служат особым страховым запасом на случай такой катастрофы.

Как же в природе все целесообразно! Миллионы лет были потрачены на подобное совершенство.

Третья встреча с комарами-вегетарианцами произошла недалеко от места второй встречи.

Чудесные и густые тугаи у реки Или вблизи Соленых озер встретили нас дружным комариным воем. Редко приходилось встречать такое изобилие надоедливых кровососов. Пришлось спешно готовить ужин и забираться в пологи. Вскоре стих ветер, река застыла, отразив в зеркале воды потухающий закат, далекие синие горы пустыни и заснувшие тугаи. Затокал козодой, просвистели крыльями утки, тысячи комаров со звоном поднялись над нашим биваком, неисчислимое множество острых хоботков проткнуло марлю, пытаясь дотянуться до тела. Засыпая, я вспомнил густые заросли и розовые кусты кендыря. Они были все обсажены комарами, которые ловко забирались в чашечки цветов, выставив наружу только кончик брюшка да длинные задние ноги. Больше всех на цветах было самцов, но немало лакомилось и самок. Многие из них выделялись толстым и сытым брюшком.

В густых зарослях были разные виды комаров. И трудно сказать, желали ли крови те, которые лакомились нектаром. Как бы там ни было, самки-вегетарианки с полным брюшком ко мне проявили равнодушие, и, преодолевая боль от множества уколов, я всматриваюсь в тех, кто вонзал в кожу хоботок. Я не встретил среди них похожих на любителей нектара.

Кроме кендыря в тугаях еще обильно цвел шиповник, зверобой, солодка, на полянках синели изящные цветы кермека. Они не привлекали комаров.

Рано утром пришлось переждать пик комариной напасти в пологах. Поглядывая сквозь марлю на реку, на горы, на пролетающих мимо птиц, мы с нетерпением ожидали ветерка. И как стало хорошо, когда зашуршали тростники, покачнулись верхушки деревьев, от мелкой ряби посинела река, и ветер отогнал наших мучителей, державших нас в заточении.

Поспешно убегая из комариного царства, мы вскоре убедились, что вдали от реки и тугая комаров мало или даже почти нет, и у канала, текущего в реку из Соленых озер, есть неплохие места для стоянки. Розовые кусты кендыря на берегу канала меня заинтересовали. Оказывается, здесь мы долгожданные гости. Облачко комаров поднялось с цветов и бросилось на нас в наступление.

Комары усиленно лакомятся нектаром кендыря. Благодаря ему комары переживают трудное время, когда долго не встречаются теплокровные животные. Кендырь, судя по всему, является одним из первых прокормителей комаров. Да и растет он испокон веков возле рек, и к нему приспособились наши злейшие недруги.

Прошло еще несколько лет, и я в четвертый раз встретился с комарами-любителями нектара. Мы путешествовали возле озера Балхаш. Стояла жаркая погода, пекло солнце, воздух застыл, в машине ощущалась сильная духота. Справа тянулась серая безжизненная пустыня, выгоревшая давно и безнадежно до следующей весны. А слева — притихшее лазурное озеро.

Я с интересом поглядывал на берег. Может быть, где-нибудь на каменистой или песчаной рёлке покажутся цветы? Где цветы — там и насекомые. Но всюду виднелись тростники, тамариски, сизоватый чингил да темно-зеленая эфедра. Впереди как будто показалось розовое пятно. С каждой минутой оно становилось ближе, и вот перед нами в понижении, окруженном тростничками, целая роща буйно цветущего розового кендыря.

«Ура, цветы!» — раздается из кузова машины дружный возглас энтомологов. На землю выпрыгивают с сачками в руках охотники за насекомыми. Мне из кабины ближе всех, я впереди. На кендыре слышу многоголосое жужжание. Он весь облеплен крупными волосатыми мухами, над ним порхают бабочки голубянки и бархатницы, жужжат самые разные пчелы, бесшумно трепеща крыльями, носятся мухи-бомбиллиды. Предвкушая интересные встречи, с радостью приближаюсь к скопищу насекомых, справляющих пир. Сколько их здесь, жаждущих нектара, как они стремятся сюда, в эту приветливую столовую для страдающих от голода в умершей от зноя пустыне!

Но один-два шага в заросли, и шум легкого прибоя, доносящийся с озера, заглушается дружным тонким звоном. В воздух поднимаются тучи комаров. Они с жадностью бросаются на нас, и каждый из нас сразу же получает множество уколов. Комары злы, голодны, давно не видали добычи в этих диких безлюдных местах. Наверное, давно кое-как поддерживают свое существование нектаром розовых цветов. Для них наше появление — единственная возможность напиться крови и дать потомство. И они, обезумевшие, не обращая внимания на жаркое солнце и сухой воздух, облепляют нас тучами.

Неожиданная и массовая атака комаров настолько нас ошеломила, что все сразу, будто по команде, в панике помчались обратно к машине.

Я пытаюсь сопротивляться нападению кровососов, давлю их на себе сотнями, но вскоре тоже побежден. Комары преследуют нас, забираются в машину, мы уже далеко отъехали от их скопления, но долго отбиваемся от непрошеных пассажиров.

Комары на пляже

Как известно, комаров больше всего у озера, речки, болота. Когда жарко и дует сухой ветер, они сидят в укромных, влажных и теневых местах, смирные, боязливые, беспомощные, опасаясь потерять силы от сухости. Лишь немногие, самые задорные решаются нападать на случайного посетителя притона кровопийц. Но вечером влажнее, ветра нет. Тогда и начинается комариный разбой.

Среди комаров ничтожно мало удачников, далеко не каждому посчастливится накачать в свой животик каплю теплой крови. Слишком мало добычи, чтобы прокормить такую ораву, да и добыча защищается.

Природа наделила комаров несколькими полезными инстинктами, о существовании которых мы иногда не подозреваем. На юге Азии комары приучились улетать от мест выплода на поиски добычи далеко в пустыню. Здесь в ожидании спасительной ночи они даже прячутся на день в глубокие норы грызунов. В пустыне больше животных, все они убегают подальше от комариного царства, никому не хочется терпеть уколы острых хоботков, особенно ночью.

«Терпение — единственное средство от комаров», — говорил известный исследователь Уссурийского края В. К. Арсеньев. Терпение, я бы сказал, еще привычка. А ночью нет ничего лучше спасительного полога. И как хорошо, настрадавшись за день от крошечных мучителей, вечером лежать в пологе и, засыпая, слушать их заунывную песню. Только беда, если во сне прикоснешься к стенке полога. Тысячи маленьких иголок моментально вонзятся в кожу. Такое истязание не назовешь иглотерапией.

Про комаров можно рассказывать многое, особенно лежа под пологом и слушая их злой перезвон.

Перед сном после изнурительной жары, когда постель давно разостлана, и над нею натянут полог, хорошо искупаться. Большое Соленое озеро успокоилось, затихло, отразило темнеющие с каждой минутой сиреневые горы Чулак. Красная зорька стала темнеть. В озере вдали от берега особенно хорошо. Глянешь в одну сторону — увидишь воду и небо в багрянце заката, повернешься в другую — на синей мгле поблескивает первая звездочка.

В воде надо мной собрался целый рой комаров. На берегу же их почти не было. Может быть, разогнать докучливых насекомых брызгами? Не помогает. Лечь на спину и высунуть из воды один нос?

Комаров становится все больше и больше. Им, наверное, не привыкать нападать на купающихся. Удобная добыча занята плаванием, плохо защищается, не замечает уколов. Соленые озера привлекают многих жителей города, особенно в выходные дни.

Опасаясь комариной напасти, пришлось ползти к берегу по мелкой воде, а потом, схватив в охапку одежду, быстро мчаться под полог.

Прежде я никогда не испытывал нападения комаров в воде во время купания. Что же произошло сейчас? Соленое озеро стало местом паломничества горожан. Сюда недавно провели отличную шоссейную дорогу, стали ходить регулярные пассажирские автобусы. Быть может, поэтому здесь и выработалась такая комариная привычка. Полезные инстинкты у животных возникают быстро, могут быстро исчезнуть, если становятся ни к чему.

На вторую ночь мы не остались ночевать на Соленых озерах. Надоели комары и их алчные хоботки, торчащие всю ночь со всех сторон полога. Больше всех доставалось нашему спаниелю Зорьке. Если свернуться калачиком, то легко спрятать голый живот. Но как защитить морду и веки? У бедной собаки истощалось терпение, и она, щелкая зубами, принималась ловить своих мучителей. Пришлось и ее прятать под полог.

Мы отъехали от озера километров десять и забрались на высокую и пологую гору в каменистой пустыне. С нее хорошо видно комариное Соленое озеро и зеленые тростники. Здесь на горе свободно разгуливал ветерок, и комаров не было. Ни одного! Наша Зорька быстро оценила обстановку, улеглась на спину кверху животом и почти всю ночь блаженствовала после жаркого дня.

Равнодушные комары

Мы миновали такыры, поросшие редкими саксаульниками, пересекли два крохотных ключика, окруженных развесистыми ивами, и выбрались на каменистую пустыню, покрытую плотным черным щебнем, да редкими куртинками серой полыни и боялыша. Дорога шла мимо мрачных гор Катутау. Пора было выбирать бивак, и мы свернули к горам. Места для стоянки было вдоволь, бесплодная ровная пустыня раскинулась на десятки километров. Но всюду ровные вершины холмов, пригодные для стоянки, были заняты колониями большой песчанки, земля изрешечена их норками и оголена. Иногда машина проваливалась в подземные галереи этого грызуна и, поднимая пыль, с трудом выбиралась из неожиданной западни. Ночевать вблизи поселения этого жителя пустыни не хотелось. Большая песчанка иногда болеет туляремией и чумой. На ней могут быть блохи.

С трудом нашли чистую площадку, вблизи которой не было никаких нор, попили чай, приготовили постели и легли спать. Пологов решили не растягивать. Место было безжизненное, и вряд ли здесь обитали скорпионы, каракурты и комары, из-за которых приходится предпринимать меры осторожности.

С бивака открывалась чудесная панорама. Вдали к югу простиралась далекая долина реки Или, зеленая полоска тугаев, окаймлявшая едва заметную ленточку реки, за нею высился хребет Кунгей Алатау с заснеженными вершинами.

Стало темнеть. Ветер затих. Лишь чувствовалась едва уловимая и плавная тяга воздуха. И тогда появились комары. С легким звоном один за другим они плавно проносились над нашими головами, не задерживаясь, не обращая на нас никакого внимания и не предпринимая никаких попыток полакомиться нашей кровью. Лишь некоторых из них привлекала компания из трех человек, устроившихся на ночлег на земле возле машины.

Поведение комаров было настолько необычным, что мы сразу обратили внимание на столь странное пренебрежение к нам этих отъявленных кровососов. Чем объяснить отсутствие интереса комаров к человеку в местности, где на многие десятки километров вокруг не было ни поселений, ни домашних, ни крупных диких животных? Оставались одни предположения.

Ближайшее место выплода комаров — река Или — от нас находилось километров в пятнадцати. Там было настоящее комариное царство и в нем немного удачников, которым доставалась порция крови, столь необходимая для созревания яичек. Поэтому отсюда тысячелетиями с попутными ветрами и привыкли комары отправляться в пустыню за добычей, с ветрами же возвращаться обратно. Сухие пустыни вблизи Или кишели комарами, и в этом я не раз убеждался во время многочисленных путешествий.

Но какая добыча могла привлекать комаров в этой безжизненной пустыне? Очевидно, одна-единственная — большая песчанка, городки которой виднелись едва ли не на каждом шагу. В норе комар безошибочно находил того, кого искал, и, добившись своего, счастливый и опьяневший от крови некоторое время скрывался в прохладной и влажной норе. Затем он отправлялся в обратный путь. Песчанкам же некуда деваться. Они привыкли к тому, что в их подземных жилищах кишели блохи, клещи, москиты и комары.

Так постепенно и развился в комарином племени инстинкт охоты за обитателями пустыни, и те, у кого он был особенно силен, равнодушно пролетали мимо другой добычи. В норах песчанки они находили и стол и кров.

Укусы с расчетом

Нас трое. Мы идем друг за другом по самому краю песчаной пустыни рядом с роскошным зеленым тугаем. Туда не проберешься. Слишком густые заросли и много колючек. Иногда ноги проваливаются в песок там, где его изрешетили своими норами большие песчанки.

Вечереет. За тугаями и рекой синеют горы Чулак. Постепенно синева гор густеет, становится фиолетовой.

Легкий ветер гонит вслед за нами облачко москитов. Они выбрались из нор песчанок и не прочь полакомиться нашей кровью. Но вот интересно! Белесые и почти неразличимые кровопийцы избрали местом пропитания наши уши. Мы усиленно потираем ушные раковины, и они постепенно наливаются кровью, краснеют, горят. С ними происходит то, что как раз и нужно охотникам за нашей кровью. Из таких ушей легко сосать кровь.

Проклятые москиты испортили все очарование вечерней прогулки, и сильный запах цветущего лоха, и щелкание соловьев уже не кажутся такими прелестными, как вначале.

Солнце садится за горы, темнеет. Поворачиваем обратно к биваку, навстречу ветру, и москиты сразу же от нас отстают. Неважно они летают, слишком малы.

— Не кажется ли странным, — спрашиваю я своих спутников, — что москиты кусают только за уши?

— Да, действительно странно! — говорит один.

— Наверное, на ушах тонкая кожа! — отвечает другой.

Но и за ушами, и на внутренней поверхности предплечий кожа еще тоньше и к ней — никакого внимания. Неужели москиты следуют издавна принятому обычаю? Их главная пища — кровь больших песчанок. Эти грызуны размером с крупную крысу, покрыты шерстью и только на ушах она коротка, через нее легко проникать коротким хоботкам. Но как они ловко разбираются в строении животных, раз отождествили уши человека с ушами грызунов!

На следующий день мы путешествуем на машине вдоль кромки тугая по пескам и часто останавливаемся. Моим спутникам, москвичам, все интересно, все в диковинку, все надо посмотреть и, конечно, запечатлеть на фотопленку. Встретилось гнездо бурого голубя, сидит на кусте агама, под корой туранги оказался пискливый геккончик. У геккончика забавные глаза, желтые в мелких узорах, с узким щелевидным зрачком. Если фотографировать его голову крупным планом, получится снимок настоящего крокодила. Геккончик замер, уставился на меня застывшим глазом. Пока я готовлюсь к съемке, на него садится большой коричневый комар Aedes flavescens, быстро шагает по спине ящерицы и, наконец, угнездившись на самом ее затылке, деловито вонзает в голову свой длинный хоботок. Вскоре его тощее брюшко толстеет, наливается красной ягодкой. Комар ловко выбрал место на теле геккончика! Его на затылке ничем не достанешь. Тоже, наверное, обладает опытом предков и кусает с расчетом.

Мои спутники не верят в столь строгую рациональность поведения кровососов. Я же напоминаю им, что и клещи на теле животных очень ловко присасываются в таких местах, где их трудно или даже невозможно достать. Так же поступают и слепни. А тот, кто не постиг этого искусства, отметается жизнью, остается голодным и не дает потомства.

Две галлицы

Каменистая пустыня своеобразна. Мелкий плоский щебень весь черный от пустынного загара, он плотно уложен на поверхности земли. Между щебнем проглядывает светлая почва, оттеняющая загоревшие камешки. Поверхность пустыни кое-где прорезана овражками от дождевых потоков. На горизонте видны красно-коричневые скалистые горы. Недалеко друг от друга растут маленькие приземистые кустарники боялыша, типичнейшего растения этого типа пустыни. В овражках растут более густые кустарники караганы, курчавки, иногда саксаул. Над всем каменным простором висит горячее яркое солнце, кажущееся застывшим на небосклоне в царящей здесь тишине.

Несмотря на кажущуюся безжизненность, в каменистой пустыне обитает немало жителей. Из-под ног вспархивают кобылки, расцвеченные яркими, синими, голубыми, красными и желтыми крыльями. От кустика к кустику перебегают ящерицы-круглоголовки, степенно вышагивают жуки-чернотелки. Слышится мелодичный посвист песчанок. Испуганные появлением человека, вдали проносятся грациозные джейраны, вздымая ударами копыт облачка пыли.

Весной, когда на корявых веточках боялыша едва-едва начинают пробиваться тонкие хвоеобразные зеленые верхушки листиков, можно разглядеть и крупные зеленые чешуйчатые шишечки. Попробую развернуть такую чешуйку. У самого основания шишечки находятся маленькие оранжево-красные личиночки. Ни глаз, ни ротовых частей у них нет. Они принадлежат маленькому комарику-галлице. Сейчас еще холодно, комарикам не время летать, и шишечка выросла из почки, в которую еще прошлым летом были отложены яички. Они благополучно перезимовали, теперь же стали развиваться личинки, а вместе с ними начал расти и галл, похожий на шишечку.

Присмотрелся я к боялышу еще. Что за светлые, чуть мохнатые наросты на его веточках? Это тоже галлы, только старые, прошлогодние. Твердые, как древесина, они с трудом разламываются. В основании галла продольно друг к другу расположены овальные камеры. В них пусто, только легкая прозрачная шкурка говорит о том, что тут в прошлом году выросли и отсюда вылетели галлицы. Видимо, этот мохнатый галл развивается значительно позже галла-шишечки.

Теперь, казалось бы, все ясно. На боялыше живут и развиваются две галлицы. Надо бы их вывести, чтобы узнать, кто они такие.

Несколько мохнатых галлов, вскрытых мною, приносят недоумение: в некоторых из них рядом с опустевшими камерами находятся живые куколки комариков. Светло-желтые, с темными зачатками крыльев, тесно сложенными ногами они вооружены маленькими рожками, предназначенными для того, чтобы проделывать отверстие в галле для выхода наружу галлицы. Почему же в одном и том же галле, при одних и тех же условиях часть комариков вылетела в прошлом году, другая же зазимовала и, видимо, дожидается устойчивого тепла? Придется внимательнее пронаблюдать за галлицами кустарника каменистой пустыни.

Приходит настоящая весна. На короткое время пустыня загорается множеством цветов, но с первыми жаркими днями угасает, желтеет и вновь становится блеклой…

Изменились и галлы. Галл-шишечка стал большим, сочным, а личинки крупными. Как только наступили жаркие дни, личинки превратились в куколок. Проходит еще несколько дней, и над кустиками боялыша стали виться рои комариков в веселой брачной пляске. Потом комарики исчезли, оставив в зачатках почек маленькие яички. Все лето, осень и долгую зиму они будут лежать, дожидаясь весны. И ни жара, ни холод не нарушат этого веками установившегося ритма. Какова же судьба другого мохнатого галла?

Только с наступлением лета, когда галлы-шишечки опустели, поблекли и стали опадать с кустарника, некоторые дремавшие почечки тронулись в рост, и из них появились мохнатые галлы.

Наступили прохладные ночи. Отпели шумные песни кобылочки и, отложив в землю яички, начали исчезать одна за другой. Сильно подросли молодые круглоголовки и стали почти взрослыми.

Осенью в мохнатом галле окуклились личинки, дружно вылетели комариками, отложили яички в почки и, устроив свое потомство, погибли. Будут теперь яички лежать всю зиму, весну и начало лета, дожидаясь своей очереди.

Но не из всех куколок вылетели комарики. Часть из них осталась зимовать. О них я промолчал. Тайна их была разгадана еще в начале лета. Из заботливо собранных весною мохнатых галлов к началу лета вышли его обитатели. Только не комарики-галлицы, а их враги — маленькие наездники. Они вовремя подоспели, как раз стали появляться мохнатые галлы с личинками. Тоненьким яйцекладом наездники прокалывали стенку галла и, нащупав личинку-хозяйку галла, откладывали в нее яичко. Оно будет лежать в теле своего прокормителя, не мешая ему развиваться, до тех пор, пока наступит время превратиться в куколку. Пройдет зимовка, и только в начале лета из яичка разовьется паразит-личинка и, уничтожив своего хозяина, превратится в наездника. Как тонко приспособлено развитие наездника к жизни своего хозяина-галлицы, возбудителя мохнатого галла! В галле-шишечке я не нашел наездников.

Этим история галлиц с боялыша не заканчивалась. Между галлицами обоих галлов оказалась косвенная зависимость. Рост галлов происходил в разное время, и в этом проявлялся определенный смысл: нельзя же приносить растению-прокормителю неприятности. Двойную нагрузку растению выносить нелегко. А от растения, его благополучия зависела и судьба комариков.

Наступила зима. Когда все живое замерло в каменистой пустыне, пришло время заняться изучением комариков в лаборатории. Из них были сделаны специальные препараты для того, чтобы разглядеть крошечных насекомых под микроскопом и определить, к какому роду и виду они относятся. Боялышные галлицы оказались принадлежащими к описанному мною ранее новому роду Asidiplosus, представители которого образуют галлы на саксауле и других солянках пустыни. Галлицы же оказались тоже неизвестными. Та из них, что образовывала галлы-шишечки, была названа Ранневесенней — Asidiplosus primoveris, другая — из мохнатых галлов — Летней — Asidiplosus aestivas.

Прошло много лет со времени знакомства с галлами на боялыше. Как-то, путешествуя возле хребта Малай-Сары, мы свернули с шоссе и, отъехав от него порядочное расстояние, стали возле одинокого кургана. Солнце садилось за горизонт, закат был удивительно чистым, его золотистые тона постепенно переходили в нежно-зеленые цвета, затем сливались с темной синевой неба. Справа от пологих гор хребта виднелась одинокая гора со скалистой вершиной. Заходящие лучи солнца, скользнув по камням, отразились от них красными бликами.

Рано утром, наспех собравшись, я пошел к скалистой горе. Красные блики на камнях свидетельствовали о том, что скалы покрыты загаром пустыни. На таких скалах часто бывают старинные наскальные рисунки. Но их не оказалось. Зато, пробираясь между камней, я неожиданно увидел на одном из кустиков, в изобилии покрывавших склоны горы, ярко-красные ягодки. Они были видны издалека, сверкая в солнечных лучах, и невольно привлекали к себе внимание. Какие же весной могут быть ягодки в пустыне?

Кустики оказались хорошо мне знакомыми солянками с боялышем, а красные ягодки — знакомыми галлами весенней галлицы, только необыкновенной окраски.

Образование галла — сложный процесс. Крохотная личиночка галлицы выделяет особенное вещество, созданное миллионной эволюцией приспособления насекомого к жизни в тканях растения. Оно способно изменять рост клеток в строго определенном направлении. Наверное, эти, до сего времени неизученные вещества, могут в какой-то степени сами изменяться, слегка варьировать так же, как и изменяться во всех проявлениях. Как известно, изменчивость организмов одна из основ эволюции жизни на земле. Полезные для вида вариации сохраняются, вредные — погибают. Особенная вариация галлообразующего вещества и вызвала необычную окраску галла. Интересно, какая она была сейчас, — вредная или полезная? Если она служит своеобразной вывеской, яркой и кричащей о том, что на растении не простые листочки, а галл, что он занят личинкой и незачем другим запоздавшим галлицам сюда класть яички для избежания братоубийственной обстановки, — тогда она полезная. Если же она лишена, как говорят, органической целесообразности, если яркий, похожий на зрелую ягодку, красный галл привлекает внимание пичужек, — то она вредна. Клюнет любительница насекомых галл, попробует и бросит.

Впрочем, это только одни догадки, определенно сказать трудно, в чем тут дело. Мудрая природа сама найдет решение и определит судьбу красных галлов.

Жизнь этих двух галлиц удалось узнать не так просто, как может показаться, пришлось потратить немало времени, да еще и в разное время года. По всей вероятности, на боялыше жила одна галлица. Но потом она разделилась на два вида, приспособившихся образовывать галлы в разное время, чтобы не мешать друг другу. Они различаются мелкими деталями своего тела.

Вывеска галлицы

Проезжая Боомское ущелье по дороге из города Бишкек к озеру Иссык-Куль, всегда заглядываю в ущелье Капкак. Между округлыми, но крутыми холмами, покрытыми щебнем, бежит шумный ручей, окаймленный ивами. Склоны холмов поросли низенькими и колючими кустиками акации-караганы.

Книзу ущелье расширяется, сбоку появляются причудливо изрезанные дождевыми потоками красные и желтые глиняные горы. Еще дальше зияет узкий скалистый проход, в нем бьется о камни и переливается небольшими водопадами ручей. Вокруг видны скалистые обрывы и обвалы больших черных камней.

Здесь по откосам холмов квохчут горные куропатки, на скале гнездится громадный бородач, а по самым вершинам гор бродят горные козлы и, завидев человека, застывают каменными изваяниями. Всего лишь несколько сотен метров в сторону от шоссейной дороги — и такой замечательный уголок дикой природы! Ущелье Капкак, как родной дом. В нем все знакомо: и излучины ручья с водопадами, и большие развесистые ивы, и крупные камни, скатившиеся на дно ущелья. Впрочем, это было очень давно, а недавно я посетил его и не узнал, до того оно изменилось, стало опустошенным из-за засушливости климата и неумеренного выпаса домашних животных.

Темные склоны гор стали яркими, лимонно-желтыми. Оказывается, в этом году обильно зацвела карагана. Какая же нужна армия насекомых, чтобы опылить такую массу цветов!

Карагана — маленькая акация, и цветки ее такие же, как и у остальных представителей семейства бобовых: кверху поднят широкий «парус», под ним узенькая «лодочка», сбоку ее плотно прикрывают «весла». Цветки караганы хорошо защищают нектар и пыльники от непрошеных посетителей. Их здесь немало, желающих полакомиться сокровищами, прикрытыми лепестками! Вот грузные с металлическим оттенком жуки-бронзовки. Они жадно объедают нежные желтые лепестки. От них не отстают вялые и медлительные жуки-нарывники с красными надкрыльями, испещренными черными пятнами и полосками. Над цветками вьются и кружатся зеленые мухи и большие волосатые мухи-тахины. Через отверстия, проделанные в цветах жуками, они пытаются проникнуть к сладкому нектару. Прилетают и другие разнообразные насекомые. Мало только тех, для кого предназначен цветок, настоящих его опылителей: диких пчел и шмелей.

Очевидно, они затерялись среди неожиданного изобилия цветущей караганы.

Но вот по кустарнику деловито снует серенькая мохнатая пчелка. Она садится сверху на «лодочку», смело шагает к основанию цветка и просовывает в узкую щель между «лодочкой» и «парусом» длинный хоботок. Небольшое усилие, «весла» вздрогнули, отскочили вниз и в стороны. Всколыхнулась и «лодочка», отогнулась книзу, освободила пестик и пыльники. Вход к нектару открылся. Пчелка пьет сладкий сок, цепляет на свою мохнатую шубку желтую пыльцу и, минуя цветки, открытые и прогрызенные, мчится открывать новую кладовую, щедро роняя с себя пыльцу на другие растения.

Вскоре у открытого пчелкой цветка поблекнут, завянут и опадут нежные «паруса», «лодочка» и «весла», а на месте цветка вырастет длинный боб. Но не все цветы дадут плоды: многие из них, не дождавшись своей пчелки или поврежденные другими насекомыми-грабителями, опадут на землю, не дав урожая.

Если хорошо приглядеться, то можно увидеть, что цветы караганы украшены ярко-красными полосками. Отчего такая необычная особенность? Пришлось немало повозиться, чтобы узнать, в чем дело.

Тихим ранним утром, когда воздух еще неподвижен, с цветка на цветок перелетают маленькие комарики. У них нежные тонкие крылышки, отливающие цветами радуги, длинные вибрирующие усики в мутовках нежных щетинок, желтое брюшко с длинным яйцекладом. Это галлицы. Они очень спешат. Жизнь коротка, и нужно успеть отложить в цветки яички. Комарикам не нужны цветки раскрытые или покалеченные. Их привлекают только те, которые недавно расцвели и еще нетронуты пчелками. Они пролетают мимо цветков, чьи «лодочки» украшены красными полосками, или едва присаживаются на них на одну-две секунды. Впрочем, цветки, помеченные красными полосками, не трогают и пчелы.

Галлицам и пчелам нужны цветы только чисто желтые, без этого необычного украшения. На таких цветках комарики засовывают свой длинный яйцеклад под «парус» и долго откладывают маленькие яички.

Почему же цветы с красными полосками не нужны ни пчелам, ни галлицам?

Цветы с полосками, оказывается, не могут открываться, так как они заселены маленькими светло-желтыми личинками галлиц. А красные полоски на цветах — своего рода вывеска. Она гласит, что цветок уже занят галлицами, пчелкам открывать его нельзя, шарниры «весел» не действуют, нектар исчез. Красные полоски предупреждают галлиц, что цветок уже занят, и в нем уже поселились личинки.

Галлицы с цветков караганы оказались новым для науки видом. Впоследствии я их описал и дал им название Contarina caraganica.

На этом можно было бы и закончить рассказ о вывеске галлиц, если бы не еще одно интересное обстоятельство.

Многие цветки с красными полосками оказывались разорванными и без личинок галлиц. Кто-то явно охотился за ними. И этот «кто-то» оказался маленькой юркой серенькой птичкой — пеночкой. Очень подвижные, пеночки обследовали кустик за кустиком и по красным полоскам находили цветы с добычей. Вывеска галлиц, предупреждающая комариков и пчел о том, что цветок занят, выдавала личинок их злейшему врагу — юркой пеночке. Так, столь замечательное приспособление оказалось с изъяном. Что поделаешь! Ничто в жизни не обладает полным совершенством.

Живая цепочка

Ранней весной, едва только трогается в рост пахучая сизая полынка, тихим вечером на ее вершинках усаживаются крохотные нежные комарики-галлицы. Вздрагивая прозрачными крылышками, они тщательно обследуют растение, ощупывая его листочки кончиком брюшка и тонкими длинными усиками. Временами одна из галлиц, слегка сутулясь, высовывает из брюшка небольшой заостренный яйцеклад, и тогда из него выскальзывает крохотное розовое яичко и приклеивается к листочкам. Не проходит и нескольких минут, как из яичка выбирается розовая личинка, и, подергиваясь из стороны в сторону, скрывается в листиках.

Идут дни, жарче греет солнце, и больше зеленеет пустыня, покрываясь травами и яркими цветками. Растет и сизая полынка, источая особенно приятный и терпкий аромат, запоминающийся на всю жизнь. Исчезают, погибая, и нежные галлицы-комарики, но на вершинках полыней, на которые они отложили яички, листочки, как бы сбежавшись вместе, образуют густые метелки. В центре каждой метелки находится слегка утолщенный стволик с небольшой полостью внутри. Это и есть галл — домик детки галлицы.

Еще жарче греет солнце, и один за другим увядают весенние цветы и травы. Но полынь растет, для нее, жительницы пустыни, жара и страшная сухость привычны. В ее галлах-метелочках обосновались небольшие зеленые тли. Среди густых листиков не так сухо и жарко. В каждом галле заводятся колонии тлей. Малоподвижные и ленивые они без конца сосут соки растения и, размножаясь, рожают маленьких тлюшек.

Тли в пустыне — драгоценная находка для муравьев. У них всегда можно добыть сладкие выделения и, набив ими свой животик, принести лакомое угощение в муравейник. Боязливые черно-красные кампонотусы, шустрые бегунки, изящные крошки кардиокондилли без конца снуют по колонии тлей. Ночью к тлям приходят за своей порцией добра светлые и почти прозрачные муравьи туркестанские кампонотусы. Днем они боятся показываться из своего жилища.

Муравьи опекают дойных коровушек, охраняют их, оберегают от различных врагов. Галлицы неплохо потрудились, их детки-личинки понаделали множество метелочек, и в каждой завелись тли. Их стало так много, что муравьи-охранники не справляются с их опекой, ослабили оборону, и на тлей набросилась куча врагов. Жуки-коровки, быстрые маленькие черные флавипесы, большие грузные красные семиточки, оранжевые вариабилисы и многие-многие другие лакомятся тлями. Потомство жуков коровок — их личинки — тоже занялись охотой на квартирантов домиков галлиц. Еще поселились на метелочках длинные зеленоватые личинки мух-жужжал, мушек левкописов.

Стали прилетать крошечные наездники афелинусы. Ловко оседлав тлю, наездничек прокалывает своим кинжальчиком-яйцекладом ее тело, откладывая в нее яичко. Вскоре пораженные наездниками тли слегка вздуваются, а потом в их теле появляется дырочка, и через нее выскальзывают наружу такие же крохотные наездники и быстрые афелинусы.

Муравьям, жукам-коровкам, мухам-жужжалам, наездникам-афелинусам, большому сборищу насекомых — всем хватает добычи. Получается так, что всю эту живую и взаимосвязанную цепочку маленьких созданий кормят личинки галлиц. К тому же, в густой метелочке из листьев так удобно скрываться от жары и сухости.

Дерево пустыни, его враги и друзья

Далеко во все стороны раскинулся саксауловый лес. Сизовато-зеленые деревья застыли под жаркими лучами солнца пустыни. Изредка налетит сухой горячий ветер, просвистит в тонких безлистных веточках саксаула и затихнет. От вершины к вершине, сопровождая путника, перелетает любопытная каменка-плясунья и, помахивая черным хвостиком, низко кланяется. Промелькнет стрела-змея, мягкими шажками неторопливо промелькнет заяц-песчаник. Яркий свет слепит глаза, сухо во рту, тело обжигает солнце, и невольно ищешь кусочек спасительной тени. Но тихий лес, светлый и солнечный, без тени и без прохлады. Странный саксауловый лес!

Саксаул относится к семейству маревых и, в некотором отношении, родственник свекле. Это громадная древовидная солянка высотой до 4–5 метров с коряжистыми стволами. На нем нет листьев, и роль их выполняют тонкие зеленые побеги-стволики. Быть может, поэтому так хрупки стволы саксаула, дерево без листьев не боится ветра.

Зеленые веточки саксаула сочные и солоноватые на вкус. Они состоят как бы из коротких члеников, в месте соединения которых видно по паре пристроенных чешуек. Это рудименты, остатки бывших у саксаула листьев. В сухой и жаркой пустыне листья не нужны, для дерева достаточно солнечных лучей, улавливаемых тоненькими зелеными веточками. Кроме того, без листьев дерево меньше испаряет драгоценную влагу.

Древесина саксаула очень твердая и хрупкая, как стекло. Она настолько тяжела, что тонет в воде. Как топливо саксаул не уступает лучшим сортам угля и горит даже зеленым. Саксаулом отапливаются обширные районы Средней Азии. Но его никогда не рубят топором, а разбивают на куски о камни. Таково это необычное дерево пустыни, ее детище, отлично приспособленное к жизни в жарком и сухом климате.

В пасмурную погоду в саксауловом лесу легко заблудиться. На ровном месте обширного пространства он кажется однообразным. Но кое-где встречаются деревья странные, лохматые, усеянные темными, почти черными чешуйчатыми шишечками. Это галлы псиллиды. Ранней весной из яичек, отложенных в почки еще прошедшим летом, вышли личинки, а на зеленых веточках стали расти чешуйчатые шишечки. Их очень много, они сильно истощают дерево. Летом из шишечек вылетели псиллиды, галлы засохли, стали черными, и дерево кажется из-за них безобразным.

Местами тонкие, уже одеревеневшие стволики усеяны продолговатыми утолщениями. Они как четки нанизаны на тонкие веточки. Это галлы комариков-галлиц, более постоянных и многочисленных поселенцев саксаула. В каждом таком галле находится маленькая полость, и в ней живет розовая личинка. Растет такой галл все лето, а на следующую весну из него вылетает нежный, пестрый комарик-галлица.

Кое-где тонкие стволики сильно вздуты и усеяны круглыми дырочками. Галлицы, вызывающие этот галл, откладывают яички не поодиночке, а сразу большой партией.

На галл-четку похож другой, только поменьше, и кожица дерева на нем всегда полопавшаяся. Вылетает из этого галла не пестрая, а золотистая галлица.

На самых тонких стволиках можно заметить маленькие шарообразные утолщения, расположенные на члениках один за другим, как бусы. Другие, похожие на них галлы, вздуты меньше. Оба галла вызываются близкими галлицами. Личинки их оранжево-красные с узким длинным телом. В галле мало места и приходится вытягиваться в длину, приноравливаться к узкому членику веточки.

К лету многие зеленые веточки саксаула опадают, и в самое тяжелое время года в пустыне дерево как бы освобождается от потребителей влаги. Но многие веточки опадают только из-за одной личинки галлицы, жилище которой незаметно. Она поселяется в самом первом основном членике веточки и живет в нем, почти не вызывая никакого разращения. Пораженная галлицей веточка плохо растет и падает на землю летом.

Одна галлица совсем крошечная. Она ухитряется жить в своем миниатюрном, едва заметном галле в виде шарика, который почему-то ярко-красного цвета.

Все эти галлы голые и образованы простым разращением веточки или стволика. Они малозаметны, иногда можно пройти мимо, не увидев даже сильно пораженное ими и больное дерево. Другие галлы состоят из чешуек и хорошо видны.

Вот среди леса повстречалась площадь в один-два гектара с обезображенными черными деревьями. Здесь стволы покрыты булавовидными вздутиями, на каждом из них располагается кучка черных чешуйчатых шишечек. Это галлы самой вредоносной галлицы. Она всегда нападает на саксаул в большом количестве и нередко приводит его к гибели. Личинки галлиц живут внутри чешуйчатых шишечек в небольшой и гладкой полости. Перед вылетом комарика куколка раздвигает чешуйки и протискивается наружу.

Другая галлица вызывает почти такие же галлы, только белого цвета и без булавовидного вздутия веточки. Шишечек бывает так много, что дерево теряет свой обычный вид и становится неузнаваемым.

А вот и еще галлы. Их сразу не заметишь, они очень редки, их больше двух-трех не бывает на одном дереве. Серые чешуйчатые шишечки располагаются аккуратной звездочкой, ниже которой небольшое булавовидное утолщение стволика. Звездчатая галлица практически безвредна для саксаула, хотя и похожа на своих родичей.

Местами тонкие веточки сплошь усеяны крупными заостренными шишечками. Они также располагаются звездчатыми скоплениями один над другим, и отдельно сорванную веточку, пораженную этими галлами, не признаешь за саксауловую.

Большие круглые пушистые галлы заметны даже на далеком расстоянии. Они сложены из множества тесно соприкасающихся друг с другом шишечек, переслоенных обильным нежным белым пухом. В таком галле личинкам хорошо проводить долгую зиму. В пушистом теплом домике не так сильны колебания температуры.

На эти галлы похожи другие, тоже шаровидные и такие же крупные и заметные издали, только они без пушка.

Иногда все дерево бывает обвешано галлами размерами поменьше, состоящими из множества шишечек, но мелких и слегка розоватого цвета. Как только из этих шишечек вылетают комарики, розовые галлы преображаются и становятся черными.

И еще на дереве растет много других разнообразных, но более редких галлов. Каждый из них обладает тонкими особенностями своего строения и образа жизни.

Как растут галлы? Ничтожное количество каких-то веществ, выделяемых личинкой, изменяет природу растения, преобразует клеточное строение и вызывает рост совершенно необычных, сложных и многообразных форм. Физиологический процесс воздействия секрета личинок галлообразователей на растения в высшей степени загадочен, крайне интересен, к сожалению, не привлек внимание ученых и совершенно не изучен. Многомиллионная эволюция живой природы достигла того, что пока не в силах сделать человек. Мы не знаем способа изменять развитие клеток организма по своему усмотрению. Кто они, каков механизм их действия — жгучая тайна. Познав ее, человек сможет управлять ростом клеток по своему усмотрению, в том числе, ростом или угнетением роста клеточных структур органов человека, например, бороться со злокачественными опухолями. Будем надеяться, что эти слова обратят на себя внимание физиологов, генетиков и патологов.

Среди галлиц, живущих на саксауле, оказались бездомные виды. Они поселяются в чужих галлах на положении квартирантов. Чаще всего такие приживалки занимают место где-нибудь сбоку чужого галла и, очевидно, не мешают жизни личинки хозяйки галла. Иногда галлице-хозяйке в какой-то мере полезно присутствие галлицы-квартирантки. Личинок квартиранток может и не быть, но квартира для них бывает подготовлена. Так, одна галлица строит совсем необычный и странный галл, загадку которого не сразу мне удалось разгадать. Этот галл состоит как бы из двух этажей. В нижнем этаже в просторной полости живет личинка-хозяйка. В верхнем же поселяется личинка-квартирантка.

Большинство галлиц заселяет одно из деревьев сразу большой партией. Такие необычные обезображенные галлами деревья встречаются рядом с совершенно здоровыми. Быть может, у некоторых деревьев существует невосприимчивость к своим врагам, и растение каким-то путем губит яички, отложенные галлицами. Задача лесоводов — вывести и размножить устойчивые к галлицам сорта саксаула. С галлицами трудно бороться. Попробуйте уничтожить личинок, живущих в галлах! Но на помощь дереву приходят маленькие сине-фиолетовые наездники. Тонким, как иголочка, яйцекладом они прокалывают стенки галла и откладывают в личинок галлиц свои яички. Тогда хозяйка галла гибнет, и часто галл не успевает вырасти полностью. Бывает и так, что наездники сами сильно размножаются, истребляют свою добычу, им становится некуда откладывать яички, и они гибнут, не оставив потомства. Наездники очень маленькие, и за свою короткую жизнь не могут разлетаться на большие расстояния, чтобы найти места, где галлиц много.

Задача энтомологов оказать помощь в расселении этих маленьких друзей саксаула. И сделать это совсем не трудно, надо только галлы, пораженные наездниками, вовремя перенести в те очаги, где происходит массовое размножение вредных галлиц.

Есть и друзья у саксаула.

Весной прозрачный саксауловый лес украшен цветами. Краснеют маки, желтыми пятнами светятся пустынные ромашки, кое-где сверкает белыми звездочками солянка адраспан, местами выстроились высокие ферулы. Зацветает и саксаул. На каждой его веточке сотни цветков, на всем дереве их, наверное, сотни тысяч. Но цветет саксаул без цвета, без запаха.

Цветы саксаула крохотные, меньше булавочной головки, это малозаметные желтые звездочки. Такой он странный, саксаул, безлистный, бесцветный. Видимо, так полагается в сухой и жаркой пустыне.

Вскоре цветки исчезают, и на их месте остаются едва заметные бугорки. Замирают его цветы на все долгое и жаркое лето, чтобы не отнимать у дерева лишнюю влагу, жизненные силы в трудное летнее время пустыни. И только осенью, когда уймется жара и кое-когда начнут перепадать дожди, из крошечных бугорков неожиданно разовьются большие округлые семена, окруженные летучками зеленого, розового, оранжевого или даже красного цвета. Они очень похожи на настоящие цветы. Тогда и стоит саксаул веселый и нарядный.

Меня интересовало, кто опыляет саксаул? Думалось, что ветер. Так и ботаники считают. Оказалось — насекомые. И самые разные. Вот на желтую крылатку присел крохотный комарик. Покрутился и полетел дальше. Угнездилась большая муха-пестрокрылка. Рядом с цветком она будто слон с чайной ложечкой, такая большая и несуразная. Массивным хоботком она тщательно и деловито ощупывает желтую точку, потом перелетает на другой цветок. Ничего не поделаешь, в пустыне и цветок саксаула находка, им не следует пренебрегать. Здесь все на счету, до предела рассчитано и использовано. И многие другие насекомые крутятся на цветах саксаула и, цепляя на себя крохотнейшую пыльцу, переносят ее на другие деревья.

Саксаул только недавно стали изучать. Ранее никто не знал о его многочисленных врагах и друзьях, и все здесь рассказанное было разведано мною путем долгих наблюдений в жарких, залитых солнцем, саксауловых лесах Средней Азии. Особенно много внимания и сил отняли галлицы. Для того чтобы изучить их фауну на саксауле, приходилось поднять мировую литературу на зарубежных языках по систематике этой малоизученной группы насекомых. Все это наряду с другими многочисленными служебными заботами и моей страстью к изучению жизни животных привело к тому, что в ушах стал раздаваться шум, оставшийся на всю жизнь.

Все многочисленные виды галлиц, найденные мною на этом дереве, оказались новыми не известными науке видами. Без определения их видовой принадлежности работа энтомолога обессмысленна. Успех в описании мною множества видов и родов галлиц кое-кому не понравился, раздразнив злое чувство зависти. На годовом отчете Академии наук Казахстана осенью 1962 г. ее президент Д. А. Кунаев никого не критиковал, из великого множества ее ученых упомянул только мою фамилию за то, что занимаюсь беспутным делом. Эту информацию ему подло подсунул директор института Зоологии, в котором я работал. Ученый совет о ней не был уведомлен. О неловком положении, в которое поставили президента Академии, никто не посмел сказать ни слова. В сталинско-брежневские времена такое не полагалось.

Одинокое дерево

С пологого, покрытого сизой полынью, хребта Тасмурун открывается обширная пустыня, поросшая саксаулом. Далеко слева поблескивает река Или. Отсюда равнина простирается на сотни километров до самого озера Балхаш. Раньше в этих саксаульниках на полянках, изрытых норами, заводили мелодичные песни песчанки, за ними охотились лисицы, волки. Заходили сюда джейраны. Всюду бродили черепахи, скользили между кустами змеи-стрелки, гоняясь за многочисленными ящерицами. Гнездились и каменки-плясуньи, раздавались зычные крики воронов, в воздухе парили орлы. Так было. Теперь все изменилось, поселения человека надвинулись на пустыню, и природа стала уступать перед неугомонной деятельностью хозяина планеты.

Пришел конец и саксаульникам у хребта Тасмурун. Несколько лет назад по ним проложили асфальтовую дорогу. Потом экскаваторы прорезали заросли мощным каналом, несущим воду из реки, здесь стал расти поселок. В этом (1969) году я не узнал местности. Поселок стал большим, над саксауловыми зарослями виднелись стрелы мощных экскаваторов, большие каналы протянулись во всех направлениях, всюду ползали трактора, разравнивая землю под посевы риса.

Остановив машину у основания хребта среди пахучей весенней полыни, я молча смотрел сверху на эту панораму неизбежного наступления человека на издревле сложившуюся природу. До саксаульников, теперь перекопанных каналами, было около полукилометра. Каким-то чудом сюда, к подножию хребта, занесло семена, и здесь, вдали от родной обстановки, выросло мощное и раскидистое дерево.

Одинокое дерево невольно привлекает внимание, и мы, будто, сговорившись, идем к нему и рассматриваем его с интересом. Дерево необычное. Ветви его сплошь усеяны гирляндами галлов. Будто кто-то умышленно собрал сюда разных галлообразующих насекомых, приспособившихся к этому растению пустыни. Вот почерневшие галлы, как миниатюрные еловые шишечки, сложенные из чешуек саксауловой Псиллиды. Галлы тоже из чешуек, только нежных и острых, коричневатых — галлицы Эстивас. Будто четками унизаны тонкие веточки галлами галлицы Пржевальского. Шариками выделяются темные галлы галлицы Сфероидной, пушистыми комочками — галлы галлицы Улькункалкана, веретеновидными, одеревеневшими — галлы галлицы Деформирующей, есть тут и еще много других галлов. Нет ни одной веточки, где бы не нашли прибежище галлицы, вызывающие эти самой разнообразной формы болезненные разрастания.

— Не странно ли, что это одинокое дерево оказалось так сильно заражено галлообразователями? — обращаюсь я к своим спутникам.

— Ветер выносит с саксаульника галлиц, и они, оказавшись здесь, рады зацепиться хоть за отдельное дерево! — отвечает мне один из них.

— Просто галлицы, случайно попав на одинокий саксаул, держатся за него, боятся с ним расстаться, так как вокруг голая пустыня! — добавляет другой.

— Все это только одни домыслы, если выяснить, в чем дело, может оказаться совсем другое, — возражает третий.

Исчезнувшие галлы

Верблюжья колючка широко распространена в пустынях Средней Азии. Чаще всего она растет в поймах рек, где недалеки подземные воды. Это маленький кустарничек высотой около полуметра с мелкими сильно разветвленными колючими веточками. Листья у верблюжьей колючки, как и у большинства растений пустыни, немногочисленны, колючки тонкие, некрепкие, но очень острые, легко проникающие через одежду.

Растение относится к семейству мотыльковых и в некотором отношении является родственником фасоли, сои, люцерны и клевера. Как и все представители этого семейства, верблюжья колючка очень питательна, но едят ее только верблюды, которым колючки нипочем, за что и получила такое название. Цветет она обильно, бледно-розовые цветы испускают слабый аромат. Около цветущих растений всегда крутится много разных насекомых. Одно из них и заставило меня присмотреться к этому растению.

В конце июля, почти в разгар лета, жарким днем мы ехали по пыльной дороге. Кругом расстилалась серополынная пустыня, ровная до самого горизонта. В машине было нестерпимо душно, несмотря на то, что лобовое стекло мы сняли вместе с рамой. Слева протекала одна из крупнейших рек пустыни — Сыр-Дарья. Мы то и дело смотрели в бинокль, надеясь ее увидеть, но от раскаленной земли воздух так сильно струился, что все было заполнено озерами-миражами. Иногда над дрожащим горизонтом появлялись искаженные очертания какого-нибудь далекого бугра, полуразваленного мавзолея или просто чего-то непонятного.

Постепенно пейзаж менялся, и ровная серополынная пустыня уступала место небольшим холмам с редкими кустиками боялыша и еще каких-то растений. Вдруг над горизонтом показалась оранжево-желтая полоса, яркая, как раскаленный металл. В струйках горячего воздуха она колыхалась и все время меняла очертания.

Томительное однообразие пустыни и удушающая жара действовали угнетающе. Поэтому, увидев оранжевую полосу, мы решили свернуть с дороги. Может быть, там окажется вода или хотя бы кусочек спасительной тени.

При нашем приближении оранжевая полоса стала опускаться к горизонту и, наконец, слилась с ним. Это оказался мертвый город, остатки средневековой крепости. Высокие, источенные дождями глиняные стены ограничивали четырехугольную площадь длиной около полукилометра. По углам крепости располагались полуразвалившиеся башни с бойницами. На площади внутри городища было пусто, и только неясные холмы говорили о давно разрушенных строениях. Здесь особенно сильно чувствовалась тишина. Хлопанье крыльев потревоженных голубей и сизоворонок, гнездившихся в щелях глинобитных стен, казалось почти оглушающим.

Пробираясь к мертвому городу и изрядно исцарапавшись о тонкие и острые иглы верблюжьей колючки, я случайно заметил на ее листочках какие-то вздутия розоватого цвета. Это оказались галлы. Меня они заинтересовали, захотелось узнать, кто в них обитает. Походная лупа, препаровочные иглы — все это было при себе в полевой сумке.

Галлы оказались своеобразными. Листик растения немного утолщен, края его загнуты вдоль и кверху и плотно подогнаны друг к другу. Между краями образовался прочный шов, разорвать его можно было только с некоторым усилием. В таком виде листья скорее напоминали боб с продольной полостью внутри. Стенки этой полости гладкие и слегка влажные. В галле оказались мелкие, длиной не более двух миллиметров, подвижные белые личинки. У них не было ни ног, ни глаз, ни заметной головы. Неясные отросточки на месте ротовых придатков, да темная хитиновая полоска на груди выдавали личинку комарика-галлицы.

Очевидно, галлица откладывала яички на лист. Личинки выделяли особые вещества, они искажали его рост, заставляли складываться вдоль, срастаться краями, образуя домик-галл. Раздражая внутренние стенки галла, личинки вызывали выделение питательной жидкости, которую и поглощали. Сколько надо было времени, чтобы заставить растение служить себе.

Личинки оказались очень чувствительными к сухому воздуху и, вынутые из галла, быстро погибали.

Все обрадовались тому, что свернули с дороги. В тени высоких стен переждали жару, нагляделись на мертвый город, а я набрал полный полотняный мешочек галлов. Судя по размерам личинок, по оформившемуся и чуть розовому галлу, можно было надеяться, что скоро произойдет окукливание личинок, и, возможно, сразу же за ним и вылет комариков. Но могло случиться и по-иному. У насекомых, жителей пустыни, часто личинка забирается глубоко в землю, окукливается в ней и замирает до будущего года. Тогда изволь в искусственной обстановке лаборатории сберечь жизнь замершей куколки.

Когда жара спала, мы тронулись в путь, проехали холмистую пустыню, попали на ровные, как асфальт, такыры с потрескавшейся глинистой почвой и остановились на ночлег на дне высохшего озера.

Заниматься галлами вечером не было времени, устроить их в стеклянные банки я решил на следующий день. Но утро началось с загадок: все галлы исчезли, в мешочке остались только одни слегка подсохшие листики. За вчерашний день и прошедшую ночь галлы раскрылись, и личинки покинули свои домики. Но куда они делись? Их было немало, в каждом галле штук по десять-тридцать, всего же не менее полутысячи. Не могли же они превратиться в ничто! Но ни в мешочке, ни в полевой сумке, в которой находился мешочек, личинок не было. По-видимому, они каким-то образом заставили раскрыться начавшие подсыхать галлы и, очутившись на свободе, проникли сквозь плотную ткань мешочка наружу, нашли и ничтожные щелочки и в полевой сумке. Разве это препятствие, если личинки способны зарываться в твердую как камень сухую почву пустыни. В этом я был уверен.

Жалко расставаться с находкой. Вернуться к мертвому городу не было ни времени, ни лишнего горючего. Я всюду искал галлы и останавливался возле зарослей верблюжьей колючки. Но поиски были безуспешными. Крохотные и нежные галлицы плохо летают, расселяются с трудом, особенно в пустыне с ее громадными просторами, поэтому часто обитают очажками. И все же удалось найти галлы из сложенных листиков. Многие из них уже открылись, освободив от плена галлиц, другие только что начали раскрываться.

Чтобы выбраться из галла, личинки все сразу скоплялись вдоль шва. В это время они, наверное, начинали выделять какие-то вещества, расплавлявшие шов.

Галлы я тотчас же поместил в стеклянную банку с плотно утрамбованной на их дне почвой. Все личинки тут же закопались в ней, свили шелковистые кокончики и окуклились. Через неделю из куколок вылетели комарики, светло-серые, настоящие пустынницы, с нежными, длинными, ветвистыми усиками, украшенными причудливыми узорами из тончайших нитей. Самки отличались от самцов длинным и тонким яйцекладом, который втягивался в тело. За лето галлицы развивались в нескольких поколениях. Они оказались новым видом, я его назвал «пустынным» — Contarinia deserta.

После того, как о галлице с верблюжьей колючки была напечатана в научном журнале статья, я подумал, для чего же листочки галла так полно раскрываются? Для того чтобы личинкам выбраться наружу, достаточно крохотной щелочки или дырочки.

Дело было, видимо, вот в чем. Галлица отлично приспособилась к верблюжьей колючке. За многие тысячелетия совместной жизни она сумела приносить как можно меньше ущерба растению. От благополучия своего прокормителя зависела и ее жизнь. Что бы случилось, если бы галлицы погубили свою хозяйку, тем более что они приспособились жить только за ее счет? Они бы погибли и сами. Вот почему личинки, покидая свое убежище, полностью раскрывали галл, и он постепенно принимал форму листочка и, хотя слегка покалеченный, продолжал служить растению.

На озере Балхаш

Мы не предполагали, что окажемся в таких глухих местах. Более сотни километров тянется желтая пустыня с выгоревшей травой, редкими кустиками караганы и таволги. Дорога вьется и петляет с холма на холм, иногда пересекает низинки с пятнами соли и редкими солянками, отклоняется то в одну, то в другую сторону. Нигде нет следов жилья, ни ручейка, ни колодца, ни живой души на целые сотни километров. Долго ли так будет, скоро ли озеро Балхаш, к которому мы так стремимся, измученные путешествием и нестерпимым зноем. Но вокруг ровный горизонт продолжает полыхать, колышется обманными озерами-миражами. Но вот, наконец, вдали показывается неясная голубая полоска, и в это время дорога поворачивает на восток и идет параллельно озеру.

Что делать? Ехать напрямик через солончаки, сухие колючки, кустики солянок и ухабы? Может быть, где-нибудь дорога приблизится к озеру, или от нее появится отворот в его сторону? Озеро же почти рядом. Но как верить глазам, если далеко от мнимого берега из обманной воды торчит высокая топографическая вышка. И опять тянутся километры бесконечного пути. Но вот, наконец, находится съезд в сторону озера, хотя и не торный. Машина мчится под уклон, и озера-миражи расходятся в стороны, уступая место настоящему озеру. Оно — громадное, ослепительно-бирюзовое, такой неестественно ярко-зеленой кажется небольшая полоска тростников у берега после желтых бесконечных холмов. Совсем мы отвыкли от зеленого цвета!

И опять на многие километры ни души, странное бирюзовое озеро в красных и розовых берегах кажется загадочным.

Медленно плещутся волны, нагоняя на галечный берег аккуратную полоску белой пены, медленно пролетают мимо белые чайки, степенно взмахивая узкими крыльями. Где-то далеко от берега маячат черными точками нырки, и все озеро, такое большое и спокойное, кажется застывшим в равнодушии и величии к окружающему миру.

Настрадавшись от жары и духоты, запыленные и грязные, мы бросаемся в воду.

Вскоре стихает легкий ветер, и озеро становится совершенно гладким. Царит тишина. Все устали, угомонились, забрались под полога, молчат. Я прислушиваюсь к музыке природы. Издалека крикнули журавли, зацокал козодой, собираясь на ночную охоту, просвистели кроншнепы. Сперва робко, потом смелее запел сверчок. Откуда-то издалека ему ответил другой. Всплеснулась рыба. Заныли комары. Прогудел летящий крупный жук. Потом незаметно и постепенно усилился какой-то непрерывный шорох вместе с легким нежным звоном. С каждой минутой он становился все громче и громче.

На небе загорелись звезды и отразились в озере. Клонит ко сну. Мысли путаются. Но надо перебороть усталость, выбраться из-под полога и узнать, откуда нежный звон и шорох.

На фоне еще светлого заката, над самой машиной я вижу стайку крупных насекомых. Это ручейники. В безудержном танце они мечутся из стороны в сторону. Сколько сил и энергии отнимает этот безудержный полет!

Иногда в рой ручейников влетает грузная, с длинным брюшком самка и тотчас же опускается на землю, сопровождаемая несколькими самцами.

В стороне от ручейников, тоже над машиной, плавно колышется, будто облачко дыма, тоже в брачной пляске стайка крошечных ветвистоусых комариков.

И еще одна компания крутится над машиной. Здесь пилоты держатся подальше друг от друга, каждый совершает замысловатые пируэты в воздухе. Это крылатые муравьи тетрамориумы. Удивительно, почему ручейники, комарики и муравьи роем собрались над самой машиной и нигде вокруг больше их не видно. Чем им понравилась машина и какой от нее прок?

Пока я рассматриваю летающих насекомых, муравьи-тетрамориумы забираются на мою голову и начинают сильно щекотать кожу. Их целая куча. Скорее от них надо прятаться под полог.

Засыпая, я продолжаю думать о загадке брачных роев. Она не столь сложна. Хотя сейчас неподвижен воздух, и озеро спит, в любой момент может налететь ветер, как тогда сохранить единство, как продолжать брачную пляску, если нет никакого укрытия, за которым можно было бы спрятаться. Времени для брачной встречи так мало, так коротка жизнь. Машина является заметным ориентиром. Рассеянным ветром будет легче найти друг друга.

Темнеет, и песни крыльев смолкают. Закончилась вакханалия насекомых. Наступила ночь, пустыня и озеро погрузились в ночную тишину.

Ночные огоньки

Балхаш показался неожиданно из-за холмов, изумрудно-зеленый в желтых песчаных берегах. Никто из нас не ожидал его сейчас увидеть, поэтому, наспех остановив машину и не выбрав как следует место стоянки, все помчались к берегу.

С воды поднялись утки. С пронзительным криком ринулись навстречу нам крачки, хлопотливые кулики с писком отлетели подальше, только одни ходулочники долго всматривались в пришельцев, прежде чем всполошились и объявили тревогу.

Звеня крыльями, поднялось облако крупных комаров-звонцов. Они неожиданно бросились прямо на нас, и со всех сторон посыпались крохотные удары. Потом комары успокоились, ринулись обратно и забились, кто как мог, в густые ветви кустарников. И так с каждого куста мириады странных комаров встречали и провожали нас тревожным звоном, лобовой атакой, щекотали лицо, забирались в рукава, за ворот, запутывались в волосах.

Что за необыкновенное место! Никогда не приходилось видеть так много звонцов, да еще и нападающих на человека.

Всюду же царило величайшее ликование множества хищников. В кустах мелькали юркие пеночки, сверкали яркими хвостиками горихвостки. По земле бесшумно скользили ящерицы, не спеша, ковыляли жабы, как угорелые метались муравьи-бегунки. А какие раздувшиеся животы оказались у пауков! Паутину, покрывающую кусты, сплошь облепили звонцы. Пауки — отъявленные хищники и не терпят возле себя никого другого. Здесь же они отказались от обычаев своих сородичей, сообща оплетали паутиной кусты и, не обращая друг на друга ни малейшего внимания, лакомились богатой добычей. Изобилие пищи изменило хищнические наклонности. В природе все так целесообразно!

Маленькие изящные стрекозы-красотки, щеголяя на конце брюшка ярко-голубым пятном, окруженным черной каемкой, крутились возле звонцов, попавших в тенета. Они лакомились только грудью комаров, жили за счет пауков, и, наверное, сами разучились охотиться в воздухе. Пеночки тоже выклевывали повисших на тенетах комаров. Липкая паутина цеплялась к их изящному наряду. Поэтому птички усаживались на голые кустики и, трепеща крыльями, терлись о ветки, стараясь очистить перышки.

Изумрудное озеро, плеск волн, кромка белой пены на берегах, прохладный и влажный воздух, птицы и мириады загадочных звонцов — все это казалось очень интересным.

Кончается день. Затихает озеро. Умолкают птицы. Но в наступившей тишине сперва слабо, потом громче и громче начинают гудеть крыльями комары-звонцы. Их звонкая песня разносится над берегами уснувшего озера.

Поздно вечером, ложась спать, я заметил сверкнувшую в воздухе искорку. Мои спутники, несмотря на многие предупреждения, не тушат полностью костер. Придется выбраться из-под полога, проверить.

Озеро давно уснуло. Яркими звездами поблескивает почти черная вода. Далеко над берегом еще алеет слабая полоска заката. Темные кусты обступили бивак и будто ближе к нему придвинулись. Что-то действительно творится странное, только не там, где костер, а в кустах. Я вижу сперва один огонек, потом другой, третий. И рядом с пологом тоже сверкает ярко-голубая точка. Какая же это искра? Горит, не мерцая, ровно, спокойно, необычным цветом.

Сна как не бывало. Я спешу к кустам и чем внимательнее вглядываюсь, тем больше вижу светящихся огоньков. Их тут тысячи, они всюду: на кустах, будто игрушечные лампочки на новогодних елках, и на земле их тоже немало.

Хватаю одну точку и ощущаю что-то мягкое, горячее, пожалуй, даже обжигающее. Кладу на ладонь еще несколько, вглядываюсь. До чего же велика сила внушения! Комочки вовсе не горячие, а так показалось. Они источают загадочный холодный свет. Но какой! Что это? Люминесценция, радиоактивное излучение или еще что-то другое! У светящихся насекомых он мигающий, пульсирующий. А тут?

Вдруг один комочек шевельнулся, отодвинулся к краю ладони, взлетел, скользнул в темноте и скрылся из глаз. Я поражен, зову на помощь своих спутников. Все происходящее кажется чем-то необыкновенным и нереальным. Жаль, нет с собой спичек или фонарика.

Но вот вспыхивает огонь. На моей руке лежат наши знакомые, ветвистоусые комарики-звонцы, только вялые, медлительные, некоторые почти мертвые. Остальные же, кто без огоньков и не светятся, неутомимо вьются роями, и в ночной тишине слышна звонкая песенка крыльев.

Что же произошло с крошечными жителями озера? Почему они, умирая, стали светиться?

В темноте ночи под лупой передо мною открывается необычная картина. Все тело комарика горит голубовато-зеленым светом, кроме черных точечек глаз, трех полосочек на груди сверху и одной снизу, да крошечных пятнышек на каждом сегменте брюшка, как раз там, где расположены темные хитинизированные пластинки. Даже крылья освещены нежными и прозрачными контурами. Я растираю светящегося звонца пальцами, и яркая полоска ложится на ладонь, но очень быстро гаснет.

Теперь я догадываюсь, в чем дело. Звонцы болеют. Они поражены какими-то светящимися бактериями. Эти бактерии мгновенно меняют свои химические свойства при доступе кислорода и гаснут.

Вскоре каждый из нас набирает по целой пробирке больных и мертвых звонцов, и они, как лампочки, источают нежное голубое сияние. В темноте южной ночи мы не видим друг друга. Но светящиеся пробирки хорошо заметны издалека, они будто сами по себе плывут вокруг бивака в сплошной темени. При свете пробирок хорошо виден циферблат часов: мы слишком увлеклись ловлей светящихся насекомых, уже двенадцать часов ночи, давно пора спать.

Прежде чем заснуть, я думаю о странной болезни звонцов. По всей вероятности, она поражает личинки насекомых еще в воде и не передается друг от друга взрослыми звонцами.

Интересно бы изучить возбудителя странной болезни комариков. Быть может, его можно использовать и против насекомых-вредителей сельского и лесного хозяйства, хотя, возможно, возбудитель болезни — специфический враг звонцов и других насекомых не способен поражать. В природе такая специализация часта.

Комариные пляски

На синем небе — ни одного облачка. Округлые однообразные холмы, выжженные солнцем, горизонт, сверкающий струйками горячего воздуха, и лента асфальтового шоссе, пылающего жаром. Долго ли так будет, скоро ли увидим Балхаш? И вдруг справа неожиданно показывается синее озеро в бордюре зеленых растений и цветов, тростника, тамариска, с желтыми подступившими к берегу барханами. Острый и приятный запах солончаков, водный простор — как все это прекрасно и непохоже на неприветливую пустыню.

Проходим по дорожке, проложенной рыбаками-любителями, находим удобное место возле воды на низком берегу с илистым песком, по которому бегают кулички-перевозчики. Испуганные нашим появлением, взлетают белые цапли, с воды снимаются дремавшие утки.

Вечером, когда стихает ветер, в наступившей тишине раздается тонкий звон. Это поднялись в воздух рои ветвистоусых комариков. Звон становится все сильнее и сильнее, комарики пляшут над пологами и садятся на них целыми полчищами.

Под нежную и долгую песню комариков хорошо спится. Рано утром озеро как зеркало. Застыли тростники. Вся наша машина стала серой от множества усевшихся на нее комариков. Но вот солнце разогревает металл, и комарики перемещаются на теневую сторону. Потревоженные, они взлетают стайками, садятся на голову, лезут в глаза, запутываются в волосах. Но брачный лет еще не закончился. Над тростниками, выдающимися мысом на плесе, пляшет громадный рой неугомонных пилотов. Здесь тысячи, нет, не тысячи, а миллионы крошечных созданий, беспрерывно работающих крыльями. В застывшем воздухе слышен тонкий и нежный звон. Иногда он неожиданно прерывается редким низким звуком. Отчего бы это могло быть?

Внимательно всматриваюсь в висящее в воздухе облако насекомых. Брачное скопище целиком состоит из кавалеров, украшенных прекрасными пушистыми усами. Их беспрерывная пляска, тонкий звон и странные низкие прерывистые звуки представляют собой испокон веков установившийся безмолвный разговор, своеобразный ритуал брачных отношений. Он имеет большое значение, когда комариков мало и надо посылать самкам особенно сильные и беспрерывные сигналы. Сейчас же при таком столпотворении, возможно, они излишни. Но ритуал неукоснительно соблюдается. Вот опять я слышу прерывистый резкий звук. Он не так уж и редок и как будто возникает через равные промежутки времени. Как же я не замечал его раньше! Приглядываясь, вижу, как одновременно с низким звуком облачко комаров вздрагивает, и миллионы телец в строгом согласии по невидимому побуждению бросаются вперед и снова застывают в воздухе на одном месте. И так через каждые одну-две минуты.

Разглядывая звонцов, я невольно вспоминаю Сибирь. В дремучем бору сосна к сосне стоит близко. Внизу царит полумрак, как в темной комнате, и тишина. Там, где сквозь полог хвои пробивается солнце, будто окна в темной комнате. У таких окон собираются рои грибных комариков и заводят свои песни. В рою несколько тысяч комариков, и каждый пляшет, как и все, взметнется вертикально вверх и медленно падает вниз. И так беспрерывно, но вразнобой, каждый сам по себе. Иногда танцоры, будто сговорившись, все сразу, как по команде, взмывают вверх и падают вниз. Комарикам лишь бы собраться на солнечном пятне в темном лесу, а после можно обойтись и без него. И рой, приплясывая, медленно плывет по лесу, тонко и нежно звеня тысячами прозрачных крошечных крылышек. Вот на пути опять солнечное пятнышко, и рой задерживается на нем, сверкая яркими светящимися точками. Зашло солнце, и не стало комаров, только звенят одни их крылья…

Здесь, на Балхаше, иногда с роем происходит что-то непонятное. Будто воздух резко взмыл кверху и вздернул коротким рывком за собою сразу всех плясунов. И так несколько бросков подряд в разные стороны. Дымок папиросы плывет тонкой струйкой кверху, не колышется. Значит, воздух неподвижен, и подпрыгивают комарики сами по себе все вместе сразу, будто сговорившись заранее. Точно так делают громадные стаи скворцов, совершая в удивительном согласии внезапные повороты, виражи, подъемы и падения. Такие же мгновенные броски можно увидеть и у стаи мелких рыб, когда приходится прятаться в укрытия при нападении хищника. Как все это происходит, какой имеет смысл у комаров? Ни звук крыльев, ни зрение тут не имеют значения, а, конечно, что-то особенное и никому не известное.

Я взмахиваю сачком, и рой рассеялся, оборвался звон крыльев. Но проходит минут десять, и комаров будто стянуло магнитом, они вновь реют в воздухе дружной компанией. В сачке же копошатся нежные, маленькие, зеленоватого цвета самцы с роскошными мохнатыми усами. Весь рой состоит из самцов, сплошное мужское общество.

И тонкий звон крыльев, и тысячи светлых точек на солнечном пятне, и медленное путешествие по лесу — все это ради того, чтобы облегчить встречу с подругами, рассеянными по большому темному лесу.

Какое же значение имеют таинственные взмывания всего роя и странные подергивания? Каков механизм, управляющий миллионным скоплением насекомых, какие органы чувств обеспечивают эту необыкновенную слаженность сигнальных звуков и движений? Кто и когда сможет ответить на эти вопросы?

Разгадка всего этого, могущего показаться малозначительным и досужим, способна открыть удивительные физические явления, неизвестные науке и управляющие миром живых существ. И не только…

Куст шиповника

Над сухими и пыльными холмами мелькает ослепительно белая чайка. Потом пролетает цапля, еще чайка и вот, наконец, показывается большое, до самого далекого горизонта озеро, и мы сразу попадаем в другой мир. На галечный берег накатываются зеленые, с белыми гребешками волны, по небольшой косе бродит стайка кроншнепов, увидали нас и повернули к нам головы. Проносится стайка чирков. Вдали от берега две чомги сплылись вместе и забавно кланяются друг другу вихрастыми головами. На берегу озера лежат окатанные волнами валы тростника. Это остатки плавучих островов, разбитых ветрами и волнами. Цветет лиловый осот, и большой темно-зеленый куст шиповника тоже разукрасился белыми цветами. Свеж, прохладен и по особенному душист после пустыни озерный воздух!

У куста шиповника небольшая тень, и мы располагаемся рядом с нею на машине. Куст шиповника — целое государство. Кого только на нем нет! Больше всего крупных, с роскошными мохнатыми усами комаров-звонцов. Их целые тучи. Напуганные нашим появлением, они с тонким, нежным звоном поднимаются в воздух и долго не могут успокоиться.

У основания куста шуршат сухими листьями, лежащими на земле, ящерицы — узорчатые эремии: здесь им легко ловить комаров-звонцов, все листья шиповника до самой земли покрыты ими, забита звонцами и сеть паука. Хозяин сетей объелся, обленился, не желает показываться из комочка сплетенных вместе листьев.

Всюду снуют муравьи-бегунки. Они очень заняты. Шутка ли, сколько на землю падает погибающих комаров, какое отличнейшее угощение! Крутятся еще мухи-ктыри, хищные клопики, жужелицы. Налетают розовые скворцы и, деловито торопясь, склевывают комаров. Для всех хватает поживы, у всех пир горой!

Поведение комаров-звонцов кажется странным. Чуть передвинешься в сторону — и с куста поднимается встревоженная стайка насекомых.

Двигаясь вокруг куста, я все время спугиваю звонцов. Но взмах рукой не производит впечатления. Я энергичными шагами отхожу от куста и возвращаюсь к нему. Может быть, звонцы замечают только движение темного предмета на светлом фоне неба? Но они реагируют вне зависимости от того, с какой стороны куста я нахожусь, со стороны ли озера и заходящего солнца или со стороны темной гряды кустов на востоке. Уж не воспринимают ли комарики какие-то излучения, идущие от тела человека? Перемещение источника излучения в сторону вызывает тревогу, приближение или удаление этого источника не изменяет направления излучения. Это почти фантазия, но как объяснить их загадочное поведение?

Сколько живых существ находят приют возле куста шиповника! На его листьях видны ярко-красные шарики. Небольшое к ним прикосновение — и они отваливаются, падают на землю. Это галлы, болезненные наросты, вызванные осами-орехотворками. Другие галлы, крупные, неправильной формы, покрыты колючими и крепкими шипами. Ими растение невольно защищает своего врага — личинок орехотворок.

Но что наделали с шиповником пчелы-мегахилы! Все листья изувечены, из них вырезаны аккуратные овальные или строго круглые, будто по циркулю, кусочки. Из этих кусочков пчелы изготовили обкладку ячеек. В каждой ячейке уложена пыльца цветов, смоченная нектаром, и яичко.

Как все в природе взаимозависимо. В том, что шиповник пострадал от пчел-мегахил, повинны лиловые цветы осота. Если бы они не росли по берегу озера, откуда пчелам брать живительный нектар. Впрочем, дело не только в одном осоте. Виновно во всем еще само озеро, выбросившее на берег тростники. Только в его полых стеблях пчелы и устраивают ячейки для деток. Озеро, выбросившее тростник, служит приютом для пчел. Осот кормит пчел нектаром и снабжает их пыльцой. Из листьев шиповника мегахилы готовят обкладку для ячеек. Если разорвать и уничтожить одно из звеньев этой цепи обстоятельств, не станет пчелы-мегахилы на берегу озера. Быстро летит время. Незаметно наступает вечер. Пора забираться под полога.

На далеком противоположном берегу озера горят тростники, и столбы коричневого дыма поднимаются высоко в небо. Солнце, большое и красное, медленно опускается в воду, протянув по волнам багровую мерцающую дорожку.

Гаснет закат, разгорается зарево пожара. Стихает ветер, и перестают шелестеть волны. Постепенно над берегами озера растет тонкий и нежный перезвон: поднялись с дневок в воздух комары-звонцы и принялись за брачные пляски.

Ветер совсем стих. Всю долгую ночь поют звонцы. В гладкое зеркало озера глядятся яркие звезды пустыни, и отражается зарево далекого пожара.

Такое изобилие животного мира, громадные рои комариков-звонцов, облака поденок и ручейников, тростники, раскачиваемые кишащей в них рыбой, — все это было в годы процветания Балхаша. Но, по неразумному решению, построили на реке Или, главной артерии, питающей озеро, Капчагайское водохранилище, и Балхаш стал стремительно угасать. Исчезли тростниковые заливы — места изобилия водных животных. Вдобавок пала длительная засуха на пустыни, и опустел Балхаш. В 2003 году выпали обильные дожди в Джунгарском Алатау, и озеро неожиданно подняло уровень. Но сколько надо лет, чтобы восстановилась его жизнь, тем более что Китай построил мощную плотину на реке Или для орошения своих земель. В 2004 году Балхаш все так же сияет своими сине-зелеными водами. Но на нем уже нет ни чаек, ни комариков, ни ручейников, разрушен рыбный промысел. Сколько десятилетий необходимо, чтобы он восстановился, слезами озеро не напоишь…

Глава третья

Короткоусые

Коварная мушка

Мы мчимся по асфальтовому шоссе через Кокпекское ущелье мимо голых красных скал и редких кустиков. Но вот за поворотом показывается зеленая полоска растений, а выше нее синеют роскошные заросли шалфея. Такое место нельзя проехать мимо, надо остановиться. Заскрипели тормоза, вся компания энтомологов выбралась из кузова и рассыпалась по склону ущелья. У каждого свои дела: кто интересуется жуками, кто мухами, кто пчелами. А у меня — муравьи. Какие здесь живут виды, как идут дела у маленьких тружеников пустыни?

Но муравьями заняться не удается. У самого края дороги я вижу осу-аммофилу, черную с красным пояском на брюшке, как всегда, быструю, очень занятую. Еще бы! У нее очень важное дело. Точными ударами жала в нервные узлы она только что парализовала большую зеленую гусеницу совки и теперь тащит свою добычу. Гусеница весит в два-три раза больше хищницы. А осе нипочем ни камни на пути, ни густое переплетение сухих травинок.

Дела заботливой аммофилы, в общем, мне известны наперед. Сейчас она оставит добычу и примется рыть норку. Потом, построив подземную темницу, затащит гусеницу в норку, отложит на нее яичко, забросает землей вход, утрамбует его и на этом закончит заботы о детке. И все же интересно посмотреть еще раз.

Не жалею, что не занялся муравьями и увлекся аммофилой. Дела ее, оказывается, не столь уж просты. За нею неотступно следует небольшая серая мушка. У нее большие красные глаза, черные пятнышки по бокам брюшка и крепкие жесткие черные щетинки, рассеянные по телу. Мушка ловка, очень осторожна, все время держится сзади осы на почтительном расстоянии, не попадается на глаза. Вдруг хозяйка добычи заметит, погонится. У мушки отличное зрение, она вовсе не так уж и близорука, как принято думать про насекомых, и за полметра хорошо отличает осу от других всюду снующих насекомых. Я пытаюсь поймать мушку сачком, но досадно промахиваюсь, и, несмотря на это, она быстро находит свою жертву и продолжает следовать за нею по пятам. Интересная мушка, никогда не видал я такую настойчивую и зрячую!

Аммофила же ничего не подозревает, мелькает среди камней нарядная, черно-красная с зеленой гусеницей. Но вот она оставила ношу за камешком в тенистом углублении и скрылась.

А мушка? Она не смущена исчезновением охотницы. Уселась на травинку почти над самой гусеницей, спокойна, неподвижна. Один раз скользнула вниз, села на мгновение на гусеницу (не отложила на нее свои яички, хотя это было сделать проще простого) и возвратилась обратно на свой наблюдательный пост. Неожиданно мушка исчезла. Гусеница одна, брошена, будто никому не нужна.

Я оглядываюсь вокруг, ищу осу и мушку. Наконец слышу легкий звон. Он мне хороше знаком: оса вибрирует крыльями и челюстями, когда роет норку. Земля так и летит струйками из-под ее сильных ног. Быстрая, энергичная, она уже почти выкопала норку. А муха, оказывается, сидит рядом на камешке, поглядывает на работу землекопа. Как она ее нашла? Тоже, наверное, по звуку вибратора.

Наконец подземное жилище для будущей детки закончено. Оса почистила яркий костюм и помчалась разыскивать добычу. Мушка не собирается покидать своего наблюдательного поста, уверена, что к жилищу для детки мать обязательно вернется.

Оса не сразу нашла добычу. Немного ошиблась, попала в другое место. Покрутилось, нервно размахивая усиками и вздрагивая крыльями, но все же нашла камешек, возле которого спрятала гусеницу, схватила ее, потащила, поднесла к норке и стала бегать вокруг нее, как бы желая убедиться, что все в порядке, никто не угрожает ее будущей детке. Но не заметила главного — притаившуюся мушку. А та замерла, не шелохнется.

Теперь, пожалуй, надо попытаться поймать врага осы. Но снова досадный промах. Наверное, все кончено: напуганная муха более не появится. Но мои опасения напрасны. Проходит несколько секунд, и она снова на своем наблюдательном посту, не сводит глаз с осы и ее добычи.

Поведение мушки меня очень заинтересовало. Я даже рад, что не сумел ее поймать, хотя все наблюдение может потерять ценность, если мушка будет упущена. Очень важно узнать, кто она такая. Мир насекомых велик, только одних мух, занимающихся подбрасыванием яичек на чужую добычу, наверное, несколько сотен видов.

Почему бы мушке не воспользоваться отлучкой хозяйки добычи и не отложить яички? Дела просты и ясны, идут к концу. Сейчас гусеница будет занесена в подземелье! Но и на этот раз у мушки, наверное, свой особенный расчет. Решительный момент для главного действия еще не наступил, торопиться не следует, мало ли что может произойти с осой или с ее добычей. Гусеницу могут утащить муравьи, птицы. Такое бывает. Да и сама оса не застрахована от гибели. Нет, уж лучше караулить здесь, возле норки.

Оса закончила обследование. Успокоилась, не нашла ничего подозрительного. Поднесла гусеницу к самой норке, забралась в нее, высунула оттуда голову, схватила добычу и исчезла с нею в глубине.

Проходит десяток минут. Сейчас, наверное, оса отложила на гусеницу яичко. Вот она выскочила наверх, обежала вокруг приготовленного для детки убежища. А мушка? Что с нею, почему она зевает, глупая преследовательница!

Нет, мушка неспроста выжидала. Ловкая и быстрая, будто отлично просчитав наперед все действия осы, она улучила момент, соскочила на землю, села на самый край норки, спружинила тельце, выбросила из кончика брюшка белую крошечную кучку и опять села на свой наблюдательный пост.

Мои нервы напряжены до крайности. Иметь дело с такими торопливыми насекомыми нелегко. В величайшей спешке едва успеваю разглядеть через лупу, что белая кучка — штук двенадцать крохотных личинок, вовремя наставляю фотоаппарат на действующих лиц и, хотя неудачно, опять пытаюсь изловить сачком коварную мушку. Ловить насекомых, сидящих на земле, сачком очень трудно.

Дальше происходит неожиданное. Оса, прежде чем засыпать норку, ударом ноги сбрасывает кучку личинок в подземелье и, молниеносно мелькая ногами, забрасывает в норку землю. Вскоре работа закончена, детка устроена. Оса даже не уделила времени на традиционную чистку своего костюма, взмыла в воздух, полетела к сиреневым зарослям шалфея. Проголодалась, бедняжка! В последний момент я успеваю заметить, как за нею, пристроившись сзади, мелькнула и коварная серая мушка.

Неужели она, такая ловкая, будет и дальше следовать за аммофилой, вместе с нею летать по цветам, лакомиться нектаром и восстанавливать свои силы, шпионить за ловкой охотницей, когда та будет разыскивать свою добычу, ночевать рядом с нею, до самого конца жизни ловко и безошибочно подбрасывая личинок на очередную жертву!

Что же теперь с мушкой? Наблюдение, не подтвержденное определением насекомого, теряет ценность. Что делать? Надо ее искать! И я ползаю по камням, разглядываю и ищу незнакомку, нервничаю: у моих спутников дела закончены, и пора продолжать путь.

Неожиданно на камне я вижу сразу трех мушек, красноглазых, в черных крапинках на брюшке и с длинными крепкими щетинками. Ну, теперь бы не промахнуться. Резкий взмах — и в сачке бьется одна пленница. Наконец-то попалась! Теперь можно продолжать путь дальше.

Кладбище улиток

Иногда, опустив голову, бродишь часами по пустыне или в горах, всматриваясь в окружающий мир маленьких существ, видишь все знакомое, много раз встречавшееся. И все же вдруг глаза улавливают что-нибудь необычное. Вот и сейчас по камню тянется, сверкая глянцем, тонкая извилистая полоска. Она переходит на былинку, поднимается по ней, опускается вниз на землю и теряется среди зарослей трав. Впрочем, в находке нет ничего удивительного. Здесь проползла улитка, оставив на своем пути дорожку из высохшей прозрачной слизи.

Я хорошо знаю эту светлую, с коричневой полоской улитку. Она самая распространенная в Семиречье. Сейчас, когда миновала весна, наступило жаркое лето, и стала сохнуть трава, улитка собралась спать. Выбрать место для долгого сна на все жаркое лето не столь просто. Для этого нужна особенная постель: камень с ровной площадкой, нависающий под углом в 45 градусов, стволик кустика, или, на худой конец, листик растения. Как определяет угол наклона улитка, сказать трудно. Некоторые камни находятся в большом почете, они все усеяны плотно прикрепившимися засонями.

Вначале мне казалась загадочной способность этих вялых и глупых тихонь определять угол наклона. Потом постепенно маленький секрет их поведения раскрылся сам собою. Оказалось, что отверстие раковины улитки или, как его еще называют ученые, «устье», скошено к оси спирального завитка тоже под углом в 45 градусов. Улитка же непременно должна спать в строго вертикальном положении своего домика кверху устьем, а для этого надо прикрепиться к поверхности, наклоненной тоже под этим же углом. Два угла, сложенные вместе, составляют прямой угол.

— Для чего улитке надо засыпать в таком положении? — спрашивал я своих спутников по путешествиям или прогулкам в поле, пытаясь разбудить их любознательность.

— Как для чего? — удивлялись моему вопросу. — Просто так удобнее, таков обычай улиткового племени. Некоторые из людей, например, любят спать на правом боку, другие на спине или на животе…

— Все это верно, — возражал я. — Но удобство существует не просто само по себе, а чем-то вызвано.

Отвечая так, я обычно старался продолжить разговор. В природе так много непонятного и неразведанного, разве не интересно находить ответы на загадки. В чем же дело в данном случае мне удалось узнать довольно легко. Засыпая, улитки прикрепляют себя к опоре прочным белым цементом. Он держит домик на весу и, кроме того, предохраняет его владельца, обладающего нежным и влажным тельцем, от высыхания. Прикрепившись к камню, улитка выделяет тягучую прозрачную слизь, и она, занимая горизонтальное положение, прикрывает конец тела равномерным слоем, предохраняющим от высыхания. Может быть, еще эта слизь защищает улитку от проникновения в тело болезнетворных грибков и микробов.

Но другой секрет их жизни беспокоит меня своей неразгаданностью много лет. Ранней веной, когда земля еще не покрылась травой, или в местах, где весенние пожары обнажили землю, покрыв ее черным пеплом, в глаза невольно бросаются густые скопления пустых и выбеленных солнцем, дождями и временем ракушек улиток. Они будто кладбища, уставленные сверкающими белизной крестами, невольно обращают на себя внимание. Большей частью такие кладбища располагаются на чистых площадках. Как и почему они образуются?

Некоторые животные, заболев или состарившись, перед смертью уходят умирать в строго определенные места. Так, например, в Казахстане есть урочища, усеянные черепами горных баранов архаров не потому, что их здесь постигла гибель от стихийных бедствий. Животные приходили сюда умирать веками. Возможно, эта удивительная черта поведения архаров таит в себе какую-то органически целесообразную реакцию. Заболевшее животное должно удалиться в определенное место, изолировать себя, чтобы не заразить своих сородичей и оставить местность, в которой они обитают, чистой. Есть, говорят, в Африке кладбище слонов. Но медлительные и примитивные улитки — не чета красавцам архарам или умницам слонам.

Загадка кладбищ улиток оставалась долгие годы нераскрытой, каждую весну, пока земля не покрывалась зеленой травой, всегда о себе напоминала.

В Большом алматинском ущелье я очень люблю заброшенную дорогу, поднимающуюся серпантином по крутому склону на самую вершинку горы. Безлюдная и почти непроходимая для автомашин, она очень удобна для экскурсий. Здесь на фоне потонувшего в дыму города, на влажной, смоченной дождем земле можно увидеть следы барсука, косули или даже оленя и, конечно, повстречаться со множеством разнообразных насекомых. К тому же, на дороге, свободной от растительности, все хорошо видно. Вот и сегодня кажется странным, что на ней в нескольких местах скопилось огромное количество улиток. Они неподвижны, замерли. Я трогаю посохом одну, другую. Улитки падают на бок. Они мертвы. В их гибели таится что-то интересное, и я, сняв с себя полевую сумку и фотоаппарат, присаживаюсь на корточки.

Улитки перед гибелью, как и полагалось перед сном, прикрепились к земле. Многих опрокинули жуки-мертвоеды. Они старательно выедают сочную ткань. Жукам помогают шустрые рыжие лесные муравьи Formica truncicola. Чувствуется, что для тех и других добыча привычная. Шустрые муравьи, размахивая усиками, крутятся возле тех улиток, которые еще не опрокинуты на бок, чувствуют поживу, но подступиться к ней не могут. Еще бы! Каждый известковый домик подобен большой консервной банке с отличным провиантом. Разведали поживу и маленькие муравьи тапиномы, заметались, провели дорожку и помчались по ней в обоих направлениях: от гнезда к улитке, от улитки к гнезду. Другие мелкие муравьи-тетрамориумы, спокойные и медлительные, закрыли улитку копошащейся массой.

Поднимая с земли одну за другой улиток, я рассматриваю их в лупу. В них как будто нет ничего особенного. Но потом в тягучей слизи вижу несколько личинок мух. Они, слегка извиваясь, буравят острыми головками мускулатуру ноги улитки, протискиваются в ее тело. Теперь я знаю, на кого обратить внимание, и собираю в мешочек улиток, прикрепленных к земле, которыми еще не успели поживиться мертвоеды и муравьи.

В одном месте дорога проходит под небольшим, но крутым и голым откосом, на ней особенно много больных и погибающих улиток. Будто кто-то умышленно собрал их здесь. Какая трагедия.

Больные улитки бросаются с обрыва, кончая жизнь массовым самоубийством! — фантазирует мой случайный по прогулке спутник.

Но дело здесь, конечно, не в этом. Выбираясь из зарослей травы, из тени в поисках чистого и освещенного солнцем места, попав на крутой откос, обессилевшие улитки скатываются на дорогу.

Дома мой богатый улов сложен в стеклянные банки и помещен на окно. Днем банки щедро обогревает солнце. Оно, наверное, необходимо, если улитки выползли из зарослей на открытую дорогу. Иногда прохожие бросают удивленный взгляд на окно. Что находится в банках: ни цветок, ни вода с рыбками!

Проходит неделя. Возвращаясь из командировки, спешу посмотреть банки с улитками. И какая радость! В ней ползает, бьется о стеклянные стенки, с целью вызволения из плена, целая стайка мух. Низким басом гудят большие серые, с полосатой грудью мухи-саркофаги, деликатно попискивают саркофаги поменьше ростом и другой расцветки, молча шныряют мушки-эфедрины. Они самые интересные, глубоко черные, а крылья так тесно уложены на спинке, что их не видно. Я сразу узнал этих мушек. Когда-то очень давно изображение их мне встретилось в одной зарубежной книжке по энтомологии. Это, она заклятый враг улиток, первая кладет в них яички. Личинки этой мушки, развиваясь в теле улитки, каким-то образом извращают поведение обреченной на гибель хозяйки, и та, вместо того чтобы найти для себя удобное место для летнего сна под камнем, выползает на чистые, прогреваемые солнцем места и прикрепляется к земле не как полагается, а устьем книзу только ради удобства потомства своего злейшего врага, ведь напитавшимся личинкам надо обязательно уйти в почву и там превратиться в подобие куколки.

Вот и открылась загадка кладбищ улиток. Мне могут не поверить, что паразит, обитающий в теле хозяина, может извращать его поведение в свою пользу. Но таких примеров немало. Возбудитель гриппа заставляют заболевших этой инфекцией чихать ради распространения и заражения других. Собака, больная бешенством, начинает бросаться и кусать всех встречных тоже на благо своему врагу. Рыжий лесной муравей Formica rufa в Сибири, изучению которого я посвятил несколько лет, заболев грибковой инфекцией, отчетливо изменяет сложное поведение на пользу своему врагу…

Мухи-саркофаги — спутницы маленькой черной мушки. Они подбрасывают свои яички позже, когда улитка уже обречена.

Улитка с каемочкой на ракушке — злейший враг животноводства. В ее теле развиваются глисты ланцетовидной двуустки и эритремы. От этих паразитов сильно страдают домашние травоядные животные. Больные улитки заражают траву этими глистами.

Маленькая мушка-эфедрина ранее не была известна в нашей стране (имеется в виду СНГ), и мне привелось первым с нею познакомиться. Она неукоснительный враг и истребитель улиток. Но сколько и у нее недругов: мухи-саркофаги, муравьи, жуки-мертвоеды. Все они поедают легкую для них добычу — зараженную личинками мух — улиток. «Святое место не бывает пусто».

Мухи спутницы

Молочно-белая и шумливая река Чилик бежит через Сюгатинскую равнину. Она разрезала на множество островков большой зеленый тугай, разлилась многочисленными протоками и, собравшись в одно русло, помчалась через ущелье между красными и голыми горами в далекую пустыню.

Мы поднимаемся вверх по тропинке в горы. Вокруг камни, глина, кусты таволги, терескена и шиповника. Кричат кеклики, перелетая с вершины горы на вершину, пронзительно перекликаются пустельги. Из-за кустов выскакивают зайцы песчаники. Жарко. Зайцы, неохотно отковыляв в сторону, прячутся под кустами.

Вокруг беспрестанно летают серые мухи, садятся на землю впереди меня, повернувшись ко мне головой. Мухи все время рядом. Иногда как будто кое-кто из них отстает, но взамен исчезнувших появляются другие. Мухи не садятся на тело, не проявляют свою обычную назойливость. Странные мухи! Зачем они за мною летают? Неужели боятся, чтобы на них не наступили, и поэтому устраиваются головой навстречу. Тогда не проще ли уступить дорогу и скрыться, чем крутиться впереди.

Мелкие муравьи-тетрамориумы вышли из-под камня большой компанией. Как будто между ними началось сражение, и кое-кто уже сцепился в смертельной схватке друг с другом. Останавливаюсь возле муравьев и внимательно их рассматриваю. Мухи расселись на камнях, смотрят на меня большими коричневыми глазами. Постепенно они исчезают. Для них не интересен сидящий человек. Но едва я трогаюсь дальше, как мухи вновь появляются. Нет, неспроста они летают за мною, зачем-то я им необходим!

Обратно с гор я спускаюсь напрямик, без тропинки. Из-под ноги вылетает кобылка-пустынница, сверкает красными с черными перевязями крыльями и садится на землю. Почему-то здесь кобылки очень неохотно взлетают. Некоторые выскальзывают из-под самых ног, пытаясь незаметно отползти в сторону. Те, кто поднялся в воздух, потом на земле трепещут крыльями, как будто пытаются сбросить со своего тела что-то приставшее. Подобное я когда-то видал и раньше! Так ведут себя кобылки, которым на лету отложили на тело яички мухи-тахины. Через нежные покровы под крыльями личинки мух проникают внутрь тела, потом съедают своего хозяина и сами превращаются в мух. Уж не занимаются ли этим коварным ремеслом мои преследовательницы? Предположение нетрудно проверить. Ну, кобылка, поднимайся в воздух! И я подталкиваю ее ногою.

Совсем недалеко пролетела кобылка. Но короткого взлета было достаточно. Мгновенно целой компанией бросились мухи на летящую кобылку.

Секрет мух неожиданно и так легко разгадан! Теперь понятно, почему мухи меня сопровождают и садятся впереди.

Кобылки, ощущая своих врагов, не желают подниматься в воздух, расправлять крылья, обнажать уязвимые места. Но из-под ног крупных животных полагается взлетать: кому хочется быть раздавленным. Мухи же, завидев крупных животных, сопровождают их. Под категорию крупных животных попал и я.

Наловить мух и уложить их в морилку — дело несложное. Потом надо будет их точно определить. Это типичные мухи-тахины, потребительницы кобылок!

Впрочем, еще не все понятно. Если мухам-тахинам так нужны взлетающие из-под ног человека кобылки, почему они не собрались возле меня большой стайкой, а всегда сопровождали примерно в одинаковом количестве? По давнему опыту я знаю, что каждое насекомое занимает свою территорию и старается ее не покидать. Если бы не было такого порядка, то мухи скоплялись неравномерно и мешали друг другу. По-видимому, меня все время сопровождали разные тахины и вели что-то вроде эстафеты.

В Сюгатинской равнине сейчас очень мало кобылок. Можно не сомневаться, что это результат работы мух. В этом году они уничтожат почти всех кобылок, а затем им не на кого будет откладывать яички. Только очень немногие случайно уцелевшие кобылки дадут потомство.

Мухам-тахинам сейчас нелегко живется. Многие из них напрасно бросаются на летящих муравьиных львов, на бабочек. Трудно матерям пристраивать свое потомство. Многие из них окажутся неудачницами. Перейти же на другую добычу они не могут. Привыкли многими тысячелетиями к определенной добыче…

Проходит несколько лет, и я снова встречаюсь с мухами охотницами за кобылками. Возможно, они встречались мне и прежде, но я на них просто не обращал внимания.

В одном месте спуск в глубокий и обрывистый каньон реки Чарын долог и тяжел. Сперва надо пройти по гребню голых коричневых скал, покрытых мелким гравием, затем перебраться через крутые скалы и закончить путь по каменистой осыпи. Спустившись вниз, мокрый от пота и усталый, я усаживаюсь на берегу стремительно бегущей реки и после жаркой сухой пустыни с наслаждением вдыхаю влажный воздух прибрежных зарослей.

Рядом с речкой растут редкие кустики саксаула, караганы вперемежку с голыми желтыми полянками, усыпанными камнями. Случайно взглянув на землю под ноги, вижу всюду сидящих мух-тахин. Они повернулись ко мне головами, и по этому признаку догадываюсь, что предо мною мои старые знакомые, они ожидают, когда я пойду и вспугну кобылок.

Жалко мух! Они давно страдают от груза готовых к самостоятельной жизни личинок. Кобылки же не желают взлетать, обнажать уязвимые места, чувствуют своего врага. Здесь в этом совершенно глухом месте не стало никаких крупных животных, некому вспугивать кобылок, поэтому мухам нелегко охотиться.

Я отдохнул у реки, искупался, набрал в алюминиевую канистру воды и пошел обратно к биваку к ожидающим меня товарищам в каменистую пустыню над каньонами Чарына. За мною сразу же тронулась и большая компания мух. Их собралось не менее двух десятков. Обгоняя и залетая спереди, они рассаживались на камнях, повернувшись ко мне головою, ждали, что вот-вот из-под моих ног вылетит кобылка. Я успел кое с кем из них познакомиться. Вот самая большая красноглазая тахина. А вот и самая маленькая серенькая. У одной продольные полоски на груди очень яркие, у другой темнее.

Но кобылок здесь очень мало, они все оказались предусмотрительными, не желали вылетать. Один раз нашлась глупая, поднялась в воздух, сверкнула голубыми крыльями и тотчас же уселась на землю. За нею сразу увязались все мои мухи, и кобылка вместе с ними была похожа на комету с длинным хвостом. Самые юркие и быстрокрылые успели подбросить ей под крылья личинок. Как после этого бедная кобылка затрепетала крыльями, как замахала задними ногами, закидывая их вперед за голову и пытаясь сбросить с себя недругов.

Но что одна кобылка для такой оравы настойчивых охотников! Все они и от меня не отстают, надеются. Я перебрался через каменистую осыпь — мухи со мной тоже, перелез через крутые скалы — мухи от меня ни на шаг не отстали. Долго вышагивал по гребню коричневых скал, но мухи и здесь были со мною. Наконец, добрался до бивака, изнывая от жары и усталости, снял с плеча канистру с водой и буквально повалился в тень машины.

И сюда со мною прибыли мухи. Расселись вокруг, повернулись ко мне головами. Среди них я узнал самую большую, красноглазую, и самую маленькую, серенькую, и с самыми яркими полосками на груди, и с самыми темными. Сидят, не шелохнутся, мучаются, надеются, что может быть, еще где-нибудь вылетит кобылка, может быть, удастся удовлетворить самый сильный инстинкт жизни, позаботиться о своем потомстве. Плохи дела у мух-спутниц!..

Сумеречные мухи

После сухой и жаркой пустыни, пыльной дороги и духоты внезапно открылась обширная впадина, заросшая зеленым лесом, сочным и темным на фоне светлых пустынных гор. Когда же машина спустилась в заросли, сразу стал ощущаться другой мир: прохлада, влажный воздух, густые заросли лоха, лавролистного тополя и… пение птиц.

Мой спутник оставил меня на маленькой лесной полянке у проточки, а сам ушел ночевать на кордон. Вскоре меня окружила необыкновенная чуткая лесная тишина. Одиночество, слабые лесные шорохи, далекий гул бегущей горной речки Чилик создавали настроение обостренного внимания к окружающему. Мое настроение, по-видимому, передалось и собаке. Она поводила ушами, вслушивалась, тянула носом воздух. Ей, наверное, чудилось, что застывший лес окружен множеством зверей и птиц, а их сверкающие глаза уставились на нас со всех сторон.

Вечерело. Я быстро разостлал тент, надул резиновый матрац, расстелил постель, натянул марлевый полог, уложил в порядок вещи и с наслаждением растянулся на постели. После долгого пути так приятен был отдых. Рядом, почти над самой головой и в отдалении, распевали соловьи, ворковала малая горлица, над полянкой, шурша крыльями, носились стрекозы. Лежа, я вслушивался в симфонию леса.

На небе стали загораться звезды. Без десяти минут девять вдали раздались мелодичные крики крошечных сов-сплюшек.

Еще через пять минут затокал козодой, вылетел на охоту и начал бесшумно кружить над полянкой, сверкая белыми пятнами на крыльях. Прошло еще около пяти минут, и вдруг зашуршала трава, потом раздалось жужжание крыльев, и в воздух поднялись хрущи. Грузные и неловкие, они натыкались на полог, падая рядом с постелью. Сразу замолкли сплюшки. Что случилось с этими миниатюрными совками? Разве до песен, когда пришла пора охоты на мясистых и крупных жуков.

Всматриваясь в темнеющее небо и на мелькающих на его фоне крупных жуков, я неожиданно увидел, как за одним из них погналась муха. Потом у другого появилась такая же преследовательница.

Мухи, летающие в глубоких сумерках, меня поразили. «Не может быть такого, — скажут энтомологи. — Любители тепла, солнца и света, они тотчас же укладываются спать, как только дневное светило уходит за горизонт, и на землю опускаются сумерки. Другое дело комары!»

Неужели это были тахины, специфические враги хрущей! Они откладывают яйца на тело жуков, и прожорливые личинки въедаются в сочные ткани хозяина. Но жуки живут недолго, всего несколько дней, неделю. Дела их коротки. После брачного лета остается только отложить яички — и все. Может быть, личинки соскальзывают с тела жуков в тот момент, когда заботливая мать зарывается в землю и принимается откладывать яички? На яичках или личинках хрущей и происходит развитие мух.

Я быстро выскочил из-под полога. Но как в наступившей темноте различить жуков? Хрущи продолжали жужжать, мух возле них не разглядеть.

В девять часов десять минут смолкло гудение хрущей. Вечерний брачный лет их закончился. Внезапно, будто по уговору, замолчали соловьи. Иногда кто-либо из них, неугомонный, начинал песню, но тотчас же прерывал ее на полустрофе.

Затих ветер, воздух потяжелел, стал влажнее, и сразу громко зашумела река.

Ночью сквозь сон я слышал, как снова стали перекликаться сплюшки. Иногда из пустыни налетал сухой и жаркий ветер, и тогда стихала река. Во сне мне чудились сумеречные мухи, я бегал за ними по полянке, натыкаясь на кусты и валежины, но мой сачок после каждого взмаха был пуст.

Прошло два года, и я снова повстречался с сумеречной мухой. Это было ранней весной. Пустыня еще желтая, унылая, скучная. Вечер. Вдали видны суровые горы Калканы, рядом — сухие, пыльные и пухлые солончаки, да редкие рощицы каратуранги. Дует холодный ветер.

Мои спутники заняты, устанавливают большую палатку, утепленную фланелью, ставят жестяную печку. Я брожу вокруг, осматриваюсь. Рано мы выехали в поездку, жизнь еще не пробудилась, спят насекомые.

По небу протянулись длинные темные и косматые тучи. Они расходятся веером с запада на восток. Что-то будет с погодой! Весна в этом году удивительно запоздалая.

Вечереет. Тучи почернели, на западе над самым горизонтом засверкала яркая полоска. Солнце закатывается за нее прочерченное двумя черными линиями.

Еще больше темнеет. Пора идти в палатку. Из трубы камина над палаткой уже протянулась приветливая струйка дыма. Неожиданно ветер стихает, и наступает необыкновенная тишина.

Холодно. Зябнут руки. Минус два градуса. И вдруг издалека доносится такая знакомая тихая трель. Силюсь вспомнить. Это поет жаба в небольшом логу с чахлым соленым ручейком. Поет недолго. Неуютно холоднокровной жабе, не пришла еще теплая весна. Или, быть может, она все же умеет как-то согреваться, когда холодно.

Из палатки зовут: пора ужинать. В этот момент я слышу над ухом ясное жужжание. Раньше я его тоже слышал, да не обратил внимание, думал, чудится. Но жужжание четкое то справа, то слева. Успел заметить, что на фоне потухающей зорьки мелькнула какая-то темная точка. Взмахнул рукой и что-то поймал. Муха! Где это видано, чтобы мухи летали в сумерках, да еще и при такой низкой температуре. Живой комочек бьется в руке, трепещет крыльями. Озябшие пальцы плохо слушаются, муха вырвалась, улетела. Жаль, что так и не узнал, кто она такая, зачем возле меня крутилась. Удастся ли когда-нибудь поймать такую сумеречную муху?

Предусмотрительные мухи

Солнце спряталось за темную гряду туч, повисших над далеким горизонтом. Голубой Балхаш потемнел, и по его поверхности кое-где пробежали пятна легкой ряби. Застыл воздух.

Тишину лишь изредка прерывали крики чаек.

Наш бивак давно устроен: две оранжевые палатки растянуты по сторонам машины. Мы собрались ужинать, я заглянул в палатку и увидал, как в нее одна за другой в спешке залетают мухи. Вскоре их набилось несколько десятков. Вели они себя беспокойно, беспрестанно взлетали, меняли места. Самым почетным у них оказалась алюминиевая трубка — подпорка палатки. За то, чтобы уместиться на ней, среди мух возникло настоящее соперничество, и неугомонные спутницы человека, как мне показалось, разбились на несколько рангов. Тот, кто находился в высшем ранге, упорно отстаивал свое привилегированное положение.

Подул легкий ветерок. Он слегка стал трепать полотнище палатки, и, возможно, поэтому алюминиевая трубка оказалась самым спокойным местом для крылатых созданий, приготовившихся к ночлегу.

Неожиданное нашествие мух меня озадачило. В предыдущий вечер такого не было. Подумалось о том, что сейчас, когда ночи так коротки и рано всходит солнце, утром назойливые мухи не дадут спокойно спать.

Вспомнилось стихотворение А. Н. Апухтина:

Мухи, как черные мысли,

весь день не дают мне покою:

Жалят, жужжат и кружатся

над бедной моей головою.

Позвали ужинать. Мои спутники уже сидели за походным столом. Они не видали то, что мне сразу бросилось в глаза, как только я вышел из палатки. С запада весь горизонт заволокло серой мглою пыли. Она неслась широким фронтом к нам. Надвигался ураган.

Поужинать мы не успели, так как пришлось все спешно переносить в одну из палаток. Через несколько минут ураган и к нам пожаловал, и наша палатка затрепетала. Зашумел Балхаш, и по его поверхности помчались серые волны. Так вот почему забрались в палатку мухи! Они не то, что мы, загодя почувствовали приближение непогоды. Сильный ветер для них опасен больше, чем дождь. Может унести далеко в места, непригодные для жизни, или, что еще хуже, забросить в водные просторы Балхаша. Предусмотрительными оказались балхашские мухи!

В пустыне наш бивак иногда посещают совсем другие большие мухи. Они очень красивы, не боятся человека. Вот и сейчас прилетела одна такая белобрюхая.

— Муха-белобрюха, куда ты лезешь, такая назойливая, смелая и независимая! — говорю я ей шутя.

Крупная, размером с ноготь большого пальца человека, с очень мохнатыми черными ногами, она безбоязненно ползает по мне и норовит спуститься в чашку с горячим супом. Сразу видно: муха неопытная, наивная, непривычная к человеку. Оттого и такая смелая. Достаточно щелчка, и она отлетит полумертвая на несколько метров в сторону.

Мне жалко муху, я не собираюсь ее награждать щелчком за бесцеремонное поведение. Она редкая, необыкновенная, особенно красиво ее белое брюшко в черных жестких щетинках.

Мухе нравится наше общество. Она не желает с нами расставаться. Здесь ей хорошо, кое-чем можно поживиться, хотя и обстановка необычная и незнакомая. Вокруг же что? Голая сухая пустыня!

Еще несколько видов очень крупных мух живет в пустыне, и я с ними хорошо знаком. Но не знаю их образа жизни, он неизвестен. Кто их личинки, чем они питаются, где живут, почему так забавны и доверчивы сами мухи. Впрочем, последнее мне понятно.

Крупные мухи пустыни не связаны с человеком, от него не зависят, живут сами по себе. А доверчивость объясняется тем, что так они привыкли себя вести с дикими зверями: джейранами, сайгаками, волками, лисицами. Какое дело этим животным до мух, что они могут сделать мухам хвостами, ушами да копытами! Человек же для них — тоже вроде большого и безопасного зверя.

Мушиная приманка

На пути к Балхашу в пустыне Джусандала мы остановились на обед в сухом русле небольшого потока, пока готовили пищу, к нам пожаловали докучливые мухи, они, как всегда, с величайшей назойливостью поползли на все съестное. Поэтому мы возим большой кусок марли и прикрываем ею еду. Но изголодавшиеся мухи находят лазейки, забираются в посуду с едой, садятся на лицо, на руки.

Когда же пришла пора ехать дальше, все мухи перебрались в машину. Их следовало, как полагалось, на ходу всех выгнать, да забыли это непременное экспедиционное правило и привезли непрошеных пассажиров на вечерний бивак. Утром к мухам-путешественницам тотчас же присоединились местные мухи, и возле нас собралась порядочная компания. Картина обыденная для пустыни.

К картонной коробке из-под сахара еще с прошлой поездки прочно приклеилось несколько кусочков халвы. Она очень понравилась мухам. Наши мучительницы густой кучкой облепили лакомство, засуетились, стали ссориться. Хорошим угощением оказалась халва: и сладкая, и жирная, и пахучая! Всем желающим насытиться ею не хватало места. Большую часть мух отвлекли остатки халвы, и нам стало легче!

Как-то коробку из-под сахара, когда она опустела, за ненадобностью положили на землю, и на нее набросилась свора больших зеленых мух, их называют «падальными». Ярко-зеленые, с металлическим оттенком и зеркально блестящей поверхностью тела они, настоящие красавицы, все же не вызывали восхищения. При одном только слове «падальные» воображение рисовало неприглядную картину пристрастия этих красавиц к тому, что тронуто дыханием смерти и разложения.

Балхаш богат зелеными мухами, видимо, не случайно, чему способствуют дохлые рыбы, выбрасываемые волнами на берег. Когда же их нет, достается от мух человеку. Между прочим, эти мухи не пренебрегают и божественной добычей пчелок и бабочек и охотно, когда нет ничего другого, питаются нектаром цветов.

Сегодня вечером мы пренебрегли озером и остановились в холмах каменистой пустыни, покрытой редкими карликовыми кустиками боялыша. Солнце клонилось к горизонту, дул свежий и прохладный ветер. Думалось, что уж здесь-то мы отдохнем от мух! Но наша радость была преждевременной. Вскоре к нам пожаловала громадная стая мелких сереньких мушек. Откуда они взялись в этой безлюдной, почти мертвой пустыне, молчаливой, густо покрытой мелким щебнем!

Серые мушки оказались необыкновенными. Им было совершенно не ведомо чувство страха, отсутствовала обычная осторожность. Они забирались во все съестное, легионами лезли в чашки с чаем, тотчас же погибая в горячей воде. Мушиная рать навела на нас необыкновенную панику. Отмахиваясь от назойливых созданий, мы строили планы, как будем выгонять их на ходу из машины.

Но когда мы снялись с бивака на следующий день, ни одна серенькая мушка не отправилась нас сопровождать, все остались в своей родной голодной каменистой пустыне. И за это мы были им благодарны!

Белоголовая неместринида

Глубокое ущелье Каинды протянулось с востока на запад. Вверху ущелья видны скалы и снега, а далеко внизу — широкая равнина со зреющими хлебами. Шумный ручей, бегущий по дну ущелья, разделяет два мира: лесной, занявший северный склон, и степной — южный и солнечный. Оба мира близки друг к другу, но сильно отличаются. Там разные растения, птицы и насекомые.

Степной склон опускается вниз крутыми хребтами. И здесь тоже не все одинаково, а сама вершина хребта, будто граница между двумя разными мирами. Один склон похож на кусочек пустыни, затерявшийся в горах Тянь-Шаня, с серой полынью, терпкой и душистой, другой — как настоящая разнотравная степь, пышная, с серебристыми ковылями. Наблюдать насекомых легче там, где растет полынь и земля слабо прикрыта травами.

Среди полыни голубеют кисти цветов змееголовника. Их венчики, похожие на глубокие кувшинчики, свесились вниз, и сразу видно, что не для всякого насекомого там, в глубине, припрятан сладкий нектар. Вход в цветок начинается маленькой посадочной площадкой, прикрытой небольшой крышей. Все это сооружение выглядит удобным, будто приглашает: «Пожалуйста, присаживайтесь, дорогие гости!» За узким входом в кувшинчик располагается просторное помещение, с его потолка, как изящная люстра, свешивается пестик и четыре приросших к стенке пыльника. Отсюда идет ход через узкий коридор в богатую кладовую.

Среди голубых цветов змееголовника звучит оркестр звенящих крыльев мух-неместринид. Эти мухи совсем не такие, как все остальные. Плотное тело их имеет форму дирижабля и покрыто густыми волосками. Большие глаза венчают голову, а длинный, как острая рапира, хоботок направлен вперед. Крылья мухи маленькие, узенькие и прикреплены к самой середине тела, совсем как у скоростного реактивного самолета. Неместриниды — особое семейство с немногими представителями.

Песни крыльев неместринид различны. Вот поет самая крупная, серая и мохнатая. Тоном повыше ей вторит другая, поменьше размерами и золотистая. Но чаще всех слышатся песни белоголовой неместриниды. Яркое серебристо-белое пятно на лбу, отороченное темным, хорошо отличает эту муху от других. Тело белоголовой неместриниды сильное, обтекаемой формы, как торпедка, нежно-бархатистое, в густых сероватых поблескивающих волосках. Она подолгу висит в воздухе на одном месте, чуть-чуть сдвинется в сторону, опустится вниз, подскочит кверху или боком, будто маленькими скачками, постепенно приблизится к голубому цветку. Это не обычный полет, а скорее плавное путешествие по воздуху в любом направлении. Такой полет называется стоячим. Он гораздо сложнее обычного и требует особенно быстрой работы крыльев. И у неместриниды они будто пропеллеры: узки, очень малы.

Белоголовые неместриниды перелетают от цветка к цветку, и звонкие песни их крыльев несутся со всех сторон. Часто песня слышится где-то рядом, и, прислушиваясь к ней, не сразу разыщешь глазами повисшее в воздухе насекомое. Один за другим обследует неместринида цветы, останавливаясь в воздухе и едва прикасаясь к венчику хоботком. Подходящий цветок она выбирает долго, ищет, где еще остался нектар, не пусты ли кладовые?

Но вот, наверное, из кувшинчика доносится аромат, песня крыльев повышается на одну ноту, маленький бросок вперед, ноги прикоснулись к посадочной площадке, мохнатое тельце исчезает в просторном зале, а длинный хоботок уже проник в узкий коридор и поспешно черпает запасы сладости. Только змееголовник заставляет прервать полет неместриниды. В остальные цветы она обычно на лету опускает хоботок и пьет нектар, ни на минуту не присаживаясь. Его там, видимо, очень мало, а может быть, и вовсе нет.

Насытившись, белоголовая неместринида висит в воздухе уже не перед цветком, а просто так и еще громче запевает свою песню крыльев. Я навожу на нее лупу медленно и постепенно, чтобы не напугать. Видно, что длинный хоботок поднят кверху, а все тело находится в небольшом наклоне. Для чего так? Быть может, ради подъемной силы встречного тока воздуха? Но для стоячего полета в этом нет необходимости, такое положение просто удобно для посещения цветов. Ведь они наклонены к земле, и залетать в них удобнее снизу.

Разглядывая муху, думаю о том, до чего изумительно ее сходство с маленькой тропической птичкой колибри! Такое же обтекаемой формы тело, длинный загнутый по форме узкого коридора кладовой цветка хоботок-клюв, маленькие узкие крылья, работающие в неимоверно быстром темпе. Совпадение не случайное. Колибри тоже питаются нектаром цветов и долгое время проводят в стоячем полете.

У белоголовой неместриниды задние ноги в полете вытянуты в стороны. В этом тоже кроется какой-то секрет аэродинамики полета. Остальные ноги не видны, они тесно прижаты к телу и, подобно шасси самолета, спрятаны.

Хочется подобраться снизу к висящей в воздухе неместриниде и посмотреть на нее детальней. Но большие темные глаза поворачиваются вместе с головой в мою сторону, сверкает серебряный лоб, песня крыльев сразу становится другой, переходит на низкие ноты, муха быстро уносится в сторону, исчезает из глаз, и только звон ее остается, он будто звучит где-то совсем рядом. Но это уже другая неместринида повисла в воздухе. Она присела на травинку, но почему-то не перестала петь крыльями. Зачем ей попусту тратить силы?

Не попытаться ли по звуку измерить количество взмахов крыльев в секунду? Задача сложная, но ее можно, пожалуй, решить при помощи совсем простого приема. В моей полевой сумке есть кусочек тонкой стальной ленты от карманной рулетки. Зажимаю один ее конец пинцетом и, оттягивая другой, заставляю звучать. Сантиметр ленты звучит слишком низко, на девяти миллиметрах звук выше, а на восьми миллиметрах — совсем, как пение крыльев. Потом по звучанию отрезка стальной ленты я определю быстроту взмахов крыла в секунду.

Неместринида не одинока в умении так быстро махать крыльями. Пчела делает около двухсот пятидесяти взмахов в секунду, комар почти в два раза больше. Каковы же мышцы, способные к такому быстрому сокращению! Организм позвоночных животных не имеет подобных мышц.

Пока я сравниваю песню крыльев неместриниды со звучанием стальной ленты, открывается и маленький секрет сидящей на былинке мухи. К ней подлетает другая неместринида, такая же по окраске, только чуть меньше и более мохнатая. Это самец. Песня неместриниды, сидящей на травинке, оказывается, призыв. После встречи с самцом неместринида-самка перестает обращать внимание на цветы и начинает крутиться между травинками, повисает над какой-то норкой, подскакивает над ней вверх и вниз, сопровождая этот прием совсем другим тоном. Но вот норка оставлена, и неместринида висит над какой-то ямочкой, потом еще долго и настойчиво что-то ищет над самой землей.

У неместринид еще не раскрыт цикл развития. Предполагается, что самки откладывают яички в кубышки саранчовых. Как бы ни было, белоголовая неместринида для потомства ищет, наверное, кладку яиц кобылочки. Она настойчиво летает над землей, не обращая внимания на цветы. Пожелаем ей удачи в столь трудных поисках!

Сирф-геликоптер

В ущелье Кегеты у небольшого утеса, там, где дорога делает крутой поворот, над куртинкой высокого шиповника в воздухе висит черная точка. Это какая-то крупная муха, подобно геликоптеру, повисла на одном месте. Можно ли равнодушно проехать мимо нее? Пока остановлена машина, муха бросается в сторону, описывает несколько зигзагов и снова застывает в воздухе.

Если не делать резких движений, то нетрудно подойти к парящему насекомому. Тогда становится хорошо видна темная грудь и почти черное брюшко со светлой перевязью. На крыльях, форму которых не различить при столь быстрых взмахах, по-видимому, есть черное пятно, так как в воздухе протянулась черная полоска. Вот и другая такая же муха застыла в сторонке, а вот и третья, четвертая…

Мухи парят только над кустами шиповника у небольшого утеса, больше их нигде нет. Это избранное место, своеобразный ток. Полет же в воздухе не простой, а брачный, и участвуют в нем одни самцы.

Иногда пара мух затевает состязание, и тогда в воздухе мелькают едва уловимые глазом стремительные броски, виражи, внезапные подъемы и падения. Потом мухи разлетаются в стороны, и вновь каждая надолго застывают в воздухе, будто подвешенная за невидимую тоненькую ниточку.

Иногда одна из мух снижается, наспех лакомится цветами, пьет воду. Без пищи невозможно долго выдержать такую напряженную работу крыльев.

Хорошо бы поймать одного виртуоза. Но в горах очень быстро меняется погода, и пока я достаю сачок, из-за скалистых вершин ущелья выплывает темная туча и заслоняет солнце. Сетка дождя закрывает все: и зеленую поляну с цветами, и небольшой утес, и скалистые вершины. Сразу становится холодно. Дождь все сильнее и сильнее. На дороге появляются лужицы, в них вздуваются и лопаются пузыри. Потом светлеет, дождь затихает, еще несколько минут, и облака уходят за другие скалистые вершины, а в нашем ущелье уже светит горячее южное солнце, в воздухе появляются насекомые, и не верится, что недавно было так неуютно и холодно. И опять над куртинкой шиповника повисают в воздухе мухи-геликоптеры.

Сейчас поймаю застывшую в воздухе муху. Нужно только хорошенько приготовиться и точно взмахнуть сачком. Взмах сачка сделан правильно, быстро. Но сачок пуст, и нет в нем никакой мухи. Куда она могла исчезнуть? Снова осторожно подкрадываюсь, прицеливаюсь. И опять неудача. Муха так ловка, ее броски в стороны так быстры, что ей не стоит никакого усилия увернуться от опасности. Попробую сделать очень быстрый взмах сачком изо всех сил. Но сачок опять пуст, а муха, как бы дразня, покачивается в стороне на своих быстрых крыльях.

Опять находят тучи, и моросит дождь. Не поискать ли строптивых мух в траве? Ведь должны же они где-то прятаться! И вот уже я, хотя и мокрый от дождя, но с удачным уловом, с четырьмя большими мухами.

Это черные сирфиды, все самцы. У них темно-коричневое пятно на каждом крыле, большие коричневые глаза, желтый лоб, длинный черный хоботок, иссиня-черная грудь, покрытая жесткими черными волосками и такое же черное брюшко со светлой перевязью. Собственно, это окошечко в черном домике — прозрачный сегмент, за которым не видно никаких органов, и зияет пустота.

Вечером дома под бинокуляром я вскрываю брюшко сирфа. Оно пусто, наполнено воздухом и разделено тонкой и прозрачной перегородкой. На внутренней стенке брюшка снизу заметны белые веточки трахей, посредине — тоненькие нервные тяжи, сверху — спинной кровеносный сосуд и едва различимый тяж кишечника.

Вот так живот, содержащий один воздух! Где же печень, жировое тело, мальпигиевые сосуды и многое другое?

Только на самом конце брюшка, за тоненькой перегородкой, в желтой и прозрачной крови плавает густое сплетение трахей, да клубочек трубчатых половых желез.

Воздушные мешки имеют почти все летающие насекомые. Но такие большие известны, пожалуй, лишь у цикад. Эти воздушные мешки хорошее подспорье в полете. Благодаря им у насекомого уменьшается удельный вес. Кроме того, под влиянием усиленной работы мышц воздух в мешках прогревается, и тогда брюшко начинает выполнять роль аэростата. Нагреву воздуха способствует и черный цвет сирфов. Все это, кстати, при столь длительном полете на одном месте.

Двухэтажный рой

Рано утром в ущелье у реки еще лежит глубокая тень, прохлада, на травах обильная роса. С одной стороны ущелья на теневом склоне — молчаливый темный еловый лес, напротив же его на солнечном склоне степные травы, светло и, наверное, жарко и сухо.

Я легко оделся, выбрался из палатки и, пока дошел до солнечного склона, озяб. Зато среди степного раздолья на подъеме под теплыми лучами солнца сразу же согрелся. Тут давно проснулись насекомые. В воздухе носятся стрекозы, порхают красавцы аполлоны, на муравьиной куче тонкоголового муравья кипит неугомонная жизнь, а со всех сторон слышатся несложные песенки маленьких кобылок.

Возле кустика барбариса вьется небольшой рой крошечных насекомых. Я вглядываюсь в него. Это какие-то муравьи. Надо их изловить. Но едва вытаскиваю из полевой сумки сачок, как дружная компания пилотов, все до единого уносятся в гору.

Мне очень надо узнать, у какого вида начался брачный полет крылатых самок и самцов, поэтому я огорчен неудачей. Кроме того, необходимы крылатые муравьи для коллекции. Но я тешу себя надеждой, что мои незнакомцы неспроста помчались из ущелья кверху. Где-нибудь на моем пути они должны встретиться вместе большим роем.

Подъем в гору утомителен. Надо пощадить сердце, заставить себя идти медленно, лучше почаще останавливаться, приглядываться к окружающему, искать интересное.

Кустики остались далеко внизу, теперь всюду одна лишь низкая травка типчак, да кое-где ковыль и ежа. Я устал и с удовольствием устроился в тени одиночной таволги. Но отдыхать не пришлось. Опять увидал над вершиной одиночного кустика жимолости рой серебристокрылых муравьев-крошек. Но над ним был еще кто-то другой, покрупнее. К крупным подлетают маленькие, стукают их, крутятся возле них. Но почему не образуются пары и не опускаются на землю? Интересно и разделение: крупные самки летают выше, маленькие самцы — ниже. Получается что-то вроде двухэтажного роя. Такого раньше никогда не приходилось встречать.

Поспешно вооружаюсь сачком и несколько раз взмахиваю им по скоплению насекомых. Предвкушая интересную находку, усаживаюсь поудобнее на землю и вытаскиваю лупу. В сачке копошится множество малышек самцов муравьев-лептатораксов. А самки? Где же самки? Вместо них я вижу совсем необычных красноглазых с загнутым кверху брюшком самцов мушек. Не ожидал я такого забавного сочетания! К одинокому кустику жимолости на степном солнечном склоне ущелья слетелось два мужских роя муравьев и мушек, закрутились вместе. Муравьи расположились ниже, мушки выше. Не беда, что муравьи самцы иногда, обманываясь, набрасывались на мушек, принимая их за своих невест. Оба роя друг другу не помеха!

Пока я отдыхал под кустиком, солнце поднялось выше над горами, тень от кустика укоротилась, двухэтажный рой немного опустился к земле, скрываясь от жарких лучей. Так я их и оставил вместе в веселой брачной пляске.

Длинное насекомое

Впервые я увидал это насекомое очень давно, в барханах верховий реки Или. Оно мне показалось странным: светло-серое с узким и очень длинным телом и как-то непонятно расположенными крыльями. Будто их было две пары, и каждая пара не соприкасалась с другой. Таинственная незнакомка висела в воздухе среди колючек какого-то высохшего и одиноко торчавшего на песке растения. Ловко ныряя среди переплетения веточек, насекомое переместилось вбок, потом чуть вперед и опять повисло на одном месте. Пораженный его необычным видом, я помчался к машине за сачком (сколько раз зарекался ни на шаг не отходить от бивака без полевой сумки и сачка) и, возвратившись, уже больше ничего не увидел. Напрасно я бродил под жарким солнцем по барханам в надежде встретить это необычное создание, внешний вид которого был так странен, что я не мог даже назвать отряда, к которому оно относилось. Потом мне помогали в поисках мои спутники. Но все было напрасно. Я часто и с сожалением вспоминал эту встречу, пока впечатление о ней постепенно не исчезло из памяти.

И вот сейчас случайная остановка после долгой и пыльной дороги поймы низовий реки Или у бархана, осенние тугаи в белах шапках пушистых ломоносов, пламенеющие красным и желтым кусты кендыря, светлые барханы в пожелтевших травах, синее небо, все еще жаркое солнце. И я вновь вижу в кустике светлого, почти голубого, терескена висящее в воздухе то же самое серое длинное и узкое тельце с крыльями, работающими с неимоверной быстротой.

Не сразу я узнал таинственную незнакомку. Прошло так много лет! Понадобилось какое-то время, пока память сработала и воскресила давно забытое. Но рука уже автоматически выхватила из полевой сумки сачок. Нет, теперь я не собирался вести наблюдение, не хотел рисковать и упустить незнакомку. Надо немедля поймать странное насекомое. Но как это сделать, когда оно висит среди множества веточек и, будто насмехаясь надо мною, забирается еще больше в гущу. Сейчас оно переберется через кустарничек, мелькнет длинной палочкой в синем небе и исчезнет, оставив меня в огорчении.

Но мне, кажется, улыбается счастье. Вот оно, серенькое, загадочное, многокрылое, выбирается вверх. Сейчас важно не упустить момент, сделать правильный, быстрый и точный взмах сачком. Кажется, удалось! Что же там, в сачке?

В сачке же я не вижу странного многокрылого создания. В нем копошится парочка небольших мух-жужжал, в светло-серых волосках, большеглазых, с прозрачными крылышками в причудливо извитых жилочках. Самец немного больше самочки. Я одурачен, не сразу понимаю, что произошло. Потом все становится понятным. Так вот какое ты длинное насекомое!

Самец, встретив самочку, стал сразу же разыгрывать строгие правила брачного ритуала, существующие многие тысячелетия и передаваемые по наследству. Пристроился позади нее на лету и, не отставая от своей избранницы ни на миллиметр, стал следовать за нею, с величайшей точностью копируя все сложности ее замысловатого полета. Такой полет служил своеобразным экзаменом на силу, ловкость, выносливость, а также доказательством принадлежности к тому же самому виду.

Среди мух виртуозные брачные полеты широко распространены. Очень давно я видел, как две мушки летали друг за другом по маленькому кругу с такой невероятной быстротой, что контуры их тел исчезали из глаз, и на месте крошечных пилотов появлялось полупрозрачное колечко.

Ожидая встретить необычное насекомое, я немного раздосадован неожиданным концом истории. Впрочем, стоит ли расстраиваться? И этот эпизод из жизни сереньких мушек тоже интересен, и разгадка его наполняет радостью сердце.

Долина калампыров

В горах Тюлькубас, что в переводе на русский язык означает «Лисья голова», мы выбрали небольшую долинку среди весенних зеленых холмов и только принялись за устройства бивака, как раздался крик:

— Скорее сюда, нашлось интересное растение!

Палатка брошена, упала, и мы помчались смотреть находку. А она, действительно, забавная. Три гладких ланцетовидных листочка распростерлись по земле в стороны, посередине между ними высится очень странный, темно-бордовый нежно-бархатный цветок. Собственно, это даже не цветок, а тоже листик, только очень широкий, толстый и с нижней стороны зеленый. Из центра цветка торчит тонкий длинный цилиндрик, еще более нежно-бархатистый, а внутри его виден какой-то белый поясок, отросток, выросты. Удивительный цветок! Никогда не встречал такого! Какой у него запах? Я наклоняюсь и втягиваю воздух. Резкий запах трупного разложения и еще чего-то невыносимо противного ударяет в нос. Даже голова закружилась. Кажется, еще немного и затошнит. Жаль, что такая изумительная красота и оригинальная форма сочетаются со столь дурным запахом.

— Хорошо пахнет, отличный запах! — едва переводя дыхание, бормочу я.

— Замечательный запах, — краснея от неожиданности, подтверждает мой спутник.

Третий доверчиво тянется к цветку, вдыхает полной грудью, потом, чертыхаясь, откатывается в сторону.

По-видимому, цветок предназначен только для любителей навоза да мертвечины. Кто же они, эти насекомые? Я осторожно раскрываю цветок, и передо мною открывается очень сложное его строение. В самом низу столбика на его светлом основании торчат аккуратными рядками темные шишечки. Выше них шишечки крупнее, светлее, почти желтые с иголочками на кончиках. Это женские цветки. Еще выше шишечки фиолетовые с длинными острыми отростками. Они образуют как бы густое сито, мохнатую муфточку, через которую могут пробраться к основанию цветка только мелкие насекомые. Над ситом красуется толстый красный поясок в нежных бугорках — это мужские цветки. Выше них расположена вторая муфточка щетинок, затем узкая лиловая шейка, за которой высится и сам длинный бархатистый столбик. Какая причудливость строения! И все, конечно, имеет глубокий смысл и назначение.

Подъехал на лошади чабан. Смотрит на нас, смеется.

— Калампыр называется этот цветок, — поясняет он, — дурной цветок, мертвым пахнет. Но им лечатся. Вон там, за большим камнем, видишь палки в земле? Это около калампыра. Летом, когда он увянет, будем копать корень, в воде кипятить. У кого больные легкие — помогает.

Надо бы еще посмотреть калампыров, познакомиться с ними поближе. Но над снежными вершинами Таласского Алатау повисли темные грозовые тучи. Надо торопиться ставить палатку, как бы к вечеру не разыгралась гроза.

Ночью бушует ветер, стучат о палатку крупные капли дождя, яркие молнии разрезают темноту. А утром безмятежно светит солнце, и всюду вокруг нас раскрылись бордово-бархатные калампыры, вся долина в цветах, и дурной запах струится со всех сторон. В каждом цветке в самом низу, за решетками, беснуются скопища мелких мушек. Снуют юркие трипсы, не спеша барахтаются мелкие навознички (крупным насекомым сюда не пробраться), сверкают лакированным одеянием крохотные жучки-перистокрылки, выпуская наружу изящные ажурные крылья. И вся эта ватага, будто опьянев от аромата гниения, копошится, бурлит, кипит в угарном веселье, встречая свою весну. Для них и создан этот сложнейший столбик с различными шишечками, шипиками, выростами, нежнейшим бархатом лепестков и таким неприятным запахом для нас и отрадным для того, кому он предназначен.

Потом мы долго путешествуем в предгорьях Таласского Алатау, но уже нигде не встречаем такого изобилия калампыров, как в той маленькой долинке.

Научное название растения оказалось, как сообщили ботаники, Eminium regela.

Кендырь-убийца

Бывает так, что хорошо знаешь какое-нибудь растение, знаком со всеми его обитателями и вдруг обнаруживаешь на нем что-либо совершенно необычное и новое.

В летний зной, когда все давно отцвело, земля пышет жаром, а насекомые, любящие цветы и от них зависящие, давно замерли, тугаи и приречные засоленные луга украшают розовые с тонким ароматом цветы кендыря. На них, я знаю, очень любят лакомиться нектаром комары и, когда нет их исконной добычи, поддерживают им свое существование.

Когда-то, до изобретения капроновой нити, на это растение возлагали большие надежды, его даже начали возделывать на полях. Очень прочные у него оказались волокна на стеблях.

Сейчас над цветами кендыря крутились пчелки, реяли мухи, зеленый богомольчик усиленно высматривал добычу, ворочая во все стороны своей выразительной головкой на длинной шее. Ярко-зеленые блестящие красавцы листогрызы, будто елочные игрушки, украшали растение. Но больше всех было мух-сирфид.

Некоторые цветы мне показались темными. В них, оказывается, забрались зеленые с черными пятнышками тли, уселись головками к центру цветка, брюшками наружу и в стороны, тесно прижались друг к другу аккуратным кружочком. Они высасывали нектар. В этой компании все места вокруг стола были заняты, и, наверное, случайно заявившийся к трапезе был вынужден убраться, убедившись, что ему ничего не достанется.

Энтомологи, прочтя эти строки, будут явно раздосадованы и непременно обвинят меня в фантазии. Тли, обладатели острого хоботка, как издавна известно, прокалывают им ткани растения и высасывают из него соки. А здесь, вместо этого, они мирно пьют нектар! Но в многоликой жизни насекомых нет незыблемых законов, которые бы не имели исключений. Факты — вещь упрямая, хотя среди ученых немало тех, кто упрямее фактов.

Один цветок показался мне неестественно большим. Я пригляделся к нему. В него заполз белый с ярко-розовыми полосками цветочный паук. Отличить обманщика от цветка при беглом взгляде почти невозможно. Хищник ловко замаскировался и, судя по упитанному брюшку, ему живется неплохо, добычи хватает с избытком.

Цветочные пауки — великие обманщики. Они легко приобретают окраску цветка, на котором охотятся. Их яд действует на насекомых молниеносно. Иногда удивляешься: присела на цветок большая бабочка, чтобы полакомиться нектаром, и вдруг поникла. Ее исподтишка укусил цветочный паук. Она даже взлететь не успела!

Вот и сейчас вижу в цветке муху. Она мертва. Наверное, от нее осталась только одна оболочка после трапезы паука. В другом цветке — такая же неудачница. Что-то много трофеев у разбойников-пауков! Но одна муха еще жива и бьется, а паука возле нее нет. Да и в пауках ли дело? Присматриваюсь и поражаюсь. Цветок кендыря оказывается убийцей! Он заманивает насекомых своей прелестной внешностью и приятным ароматом и губит их. В мире известно немало насекомоядных растений. Они приманивают их ароматом и нектаром и, обладая особенным капканчиком, губят их, высасывая содержимое своей добычи. Но кендырь не относится к компании насекомоядных растений. Его преступная деятельность не является природной особенностью, это чистая случайность. Придется, вооружившись лупой, изучить его строение.

В центре яркого венчика видно компактное конусовидное образование. В нем скрыт зеленый бочоночек-пестик. К нему снаружи плотно примыкают пять заостренных кверху чешуек. Внутри чешуек находятся пыльники. У основания чешуйки раздвинуты и образуют щели. Доступ к нектару возможен только через них. Несчастные мухи, засунув хоботок в щелку, затем, поднимая кверху, ущемляют его между чешуйками. Они плотно сомкнуты, будто дужки железного капкана. Чем сильнее бьется муха, тем прочнее зажимается ее хоботок.

Пленниц-неудачниц много. Иные из них высохли, ножки их отламываются при легком прикосновении, другие еще эластичны. Некоторые еще живы, пытаются вызволить себя из неволи.

Вот так кендырь! Для кого же предназначены его обманные цветки? Для более сильных насекомых с хоботком острым, коническим, а не с шишечкой на конце, как у мух. Интересно бы выследить его завсегдатаев. Но сколько я не торчу возле этого загадочного растения не вижу ни одного опылителя кендыря. Вспоминаю, что ранее мне приходилось встречаться с подобным растением, выходцем из Америки. Оно тоже губило тех насекомых, которые были случайными его посетителями. Комарам же удавалось вырваться из неожиданной ловушки. Жаль! Лучше бы кендырь губил кровососов, чем ни в чем не повинных мух. Пустыня небогата цветами, у бедных потребителей нектара нет выбора…

Прошло много лет. Как-то, проезжая через горы пустыни Турайгыр, я свернул на малозаметную дорогу в поисках ночлега. Она повела в ущелье между большими камнями круто вниз, через километров восемь мы увидели реку Чарын. Здесь был довольно обширный тугай. В обе стороны от него можно было пройти по берегу и попасть на маленький густо заросший и девственный тугай. Здесь я увидел роскошные заросли цветущего кендыря. Его нежно-розовые цветки были усеяны крупными черными мухами.

Я хорошо знаю этих самых крупных в Средней Азии мух, черных, с рыжеватым брюшком, покрытым длинными и жесткими щетинками. Среди своих собратьев они выглядят настоящими великанами. В общем, они встречались редко. Обычно они появлялись на биваке неожиданно и, посидев смело и безбоязненно на ком-нибудь, также неожиданно исчезали. Этим мухам не была свойственна обычная мушиная назойливость, их не интересовали съестные припасы. Вели они себя независимо и свободно. Кто они такие, как назывались, и какова была их жизнь, я не знал.

Увидев целое скопище мух-великанов, я удивился. Они деловито сновали по цветам кендыря, лакомились нектаром, кое у кого из них торчали на ногах комочки пыльцы растения. Похоже, что кендырь для мух-великанов был привычным растением, и они слетелись сюда, наверное, с большого расстояния. Может быть, только для них и были предназначены цветы со столь странным строением?

Игра ктыря

Джусандала — полынная пустыня, весной напоена запахом серой полыни, терпким и приятным. Низкорослая, голубовато-серая, она покрывает всю землю, лишь иногда уступая место другим растениям. Кое-где вспыхивают целые поля красных маков.

Бесконечные холмы пустыни, будто застывшие морские волны. В чистом небе повисли редкие белые облачка, от них по холмам скользят синие тени. Иногда на горизонте появляется столб пыли, доносится глухой топот, и с холма на холм проносится табун лошадей. Кое-где покажется светлое пятнышко отары овец и исчезнет. Далеко на горизонте мелькнет темная фигура одинокого всадника.

Вблизи пресных ключей озера Сор-Булак особенно много скота, и тяжела езда на мотоцикле. Не из-за плохих дорог, нет, они прекрасные, гладкие, вьются по сухой и твердой почве пустыни, каждый раз открывая новые и заманчивые дали. Мешают езде на мотоцикле… жуки. Самые обычные в этой пустыне, где пасутся домашние животные, — жуки-навозники, черные с рыжеватыми надкрыльями. От их упругих крыльев звенит воздух. Жуков очень много, почти ежеминутно они ударяются о металл мотоцикла.

Но иногда происходит более досадное столкновение жука с водителем мотоцикла, тогда от боли хватаешься за ушибленное лицо, на котором появляется красное пятнышко, быстро переходящее в синеватый бугорок. А жук, отброшенный в сторону, лежит на краю дороги и едва шевелит ногами. Ему тоже досталось от столкновения.

Со страхом думаешь: где произойдет следующее пересечение путей человека и насекомого, какая часть лица украсится очередным синяком! Хороша перспектива быть избитым жуками! Уж не лучше ли остановиться и подождать до вечера?

По полыни ползают голубовато-зеленые жуки-слоники, всюду снуют муравьи. На красных маках повисли грузные и вялые жуки-нарывники, а на одиноком кустике терескена застыла в позе ожидания крупная хищная муха-ктырь. У нее мощная грудь, тонкое поджарое брюшко, стройные крылья и острые, как клюв, ротовые придатки. Черные выпуклые глаза зорко следят за окружающим, голова поворачивается во все стороны. Грубые, жесткие щетинки, покрывающие тело, придают ктырю грозный и воинственный вид.

Рядом взлетает толстая черная муха. Ктырь стремительно сорвался со своего места, молниеносно ударил муху сверху вниз, по-соколиному, и оглушенная им добыча уже в длинных цепких ногах хищника, преспокойно усевшегося на тот же кустик терескена.

В пустыне царит весеннее оживление. Ползают грузные черепахи. Почуяв приближение человека, спешит укрыться в ближайшую норку гадюка. От норы к норе торопливо перебегают суслики, высоко в небе их высматривает орел.

Вскоре ктырь высосал муху, бросил ее остатки на землю и, потирая ноги, принялся тщательно чистить свое стройное тело, покрытое жесткими волосками. Вся его поза теперь будто выражает удовольствие и успокоение, но глаза по-прежнему следят за всем, и голова поворачивается то в одну, то в другую сторону. Еще несколько минут покоя, и ктырь снова срывается с кустика… Раздается легкий щелчок, ктырь ударил грудью в бронированное тело пролетавшего мимо навозника. Жук упал на землю, а ктырь снова уселся на свой наблюдательный пост. Грязный и черствый жук ему не нужен.

Оглушенный ударом жук неподвижно лежит на спине. Быть может, он выжидает, когда минует опасность. Но как будто никого более нет, только муравей подобрался и ущипнул жука за ногу, желая разузнать, нельзя ли поживиться.

Навозник шевельнул одной ногой, другой, расправил усики и вдруг отчаянно замахал сразу всеми ногами, зацепился за комочек земли и перевернулся. Еще две — три минуты, усики высоко подняты, широкие пластинки на них затрепетали, улавливая запах навоза, поднялись надкрылья, завибрировали прозрачные крылья, «мотор» заработал, и жук взлетел.

Ктырь будто только и ждал появления жука в воздухе. Вновь стремительный бросок, легкий щелчок — и опять сбитый навозник лежит на земле.

Так повторилось несколько раз, пока жалкий и запыленный навозник не уполз далеко в сторону от столь необычного места, где нельзя подниматься в воздух. Через некоторое время улетает и озадачивший меня хищник.

Чем объяснить странное поведение ктыря? Неужели такой зоркий и ловкий хищник мог несколько раз ошибаться, принимая навозника за съедобную добычу? Ведь он даже не пытался схватить жука ногами. Или, может быть, жук мешал ему наблюдать за добычей?

По-видимому, ктырь просто-напросто играл с жуком от избытка здоровья и энергии. Ведь игры свойственны животным, особенно молодым. Они не только развлечение, как мы чаще всего думаем. Настоящее значение игр заключается в тренировке, своеобразной подготовке к решающим схваткам в жизни.

Хорошо известно, что птицы и млекопитающие любят играть. А у насекомых? Мы об этом ничего не знаем. Они не столь просты и примитивны. Им тоже необходим некоторый опыт, тренировка, и игры в этом помогают. Этот очерк был написан в конце сороковых или самом начале пятидесятых годов прошлого столетия. Сейчас природа Джусандалы сильно изменилась. Засуха и перевыпас обеднили до неузнаваемости пустыню, а большая бессточная впадина Сор-Булак закрылась большим озером сточных вод города Алматы.

Наши защитники

Я повернул машину с проселочной дороги, заехал на холм и выключил мотор. Изнурительный жаркий день кончался. Большое багровое солнце склонилось к горизонту пустыни. Растения уже выгорели. Там, где весною алели маки, виднелись сухие и жесткие колючки. Только в небольшом понижении тянулась зеленая полоска растений. Здесь дружным и сомкнутым строем росла высокая полынь, терескен и верблюжья колючка.

Пока готовился ужин, на землю постелили большой тент, параллельно машине вбили два кола, между ними натянули веревку. Вторую веревку привязали вдоль машины за клыки буферов. На брезент постелили спальные мешки. Теперь между веревками осталось растянуть на ночь пологи. Без них нельзя, комаров хотя и немного, но спать спокойно не дадут. К тому же неприятно, если ночью на постель случайно заползет уховертка, какой-нибудь жук, фаланга, а то и скорпион. Когда все хлопоты остались позади, я с наслаждением улегся на постель передохнуть после долгой и утомительной дороги.

Снизу на фоне чуть темнеющего неба хорошо видно, как в воздухе парят какие-то насекомые. Вот одно из них садится на веревку. По характерному облику в нем нетрудно узнать хищную муху-ктыря. Они уже успели усесться на веревку! Вскоре ктыри, как ласточки на проводах, выстроились шеренгой. И самки, и самцы. Никогда не приходилось видеть подобное, поэтому я жалею, что мало света, чтобы сделать фотоснимок.

Ктыри непоседливы. Один за другим взлетают, гоняются друг за другом, пикируют на сидящих, согнав их, занимают освободившееся место. И так беспрестанно, но добродушно, без насилия, хотя известно, что ктыри, особенно когда не хватает добычи, не прочь и полакомиться друг другом.

Наблюдать за ктырями, да еще лежа на постели, интересно. Наверное, их игра происходит от избытка сил, здоровья, ради тренировки и еще, быть может, для чего-нибудь. Не зря же! Игра проходит в быстром темпе. Иногда кто-нибудь из мух взлетает, высоко парит над землей и потом снова садится на веревку. Очень понравилась хищным мухам наша веревка. Их на ней уже собралось не менее двух десятков, да и в воздухе летает столько же. Некоторые подлетают к веревке, скрючив ноги. Это удачливые охотники. В бинокль с лупами видно, что добыча ктырей — наши мучители комары. Прежде мне не раз приходилось видеть, как за комарами возле бивака охотились стрекозы. Теперь привелось наблюдать, как этим занимаются ктыри. Не ожидал я увидеть в ктырях замечательных защитников. Уж не ради ли кровососов собралась здесь вся эта веселая и непоседливая братия!

Комары же почему-то не кусаются, хотя я знаю, что здесь они должны быть, до тугаев реки Или, их главной обители, не так уж и далеко.

Темнеет. Мы поужинали. Пора растягивать пологи, ложиться спать. Солнце опустилось за горизонт. Постепенно гаснет красная зорька. Исчезают и ктыри. Остается только один на самой вершине кола, за который привязана веревка. Заночевал с нами.

Утром ни один ктырь не прилетел, не появился возле нашего бивака. Начало дня, наверное, не для игр и забав. Да и комаров не стало, их сдул порыв ночного ветра.

Я брожу по зеленой полоске зарослей. Ктырей здесь масса, они прилетели из выгоревшей пустыни за поживой, но ее здесь мало. Мухи рыщут в ее поисках, гоняются за бабочками-совками и пчелами. Но добыча слишком велика, и, как бы оценив, что она не по силам, мухи отстают и садятся на вершинки растений, ворочая во все стороны подвижными головами с большими глазами. Интересно бы посмотреть еще на вечернюю охоту ктырей. Но нам недосуг, пора ехать дальше.

Хитрый ктырь

Под ногами шуршит песок, и посох равномерно и мягко постукивает о дорогу. Впереди бесконечные песчаные холмы, покрытые редкими кустиками белого саксаула, сбоку — величавая Поющая гора. Наконец, показались темно-коричневые скалы Большого Калкана. Там наш бивак.

Во всем сказывается осень. Главное, не стало насекомых, и от этого скучно в пустыне. Кое-где пробежит через дорогу песчаный муравей, на длинных ходульных ногах проковыляет чернотелка, сверкнет крылом песчаная кобылка. Но вот откуда-то появился хищный ктырь, Apoclea trivialis, он пролетает вперед, садится на дорогу, поворачивается головой мне навстречу и, уставившись большими глазами, будто рассматривает меня. И так много раз. Что ему надо? Неужели такой любопытный!

И снова мерное шуршание шагов о песок, постукивание посоха и еще этот неожиданный спутник. Понравилось ему со мною. Ну что же, может быть, и до бивака вместе доберемся. Но из-под ног неожиданно вылетает большая муха, ктырь бросается на нее. Удар сверху, падение вместе с добычей на землю, несколько секунд неподвижности, удачливый охотник поднимается с добычей в воздух и улетает с дороги в сторону.

Вот зачем меня ктырь провожал! Ожидал, когда из-под моих ног вылетит испуганное насекомое. Верный своей соколиной привычке брать добычу в воздухе, он не умеет ее осилить на земле. Что же, уловка неплоха. Даже в этой глухой пустыне, где нет скота, давно исчезли джейраны, архары и другие крупные звери. Интересно узнать, что это: древний инстинкт, проснувшийся в охотнике, или, быть может, личный и случайно приобретенный опыт.

Также ведут себя многие животные. Рядом с поездом летит кобчик, ожидая, когда из придорожных зарослей вылетит напуганная грохотом пичужка. Провожает автомашину лунь, высматривая, не шелохнется ли осторожная мышка, затаившаяся в траве. Во время похолоданий возле овец крутятся ласточки и ловят на лету поднятых из травы пасущимися животными мошек, а скворцы усаживаются на спины пасущихся животных и оттуда высматривают потревоженных кобылок.

Через несколько лет я снова возле Поющей горы, опять вышагиваю по знакомой дороге. По ней давным-давно никто не ездит, ее почти всю занесло песком.

Знакомый пейзаж воскрешает в памяти минувшие события. Вот здесь у большого куста дзужгуна (он цел, и я встречаюсь с ним как со старым знакомым) я видел забавных мушек, летающих стремительными зигзагами, метрах в двадцати от него было гнездо муравьев-невидимок, песчаных бегунков, а еще дальше располагалась колония пчел.

Возле меня беспрерывно летают небольшие стрекозы симпетрум, охристо-желтые самочки, красно-карминные самцы. Каждая стрекоза, снявшись со своего наблюдательного поста, летит вперед, провожает меня пять-десять метров, повернувшись головою ко мне, брюшком вспять. Потом отстает, чтобы не вторгаться в чужие владения. Вся Поющая гора поделена негласно маленькими хищниками на охотничьи участки. Иначе нельзя. Здесь суровые условия жизни, чтобы прокормиться, надо потратить немало энергии. Другое дело в тугаях. Там масса комаров и другой живности, огромное количество стрекоз. Похоже, что там нет границ участков, все перепутано, хищники охотятся рядом.

Среди стрекоз нашлась одна нарушительница сложившихся устоев, она долго провожает меня, вступая по пути в легкие воздушные баталии и все время не сводит с меня своих больших глаз, пока, наконец, не хватает вспугнутую мною мушку и не уносится с нею в сторону. Стрекозы, оказывается, так же, как и ктыри, сопровождают крупных животных, надеясь схватить вспугнутую ими дичь. А почему бы и нет. Правило неплохое!

Чудесная пестрокрылка

В предгорьях Заилийского Алатау пока не выгорела трава, здесь много насекомых. На больших зонтичных цветах расселись крупные сине-зеленые бронзовки. Тут же крутятся маленькие черные мушки-горбатки. Прилетают осы с блестящим брюшком в ярко-желтых полосках. На белом цветке уселся ярко-зеленый, как сочная трава, хвостатый кузнечик с большими цепкими ногами и острым, как кинжал, яйцекладом. Он не довольствуется одной растительной пищей и при случае нападает на насекомых. Вот и сейчас не случайно уселся он на край белого цветка и выставил наготове свои цепкие передние ноги.

Поднесем кузнечику бабочку-белянку. Мгновенный прыжок, бабочка схвачена ногами, зажата в острых шипах, и вот методично, как машина, зашевелились большие челюсти, разламывающие тело добычи. Прикончив голову и грудь, кузнечик съедает брюшко, а потом уничтожает, казалось бы совсем невкусные крылья.

На синий цветок садится какая-то муха, промелькнув мимо глаз. Но на цветке ее уже нет, куда-то успела ускользнуть. Два муравья тащат добычу и, как это бывает с ними, никак не могут обойтись без взаимных притязаний. Один из муравьев одолел другого и помчался с ношей в свою сторону, но побежденный собрался с силами и поволок добычу в обратном направлении. Временная неудача не обескуражила противника, он уперся, задержал движение. Раздосадованные муравьи не могут пересилить друг друга, начинают дергаться и трепать добычу, таская ее в разные стороны. Вот неугомонные забияки! Из-за чего они так долго враждуют! Отобрать у них добычу, чтобы никому не досталась.

Но едва пинцет прикасается к драчунам, как все мгновенно исчезает, и на синем цветке становится пусто. Может быть, все это только показалось, и ничего не было? Да и муравьи ли это? Пораженный догадкой, что драке муравьев могло подражать какое-то насекомое, начинаю его искать, тщательно осматривая такие же синие цветы.

Временами поиски кажутся бесполезными, а все происшедшее представляется загадкой. Но вот на одном таком же цветке опять муравьи тащат добычу, они очень похожи на виденных мною ранее. Надо скорее вытащить из рюкзака большую лупу, в нее можно смотреть, сильно не приближаясь и не пугая насекомых.

Догадка оправдалась! Сразу исчез обман, и все стало понятным. По цветку ползала, энергично кривляясь и подергиваясь из стороны в сторону, небольшая мушка, на ее прозрачных, как стекло, крыльях будто было нарисовано по одному черному муравью. Рисунок казался очень правдоподобным и, дополняемый забавными и необычными движениями, усиливал обман.

Мушка принадлежала к семейству пестрокрылок. У большинства видов этого семейства крылья покрыты четко очерченными темными пятнами и полосками и кажутся пестрыми. Благодаря этой особенности они хорошо заметны. И не случайно Д. С. Мережковский почтил их вниманием:

И крылья пестрых мух

с причудливой окраской

На венчиках цветов

дрожали, как цветы.

Личинки всех пестрокрылок развиваются в тканях различных растений, чаще всего в цветах. Но о такой забавной мушке, подражающей муравьям, я ранее не знал.

Мушку обязательно надо изловить. С замиранием сердца поднимаю сачок, занесенная рука останавливается на мгновение. Мелькает мысль: вдруг промах! Резкий взмах, головка синего цветка, сбитого сачком, отлетает в сторону. В сачке среди кучки зеленых листочков что-то ползает и шевелится. Осторожно, чтобы не помять добычу, расправляю сачок. Вот сейчас в этой складочке материала должна быть чудесная пестрокрылка. Но мушка резво вырывается на волю и исчезает в синеве неба…

Солнце склонилось к горизонту. Далеко внизу за садами стала проглядывать обширная пустыня, слегка задернутая дымкой. Порозовели снежные вершины гор.

Я пересмотрел множество синих цветов, но пестрокрылок на них не нашел. Долгие, настойчивые и однообразные поиски ничего не дали. Неужели все пропало? Что, если выкопать тот цветок, на котором впервые была встречена пестрокрылка, вдруг это была самка, отложившая яички в завязи цветка растения? Она, наверное, как и каждый вид пестрокрылок, привязана только к одному виду растения, опыляет его цветы и растит на нем своих деток.

Я выкопал растение, дома посадил его в глиняный горшочек и поместил в обширный садок, затянутый проволочной сеткой. Каждый день цветок опрыскивал водой и изредка поливал.

Расчет оправдался. На пятнадцатый день в садке, забавно кривляясь и подергиваясь из стороны в сторону, ползало несколько таких же мушек, как и та, удивительная, встреченная ранее, и у каждой из них на каждом крыле было изображение черного муравья. Это было потомство чудесной пестрокрылки.

Аварийные жужжала

Нестерпимая жара, в машину врывается воздух, будто из раскаленной печи. Я поглядываю на термометр, прикрепленный на лобовом стекле машины. Утром было тридцать, потом стало тридцать пять, теперь уже сорок два. И это после того, как мы спустились в низину с невысоких холмов Каратау по дороге к селу Байкадам.

Вокруг простиралась бесконечная, желтая пустыня без признаков жизни, изнуренная засухой и горячими лучами солнца.

Сегодня воскресенье, машин мало, шоссе свободно.

Но впереди на дороге показывается что-то необычное. Подъезжаем ближе: сбоку дороги стоит покалеченная грузовая машина, валяется прицеп, обгоревшие бревна. Видимо, вскоре после аварии удалось потушить пожар. Село Байкадам близко, на виду.

Мы осматриваем следы аварии. То, что я увидал, меня удивило. Над черными обугленными сосновыми бревнами в воздухе кружили и танцевали небольшие коричневые мухи-жужжалы. Иногда кто-либо из них присаживался на бревно, щупал его длинным хоботком и вновь взлетал.

Мухи-жужжалы откладывают яички в кубышки кобылок и в гнезда одиночных пчел. Сами же охотно лакомятся нектаром растений. Неутомимые летуны, мастера высшего пилотажа, они постоянно нуждаются в пище для восстановления затраченной на полет энергии. Когда есть цветы, мухи-жужжалы долго живут, откладывают много яичек. Но где в этой выгоревшей пустыне восстановить силы? И мухи, расходуя питательные вещества, запасенные еще в личиночной стадии, быстро гибнут.

Почему жужжалы слетелись к месту аварии? По-видимому, запах обгоревших бревен, испарение эфирных масел, содержащихся в смоле, чем-то отдаленно напоминали запах нектара. Голая и выгоревшая пустыня пахнет только пылью, и вдруг какой-то в ней запах!

Юркие жужжалы

Всю полынь давно съели овцы, и на ее месте развились пышные солянки. Одна из них цветет. Но как! Цветочки крохотные, едва заметные белые точки. Без лупы их не разглядеть. Но скольким насекомым здесь, в пустыне они дают жизнь. Возле них вьются серые пчелки, на лету засовывают хоботки в малюсенькие кладовые нектара. Мухи-жужжалы, бабочки-белянки и желтушки тоже как-то ухитряются добывать пропитание из миниатюрных нектарников и пыльников. Для кого же предназначены такие цветы-лилипутики? Быть может, тоже для крошечных насекомых? Но я не вижу никаких малышек. Видимо, жужжалы и бабочки опыляют эти цветы, хотя они непривычно малы. Еще сидят на цветах муравьи-бегунки и муравьи-тапиномы. Тоже добывают пропитание. Только безвозмездно, не перенося пыльцу.

Иногда, заметная издалека, летает над цветущими солянками большая оранжевая оса-калигурт, истребительница крупных кузнечиков и кобылок, которых, парализуя, предназначает для своих деток. Она очень внушительна, обладает отличным жалом, никого не боится, ни на кого не обращает внимания, спокойная, независимая, летает сама по себе. Столь же смелы черные с желтой перевязью осы-сколии, охотницы за личинками хрущей, местами очень много жуков и личинок коровок Лихачева.

Но особенно богат мир мух-жужжал, этих неутомимых и виртуозных пилотов. Я различаю среди них несколько видов: одни — совсем маленькие, светло-желтые, другие — чуть побольше, темнее, размером с домашнюю муху. И еще есть несколько крупных элегантных красавиц, пушистых, бархатисто-черных с ярко-белыми перевязями.

Больше всех тех, что размером с домашнюю муху. Они и резвее всех. Звон крыльев их громкий, высокий, судя по тону, крылья в полете делают не менее трехсот взмахов в секунду! Такая, застыв на месте в воздухе, неожиданно ринется в сторону, вернется обратно и снова повиснет на прежнем месте. На лету муха иногда чистит свои ноги, потирая их одну о другую, опорожняет кишечник. Мало мух, которые умеют заниматься подобными делами в воздухе! Иногда у жужжал наступает короткая передышка, но тоже в воздухе над крохотным цветком во время поглощения нектара.

Я пытаюсь изловить неутомимых жужжал. Но куда там! Даже самый быстрый и точный взмах сачком не приносит успеха. Сачок пуст, а муха снова висит в воздухе как ни в чем ни бывало и слегка покачивается на своих изумительных крыльях. Тогда, прежде чем взмахнуть сачком, я медленно и осторожно подвожу его поближе к аэронавту. Но и этот прием не помогает.

Неуловимость одной мухи я хорошо испытал. Пять раз я бросался на нее с сачком, но она, ловко увернувшись, будто издеваясь над моей беспомощностью, вновь повисала на том же самом месте. Так я и не поймал лукавую игрунью.

На чистую от растений площадку садится оса-бембекс, охотник за слепнями, и, как всегда, после усиленного полета энергично втягивает и вытягивает брюшко. Потом взмывает вверх и бросается на жужжал. В воздухе теперь клубок неразличимых тел. Нет, осе не угнаться за ловкой мухой, и та, будто сознавая свою неуязвимость, реет почти над самой хищницей, присевшей вновь на землю. И так несколько раз.

Мне кажется, что оса и муха просто играют от избытка здоровья и сил.

Солнце жарко греет, мухи-жужжалы с еще большим упоением предаются воздушным танцам, и тонкое пение их крыльев раздается со всех сторон.

Я не огорчаюсь неудаче. Вот спадет жара, тогда ловкости у мух станет меньше. Да и жаль мешать им резвиться, наслаждаться сладким нектаром и заодно опылять солянку с крошечными цветами.

Сверкающее зеркальце

Сперва на земле, покрытой темно-коричневым от солнца щебнем, я увидел два крохотных ярких и белых пятнышка. Когда же присел на землю, крохотные пятнышки повернулись вокруг оси и снова заняли прежнее положение. Хотелось отдохнуть, посмотреть с высокого холма на сверкающий синевой Балхаш. Но теперь не до этого. Белые пятнышки — что-то необычное. Медленно-медленно я тянусь к ним поближе, но тяжелая полевая сумка (сколько раз она меня подводила!), неожиданно соскальзывает с плеча и ударяется о землю, а белые пятнышки, сверкнув, исчезают вверх к горячему солнцу, застывшему на небе. И все кончилось. Нет больше ничего. Быть может, и не будет никогда. Сколько раз такое случалось!

Теперь можно спокойно отдыхать, любоваться озером. Далеко за Балхашом виднеется узкая полоска берегов таинственной песчаной пустыни Сарыесикатырау. А еще дальше в воздухе повисла в воздухе линия иззубренных снежных вершин Джунгарского Алатау. Озеро замерло, будто отдыхает после ночного шторма, нежится под солнцем, заснуло. Лениво размахивая крыльями, вдоль берега пролетает одинокий хохотун. Черный, покрытый камнями голый берег, синяя вода, синее небо, тишина, глушь и извечный покой древней земли.

На камешке опять появились две яркие белые точки. Колыхнулись, покрутились и снова замерли. Теперь я осторожен, весь внимание. Медленный наклон туловища (некстати больно впились в локти острые камни) — и передо мной незнакомка — небольшая, серая, вся в волосках мушка с ярко-белым зеркальцем на голове и сверкающей серебряной отметиной на кончике брюшка. Отчего так ослепительно сияют белые пятнышки, что за чудесные волоски так сильно отражают свет яркой пустыни, неба и озера?

Осторожно целюсь в мушку фотоаппаратом, задерживаю дыхание. Лишь бы не спугнуть, хоть бы не улетела. Щелчок, второй. Теперь можно ловить! Но вблизи мелькнула в воздухе какая-то темная точка, и мушка умчалась за ней.

Более часа брожу с сачком в руках в поисках мушки с белым зеркальцем. И когда, махнув рукой, собираюсь идти на бивак, нападаю на счастливое место: на чистой полянке на камешках сразу несколько мушек сверкают белыми пятнышками.

Нелегко их ловить, таких быстрых и ловких. Но я счастлив. Первая добыча в сачке. Потом в морилке. Сейчас через сильную лупу посмотрю на свою находку. Но в морилке нет мушки с белым пятнышком, а вместо нее лежит самая обыкновенная. Неужели, взмахнув сачком, я поймал случайно другую, а ту, интересную, упустил. Как это могло случиться? Ведь в сачке она как будто была одна?

Вторая мушка меня уже не обманет. Это она жалобно поет в сачке крыльями, даже сквозь белый материал видно ее сверкающее украшение. Надо бы теперь поймать еще хотя бы парочку — и тогда можно искупаться. Очень хочется пить.

Но в морилке опять нет белолобой мушки. Вместо нее та же серая, обыкновенная, умирая, вздрагивает ногами. Ничего не могу понять! Будто кто-то потешается надо мною.

На долю секунды мелькает сомнение, уж не происходит ли со мною что-то неладное из-за жары и жажды, и не пора ли бросать охоту? В голове шумит, мелькают в глазах красные искорки, пересохло во рту. Не заметил, перегрелся, потерял силы и контроль над собой.

На биваке молчу, ничего никому не рассказываю. После купания и обеда забрался под тент и, отдыхая, раздумываю о загадочных мушках. Кладу их на крышку коллекционной коробки. Что с ними делать? Зачем они мне, такие обычные и невзрачные? Наверное, оба раза они попадали в сачок случайно, вместо тех, замечательных. Может же произойти такая редкая случайность!

Пока я с неприязнью рассматриваю свой улов, вытряхнутый из морилки, у одной мушки постепенно светлеет голова, становится белой, начинает светиться, и вот уже сверкает ослепительно яркое зеркальце вместе с пятнышком на конце брюшка. За первой и вторая мушка преобразилась.

Огорчения как не бывало. Все стало понятным: в морилке, заряженной кусочками резины, пропитанными дихлорэтаном, гигроскопичные и, конечно, особенной структуры волоски мгновенно пропитались парами яда и потеряли способность отражать свет.

На всякий случай снова кладу в морилку одну муху, вынимаю ее обратно и вижу преображение сверкающей красавицы в серую посредственность и обратно.

Мушка оказалась известной и называлась по латыни Citerca albiffrons. К сожалению, ее сверкающие пятнышки со временем слегка потемнели и утратили яркий блеск.

Странное колечко

Захватив с собою бинокль и фотоаппарат, я отправился побродить по ущелью Караспе. Всего лишь несколько десятков метров текла по ущелью вода и, неожиданно появившись из-под камней, также внезапно исчезла. Дальше ущелье было безводным, но вдоль сухого русла росли кустарники, зеленела трава. По-видимому, ручей проходил под камнями недалеко от поверхности земли.

Склоны гор поросли редкими кустиками небольшого кустарника боялыша. Кое-где виднелись кустики эфедры с похожими на хвою темно-зелеными стеблями. Другой вид эфедры рос маленькой приземистой травкой, скудно одевая те участки склонов гор, где камень был едва прикрыт почвой. Местами в расщелинах скал, иногда на большой высоте виднелись невысокие железные деревья — каракасы. Древесина этой породы обладает замечательной прочностью на изгиб, а плотные листья жароустойчивы. В долине ущелья кое-где виднелась таволга, между нею на земле красовалась прямыми столбиками бордово-красная заразиха. Запах от нее ужасный — смрад разлагающегося трупа, и поэтому на ней всегда масса мушек — любительниц мертвечины.

Хотя ночи еще по-весеннему прохладны, днем уже основательно грело солнце, пробуждая многообразный мир насекомых. Всюду летали многочисленные мухи, грациозно парили в воздухе, высматривая добычу, изящные стрекозы, ползали жуки-чернотелки и другие насекомые.

У большого камня с плоской поверхностью, лежавшего на дне ущелья, раздался странный звук, сильно напоминающий вой сирены. Среди царившей тишины этот звук невольно привлек внимание. Начинаясь с низкого тона и постепенно переходя на высокий, он тянулся некоторое время, пока внезапно не прерывался, чтобы потом повториться вновь. Сходство с сиреной казалось столь большим, что можно было легко поддаться обману, если бы не суровое молчание диких скал совершенно безлюдного ущелья пустынных гор, девственная, не тронутая человеком природа и ощущение, что этот загадочный и негромкий звук доносится не издалека, а поблизости, где-то здесь, совсем рядом, у большого камня среди невысоких густых кустиков таволги и эфедры.

«Что бы это могло быть?» — раздумывал я, с напряжением осматриваясь вокруг, и вдруг над плоским камнем увидал странное, быстро вертящееся по горизонтали колечко, от которого, кажется, и исходил звук сирены. Продолжая стремительно вертеться, колечко медленно перемещалось в разные стороны и немного придвинулось ко мне. В это мгновение за камнем что-то громко зашуршало, зашевелились кусты таволги, и на щебнистый косогор выскочили две небольшие курочки с красными ногами и красным клювом. Вытянув шеи и оглядываясь на меня, курочки быстро побежали в гору, ловко перепрыгивая с камня на камень. Потом из-за этого же камня, треща крыльями, стали взлетать другие притаившиеся курочки. Со своеобразным квохтанием они разлетелись во все стороны, расселись по скалам, а когда все затихло, начали перекликаться звонкими голосами. Стая птиц тихо паслась среди кустарников, выкапывая из-под земли луковицы растений, склевывая насекомых, но, заслышав шаги человека, затаилась. И если бы не вынужденная остановка, птицы пропустили бы меня, не выдав своего присутствия.

Постепенно кеклики успокоились, и в ущелье снова стало тихо. Не слышалось больше и звука сирены, и плоский камень был пуст. Впрочем, в его центре сидела большая волосатая рыжая муха, под тоненькой веточкой, склонившейся над камнем, примостился маленький зеленый богомол и кого-то напряженно высматривал, а немного поодаль расположились две небольшие черные блестящие мухи с белыми отметинками на груди, беспрестанно шевелившие прозрачными крылышками.

Внезапно одна из мух закрутилась в воздухе, за ней помчалась вторая, еще быстрее закружились мухи, их очертания исчезли, и над поверхностью камня со звуком сирены поплыло, медленно перемещаясь в разные стороны, белесоватое колечко… Это был необыкновенный по своей стремительности брачный полет.

Жаль, что со мною не было сачка! Бежать за ним обратно? Но бивак далеко, а за это время чудесные мухи могли улететь. Попытаться поймать шапкой? Но колечко увернулось в сторону, распалось, и мухи перелетели к другому камню.

Такой необычный полет был возможен только над свободной поверхностью, так как среди ветвей кустарников или даже сухих травинок изумительные и виртуозные летуны могли разбиться насмерть. На втором камне попытка поймать мух тоже оказалась неудачной, и потревоженные мухи скрылись.

С тех пор прошло очень много лет, в моих долгих путешествиях по пустыне более никогда не встречалось белесоватое колечко, не пришлось услышать пение крыльев, похожее на вой сирены. Так и остались неизвестными загадочные мухи.

Под защитой колючек

После двух засушливых лет на третий год над пустыней прошли дожди, но не везде, а полосами. Кое-где осталась все та же обездоленная земля.

Мы едем в пустыню, и перед нами меняются ландшафты: зеленые в пышных травах предгорные степи Заилийского Алатау, разукрашенные цветами, повеселевшие полупустыни и пустыни, покрытые нежно-зеленой полынью и кое-где сочно-зелеными солянками. Но пустыня отцвела. Давно исчезли тюльпаны, потухло красное зарево маков, поблекли голубые озера ляпуль.

Мелькают мимо знакомые поселения: Капчагайск, Баканас, Акколь. Наконец, сворачиваем с шоссе и через десяток километров останавливаемся в роскошном, хотя и маленьком тугайчике, расположенном в понижении между барханами. В крошечном лесу из лоха совсем другой мир: тень, прохлада, влажный воздух. Здесь начало пустыни Акдала, зеленые островки леса на ней — остатки поймы реки Или.

Лето вступило в свои права. Давно отцвел лох, на нем завязались крошечные плоды. Покрылся крупными и круглыми стручками чингиль.

Спадает жара. Заворковали горлицы. Нехотя несколько раз щелкнул соловей, замолк, вновь взял пару нот и запел неторопливо и размеренно с большими паузами.

В чаще деревьев настоящее царство насекомых: целые рои мух-сирфид, мелких бабочек, пчел. На крохотную мелочь охотится эскадрилья небольших красноватых стрекоз. Милая компания этих охотников прибыла сюда с поймы реки Или. От нее не так уж и далеко, километров 15–20 по прямой линии. Стрекозы отличные истребители комаров.

Брожу по леску, присматриваюсь. В самом его центре красуется большой розовый куст кендыря. Он в почете у любителей нектара, больше всех на нем крутится сирфид.

Ночью спалось плохо. Мысли все еще были заняты городскими хлопотами, повседневными заботами. На рассвете, едва загорелась зорька, в глубокой тишине послышался гул крыльев насекомых. Он был громок и отчетлив. Неужели пришла пора брачных полетов мух-эристалий? Много лет ранее я видел происходившие на рассвете полеты этой крупной осенней сирфиды. Но вчера на цветах не встретилась ни одна из них. Да и место для нее неподходящее: личинки мухи развиваются в навозе, в уборных. Надо бы подняться с постели, выяснить, в чем дело. Сейчас все откроется!

В тугае гул крыльев еще громче, он везде, слышится со всех сторон, но в то же время будто бы рядом со мною. Но я не вижу, кто летает и так дружно работает крыльями, хотя и брожу по зарослям около получаса. Временами меня берет сомнение: ни на земле, ни над травами, ни между деревьями не вижу никаких насекомых. Какая-то несуразица! Что делать? Бросить поиски, махнуть рукой, признаться в своей беспомощности в таком, казалось бы, совсем простом деле.

Но вот, наконец, увидел. Среди густого переплетения колючих ветвей лоха летают мухи. Это мои вчерашние знакомые — мухи-сирфиды, крупные самцы с плоским поджарым брюшком, испещренным желтыми и черными, как у ос, полосками. Я раскрыл секрет их поведения и знаю, где их искать. Мухи летают только среди густых, сухих и колючих ветвей. Здесь они недосягаемы для птиц. Попробуй к ним подобраться! Неплохая черта поведения. Представляю, сколько прошло тысячелетий жестокого отбора, пока она была выработана. Все, кто выходил за пределы защитных колючек, погибали.

Как и следовало ожидать, в полете участвовали только самцы, и хор крыльев — мужской. Каждый пилот занимал свою небольшую территорию, как только в нее вторгался чужак, происходила дуэль: противники сталкивались головами, побеждал, главным образом, хозяин воздушного пространства. Возвращаясь на свое место после короткого сражения, он тотчас же принимался за прерванное занятие. Самок в этом обществе мух, беспрерывно работающих крыльями, я не вижу. Они будто не интересовались танцевальными упражнениями мужской половины, и рой, видимо, служил для созыва в скопление себе подобных и еще для каких-то других особенных целей, сопровождающих брачные дела.

Вдоволь насмотревшись на мух, возвращаюсь к биваку. Слава Богу, узнал откуда звуки полета насекомых, на душе стало радостно. Думаю, что вся эта большущая компания сирфид, заполонившая лесок, обязана своим процветанием кусту цветущего кендыря. Он кормит всю братию сладким нектаром, без него немыслимы бесконечные полеты. Еще, наверное, в леске было немало тлей, которыми питались личинки мух-сирфид. Благополучие тлей зависело и от заботы о них муравьев, их защитников. Здесь немало красноголовых муравьев Formica subpilosa. Процветание же муравьев поддерживалось насекомыми, обитателями маленького леса. Как бесконечно сложна и многогранна цепочка взаимных связей жителей любого уголка природы!

«Не зная броду, не суйся в воду»

Маленький тугайчик на берегу озера Балхаш был чудесен. Здесь оказалось большое разнообразие растений, не то, что в других местах. Вокруг темной тенистой рощицы из туранги, лоха и тамарисков росли чий, терескен, прутняк, эфедра, кендырь, ломонос, разные полыни и множество других растений приречных зарослей пустыни. С севера к этому зеленому оазису подходила каменистая пустыня с редкими кустиками-карликами солянки боялыша, с юга ее окаймлял бирюзово-синий Балхаш. Среди великолепия растений высился необыкновенно высокий, густой и многоствольный тополь, покрытый обильной и пышной листвою. Он красовался далеко во все стороны, и мы заметили его за несколько десятков километров. Тополь маячил темным пятном и был хорошо заметен среди сверкающей синевы неба, озера и светлой выгоревшей на солнце пустыни.

Могучее по здешним масштабам дерево пользовалось вниманием птиц. На нем находилось три гнезда пустельги, явление редкое для столь близкого соседства хищных птиц. Сюда же постоянно наведывались мелкие птички. Из зарослей то и дело выскакивали зайцы и, остановившись, оглядывались на нас, редких посетителей этого маленького рая, коричневыми выпуклыми глазами, сверкая розовыми просвечивающими на солнце ушами.

Едва стали биваком и постелили на землю тент, как к нам тотчас же пожаловала египетская горлинка, завсегдатай городов и сел Средней Азии. Обычно эта миловидная птичка не живет вне человеческих поселений, здесь, в этом безлюдном месте, оказалась случайно. Какая-то забавная самостоятельная путешественница!

Горлинка настойчиво крутилась возле нас, соскучилась по человеку, бедняжка, отбилась от своих. Но была в меру недоверчива и вскоре исчезла. Отправилась дальше странствовать.

Кое-где среди зелени виднелись пятна цветущего вьюнка, и на них вертелось оживленное общество разнообразных насекомых. Тут были и большие ярко-желтые осы-сфексы, и похожие на них окраской и размерами осы-эвмены, и множество различных одиночных пчел, и осы-бембексы — охотники на слепней, а также иссиня-черные, с желтыми перевязями на брюшке осы-сколии. Наши неприятели — зеленые падальные мухи тоже лакомились нектаром, так как не могли найти свою исконную пищу, а божьи коровки поедали тлей на цветках.

Я охочусь с фотоаппаратом за насекомыми, но удача не сопутствует этому занятию. Мешает легкий ветерок, а также основательно припекающее солнце, от его тепла вся шестиногая братия необыкновенно оживлена и не желает спокойно позировать перед объективом.

Но вот на одном цветке вьюнка застыла, будто уснув, большая прелестная цветочная муха-сирфида. Опасаясь ее спугнуть, я медленно приближаюсь к ней, одновременно наблюдая за ее изображением. Муха смирна, неподвижна, как-то странно откинула крыло в сторону. Ее поза необычна. Жива ли она? Конечно, нет! Может быть, ее умертвил цветочный паук? Но паука нет, он тут не при чем! Тогда я вынимаю лупу, усаживаюсь на землю и принимаюсь выяснять, в чем дело.

Бедняжке, оказывается, не посчастливилось. Она ущемила в цветке свой массивный хоботок и, не сумев освободиться из неожиданной ловушки, погибла.

Маленький бледно-лиловый цветок вьюнка не имеет никаких ловчих приспособлений, его массивный пестик в виде шишечки на тонкой ножке окружен как бы двухрядным венчиком. Сирфида защемила свой хоботок, упершись его концом под шишечку пестика, а серединой — в вырезку внутреннего венчика. Поднялась бы на крыльях вверх, тогда хоботок легко бы выскочил из цветка.

Муха погибла давно, тело ее слегка высохло, а брюшко стало почти плоским. Внимательно присмотревшись, нахожу еще трех таких же неудачниц.

Какие сирфиды неумелые! Вон сколько разных насекомых лакомятся нектаром цветков, и ни с кем не случилось несчастья. Ну что же! «Не зная броду, не суйся в воду». Природа всегда немилостива к неудачникам и вечно занята их отбором, оставляя здравствовать самых ловких, сильных и умелых! Сирфида в своей жизни никогда не встречалась с таким цветком, быть может, потребуются тысячелетия, чтобы у нее путем естественного отбора появилось умелое отношение к этому коварному растению.

Ошибка

По крутому берегу Большого Чуйского канала тянется узкая полоска колючего осота. Его лиловые соцветия пахнут сильно и приятно. Многие цветы еще не раскрылись, некоторые уже давно отцвели и белеют пушистыми головками.

Низко над каналом проносятся ласточки, на лету задевая грудью и клювом поверхность воды. У самой кромки берега расселись большие пучеглазые лягушки. Сквозь сизую дымку испарений жарко греет солнце. Вдали над посевами люцерны с криками летает стайка золотистых щурок, там же стрекочут сенокосилки.

На осот слетаются разные насекомые. Больше всего здесь маленьких, не более двух-трех миллиметров, сереньких жучков-пыльцеедов. Они массами облепляют цветы и, глубоко забравшись в них, беспрерывно копошатся, переползая с места на место, и кажутся очень озабоченными. Подлетают маленькие, изящные бабочки-голубянки. Иногда появляется оса с темными крыльями и яркой, вызывающей окраской, смелая и независимая. Но больше всех летают какие-то крупные пчелы, жужжат беспрерывно крыльями, парят над растениями и, садясь на цветы, собирают пыльцу. Задние ноги кажутся толстыми от пыльцы. Пчелы, как говорят пчеловоды, нагрузились обножкой. Сколько надо потрудиться, чтобы, перелетая с цветка на цветок, собрать при помощи сложных движений и специальных щеточек и волосков груз в особые корзиночки, расположенные на голенях, и, нагрузившись до отказа, унести в жилище. Там из пыльцы и нектара будет приготовлено питательное тесто для развивающихся деток.

Пчелы, вьющиеся над осотом, крупнее домашних. Они почему-то не очень трудолюбивы и озабочены, иногда совсем не по пчелиному затевают погоню друг за другом, уносятся вдаль, возвращаются обратно, будто играют, легкомысленно и беззаботно. Да пчелы ли это? Нет ли тут какого-нибудь обмана? Надо внимательней присмотреться. У каждой ровный полет, знакомое пение крыльев, загруженные пыльцой задние ноги. Не на все цветы обращают внимание насекомые. Один, видимо, только что обобран, в другом — засилье жуков-пыльцеедов, а вот на третьем стоит остановиться. Насекомое садится на цветок и вдруг преображается, становясь самой обычной крупной сирфидой Eristalia tenax. Какая неожиданность! В воздухе пчела, а на растении — муха!

Велика сила обмана! Часто бывает достаточно какого-либо незначительного, но типичного штриха в поведении животного, чтобы дополнить все остальное воображением. Здесь похожими на пчелиные оказались только ноги, но уже почудилась настоящая пчела. Невольно тянешься к ней с пинцетом, чтобы вытащить ее из сачка, боишься взять ее голыми руками, опасаясь, что она ужалит.

Присев на цветок, сирфида выдвигает большой черный хоботок и усиленно обыскивает им нектарники. Даже в слабую лупу видны на хоботке два крючочка, они, видимо, не лишние, очень ловко муха поддевает ими забравшихся глубоко в цветы жучков-пыльцеедов, выгоняя их прочь. И маленькие серые пыльцееды нехотя перебираются на другое место, а кое-кто, получив изрядный удар крючочком, совсем покидает цветок, ползет вниз по стеблю, надеясь добраться до более безопасного места.

Интересные крючочки привлекают мое внимание. Часто энтомологи устанавливают различия между видами, родами и семействами насекомых по незначительным признакам. Какая-нибудь особенная щетинка на теле, пятнышко или жилочка на крыле, небольшой бугорок — и по ним разграничиваются целые группы. Чаще всего значения этих мелких признаков непонятны, а их функции загадочны. Вот и у сирфиды то же самое: всего лишь небольшие крючочки на хоботке. Они не случайны, и жизнь этого вида, наверное, была связана с маленькими пыльцеедами, с необходимостью их прогонять для того, чтобы получить из цветка свою порцию нектара.

Разглядывая крючочки и удивляясь тому, как ловко прогоняет ими сирфида назойливых и многочисленных жучков-пыльцеедов, забыл о сходстве ее с пчелой. А, вспомнив о нем, пригляделся и обнаружил совсем неожиданное. Ноги у сирфиды, оказывается, самые обыкновенные, нет на них никакого утолщения, похожего на обножку. Мое удивление так велико, что невольно подумалось, что все это мне показалось. Но, как и прежде, над цветами реют сирфиды, и у всех толстые ноги, будто с обножкой. Нет, не показалось, и сейчас мои сомнения просто разрешаются. Нужно только усесться на одном месте, не двигаться, замереть, подождать, когда муха подлетит поближе, и хорошенько рассмотреть ее вблизи.

Когда хочется скорее познать непонятное, особенно томительно тянется время, кажется, будто назло всюду так много летает мух, а рядом нет ни одной. Наконец, совсем близко появляется сирфида, к ней присоединяется другая, раздается звон крыльев, и обе молниеносно исчезают. Всего лишь одна секунда напряженного внимания, но в памяти осталось запечатленное, его нужно только проверить, чтобы не впасть в ошибку. Еще час наблюдений — и тайна «обножек» открыта. Но я так увлекся, что не заметил, как ко мне подошли и уже рядом стоят два молодых человека. Они внимательно рассматривают меня, обвешанного со всех сторон разными предметами. Один из них прерывает неловкое молчание.

— Что, козявками, мушками, таракашками интересуетесь?

— А что вы думаете, — отвечаю я. — Козявки и таракашки разве не важны для всех нас? И начинаю рассказывать своим неожиданным слушателям про энтомологию.

Насекомых много видов, мир их очень разнообразен. Многие насекомые приносят вред человеку и домашним животным. Клопы, комары, мухи-жигалки, мошки — целая шайка разбойников нападает на нас и пьет кровь. Сколько же эти кровососы переносят болезней! Специалисты по насекомым-кровососам изучают их образ жизни, повадки и, познав врага, изобретают средства борьбы с ними. Какой страшной была малярия, а теперь она в нашей стране почти совсем ликвидирована. И так со многими болезнями. Сколько же водится захребетников на полях, лугах и в садах! За целый день не перечислишь. И каждый тайно и незаметно урывает долю урожая, а иногда, сильно размножившись, уничтожает его почти весь. Но такие случаи сейчас стали очень редкими. Прежде не раз голодали крестьяне из-за нашествия насекомых. Теперь за насекомыми-вредителями всюду следят зоркие глаза энтомологов и, вероятно, в вашем хозяйстве тоже много раз вели борьбу с различными вредителями полей. Немало врагов-насекомых и в наших лесах.

Но немало среди насекомых и полезных. Хищные жуки, осы, наездники очень помогают в уничтожении вредителей сельского и лесного хозяйства. И, наконец, мы изучаем даже таких насекомых, которые безразличны для практической деятельности. Надо же человеку, покорителю природы, знать, что его окружает. И часто при этом обнаруживается что-нибудь очень важное и необходимое. В жизни насекомых так много интересного и еще неизвестного.

— Вон, видите, — продолжаю я беседу, — там летает насекомое. И вон еще. Смотрите, какие у него ноги. Похоже, будто пчела тащит пыльцу?

— Похоже! — дружно отвечают мои молодые слушатели.

— Как вы думаете, пчела ли это?

— Конечно, пчела! — без сомнения отвечают они.

— И я тоже думал, что это пчела. В действительности же нет. Вот такая «пчела» у меня поймана (и я вынимаю эристалию из морилки). Видите, крыльев у нее не четыре, а два. Не пчела, а муха и ноги у нее обычные, тонкие, мушиные. Но во время полета она прижимает голень к бедру, отставляет задние ноги книзу и вибрирует ими. Вот и получаются ноги, как у пчелы. Сходству этому помогают густые волоски. Может быть, они только для того и существуют. Как, ловкая подделка?

— Очень ловкая! — соглашаются со мной.

Тогда я предлагаю поймать несколько обманщиц. Мои неожиданные знакомые с интересом принимаются за охоту на сирфид-эристалий. И тогда оказывается, что у каждой мухи имеется свой район. Половишь в одном месте, распугаешь мух, улетят они из этого места, приходится долго ждать, когда залетят на незанятые участки новые, еще непуганые. И все же через десяток минут у меня имеется уже добрая дюжина мух.

— Поймал, еще поймал! — раздается радостный возглас.

Пока я спешу с морилкой в руках, охотник за мухами начинает браниться, трясет рукой и трет палец. В моем сачке, взятом добровольным помощником, вместо мухи-сирфиды жалобно поет крыльями пчела с настоящими неподдельными обножками.

Ничего, — успокаиваю я пострадавшего, — это вам на пользу. Учитесь отличать поддельное от настоящего. В жизни пригодится!

Предрассветный гул

Вход в ущелье Теректы с обеих сторон окаймляли громадные скалы, совершенно черные и слегка блестящие. Стая кекликов помчалась вверх по щебенистой осыпи, а когда я вышел из машины, испугавшись, с шумом разлетелась в стороны. Черные скалы разукрашены древними рисунками козлов, оленей, сценами охоты и празднеств.

В ущелье царили тишина и покой. Давно заброшенная и полуразрушенная кибитка дополняла ощущение нетронутого уголка природы. Но есть ли вода в этом ущелье, и сможем ли мы до нее добраться? Дорога тяжела, забросана скатившимися в ущелье камнями, заросла травой. Узкая лента растений на дне ущелья побурела от летнего солнца. Тут ручей бежал только весной, сейчас же вода глубоко под камнями. Но за крутым поворотом неожиданно перед самой машиной взлетает целая стайка бабочек. Сверкают крыльями белянки, желтушки, бабочки-бризеиды. Гудят осы-полисты, осы-эвмены. Здесь, оказывается, мокрое ложе ручья, и насекомые собрались пососать влажную землю, насыщенную солями. Сюда вода, наверное, доходит только ночью, когда ее испарение прекращается.

Несколько десятком метров, и машина упирается в стену густой зелени, а когда смолкает мотор, слышится ласковое бормотание ручейка, скрытого зарослями. Пробираюсь к нему. Источая аромат, вдоль бережка выстроилась нарядная розовая курчавка. За нею высится гряда мяты, обильно украшенная мелкими сиреневыми цветами, а по середине светлеют желтые цветы недотроги. Никогда не видел такой большой, в рост человека, недотроги.

Над цветами раздается гул крыльев насекомых. На курчавке повисли осы-полисты и эвмены, на недотроге — мелкие и пестрые пчелки-галикты, мятой же завладели крупные мухи эристалии. Их еще называют «пчеловидки» за сходство с медоносной пчелой. Здесь их масса. Они, непоседы, мечутся с места на место, иногда, будто веселясь, гоняются друг за другом. Мята не богата нектаром, для того, чтобы насытиться, приходится основательно потрудиться.

Дальше пути нет, а нам и не надо желать ничего лучшего. Здесь чудесный уголок: ручей, бьющий из-под камней, украсил и оживил эти дикие скалистые горы. Быстро летит время, а когда наступают сумерки, запевают незримые сверчки-трубачики, и темное ущелье звенит от их песен.

В сентябре, ночи длиннее, проснувшись до рассвета, не знаешь, куда себя девать в ожидании восхода солнца. Небо будто чуть-чуть посерело. Трубачики устали, поют тихо, смолкают один за другим, почти замолчали. Самый ретивый пустил несколько трелей и, как бы объявив конец музыкальным соревнованиям, тоже замолк.

Громко и пронзительно прокричал сокол-чеглок, просвистел над биваком крыльями и скрылся. На вершине горы заквохтал кеклик. Нежно воркует ручей. И слышится что-то совсем непонятное. Как я сразу не заметил! Крики птиц, говор ручья — все это звенит на фоне ровного и отчетливого гула крыльев каких-то насекомых. Он громок и ясен, будто тысячи пилотов неустанно реют в воздухе. Может быть, мерещится! Над ущельем только начинает брезжить рассвет, утренняя прохлада сковала всех шестиногих обитателей гор, и термометр показывает всего лишь 12 градусов тепла. Нет, что-то здесь происходит необычное. Надо скорее одеваться.

Зеленая стена растений над ручьем не шелохнется, застыла. Не видно ни одной осы, ни одной бабочки. Нет и мух-эристалий. Иногда бесшумно проносятся на быстрых крыльях стрекозы. Они просыпаются раньше всех и рано утром ловят крошечных мошек, любительниц влажного воздуха, незримо парящих над землей. И больше никого…

За ночь ручей добрался до того места, где вчера бабочки и осы сосали влажную землю. Я всматриваюсь в растения, ищу загадочных летающих насекомых и не могу их найти. Ни одного! А гул крыльев громок и отчетлив, он где-то совсем рядом. Это сигнал, призыв принять участие в коллективном полете.

Случайно отворачиваюсь от ручья и бросаю взгляд на горы, и тогда все становится понятным: над голыми черными скалами в воздухе реют крупные насекомые. Они висят неподвижно, усиленно работая крыльями, или совершают молниеносные броски, крутые виражи, неожиданные падения и взлеты. Я их сразу узнал. Это мои старые знакомые мухи-эристалии Eristalia tenax. И дела их понятны: мухи заняты брачными полетами. И гул их крыльев — своеобразный сигнал, приглашение к совместной пляске. Никто не замечал такой особенности биологии этого обычного и широко распространенного насекомого. Для чего ими выбран рассвет, когда прохладно и надо немало поработать крыльями, чтобы поднять температуру тела и стать активными? Почему для брачных церемоний нельзя использовать долгий и теплый солнечный день?

Тайна предрассветных брачных полетов, возможно, кроется в далекой истории вида, эти полеты сохранились как обычай и неукоснительно исполняются. Во время брачных полетов выгодно парить высоко в воздухе. Тут на виду неутомимость и сила, хотя во время всеобщего песнопения крыльев нет брачных связей.

Воздушный полет небезопасен. На крупную добычу всегда найдется немало охотников. Так не лучше ли для этого избрать рассвет, когда угомонились летучие мыши, а птицы еще не совсем проснулись. Неважно, что сейчас в этом ущелье, быть может, нет ни летучих мышей, ни возможных недругов — птиц. Ритуал превратился в незыблемый инстинкт и правило жизни. Главное его значение — призыв собраться вместе большой компанией в одно место, облегчить дневные встречи друг с другом.

Взошло солнце, бросило багровые лучи на вершины скалистых гор, они медленно-медленно заскользили по склону, приблизились к темному ущелью. Гул крыльев затих и вскоре совсем смолк. Кеклики собрались на скалах и, увидев нашу стоянку, раскричались, не решались спуститься к водопою. Вот, наконец, лучи солнца добрались до дна ущелья и засверкали на отполированных ветрами камнях. Проснулись бабочки, замелькали над зеленой полоской растений, загудели осы на розовой курчавке, тонкую песню крыльев завели пчелы, а на мяте будто ничего не происходило. Затем замелькали мухи-эристалии. Их брачный полет продолжался недолго, начался в шесть утра, кончился около семи.

Пожалуй, есть и еще одно важное преимущество в этом обычае: в условленный и короткий срок лёта легче найти друг друга и собраться вместе, особенно в тяжелые годы, когда мух мало. Как бы там ни было, я рад тому, что длинные сентябрьские ночи помогли мне открыть секрет жизни моих давних знакомых…

Прошло несколько лет. Совсем другая обстановка, высокие горы Заилийского Алатау под самыми снегами, почти на границе жизни. Ниже синеют еловые леса, еще дальше в жарком мареве потонула пустыня. Солнце яркое и жаркое, ветерок свеж и прохладен, воздух чист и, хотя высота три с половиной тысячи метров над уровнем моря, дышится легко. Но набежит на землю тень от облачка, и сразу становится холодно и неуютно.

Я засмотрелся на ярко-желтые лютики, лиловые синюхи, оранжевые жарки. Они здесь необыкновенно ярки. Пролетает крапивница, и она кажется тоже очень яркой и сверкающей.

На цветах масса насекомых. Резвятся бабочки, парят неутомимые сирфиды, масса разных мух в черных одеждах. И вдруг… моя старая знакомая муха-эристалия. Встреча с нею неожиданна. Что ей, жительнице низин, делать на такой высоте среди заоблачных высот! Пригляделся и увидел немало эристалий. Значит, не случайно они сюда пожаловали.

Всю ночь стояла чуткая тишина. Потом вблизи пролаяла собака. Откуда она взялась — не знаю, и наш пес залился ответным лаем. Перед утром, едва посветлело, услышал хорошо мне знакомый предрассветный гул точно такой же, как там, в ущелье гор пустыни.

Оказывается и здесь мухи-эристалии верны своему инстинкту, отплясывают на рассвете призывные брачные танцы. Неужели, когда выгорает пустыня, они переселяются в горы? Впрочем, почему бы и нет? В пустыне сейчас не проживешь, здесь вон сколько цветов среди зеленой травы. Полакомятся, справят брачный обряд, да обратно спустятся в низины класть яички.

Полет кверху ногами

Когда путь долог, а дорога монотонна, и негде остановиться взгляду на однообразной и выгоревшей от зноя пустыне, когда продуманы все дела, о которых только можно было вспомнить, тогда отупевающая скука начинает завладевать чувствами. Но вот на лобовом стекле автомобиля бьется суетливая и озабоченная, полная желтой пыльцы на задних ногах пчелка. С каждой минутой машина уносит ее дальше от родного домика, от колыбельки с детками, ради которых и собрана пыльца. Пчелку надо немедленно выпустить, пусть занимается своими делами. Неожиданно на стекле оказываются еще и нежные и крошечные комарики-галлицы с длинными причудливыми усиками. Легкий ветер врывается в машину, и уносит их в окошко. Негодует и грозно жужжит оса. С нею шутки плохи, может ужалить. Ее надо поскорее освободить из плена. Откуда-то взялась темная бабочка-совка, наверное, забралась еще ночью. Она бьется о стекло, и золотистые тончайшие чешуйки рассыпаются с ее тела.

С машиной не прочь посостязаться в скорости движения слепень. Возможно, в представлении этого кровопийцы машина — большой зверь, что-то вроде быка, громадная масса мяса и крови, обтянутая шкурой. Как пуля он влетает в окошко, но сразу же становится беспомощным. Куда делись его кровожадные инстинкты? Теперь он, жалкий пленник своих стремлений к свету из темноты, будто завороженный, толкается головой, увенчанной большими красивыми глазами, в лобовое стекло кабины и более от него — ни на шаг. Ворвется цикада, закричит пронзительно и испуганно и, ударившись о стекло, упадет камнем, завалится, куда придется.

Сегодня ехать тяжело. Ветер горячий, сухой, ноги печет о раскаленный выхлопной трубой пол кабины. Но вот желтые бесконечные холмы сменяются зеленой низиной, покрытой роскошными луговыми травами, вдали голубеет полоска озера в тростниковых берегах, сразу становится легче, прохладней и свежее. День клонится к концу. Больше не быть жаре. Через час пора становиться на бивак.

В это время вижу небольшую серую мушку Terevu grisevcens с белым пушком на голове и груди. Она мечется у окна, пытается выбраться на свободу. Но бьется о стекло, прижимаясь к нему на лету почему-то спиной, кверху ногами, добирается до края рамы, падает вниз и вновь начинает повторять то же.

— Кто видал когда-либо муху, летающую кверху ногами? — кричу я из кабины сидящим в кузове.

— Это невероятно! — отвечают мне оттуда один.

— Фантазия! — откликается другой.

Мушка все так же бьется уже полчаса. Понемногу она слабеет, силы оставляют ее мохнатое тельце.

Дорога круто сворачивает в сторону, в открытое окно врывается сильный ветер, и я, опасаясь потерять незнакомку, прячу ее в пробирку и кладу туда соломинку. Мушка временно успокаивается, усаживается на соломинку. Еще через полчаса, устраивая бивак, поглядываю на мушку. Усталая, она иногда пытается лететь все так же, прижимаясь спиной к стенке пробирки.

— Забавно! — удивляется один энтомолог.

— Странно! — вторит ему другой.

Мушка всех заинтересовала. Хорошо бы завтра повторить с нею этот же эксперимент. Но утром она мертва. Я надеюсь на новую встречу с такой же мушкой и поглядываю на лобовое стекло машины. Но дорога идет вдоль берега озера, масса слепней набивается в кабину, и приходится приоткрывать лобовое стекло, чтобы освободиться от надоедливых пленников.

И тогда я вижу, как из множества слепней один, еще не успевший вырваться на свободу через открытое окно, точно так же бьется кверху ногами, прижимаясь спиною к стеклу. Странный слепень, только один такой!

В городе один из участников экспедиции вскоре приносит мне в пробирке муху-полинию.

Знаете, — рассказывает он, — это создание вздумало биться в окно моей квартиры точно так же, как та, ваша серая мушка. Я решил, что это оттого, что она выбирает такое положение, при котором на глаза падает больше всего света. Ведь если бы она билась как обычно, то часть глаз, особенно их верхняя половина, воспринимала темный потолок комнаты.

— Как же она вела себя в пробирке? — спрашиваю я.

— Тоже летала, как и на окне.

— В пробирке темный потолок и стены не могли оказывать на муху влияния.

Вот об этом я не подумал. Действительно! В ней она вела себя вне зависимости от освещения. Придется согласиться с вами, что тут кроется что-то непонятное.

Но что? Это так и осталось для нас загадкой.

Не боящиеся холода

Рано утром спешу разглядеть через оконные стекла, чуть тронутые утренним морозом, столбик термометра. Сегодня минус двадцать. Небо чистое. Днем можно ожидать около ноля, а, может быть, и больше. Значит, едем в горы. Там снега, сверкающие белизной, и на них интересно поискать насекомых.

Есть такие насекомые. Несколько лет назад я нашел зимой в декабре в ущелье Талгар странных по строению крыльев комариков. Думал, моя находка первая и, обрадовавшись, прокричал своим спутникам:

— Скорее сюда! Нашел новый вид, новый род и даже новое семейство!

Мои слова приняли за шутку. Но потом оказалось, что комарика обнаружили два года назад в Гималаях. Он был настолько необычным, что для него пришлось установить новое семейство и новый род. Вид для науки, разумеется, тоже был новый. Назвали его Deiteroflebia mirabilis. Только этого комарика нашли в горах на высоте более трех тысяч метров над уровнем моря близ снегов. Моя же зимняя находка, да к тому же на высоте около тысячи метров, была новостью. Объяснялась она просто. Предки комарика, по всей вероятности, жили в далекий ледниковый период на равнинах. В то время немало насекомых приспособилось к суровой обстановке короткого лета среди снегов и льдов. Но когда климат земли стал теплее, льды отступили и многие, назовем их «ледниковые», насекомые погибли, не сумев приспособиться к потеплению. Там же, где были высокие горы, как здесь, в Семиречье, в Тянь-Шане, они сохранились, поднялись к вечным снеговым вершинам и живут там летом. Зимою же их можно встретить ниже. Таков и наш удивительный комарик.

Сейчас известно несколько видов комариков, живущих зимою. Их так и назвали «зимними». Чаще всего на снегу можно встретить небольших насекомых с длинным хоботком из отряда Скорпионниц. Они все очень холодостойки, поэтому их называют ледничками…

Дорога идет в одно из ущелий близ города Алматы. Промелькнули холмистые предгорья, заросли лиственных деревьев, диких яблонь, урюка, алычи и боярки. Показались первые темные стройные ели. Дальше пути нет. Снег глубок, но уже рыхл. По едва заметной лыжне мы идем гуськом, посматривая по сторонам. Солнце хорошо греет, но ветер холодный, руки зябнут. Лес спит. Лишь кое-где прозвенят голоса как всегда оживленных синичек, да застрекочут сороки.

Как будто нет ничего на снегу интересного. Пролетел один зимний комарик с роскошными пушистыми усами. За ним другой. Они обычные завсегдатаи зимнего пейзажа. Но что там, в стороне, черное и небольшое, торопится, перебирая быстро длинными ногами? Вглядываюсь. Это что-то новое, раньше не виденное мною. Маленькое черное насекомое, стройное, длинноногое, с короткими крыльями, совсем не приспособленными к полету. Поспешно вынимаю из полевой сумки лупу. Но мой незнакомец, такой зрячий, заметил меня, остановился и вдруг неожиданно потонул в зернистом снегу, исчез. Как теперь найти его, такого крошечного. Какая досада! Хорошо, если удастся его встретить. А если нет? Сколько раз так бывало! Но мои опасения напрасны.

Крошечные черные насекомые всюду ползают по снегу. Они очень энергичны, и теперь мне становится ясным, что они выбрались из-под снега наверх, чтобы повстречаться друг с другом. У них сейчас в такое, казалось бы, холодное время брачная пора.

Разглядываю под лупой находку. Самочки крупнее, полнее, крыльев у них нет, на их месте торчат маленькие культяпки. Самцы тоньше, стройнее, подвижней, а их крылья, хотя и немного короче тела, негодны для полета, они узкие, кожистые, с одной едва заметной жилкой. Усики у моих незнакомцев настоящие мушиные.

Итак, находка — не зимний комарик, а какая-то необычная зимняя мушка.

Мой улов идет успешно. Но на небо из-за гор неожиданно надвинулись тучи, закрыли солнце. Стало еще холоднее. Теперь минус шесть градусов, а мушкам хоть бы что, они бегают, резвятся. Может быть, их черная бархатистая шубка улавливает тепловые лучи, проходящие сквозь пелену облаков!

Возвращаясь обратно, я убеждаюсь, что ниже ельников мушек нет. Насколько же они поднимаются в горы — неизвестно.

Дома я оставляю свой улов в пробирках на цементном полу холодного гаража. За ночь мои пленники, наверное, застынут, заснут от холода. Утром в гараже около десяти градусов мороза. А мушкам ничего не сделалось, шустро ползают, резвятся. Вот холодостойкость! Тогда я помещаю мушек в холодильник, и эта искусственная зима для них самая подходящая.

Жили мои мушки долго, но, закончив свои дела, сначала погибли самцы, а за ними, отложив яички, погибли самки. Как и следовало ожидать, представители ледникового периода оказались новыми для науки. Относились они к семейству мушек Antomisidae.

Мушки-береговушки

По берегам озер, особенно мелких, засоленных, с топкими берегами водятся мушки-береговушки. Небольшие, серенькие, продолговатые, со слегка зеленоватыми глазами, они не блещут внешностью. Но одна особенность заставляет обратить на них внимание. Береговушкам неведомо одиночество, они всегда держатся большими скоплениями. Часто вся кромка воды и мокрого ила усеяна ими. Они копошатся плотной массой, едва ли не соприкасаясь друг с другом телами. В каждом скоплении несколько десятков, а то и сотни тысяч насекомых. Впрочем, кто считал: быть может, иногда они скопляются миллионами.

Мушки легко бегают как по топкому илистому берегу, так и по воде. Они все время в движении, что-то слизывают с поверхности болотной воды, наверное, бактерий, инфузорий или водоросли, часто взлетают, садятся, снова взлетают. Кромка берега — их любимое место, за что их и назвали береговушками. Мушки откладывают яички в ил, в нем развиваются их многочисленные личинки. Здесь они питаются корешками растений, водорослями.

Соленые озера — обитель береговушек. Их особенно много возле маленьких озер с лилово-красной соленой водой и белоснежными, покрытыми солями, берегами. Без них как-то и не представляешь края озер, тростников и буйной растительности.

После необычно многоснежной зимы и дождливой весны 1966 года уровень воды в Соленом озере поднялся почти на метр. Большая вода продержалась до самой осени. Заглянув сюда, я полюбовался синим озером, поглядел на рои комариков-звонцов, на паучков и ящериц, которые объедались ими, на многочисленных легкокрылых стрекоз, тогда и вспомнил про мушек-береговушек. Я очень удивился, не увидев их. Они куда-то исчезли. Впрочем, что это за темные облачка на гладкой поверхности воды посередине маленьких озер? Да это и есть они, береговушки! Вода затопила илистые берега, и мушки, изменив своим обычаям, стали собираться на чистой воде, отказались быть береговушками, расстались с землей, превратились в плавунчиков. Нынешние берега, заросшие солянками, им не понравились.

И все же кое-где по бережкам нашлись небольшие скопления. Одно такое сборище я вздумал сфотографировать. Задача оказалась нелегкой. Тысячи глаз заранее замечают меня, и среди них найдутся обязательно самые осторожные. Они не в меру чутки и взлетают прежде времени, а за ними уже следуют все остальные. Взлетая, мушки, наверное, подают сигнал опасности, так как после обычного взлета покой скопления не нарушается. Точно такие же порядки существуют и в больших стаях уток, гусей, антилоп, газелей, оленей и многих других животных.

Впереди по бережку коротенькими шажками семенит трясогузка. Иногда взглянет на меня черным глазом и… раскланяется. Трясогузка ловит береговушек, и они, такие ловкие, перед нею успевают разлететься. Иногда все же элегантному охотнику сопутствует удача, и трясогузка быстро-быстро склевывает добычу. Передо мною мушки разлетаются в стороны так же, как и перед трясогузкой, уступая дорогу. Когда я иду вдоль берега, меня встречает мертвая зона.

Тогда я хитрю. Пытаюсь подкрадываться только к маленьким группкам. Среди них, мне кажется, меньше осторожных, подающих тревогу. И верно! Мушки маленьких скоплений доверчивей. Может быть, и трясогузка тоже рассчитывает на таких разинь. Медленно-медленно склоняюсь с фотоаппаратом над мушками. Но расстояние еще велико, хорошего снимка не сделать. Надо становиться на колени. Только как это сделать в жидкой грязи?

Выход находится. Помогает мой неизменный спутник — посох. Положив его на грязь, можно опереться коленом. Несколько раз щелкает затвор. Пожалуй, хватит. Но что с моим коленом! Оно в липкой черной грязи. Половина полевой сумки тоже грязная. А ноги совсем погрузились в жидкое черное месиво. Пытаясь встать, завязаю еще больше. С трудом освобождаюсь из плена и невольно сравниваю себя с домашней мухой, попавшей на липкую бумагу.

Теперь, скорее к воде отмываться. Неприятность не такая уж и большая. Лишь бы вышли снимки!

Однажды на топких и низких бережках маленького озера увидел многомиллионное скопление мушек-береговушек. Сколько их было здесь, сказать трудно. Они толпились тесными стайками. Иногда будто кто-то их беспокоил, они взлетали шумным облачком и почти сразу же садились. Над ними несколько раз пролетали ласточки, но береговушки не взлетали, будто знали, чем это могло кончиться.

Маленький жабенок польстился береговушками. Какая многочисленная добыча! И ринулся в озеро. Но мушки резво разлетелись перед ним, кое-кто не стал подниматься в воздух, просто отбежал в сторону. Ничего не поймал жабенок, всюду перед ним открывалось чистое пространство. Зато другой оказался хитрее. Залез в воду и, едва выглядывая из нее, застыл серым комочком. Не отличишь от бугорка земли. Изредка то одна, то другая мушка, не разглядев опасности, садилась на затаившегося охотника. Тогда изо рта жабенка мгновенно выскакивал липкий язык, и добыча отправлялась в рот.

Мушиный рой

Каменистая пустыня возле гор Турайгыр — самая безжизненная. Поверхность земли плотно покрыта мелкими камешками и ровная, как асфальт. Кустики солянки растут друг от друга на расстоянии, будто ради того, чтобы не мешать добывать из этой обиженной земли влагу и скудные питательные вещества. Кое-где высятся небольшие горки. Иногда на вершине одной из них маячит одинокий пастушеский столб, сложенный из камней.

Здесь царит необыкновенная тишина, покой и нет следов ни человека, ни животных. Лишь изредка стремительно и торопливо пробежит крошечная ящерица-круглоголовка, да крикнет тоскливо одинокая птица, случайно залетевшая в это царство вечного покоя. Даже вездесущих муравьев нет в этой мертвой пустыне.

Мы остановились на ровной и чистой площадке среди мелкого щебня и занялись бивачными делами. Вечерело. Солнце клонилось к горизонту. Едва мы, вскипятив чай, уселись за трапезу, как над нашим биваком, над машиной повисли небольшие черные мушки. Они завели воздушный хоровод, повернувшись головками в одну сторону — на запад. Каждый участник скопления, работая крыльями, висел в воздухе, иногда совершая резкие броски из стороны в сторону, вниз или вверх. Очень редко парочка мух устраивала погоню друг за другом, вскоре же прекращая ее и вновь повисая в воздухе.

С каждой минутой мух становилось все больше и больше, и вот через каких-нибудь полчаса с того момента, как я обратил на них внимание, над нами в воздухе реяло уже не менее тысячи черных точек.

Мой спутник не особенно сведущ в энтомологии, и я, стараясь заинтересовать его тайнами мира насекомых, задаю бесчисленные вопросы, требуя на них ответа.

— Почему, — спрашиваю я, — мухи собрались к нашему биваку?

— Наверное, почуяли съедобное! — беспечно отвечает он.

Но ведь ни одна муха не села полакомиться ни сладким чаем, ни консервами, ни крошками хлеба!

Тогда мухи приняли нашу машину за лошадь или корову. Мухи обожают скотину.

— Но ни одна муха не села на машину, все до единой реют в воздухе. И на нас никакого внимания не обращают! И еще, как объяснить, что все до единой мухи повернулись в одну сторону, на восток? — продолжаю допытываться я, пытаясь возбудить любознательность собеседника.

— Не нравится им, чтобы солнце било в глаза, вот они и повернулись от него в другую сторону.

В этот момент, будто услышав наш разговор, эскадрилья насекомых как по команде поворачивается на северо-восток.

— Вот вам и солнце!

— Нет, не знаю, — разводит руками мой спутник, — не знаю, зачем собрались мухи к нашей машине, почему реют в воздухе, отчего все в одну сторону повернулись, не могу догадаться, сдаюсь, сами рассказывайте!

Дело очень простое, — говорю я. — Все это сборище брачное. Наша машина среди ровной пустыни для них — отличный ориентир. Разнесет, допустим, ветер мушек, будет видно потом, куда собираться снова. Да и спрятаться от ветра есть где — возле машины. А головами мухи все повернулись навстречу движению воздуха. Хотя и кажется нам, что он неподвижен, в действительности он дул с востока, а сейчас переменился, тяга воздуха чувствуется с северо-востока. Так легче использовать подъемную силу крыльев и парить удобней. Так же парят над землей и птицы.

Все это просто объяснить. Но вот, как скопище крошечных жителей каменистой пустыни трубит сбор, как их сигналы передаются друг другу, какие аппаратики принимают в этом участие — пока никто не скажет! Собрать же такое тысячное скопление в безжизненной пустыне не так просто…

Солнце зашло за горизонт. Постепенно потухла зорька, а над нами все еще реют мухи. Утром от них и следа не осталось. Отлетались!

Игра мушек

Этих небольших темных мушек я давно знаю. Их много в пустыне весной и в начале лета. Мушки хорошие, на путешественников никогда не садятся, на пищу не лезут, в машину и в палатки не залетают. Живут сами по себе, равнодушны к человеку. Но зато очень любят устраивать возле машины свои бесконечные воздушные пляски. В ровной и однообразной пустыне машина и бивак являются превосходным ориентиром для сбора, и вечером они непременно слетаются к нам и роятся.

Скопления этих мушек иногда бывают очень большими, примерно несколько сотен мушек висят в воздухе, образуя рой около пяти метров высотой и метра два-три в диаметре. Каждая мушка висит в воздухе, беспрерывно работая крыльями, иногда внезапно совершая резкие броски из стороны в сторону или вверх и вниз. В такое мгновение глаза не успевают уследить за стремительным полетом насекомого.

Сегодня в пустынных горах Архарлы, едва мы остановились на ночлег, вскоре же появился рой знакомых мушек. На этот раз они повисли над светлым тентом, который мы разостлали на земле рядом с машиной, намереваясь растянуть над ним пологи. Тогда я заметил еще одну особенность мушиного роя. Оказывается, пока одни из мушек летают в воздухе, другие сидят на тенте, угнездившись многочисленным скоплением, но соблюдая между собою обязательную, хотя бы и небольшую дистанцию.

Наблюдая за мушками, мне удалось заметить, что те, кто устроился на тенте, вскоре примыкали к компании летающих роем, а те, кто вдоволь налетался, садились на тент. Сидящие на тенте тоже иногда взлетали и, совершив несколько резких бросков, как будто гоняясь друг за другом, вновь возвращались обратно. То отдыхая, то повисая в воздухе, мушки занимались своим непонятным для меня делом.

Непонятным потому, что я не мог разгадать секрета полетов. Вначале я решил, что вижу обычный брачный рой самцов, приглашавших на свидание самок. Но все общество ретивых летунов состояло исключительно из одних самцов, ни одной самки среди них мне увидеть не удалось. Ни одной!

Я привык видеть в природе строгую органическую целесообразность во всем, в том числе, и в экономной трате энергии. А здесь общество самцов занималось бесконечными полетами, казалось, попусту расходуя свои силы. Конечно, какой-то смысл был в этом скоплении летающих насекомых. Но какой — осталось загадкой.

Уголовная история

Девятое мая — День Победы. В городе праздник, веселье, я же спешу на природу. На северном берегу Капчагайского водохранилища, в ста километрах от моего дома, вода подступила к песчаной пустыне и намыла отличный пологий пляж. На нем масса мелких ракушек, следы птиц, разгуливавших по песку. На барханах ожившая пустыня, свежая поросль трав, яркие цветы. Обрадовавшись долгожданному теплу, перебегают от кустика к кустику ящерицы, ползают жуки-чернотелки, полосатые жуки-корнееды, кое-где мелькают бабочки-голубянки, копошится множество самых разных мелких насекомых. После долгого сидения за рулем так приятно посидеть на высоком бархане, поглядывая на синеву обширного водного простора и летающих над ним белых чаек. Прежде, хорошо помню, с этих мест отчетливо виднелись на юге сверкающие белизной величественные заснеженные вершины Заилийского Алатау. Теперь же не видно контура этого хребта, он закрыт дымкой, висящей над большим городом.

После долгой зимы особенно отрадны эти минуты общения с великолепием умиротворяющей природы. Обрадовавшись простору, воде, песку и свежему ветру, по берегу носятся дети с радостными криками. Они тоже охвачены ощущением радостной свободы, неизбежно пробуждающейся у тех, кто вырвался из искусственной среды обитания, созданной человеком.

Но пора побродить по пустыне, посмотреть, что в ней нового, повстречаться с давними знакомыми, растениями и животными. Вот на голой веточке кустика торчит белый пушок. Это паучок-путешественник полетал по воздуху на своей паутинке и приземлился, смотав полетную нить. У основания кустика дзужгуна видно темное пятно: из коконов ядовитого паука каракурта, благополучно в них перезимовав, вышли на поверхность крошечные молоденькие каракуртята и собрались вместе, греются на солнце, прежде чем отправиться в воздушное путешествие. Большая сине-фиолетовая пчела-ксилокопа носится от цветка к цветку, лакомится нектаром. Ей предстоят поиски места постройки гнезда для вывода своих деток. По земле от кустика к кустику полыни, едва тронувшейся в рост, протянулась паутинная полоска, по ней я нахожу целую компанию гусениц походного шелкопряда. Они усиленно грызут зелень, торопятся, им предстоит за короткую весну вырасти, окуклиться, став бабочками совершить брачный полет, и отложить яички. Как всегда, трудятся всюду муравьи.

Вдруг до моего слуха доносится многоголосое жужжание крыльев. Это что-то новое. И в предчувствии интересного я спешу в направлении звука. Через несколько шагов я вижу необычное: на ровной поверхности высится темноватый бугор недавно нарытого песка длиной около метра и шириной около полуметра. На одном его конце песок будто кем-то приподнят изнутри, его поверхность разошлась в стороны трещинами. Возле трещин копошатся и летают ярко-зеленые падальные мухи. Ползают еще округлые, темные, с красноватой поперечной полоской жуки-мертвоеды. Вся эта компания беснуется, пытаясь проникнуть в глубину песчаного бугра, судя по всему, недавно нарытого.

Что же все это означает? Мысль работает быстро и четко. Как будто все понятно. Здесь кто-то зарыт под этим холмиком и, судя по его форме, совсем недавно. Этот кто-то был, вероятно, закопан оглушенным и потерявшим сознание. Но, оказавшись в своей могиле, очнулся и, собрав все силы, попытался выбраться наружу, слегка приподняв песок над собою. В этом месте он и разошелся трещинками. Но кто он? Уж не человек ли, с которым расправились бандиты, хулиганы?

И страшная догадка ранит мою душу. Я представляю, как страдал погребенный заживо, как в последние минуты жизни он осознал неизбежность своей смерти без надежды на спасение. Вся милая и знакомая природа песчаной пустыни теряет обаяние, возвращая меня к тяжелой действительности темных сторон нашего бытия…

Теперь я желаю как можно быстрее отправиться домой, молчу, ничего не рассказываю моей резвящейся компании.

К вечеру мы дома, и тотчас же, едва поставив машину в гараж, спешу к телефону, рассказываю о своей находке. Женщина, дежурная по милиции, соединяет меня с каким-то учреждением. Там слушают мой сбивчивый рассказ, просят завтра отправиться вместе на место происшествия. Но у меня на завтра намечена деловая поездка по важному делу. Сорвать ее не могу. Прошу приехать ко мне, предлагаю нарисовать подробный план, по нему безошибочно можно сориентироваться. Мне обещают расследование дела.

Потом, спохватившись, звоню своему знакомому судебному медику Огану Иосиповичу Маркарьяну и рассказываю о случившемся. Он согласен с моими предположениями. Но поправляет: трещины на поверхности песка образовались оттого, что труп начал разлагаться, сильно увеличился в объеме и, если закопан неглубоко, то приподнял над собою почву.

«Слава Богу, — думаю я, — значит несчастный не испытал ужасов своего погребения заживо».

Проходит вечер, ночь, наступает утро, и никто ко мне не приезжает. С утра я в поездке. Днем, возвратившись в город, снова звоню по телефону. Там помнят о моем заявлении, просят извинить, в праздничный день всегда у милиции много хлопот. Проходит несколько часов, и ко мне заявляются двое молодых людей, одетых в штатские костюмы. Нарисованный мною план им понятен. Они обещают позвонить.

— Вы меня съедите, — говорю я молодым людям, — если все это окажется не тем, о чем я думал, поверив насекомым-трупоядам.

Не беспокойтесь, мы рады, когда встречаем понимание нашего труда со стороны населения.

На следующее утро мне сообщают по телефону, что место нашли легко. Мух увидели тоже множество. При раскопке нашли остатки трупа. Только не того, что я предполагал. Кто-то убил корову, забрал самые ценные части туши, а внутренности, ноги и голову закопал. Слава Богу, на душе полегчало. Все мои тревоги оказались напрасными. Все же чутьистые падальные мухи и жуки-мертвоеды не ошиблись, а мои познания энтомолога помогли в раскрытии этой малозначительной, но уголовной истории.

Любящие слезы

Когда после жаркого дня, искупавшись, я стал взбираться на очень крутой и сыпучий берег, вдруг как будто кто-то бросил в лицо горсть мелких камушков, я резко отшатнулся в сторону и стал внимательно осматриваться. Над головой повисла стайка маленьких мушек, которые появились неожиданно. С величайшей энергией они бесновались перед самым лицом, чувствительно постукивая по коже. Откуда у них такая сила и стремительность полета, и зачем я им понадобился?

Капчагайское водохранилище, отражая синее небо, сверкало синевой. Песчаная пустыня, подступившая к воде, нарядилась зеленью. Весной выпали дожди, и растительность ликовала. Светлая песчаная акация уже обронила на песок темно-фиолетовые цветы, наливаясь стручками, кустарники-дзужгуны нарядились яркими желтыми и красными семенами. Песчаная осока, самая ранняя и поспешная в развитии, начала бросать на песок темно-коричневые воздушные шарики с заключенными в них семенами. И они, подгоняемые легким ветром, носились по барханам в разных направлениях, выполняя предписанное жизнью расселение. Сейчас над пустыней властвовал нежно-фиолетовый кермек, испуская волны нежного аромата. В воздухе носились пчелы, осы, мухи.

Но на горизонте появились тучи, от них протянулись прозрачные темноватые полосы сухого дождя. Тучи настойчиво наступали на небо, стало душно, чувствовалось приближение непогоды.

Я с трудом продолжал преодолевать крутой подъем бархана по сыпучему песку, отбиваясь от мушек, продолжающих крутиться перед глазами.

На пути к машине я вспугнул несколько бабочек-чернушек. Они днем прячутся под кусты, хотя как будто им полагается бодрствовать. Видимо, предчувствовали непогоду. Возле машины я застал своих спутников, энергично размахивающих руками. Их тоже атаковали настойчивые мошки. И тогда я вспомнил, что это — слезоедки. Они нападают на крупных животных, пьют из глаз слезы и слизь, приспособились так питаться. Личинки их развиваются в земле, где находят какую-то более основательную поживу. Образ жизни слезоедок плохо изучен.

Вскоре налетел сильный ветер, упали первые редкие капли дождя, мушек разметало ветром, и они бесследно исчезли.

Прошло несколько лет. Мушки-слезоедки особенно сильно размножились, их много появилось в ущелье Капчагай, являющимся излюбленным местом отдыха горожан и любителей-рыболовов. Скота в этой местности не стало, и они приспособились нападать на человека. Изменили свои навыки. Но в их поведении все же сказывалась приуроченность к таким крупным животным, как лошади, коровы, верблюды. Вот почему особенно рьяно от слезоедок доставалось тем посетителям Капчагая, у кого были большие глаза. Настойчивые и многочисленные, они омрачали посещение этого места.

Лето 1997 года было сильно засушливым. Но на мушек засуха будто не действовала. В реке Или упал уровень воды, и илистых берегов было более чем достаточно. Видимо, мушки довольствовались влагой и солями, содержащимися в низких берегах реки, компенсируя дефицит слез. Полакомиться человечьими слезами было не столь просто, поэтому численность слезоедок стало заметно увеличиваться. Домашних животных здесь почти не было. Но вот в октябре похолодало, и мушки исчезли к великой радости любителей этого уголка природы. Судя по всему, эти назойливые насекомые, отложив яички в ил, закончили свои дела до следующего лета. Но каверзная погода преподнесла неожиданное потепление, оно спровоцировало личинок, и мушки появились снова.

Мне кажется, изобилие слезоедок в ущелье Капчагай возникло потому, что многочисленные посетители стали засорять остатками еды берега, и в обогащенном органическими и разлагающимися веществами иле личинки мушек стали усиленно размножаться. Но возможна и другая причина этого необычного явления. В пустыне стало очень мало птиц-истребителей насекомых. Причин этому несколько, но главные — перевыпас пастбищ и прогрессирующая засуха последних десятилетий. Жизнь обитателей природы очень сложна и взаимозависима.

Типичным признаком монголоидной расы являются прикрытые веками «узкие» глаза и спрятанный за веками слезный мешочек. Эта черта строения глаз обусловлена доминирующими генами, а также необходимостью защиты от пустынных пыльных ветров. Не повинны ли в ее возникновении мушки-слезоедки?

Голубая корова

Сколько трудов стоило нам пробраться в этот уголок леса по горной дороге. Маленький «Запорожец», переваливаясь с боку на бок, полз по камням, надрывался мотор на крутых подъемах. Когда дорога уперлась в громадный, величиной с избу, камень, пришлось потратить немало сил, чтобы развернуть машину в обратную сторону.

Близился вечер, на устройство бивака оставалось мало времени. На следующий день, утром, когда в глубокое ущелье заглянуло солнце и засверкало на пышной зелени, а лес зазвенел от птичьих голосов, раздался отчаянный лай. Мой маленький спаниель отважно сражался со стадом коров. Животные упрямо и настойчиво шли вверх без пастуха и, сколько мы их не прогоняли, не желали возвращаться обратно. Видимо, по этому глухому ущелью проходил их хорошо освоенный маршрут. Одной остророгой корове даже будто понравился поединок с собакой, она бросилась на нее и, описав полукруг, упрямо полезла к палаткам.

Со стадом коров появилось множество назойливых мух и слепней. Мухи бесцеремонно лезли в глаза, щекотали лицо, пытались забраться в уши, за ворот рубахи. Слепни, как всегда, незаметно присев на уязвимое место, неожиданно вонзали в кожу свой массивный острый хоботок.

Все очарование природы исчезло вместе с коровами, мухами и слепнями: и шумная речка, и стройные красавицы тянь-шаньские ели, и лесные цветы, усыпавшие полянку, уже не казались такими милыми, как прежде. Вскоре мы сдались, прекратили сопротивление, и коровы медленно и величественно прошли гурьбой мимо нашего бивака вверх по ущелью по узкой полоске земли между рекой и крутым склоном горы и надолго исчезли.

Сразу стало легче, не стало назойливых мух и слепней. Напрасно мы воевали с коровами. Надо было сразу уступить дорогу. Впрочем, как мы сразу не заметили: наш «Запорожец», стоявший немного в стороне от палаток, кишел от множества роившихся вокруг него насекомых. Казалось, все мухи и слепни, сопровождавшие стадо, набросились на маленькую голубую машину. Крупные слепни (Hibonitra turkestanica) бесновались вокруг, с налета стукались о металл, усаживались на машину на секунду, чтобы снова взмыть в воздух. Рои мух крутились вместе со слепнями, образовав подобие многочисленной и шумной свиты.

Что привлекало всю эту жаждущую крови, слез и пота компанию к бездушному сочетанию металла, пластмассы и резины? Нашли себе голубую корову!

Удивительнее всего было то, что эта свора назойливых кровососов забыла о нас. Ни одна муха уже не надоедала, ни один слепень не досаждал. Все они, будто зачарованные, не могли оторваться от своей странной добычи, были околдованы ею, всем вниманием их завладело это необычное существо.

Я замечал ранее, как слепни преследуют мчащуюся автомашину, охотно садятся на нее, но такое массовое и дружное нападение увидел впервые в жизни. Здесь таилась какая-то загадка.

Наверное, многим знакома другая странность поведения слепней. Они всегда жадно стремятся к только что выбравшемуся из воды человеку, прилетают издалека и оказываются даже там, где они очень редки. Тут тоже странности поведения, обусловленные особыми законами физики.

Светло-голубой «Запорожец» хорошо виден издалека на темно-зеленом фоне травы и деревьев. Но почему столь необычный и к тому же неподвижный предмет привлекает такое внимание? По всей вероятности, есть в машине что-то особенное. Возможно, согретый металл излучает инфракрасные лучи, и они играют провокационную роль, сбивают с толку любителей теплокровных животных. Заблуждению кровососов способствовала яркая окраска и резко очерченная форма машины.

Пока я раздумываю над происходящим, рой насекомых постепенно уменьшается. Наверное, обман обнаружен, и слепни вместе с мухами бросились на поиски далеко ушедших коров. Но я ошибся. Рой попросту переместился через открытые окна в машину и теперь все стекла посерели от множества пленников.

Кое-кто из слепней, усевшись на потолке кузова, обтянутого голубой фланелью, пытается вонзить в него хоботок. Вокруг каждого такого глупца тотчас же собираются суетливая стайка мух. В величайшей спешке, расталкивая друг друга, будто одержимые, они лезут к голове слепня, подбираются к его телу. Слепень вздрагивает крыльями, недовольно жужжит и пересаживается на другое место, куда гурьбой мчится вся компания его соглядатаев.

Я забираюсь с фотоаппаратом в машину, погружаюсь в рой мечущихся насекомых, и никто из них не обращает на меня ни малейшего внимания, я никому не нужен! Что же мухам надо от слепней? Мне они понятны, я не раз наблюдал раньше их на лошадях и коровах. Как только слепень принимается сосать кровь, мухи-захребетники спешат к его голове, рассчитывая полакомиться капелькой вытекающей из ранки крови и сукровицы. Ну, а если к тому же слепня удалось согнать с места, то добычи хватит многим, а их покровитель пусть колет кожу для других мух.

В память обо всей этой истории у меня осталось несколько отчетливых фотографий, где запечатлены слепни, кусающие внутреннюю облицовку кузова, и вместе с ними кучки мух, сопровождающих их.

Глупые голодные мухи и слепни! Все шло, как издавна полагалось в природе: слепни сопровождали коров, мухи — слепней, коровы усиленно отмахивались от своих преследователей хвостами и ушами, но кое-кому все же удавалось урвать долгожданную порцию горячей крови. Теперь же вся милая компания неожиданно оказалась в западне.

Слово «западня» приходит на ум не случайно. Как мало мы, энтомологи, в своей исследовательской работе уделяем внимания поведению насекомых и их образу жизни в естественной обстановке, подменяя зоркость глаза, наблюдательность и пытливость ума коллекционированием, лабораторными экспериментами, многодневной и многотрудной кабинетно-музейной обработкой собранного материала.

Вот и в этом случае, почему бы энтомологам-паразитологам не заняться расшифровкой странного поведения оравы насекомых, изнуряющих наших домашних животных? Когда-нибудь это будет сделано, и тогда, быть может, на пастбищах будут выставляться специальные ловушки особенной формы, яркого цвета, излучающие тепло и обманывающие кровососов. Они будут неотразимо привлекательны для этой братии и помогут животноводам.

Вскоре мы спускаемся с гор и останавливаемся в пустыне возле реки Или в густых тугаях.

Хорошо, что здесь нет комаров и слепней. А то бы досталось! — говорю я своему спутнику.

Но я ошибся. Когда после работы, основательно пропотевшие и усталые, мы идем к своему маленькому «Запорожцу», в его кузове жужжит добрая сотня небольших светло-серых пустынных слепней (Tabanus agrestis). Для них машина тоже оказалась более привлекательной, чем мы. Вот так голубая корова! Мне не приходилось наблюдать столь необычного поведения слепней. Ни с одной машиной. А я в своих скитаниях по природе изъездил, не считая маленького «Запорожца», четыре легковых машины, а сколько мотоциклов — не в счет.

Глава четвертая

Неуемные прыгуны

Кузнечики, кобылки, сверчки, триперстки

Прямокрылые

Прямокрылых все знают. Это кузнечики, кобылки, сверчки и триперстки. В природе их множество, а стрекотание прямокрылых — едва ли не главная музыка поля. Все луга, поля, пустыни и в меньшей степени леса заселены прямокрылыми. Они десятками выпрыгивают из травы, из-под ног идущего человека и разлетаются во все стороны. Но не все знают, как отличить, допустим, кузнечика от кобылки, а некоторые, не сведущие в энтомологии, путают эти две группы, принимая за одну.

Прямокрылые составляют специальный отряд насекомых. В нем насчитывается около 30 000 видов. Для всех них характерна довольно крупная голова с большими глазами, относительно короткая грудь и продолговатое брюшко. Задняя пара ног прыгательная, за что ученые называют прямокрылых Soltatoria, то есть Прыгающие. Все основные части тела сочленяются друг с другом без каких-либо перетяжек. Крыльев две пары. Передние ровные, прямые, за что этих насекомых и называют Прямокрылые. Они относительно твердые и прикрывают сверху брюшко в мелкой сеточке. Задние крылья — тонкие, нежные, прозрачные, складываются веерообразно и прикрываются сверху передними крыльями. Некоторые насекомые совсем утратили крылья.

Отряд Прямокрылых разделяется на четыре подотряда: кузнечиков, кобылок или саранчовых, сверчков и триперсток. Наиболее многочисленны кузнечики и кобылки. Они легко различаются друг от друга, поэтому и получили разные названия в народе. Но горожане, далеко отклонившиеся от природы, до сих пор их путают.

Облик кузнечика характерен. Усики тонкие, длинные, нитевидные. У кузнечиков, обитающих в глубоких пещерах, усики бывают в несколько раз длиннее тела и заменяют в темноте глаза. Основание передней пары крыльев изменено. Здесь на одном крыле располагается так называемое зеркальце — гладкая площадка, а на другом — более уплотненная площадка с зубчиками. Слегка приподняв крылья, кузнечик, вибрируя ими, стрекочет, цепляя зубчиками о зеркальце. Ноги тонкие длинные, задние прыгательные. На голенях передних ног расположены едва заметные узкие щелочки — своеобразные уши. У некоторых кузнечиков крылья целиком превращены в звуковой аппарат, он — настоящая музыкальная шкатулка. Умение громко стрекотать оказалось важнее способности летать. У самок кузнечиков хорошо развит яйцеклад. Он часто подобен мечу или кинжалу, иногда бывает очень длинным.

Чем же отличаются кузнечики от кобылок? Усики кобылок значительно короче, чем у кузнечиков, толще, они похожи на две короткие палочки. Ноги более коренастые, короткие, а звуковой аппарат устроен совсем по-иному. На внутренней поверхности бедер задних прыгательных ног расположен ряд мелких зубчиков, а на переднем крыле — острая жилка. Цепляясь зубчиками за эту жилку, кобылка стрекочет. Орган слуха — округлое перепончатое окошечко, оно расположено у основания брюшка. Яйцеклад кобылок короткий, едва заметный и состоит из четырех створок.

Запомнив эти различия, вы сможете легко отличить в природе кузнечика от кобылки, хотя при некотором навыке можно легко различать их только по внешнему облику.

Кобылки очень разнообразны, что зависит от приспособления их к жизни в природной обстановке.

Прямокрылые, в общем, вегетарианцы, ротовой аппарат их грызущего типа, он довольно крепкий. Но далеко не все! Многие кузнечики отъявленные хищники, хотя одновременно могут питаться и растениями.

Кузнечики откладывают яички из острого или зазубренного яйцеклада в растения, при этом есть виды, которые ухитряются засунуть яички даже в тонкий лист растения. Кобылки погружают брюшко в землю, сильно его вытягивают и тогда откладывают яички, одновременно выделяя пенистую жидкость. Она, пропитывая почву и высыхая, затвердевает, одевая пакет яиц как бы прочным земляным футляром-кубышкой.

Личинки выходят из яичек абсолютно похожие на своих родителей, но голова их очень большая, а крыльев еще нет. Постепенно вырастая и много раз линяя, личинки превращаются во взрослых насекомых.

У большинства прямокрылых слегка начавшие развиваться яички уже могут зимовать, а взрослые вырастают в первую половину лета.

Кобылками, кузнечиками и сверчками в природе кормятся многие птицы и даже звери. Триперстки малы и редки, их в нашей стране всего несколько видов. Некоторые кобылки иногда размножаются в огромном количестве и тогда приносят вред пастбищным растениям и сельскохозяйственным культурам. Кобылок, которые собираются в большие стаи и совершают перелеты на значительные расстояния, называют саранчою.

Образ жизни прямокрылых очень разнообразен.

Кузнечик-зичия

На ночлег пришлось переставить машину и лагерь с берега Балхаша на бугор, подальше от комаров. Небо было чистое, ясное, но солнце зашло в темную полоску туч. Спать в палатке не хотелось, поэтому расстелили брезент, и над ним натянули полога.

Темнело. Рядом с лагерем раздался какой-то незнакомый стрекочущий звук. Казалось, будто крупное насекомое, цикада или стрекоза, запуталось в паутине и, пытаясь выбраться, трепещет крыльями. Я прошел десять, затем двадцать метров, а звук все был впереди. Наконец нашел: звук раздавался из маленького кустика солянки. Присел на корточки, пригляделся. У основания растения сидел мой старый знакомый — странный и немного несуразный пустынный кузнечик-зичия, большой, толстый, с длинными корежистыми ногами-ходулями, совершенно бескрылый. Его массивный звуковой аппарат на груди — настоящая музыкальная шкатулка. Толстый футляр аппарата с короткими, но острыми шипами и бугорками во время исполнения музыкального произведения приподнимался, как крышка рояля, и под ним показывалось что-то нежно-розовое, извергающее громкие звуки.

Осторожно я взял в руки медлительного и грузного кузнечика. Плененный певец, равнодушный к своей судьбе, не пытался вырваться из рук, не желая тратить лишней энергии на свое освобождение, но, очнувшись, выразил негодование длинной и громкой трелью, в дополнение к которой выпустил изо рта большую коричневую каплю желудочного сока.

Я осторожно опустил толстячка на прежнее место, и он принял это как должный исход нашего знакомства, пошевелил усами, зачем-то полизал лапки передних ног и как ни в чем не бывало вскоре же принялся прилежно распевать свои песни.

Ночь выдалась тихая и ясная, темно-фиолетовое озеро светилось под яркой луной и сверкало мелкими зайчиками. Но потом потемнело, нашли облака, чуть покрапал дождик, подул сильный ветер. Он вырвал из-под постели марлевый полог и стал его трепать подобно флагу.

На рассвете мне почудилось, будто кто-то внимательно и долго разглядывает мое лицо. Приподнялся, оглянулся, надел очки. Рядом с подушкой лежала фляжка с водой. На ней важно восседал кузнечик-зичия. Он не спеша размахивал своими черными усами, шевелил длинными членистыми ротовыми придатками будто силясь что-то сказать на своем языке, и, как показалось, внимательно разглядывал меня своими большими и довольно выразительными желтыми глазами. Сильный ветер слегка покачивал грузное тело кузнечика из стороны в сторону, но он крепко держался на своих толстых шиповатых ногах.

Минут пять мы, не отрываясь, рассматривали друг друга. Наконец кузнечику, видимо, надоело это занятие, и он, повернувшись, не спеша спустился с фляжки и степенно зашагал по брезенту прочь от нашей стоянки. Но вскоре остановился, помахал усиками, помедлил, потом повернул обратно и вновь забрался на фляжку. И еще минут пять мы разглядывали друг друга. Может быть, наше знакомство продолжалось бы дольше, да в ногах зашевелился мой фокстерьер и высунул из-под края брезента, под которым он улегся на ночь, свой черный нос.

На этот раз кузнечик решительно зашагал прочь в сторону кустика, возле которого и произошла наша вчерашняя встреча, неторопливо и ритмично, будто робот, передвигая свои ноги.

Вскоре оттуда раздался знакомый мотив его скрипучей песенки. Но она продолжалась недолго. Громадную серую тучу ветер унес на восток за озеро, выглянуло солнце и стало прилежно разогревать остывшую за ночь землю пустыни.

Пора было вставать, будить моих спутников и продолжать путешествие.

Поведение кузнечика меня озадачило. Оно не было случайным. Он хорошо знал свой участок, и появление на нем чужака вызвало что-то подобное разведывательной реакции. На следующий день я сел в машину и, прежде чем завести мотор и тронуться в путь, помахал рукой в сторону кустика, из которого звучали знакомые трели.

Немилостивая супруга

Вечером перед сном я прислушался: вокруг бивака стрекотали кузнечики. Песня одного из них мне показалась незнакомой и вместо того, чтобы забраться под полог, я вооружился магнитофоном и отправился на охоту.

Нелегко подобраться к осторожному насекомому. Вот, кажется, он уже рядом, можно записывать. Но музыкант чуток, вдруг замолк, насторожился. Изволь ожидать, когда закончится антракт!

Но я терпелив. Впрочем, по сравнению с другими кузнечиками, наш певец не столь уж и острожен. Я не знаю, где он, но индикатор прибора чутко отмечает его рулады. Теперь задача найти певца. Без него запись анонимна и лишена ценности. Тогда ставлю рычаг магнитофона на воспроизведение. Звуки из магнитофона действуют, соплеменник взбудоражен, отвечает, забывает осторожность, и лучик карманного фонарика выхватывает его из темноты. Вскоре я, счастливый, иду на бивак. На пленке — записи, а в садочке — их исполнитель.

Рассматриваю его, длинноусого, серенького в крапинках. Случайно попадается на глаза и самка этого же вида. Она точно в таком же одеянии, но с коротким, острым яйцекладом, загнутым как серп. Самочка взята в плен, посажена в садочек к самцу. Может быть, наш музыкант еще больше распоется.

Но в садочке царит молчание, слышен только легкий шорох листочков растений, положенных для еды. А утром?

Утром я застаю следы трагедии. Самка сидит на стенке садочка, облизывая лапки. Она, судя по всему, совсем недавно отлично насытилась… своим супругом. От него только крылья и ноги остались.

Вот негодяйка! — возмущается один из моих спутников. — Хороша любовь, если она основана только на гастрономических интересах!

У кузнечиков такое бывает сплошь и рядом, — успокаиваю я негодующего.

Неуклюжий пузатик

Как-то вечером в каменистой пустыне возле каньонов Чарына в темноте я услышал незнакомое нежное чириканье. Но сколько не искал музыканта, найти не мог. Певец был очень чуток и вовремя умолкал. А рано утром раздался тонкий визг. Моя собака Зорька в сильном смущении и нерешительности осторожно и тихо кралась за кем-то ползущим перед ней. Да это кузнечик Zychia vacca, замечательный своей странной внешностью. У него толстое брюшко, он весь в шипах, мелких пятнышках, полосках, настоящий неуклюжий пузатик. Вздутая переднеспинка кузнечика образовала объемную покрышку, под которой в большой щели трепетало что-то розовое и бунтовало звонким голосом. Кузнечик со всех ног торопился, катился шариком перед собакой, верещал, пугал ее.

Как он, бедняга, громко закричал, когда я взял его в руки, какую большую каплю едкой коричневой жидкости отрыгнул изо рта! Вздумал спасаться желудочным соком. В садочке пленник быстро пришел в себя, будто с ним ничего и не случилось, отлично закусил зелеными листочками солянки и принялся, по принятому у кузнечиков обычаю, тщательно и неторопливо облизывать свои большие лапки. Милая беспечность! Только что был в смертельной опасности и сразу же предался безмятежному обжорству. Я был удивлен и подумал о том, что человек неспособен к такой быстрой смене настроений.

Потом я научился разыскивать беспечных толстячков. Они, оказывается, забирались в кустики и там нежно стрекотали. На голой земле кустики были редки и располагались друг от друга на большом расстоянии, поэтому угадать, откуда неслась песня, не стоило большого труда. Впрочем, многие кузнечики неторопливо разгуливали и по земле, покрытой почерневшими на солнце камнями.

Найти самок долго не удавалось. Еще более толстые и грузные, они вели себя благоразумней, отличались большой осторожностью. Одну из них я встретил, когда она, неловко переставляя свои большие светлые ноги и поблескивая длинным черным яйцекладом, неторопливо направлялась на призыв самца-запевалы.

Она тоже выразила энергичный протест пленению, испустив громкий скрипучий вопль и грозясь коричневой каплей желудочного сока. У самки на спине был такой же звуковой аппарат, как и у самцов: большая покрышка из сросшихся надкрылий, а под ней розовый комочек.

Раньше кузнечики-зичия были очень редки. Только в этом году их почему-то стало много. В пустыне им, тихоходам, трудно встретиться друг с другом, поэтому надо уметь петь обоим.

В садочке парочки плененных кузнечиков набросились на заячью капусту. Она им очень пришлась по вкусу и никогда не надоедала. Жили они хорошо. Верещали, если их брали в руки, иногда пели, хотя и не так охотно, как на воле, а более грубо и отрывисто. Быть может, это была вовсе и не песня, а выражение недовольства и протеста неволе.

Очень интересно разгадать сигналы кузнечиков-зичия, проследить, как поет самка. Быть может, у них существует особый и не столь простой язык. Когда-нибудь это выяснят любознательные энтомологи.

Кузнечик-хищник

Голая пустыня едва покрылась зеленой травкой. Поздней весной все же прошли дожди, и земля понемногу оживает, пробуждается. По траве скачут кобылки-тметисы, бродят богомолы. Их появление меня удивляет. Я хорошо знаю это место у подножия Чу-Илийских гор. Здесь три года подряд царила сильная засуха, и все живое замерло, сгинуло, исчезло. Откуда же весной взялись взрослые богомолы и кобылки-тметисы? Неужели замерли на время засухи, переждали ненастные годы где-нибудь в укромных уголках и норках, а сейчас почуяли пробуждение пустыни, ожили от долгого сна.

Если только это так, то насколько хорошо приспособлены к суровым условиям жизни обитатели пустыни. Наверное, в долгой истории существования и развития вида такое случалось не раз.

Пока я об этом раздумываю, из-под ног с легким шумом вылетает кто-то большой, сверкает черными крыльями и садится у кустика терескена. Крылья эффектны на светлом фоне пустыни, залитой солнцем. Я без труда ловлю незнакомца и с удивлением узнаю в нем белолобого кузнечика Tettigonia albifrons. Он — обитатель полупустынь, степей и даже кустарниковых зарослей, и его появление здесь необычно.

Кузнечик недоволен моим вмешательством в его жизнь. Это самка с длинным яйцекладом, отлично упитанная, с полным и крупным брюшком. Широко раздвинув в стороны мощные челюсти, она отрыгивает большую каплю защитного желудочного сока, а потом ловко и больно хватает меня за палец.

Тогда я вынимаю из сачка только что пойманную большую ночную бабочку, темную совку. Кузнечик тотчас же хватает мой подарок цепкими ногами, запускает в тело жертвы челюсти и принимается перемалывать несчастную добычу.

Милая беспечность! Самку кузнечика нисколько не смущает то, что она в плену, что ее бесцеремонно держат за крылья. У нее отличнейший аппетит, он подавляет все остальные чувства.

Вскоре от бабочки ничего не остается, темные крылья ее падают на землю, а моя милая обжора с неменьшим аппетитом начинает уплетать вторую бабочку, быстро разделывается с нею и, закончив трапезу, принимается тщательно облизывать лапки своих ног.

Давно знаю я белолобого кузнечика, знаю и то, что многие кузнечики любят при случае поразнообразить пищу вегетарианца плотоядной диетой хищника, но я не представлял, что кузнечик может быть таким отъявленным хищником. Ну что же! Коли так, то надо попытаться найти еще что-либо съестное. Нагибаюсь к земле, чтобы схватить небольшую кобылочку, и тотчас же отшатываюсь в сторону от неожиданного зловония, трупного запаха. Передо мной в небольшой ямке лежит громадная, с большущим черным брюшком фаланга. Она мертва, и легкий ветер обдувает ее золотистые волосы. Над нею уже трудятся несколько муравьев бегунков, пытаются свежевать добычу.

Никогда не видел фалангу с таким большим брюшком. Неужели она, столь жадная и неумеренная в еде, погибла, объевшись чего-либо? Нет, больше не буду кормить белолобого кузнечика. Хватит с него, пусть немного попостничает, чтобы не составить компанию фаланге!

Белолобого кузнечика я привез в город и поместил в просторный садок вместе с десятком разнообразных кобылок. Думалось, что их не столь просто поймать. Но за два выходных дня белолобый кузнечик расправился с ними. Перед моими глазами предстало печальное зрелище. Все десять кобылок исчезли. От них остались лишь кончики ног да крылья. В углу же садка сидел непомерно растолстевший кузнечик.

Я нашел во дворе лаборатории кобылочку Apricarius и бросил в садок. И его тотчас же постигла незавидная участь. Этот кузнечик оказался отъявленным хищником и неумеренным обжорой.

Старички

Обычно взрослое насекомое живет ровно столько, сколько надо для продолжения потомства. Как только заботы о детях закончены, наступает смерть. Получается по-деловому: сделал дело, выполнил свое жизненное назначение и — уходи.

Но нет правил без исключений. Очень редко, но все же случается видеть среди насекомых старичков, которые закончили все свои дела, но некоторое время еще продолжают жить. С двумя такими старичками мне и пришлось встретиться. Оба они были кузнечиками.

Как-то в горных лесах Заилийского Алатау у ручья среди деревьев на песчаной площадке, освещенной солнцем, увидел самца хвостатого кузнечика Tettigonia caudata. Его длинные усики едва шевелились, передняя нога была сломана, одно надкрылье разорвано. Кузнечик лежал на боку, подставив солнцу свое дряхлеющее тело и, потревоженный, нехотя отполз в сторону. Куда делась его стремительность в прыжках, быстрота и ловкость? Теперь он ко всему равнодушен, отвернулся от самого большого лакомства — большой кобылки-гомфомастакса. Когда же за лесистые вершины гор скрылось солнце, и на площадке похолодало, он совсем застыл. Но жизнь упорно держалась в его теле. Через два дня я нашел кузнечика на том же самом месте такого же вялого и ко всему равнодушного. Только к пятому дню исчезли у него признаки жизни, а еще через два дня кузнечика стали растаскивать на части муравьи.

Второго старичка, вернее старушку, я встретил на берегу голубого Иссык-Куля в Киргизии. На мокром песке у самой воды сидела самка кузнечика Anterastes с небольшим яйцекладом, изогнутым в виде серпа. Вода обдавала кузнечика. Он вяло шевелил ногами, слегка поводил передними лапками и все же облизывал одну из них. Набегавшая волна слегка отбрасывала его от берега. Но он, неловко шагая, приближался к воде, и все повторялось снова много раз.

Я рассматриваю его. Какой он старый и обтрепанный! Один усик оторван, от него осталась только коротенькая культяпка, другой закрутился штопором и не разгибается. Правая задняя нога торчит в сторону, волочится, мешая ходьбе. Одной лапки на ней нет, оторвана. Все тело блеклое, сморщенное, и только саблевидный яйцеклад блестит на солнце, будто лакированный.

Наконец странное и упорное желание кузнечика сбывается: вода подхватывает его, и он качается на волнах, беспомощно дрыгает ногами, а потом замирает, почти полностью погрузившись в воду. Жду, когда волны выбросят кузнечика на берег, и, не дождавшись, лезу за ним. Вот он у меня на ладони, неподвижный и будто мертвый. Укладываю его на теплый камень боком к солнцу и спешу по своим делам.

На обратном пути заглядываю в это место. Кузнечик как будто ожил, изменил позу, и в его серых глазах отражается красное, заходящее за горы, солнце. Погиб он только на десятый день уже в городе в просторной банке, выставленной на солнце.

Я думаю, что если внимательно поискать, то среди разных насекомых можно встретить большое количество старичков, каждый из них будет со своими старческими странностями. К тому же жизнь почти никогда не покидает тело насекомых сразу, умирают они медленно и постепенно.

Подкаменный разбойник

Прошло время, когда гусеницы походного шелкопряда целыми семьями, не разлучаясь, путешествовали по пустыне. Прошло и время, когда, повзрослев, они навсегда расстались и расползлись во все стороны, и каждая гусеница, найдя укромный уголок, окуклилась, свив нежный белый шелковистый кокон. Теперь куколкам осталось пролежать немного в коконах в тепле жаркого солнца и выйти светлой бабочкой.

В небольшую впадинку среди округлых и желтых холмов сбежались весенние воды, и в бордюре яркой зелени засверкало синее озеро. Я направил к нему машину и вблизи берега увидел небольшую площадь, покрытую каменными плитками. Под ними могла оказаться интересная для меня пожива.

Жителей под этими камнями оказалось много: сонные жуки-чернотелки, медлительные уховертки, юркие чешуйницы и очень шустрые серые кузнечики-меченосцы, прозванные так за кривой, плоский, похожий на меч, яйцеклад.

В укромных ложбинках под камнями нашел еще несколько очень крупных коконов, сплетенных из толстых, прочных темно-коричневых нитей. В них оказались чудесные темно-красные куколки бабочек-бражников. Очень прочная оболочка не уберегла одну куколку: кто-то прогрыз кокон и полакомился ею. Еще лежали под камнями белые коконы походного шелкопряда. Гусеницы недавно окуклились. Их покой не был безмятежным. Кто-то основательно здесь похозяйничал. У многих оболочки основательно прогрызены, а от куколки и следов не осталось. В других коконах зияли большие рваные надрезы с измочаленными краями, перепачканными соками тела растерзанной куколки.

Мне никогда не приходилось видеть истерзанных куколок, нашедших приют под камнем. Кто же здесь занимался подкаменным разбоем?

Продолжаю переворачивать камни, надеясь найти ответ на неожиданную загадку. Над синим озером летают чайки, села парочка уток-атаек; к ним можно было бы подобраться с фоторужьем. Но надо искать, переворачивать камни.

Вот из-под одного камня быстро выскакивает толстенькая самочка кузнечика-меченосца и, сделав несколько больших прыжков, скрывается. Тут же и три кокона с чистыми надгрызами и без следов куколок. Уж не кузнечики ли занимаются подобным ремеслом?

Многие кузнечики, как оказалось, отчаянные хищники и не склонны придерживаться вегетарианского образа жизни. Интересный кузнечик-дыбка Saga pedo, он подобен богомолу и, забравшись где-нибудь сбоку большого цветка, подолгу караулит добычу. Настоящий хищник и обжора белолобый кузнечик! Есть хищники, наверное, и среди сверчков. Так мне удалось установить, что неутомимый запевала степей и пустынь двупятнистый сверчок Gryllus bimaculatus — искуснейший охотник за яйцами каракурта, находящимися в коконах. Своими гурманскими наклонностями он наносит большой урон племени этого ядовитого паука.

Набираю коконы шелкопряда и кладу их в одну банку с несколькими кузнечиками. Посмотрю, что получится!

Еще под камнями встречаются несколько обыденных фаланг Galeodes caspius. Как всегда, они дерзки, пожалуй, даже наглы, оказавшись на свету, угрожающе щелкают кривыми зубастыми челюстями, подскакивая кпереди и пытаясь напугать нарушителя покоя. Уж не фаланги ли грызут коконы, измочаливая края надрезов? Их челюсти не особенно деликатное для этой цели орудие.

Одна фаланга тоже посажена в отдельную банку с коконами шелкопряда, пусть путешествует с нами.

Проходит день, но в банке с кузнечиками ничего не произошло. Сидят мои пленники скучные, вялые, едва пошевеливая усиками. Фаланга же бесцеремонна. Она не преминула воспользоваться коконами шелкопряда и, проявив безудержное обжорство, съела их все до единого, проделав типичные отверстия с измочаленными краями, такие же, как и под камнями. Выходит загадка раскрылась. Но только наполовину. Остался неизвестным тот, кто прогрызал коконы, делая чистый разрез, и целиком поедал куколок. Может быть, к этому ремеслу приспособились не все, а только некоторые кузнечики-меченосцы, и мне верится, что та толстенькая и шустрая самочка, которая так стремительно удрала от меня, и была такой искусницей среди своего племени. Но, как говорится, не пойман — не вор.

Но через три дня вор оказался все же пойманным. Пара кузнечиков, самец и самка, оставленные в банке ради того, чтобы послушать их песни и записать их на магнитофон, свыклись с обстановкой неволи. Вначале они поглодали свежую зелень, а потом растерзали два кокона, вытащив из них куколок.

Симпатичный толстяк

Надоели бесконечные желтые холмы с редкими кустиками караганы. Машину покачивает, меня клонит ко сну. Долго ли так? Но далекие горы на горизонте все ближе, вот уже видны причудливые нагромождения складок серого гранита, а за поворотом неожиданно сверкает синее-синее озеро в зеленых лесках и густых травах, украшенных цветами. Дремоты как не бывало. По берегу озера бродят цапли, по мелководью плавают утки. Увидели машину, насторожились, подняли головки, застыли. По траве машина печатает глубокий след. Хочется поскорее к воде, хотя и жаль нарушать покой птиц. Кстати, тут на разнотравье хорошо бы посмотреть насекомых.

Из травы торчат два покосившихся каменных столбика. Один совсем белый служит для отдыха птиц. На другом я вижу издалека насекомое, похожее на черного таракана, крупное, толстенькое, с длинными усами. Оно неторопливо бродит по камню, опускается вниз. Сейчас скроется в траве. Не спуская глаз с черной точки, спешу к столбику, но неожиданно земля уходит из-под ног, и я падаю в яму… Как будто благополучно, не ушибся, помогла густая трава. Яма не простая, выложена плитами, которые наполовину скрыты землей.

Черного насекомого нет. Вместо него вижу каменное изваяние в форме столбиков, на одном изображено лицо мужчины с длинным носом, выпуклыми глазами, коротенькой клиновидной бородкой. Изящно изогнув пальцы, мужчина держит глубокую чашу. На другом столбе изображение нечеткое, очень трудно что-либо разобрать, но как будто изображена женщина.

Полное безлюдье, раздолье трав и цветов, настороженные птицы на берегу озера, синее небо с застывшими белыми облаками такое же, как многие тысячи лет назад, яркое солнце и эта старинная раскопанная могила.

Но могила — археологам. Мне надо разыскать большое черное насекомое. Кто же оно? Я представляю что-то необыкновенное, поэтому копаюсь в траве, ползаю на коленках.

Наконец, мне повезло. Вот он, необычный толстяк, неповоротливый, неторопливый, с удлиненной, как покрышка, переднеспинкой, под которой совсем не видно музыкального аппарата. У него большие выразительные черные глаза и длинные усики. Это кузнечик Onconotus laxmani. Он не боится меня, будто я для него ничто, хотя один ус настороженно повернут в мою сторону. Кузнечик, не спеша, ползет по траве, охотно позирует на гранитном камне, степенно поворачиваясь во все стороны. Во всем его облике чувствуется добродушие и покой, тихий, плавный характер жителя степного раздолья, извечной тишины и покоя. Странный кузнечик, впервые его вижу в жизни.

Почему он такой черный? Его родственники обитатели южных пустынь окрашены в покровительственные тона, поэтому заметить на земле их нелегко. А вот этот такой заметный. Уж не для того ли, чтобы здесь, в зоне степей, было легче согревать тело. Черная одежка позволила ему, южанину, продвинуться к северу и здесь прижиться.

Симпатичный толстяк сразу же завоевывает всеобщее признание, всем нравится. Ищу в траве других. Вскоре в нашем садке такая же самочка, только еще более толстенькая, с тонким длинным яйцекладом.

Мои пленники нетребовательны, вскоре свыкаются с необычным положением, а самец заводит свою несложную песенку. Но какую песенку! Это не громкое стрекотание, слышимое на далеком расстоянии, а тихий нежный шепот. Теперь, готовясь ко сну и расстилая спальный мешок, я кладу в изголовье садочек и засыпаю под убаюкивающие звуки. Под утро, когда становится холодно, кузнечик замолкает. Он поет и днем. Ухитряется петь и в машине, едва только она останавливается хотя бы на минутку. Поет своей подруге прилежно и неутомимо, не зная усталости. Странная его песня мне казалась загадкой. Неужели по ней, такой слабой, кузнечики могут находить друг друга в степных просторах. Я подумал, что, видимо, наше ухо улавливало только часть песни, состоявшей из сложной симфонии звуков. Остальные же какие-то особенные звуки разносились могучим призывом над степями, и только мы были глухи к ним. Наверное, это то, что мы называем ультра или инфразвуками.

Черные кузнечики путешествовали с нами через Центральный Казахстан, побывали на озере Зайсан, потом на озерах Сассык-Куль и Ала-Куль и благополучно добрались до города Алматы.

На столе возле окна, видимо, было лучше, чем в тряской машине, и кузнечик залился песенкой. Но когда я их обоих пересадил в просторный садок, он замолчал на несколько дней, пока не освоился с новым жилищем.

Оба кузнечика очень любили свежий корм и с аппетитом грызли зеленые листочки трав. Они очень к нам привыкли, спокойно сидели на руках, вращая во все стороны усиками. Впрочем, самка, более скрытная и осторожная, чаще пряталась в траве. А самец… Он пел прилежно и часто весь сентябрь. Песня его раздавалась днем и ночью даже в октябре, когда деревья уронили на землю желтые листья, а на родине уже с неба падали белые снежинки. Потом самец стал лениться и, наконец, затих вместе со своей подругой на сухой траве, как живой, с расставленными в стороны усами и блестящими глазами.

Дневные концерты

Мы с облегчением вздохнули, когда спустились к реке. В пустыне Карой мы чувствовали себя как на раскаленной сковородке. Здесь же прохладней, влажнее, можно забраться в воду, остыть.

Весна выдалась сухой и жаркой, и пустыня вскоре пожелтела, выгорела, поблекла. У реки Или в ущелье Капчагай видна тоненькая полоска зеленых кустарников чингиля, барбариса и тамариска. А у самой воды тянется зеленая полоска низенькой травы.

Только я заглушил мотор, как услышал короткие и выразительные чириканья сверчков. И это в самый разгар дня и сияния солнца! Неужели сверчкам не хватает ночи? Сейчас ночи самые короткие. Где же они прячутся, ведь берег почти голый? В полоске зеленой травы?

Хожу и прислушиваюсь. Но разве уследить, где распевают сверчки. Подойдешь чуть ближе, и они замолкают. Старая-престарая история. Я долго ходил в этой зоне молчания, а подальше от меня слышалось громкое чириканье ретивых шестиногих музыкантов. Впрочем, сверчки так ночью не поют. Наверное сейчас они дают о себе знать, настраивают скрипки, готовятся к вечерним концертам и музыкальным состязаниям.

Начинаю поднимать камешки и палочки, заглядываю во все щелочки на полоске зеленой травы у самого берега, вдруг случайно натолкнусь на музыкантов. На них надо взглянуть, кто же они, к какому виду относятся те, что поселились здесь у реки.

Но поиски безуспешны. Зеленую полоску заняли крошечные муравьи-тетрамориумы. Их здесь миллионы, одно сплошное государство Тетрамория. Кое у кого из муравьев на корнях пырея ползучего нахожу щитовок, покрытых длинным белым пушком. Они — муравьиные коровушки, кормят своих покровителей сладкими выделениями. Одна большая даже выбралась наверх, тихо ползает. Ветер шевелит длинные волоски ее белой шубки. Когда я бросил ее в пробирку со спиртом, она внезапно преобразилась. Белые нити мгновенно растворились в спирту, и стала моя добыча голеньким розовым червячком.

Еще в зеленой полоске встретилась другая мелкая живность: жуки-стафилины, жуки-слоники, жуки-притворяшки, маленькие мокрицы. Но больше всех, пожалуй, больших и маленьких пауков-бродяг. Видимо, здесь неплохие охотничьи угодья, коли сюда их столько собралось.

Сверчков же нет. Только слышатся их чириканья. Случайно у самой воды поддеваю ногой крупный камень, и из-под него во все стороны прыгают сверчки. Их здесь уйма! Тут и влажно, и тепло, и между камнями находятся неплохие щели-укрытия. Кое-кто из них, спасаясь, в панике поднимается на крылья, но быстро садится на землю и прячется в первую попавшуюся щелку. Сверчки неважные летуны.

Так вот вы где проводите знойное время! Понял я, в чем дело: сверчки для своих брачных дел собрались в большое скопище, одновременно спасаясь от засухи и жары пустыни. Я случайно и попал на одно из них.

Интересно, что же будет вечером, какие они станут устраивать концерты? Сверчков я легко узнал. Назывались они Двупятенными — Gryllus bimakulatus. Вечером возле нашего бивака раздался такой громкий концерт, какого мне еще не приходилось слышать.

Забавная особенность

Забавную особенность я подметил у насекомых-музыкантов. В садочке на окне моей комнаты живут солончаковые сверчки Gryllus odicus. Пение их удивительно нежное, звонкое и приятное. Знакомые, приходящие ко мне, привыкли к тому, что наши разговоры сопровождаются аккомпанементом сверчковых песен. Но постепенно мои шестиногие музыканты стареют, поют тише и неохотно, а вечером начинают свои концерты с запозданием.

— Что это ваши сверчки молчат? — спросил как-то один из моих посетителей.

— Разленились! — ответил я небрежным тоном.

— То есть, как так разленились. Разве им свойственна лень? — удивился собеседник.

— Конечно! Впрочем, если хотите, я их могу заставить петь.

— Заставить! Странно. Как можно заставить сверчков петь?

— А вот послушайте.

И я стал насвистывать мотив веселой песенки. Мои пленники тотчас же откликнулись на нее дружным хором. Их было несколько в одном большом садке. Попели немного и снова замолчали. Удивлению моего знакомого не было конца.

И вы всегда их так заставляете петь? — стал он допытываться.

Почти всегда.

— И всегда этой веселой песенкой?

— Да, только этой самой.

— А можете и сейчас снова заставить?

— Да, если желаете.

И веселая песенка вновь оказала свое магическое действие. Знакомый, который был энтомологом, покинул меня в недоумении.

Нет, — сказал он на прощание, — тут какая-то дрессировка, трюк или что-либо подобное.

В известной мере он был прав. Я пошутил над ним, и веселая песенка была, честно говоря, ни при чем. Просто еще раньше я заметил, как сверчки, живущие в моем садочке, откликаются пением на резкие, но не слишком громкие звуки, когда приходит пора вечерних песен. Очевидно, для начала музицирования необходим запевала или просто звуковой раздражитель. Конечно, этот раздражитель действует рефлекторно, но не всегда и не везде. Песенка, которую я насвистывал, случайно совпала с тем состоянием, когда мои пленники были готовы петь, но им не хватало запевалы. Вечером в пустыне всегда находится такой запевала. Обычно он самый молодой и ретивый, подающий пример первым, постепенно к нему подключаются остальные, и вся пустыня начинает звенеть от многоголосого хора.

Мой веселый трубачик

Большое красное солнце опускалось в пыльную дымку, нависшую над горизонтом пустыни. Раскаленная земля медленно остывала, источая терпкий запах низенькой серой полыни. Синие тени легли в ложбинки, колыхнулись и закрыли землю. Загорелась первая звезда. Потянуло приятной прохладой. Вместе с сумерками повсюду разлилась удивительнейшая тишина и будто завладела утомленной от зноя пустыней. И вдруг издалека, со стороны угрюмых скал, торчащих, как оскаленные зубы, раздалась трель пустынного сверчка, такая неожиданная, звонкая и чистая. Смельчаку ответил другой, отозвался еще один, и внезапно, как по команде, отовсюду понеслась дружная громкая песня. И зазвенела на всю ночь пустыня…

Под утро сквозь сон я слышу, как из многоголосого хора выделяется особенная трель, звучащая из одинокого кустика терескена. Она будто звонкий колокольчик. Издалека с нею перекликается другая такая же. Жаль, что зарделся восток, первые лучи солнца упали на красные скалы, а сверчки сразу все до единого замолкли.

Потом я долго осматривал каждую веточку и каждый листик терескена. Только здесь, в этом кустике, мог сидеть таинственный певец. Наконец легкое движение выдает его, и я вижу продолговатое зеленое тельце, стройные, тонкие, как палочки, ноги, маленькую головку с темными выразительными глазами, длинные нежные, будто ниточки, усики и изумительные широкие, совершенно прозрачные, как стекло, в изогнутых жилках, крылья. Они не способны к полету и превратились в музыкальный аппарат, своеобразный орган сигналов. Кузнечик назывался трубачиком (Oecanthus turanicus), и первая встреча с ним запомнилась надолго.

Трубачик — южанин. Пустынные горы, особенно с каменистыми осыпями, в которых он прячется на день, — его любимые места. Но он живет и высоко в горах, почти у самых еловых лесов, но только на южных и остепненных склонах, хорошо прогреваемых солнцем. Одежда трубачика не блещет красками: она соломенно-желтая или зеленоватая, большей частью под цвет высохших трав. Трубачики, живущие среди сочной зелени, обладают более ярким зеленым костюмом, так что этот сверчок может сливаться с фоном окружающей растительности.

Пришлось потратить еще немало времени в поисках других трубачиков, просмотреть множество кустиков. Мне посчастливилось, и еще два таких сверчка оказались пленниками. Дома им был предоставлен обширный садок из проволочной сетки.

Сверчкам не нравилась непривычная обстановка. Уж очень они были осторожны, все видели, все слышали и всего пугались. Шум проезжавшего мимо автомобиля, крики играющих детей, звон посуды, неожиданный свет электрической лампы, телефонный звонок и уж, конечно, движение в комнате человека — все настораживало.

Но шли дни, и сверчки понемногу освоились с необычной обстановкой, перестали бояться. Однажды ночью не выдержало сердце степных музыкантов, полились трели звонких колокольчиков и сразу же напомнили стынущую после знойного дня пустыню.

Как всегда в таких случаях беспокоило, чем кормить музыкантов. В садке был сервирован богатый стол вегетарианцев: несколько ягод винограда, кусочки дыни, арбуза, яблока и помидора. Но все яства остались без внимания. Они оказались слишком необычными для жителей жаркой пустыни.

Тогда в садок была положена трава. Она понравилась, сверчки изрядно ее погрызли, набили ею свои зеленые животики и, набравшись сил, запели на всю ночь, да так громко, что пришлось прикрыть дверь в комнату.

Трава в садке быстро подсыхала. Иногда ее приходилось обрызгивать водой через проволочную сетку. Сверчкам нравился дождь, они пили капельки влаги, а от смоченной травы шел чудесный запах, как в жаркий день на сенокосе, и в комнате становилось под пение сверчков совсем как в поле.

Громкое пение трубачиков через открытые окна разносилось на всю улицу, и нередко прохожие останавливались возле нашей квартиры и слушали степных музыкантов. Только никто не подозревал, что сверчки сидят вовсе не в траве палисадника большой улицы, а в клетке на подоконнике.

Трубачики оказались большими собственниками. Вскоре садок был негласно разделен на три части, и каждый из трех сверчков сидел на своем месте, знал только свою территорию и на чужие владения не зарился. Так, видимо, полагалось и на воле. Не зря говорится в старой русской пословице: «Всяк сверчок знай свой шесток».

Как-то садок переставили на освещенное солнцем окно. Пленники тотчас же оживились, выбрались наверх и, обогревшись, стали усиленно облизывать свои лапки. Кстати, так делают и многие кузнечики, только зачем — никто не знает. После солнечных ванн трубачики всю ночь напролет распевали громкими голосами. С тех пор стало правилом греть их на окне.

У трубачиков был строгий распорядок. Свои концерты они начинали ровно в девять часов вечера. Искусственный свет в этом отсчете времени не имел значения. Трубачики были пунктуальны, даже если окна закрывались шторами, и зажигался свет. Чувство времени у них было развито необычайно. Они обладали какими-то таинственными внутренними часами.

Мы все привыкли к такому распорядку дня питомцев, и нередко, бывало, кто-нибудь, услышав трели, удивлялся:

— Неужели уже девять часов? — Или недоумевал: — Что-то долго не поют сверчки сегодня, неужели еще нет девяти?

Как-то вечером я вздумал сверчков прогреть электрической лампочкой. Неутомимые музыканты прервали свои песни, забрались повыше, ближе к теплу и, размахивая длинными усиками, принялись за любимое занятие — облизывание лапок. И после этого перестали петь. Молчание было упорным и продолжалось три дня. Что случилось с моими пленниками?

Видимо, ночной прогрев сбил весь ритм их жизни, разладил механизм внутренних часов. Ведь теплу полагалось быть только днем.

Наступала осень. Стали прохладнее ночи. Сверчки с каждым днем пели все реже и тише. Вот замолк один, потом другой. Но третий, самый звонкий, все еще продолжал весело и громко распевать песни.

Пожелтели на деревьях листья и, опав на землю, зашуршали под ногами прохожих. Утрами на землю ложился тонкий белый иней. В пустыне свистел холодный ветер, приподнимая с сухой земли столбы пыли, и гнал перекати-поле. Все трубачики давно закончили свои жизненные дела и погибли, оставив зимовать яички. А мой музыкант не сдавался, и нежная трель колокольчика неслась ночами из проволочного садка. Замолк он неожиданно 29 октября, за день до непогоды, туманов, дождей и первого снега. Спрятался в самую гущу травы и уснул. И сразу в квартире стало как-то пусто, не хватало трубачика и его веселых песен.

Утопленники

Прохладное утро с легким освежающим ветром промелькнуло, как всегда, быстро. Исчезли в ущелье тени, показалось солнце, наступил зной. Красные скалы, черный щебень и сухая земля, едва прикрытая мертвыми травами, быстро стали горячими.

В узкой полоске густых тростников бежит ручей. Здесь можно устроиться на день. Вот только некуда деваться от скрипучих криков цикад. Их масса. Всюду сидят эти шумные создания, без конца скрипят и скрипят. Вся земля изрешечена их норками, везде на ней валяются пустые шкурки личинок, навсегда покинувших свои подземные жилища юности. Может быть, уехать от этого места подальше? Но вокруг на десятки километров мертвая жаркая пустыня, поэтому очень трудно расстаться с ручейком в тростниках.

Медленно, как тяжелый сон, проходит жаркий день, ничего не оставляет в памяти. Наконец, в ущелье ложатся глубокие тени, за скалы скрывается солнце. Веет прохладой. На душе отрадно. И не только оттого, что уже не струится по телу пот и хочется пить, а потому, что прекратился этот ужасный крик цикад, сверлящий мозг.

Вместе с прохладой на горы опускается удивительная тишина. Отчетливо слышен далекий крик горной куропатки, легкий шепот тростника, нежный шорох крыльев стрекоз. Мимо, извивающейся лентой, поползли муравьи-жнецы. Каждый труженик уже тащит семечко тюльпана. Но когда потемнели красные горы, потухли облака, и опустились сумерки, на каменистой осыпи раздалась робкая и нежная трель сверчка-трубачика. Она повторилась с осыпи на противоположной стороне ущелья, в перекличку быстро включились еще певцы, и через несколько минут зазвучал хор тысячи азартных певцов. На смену дневным музыкантам пришли ночные. И ничего не осталось от тишины.

Я брожу с фонарем в темноте по горам, слушаю песню многоголосого хора. Но неожиданно возле меня все смолкает. Необыкновенно чуткие сверчки тотчас же прерывают песни при моем приближении. Как теперь найти их в каменистых осыпях сложнейшего лабиринта ходов между камнями.

За многие годы путешествий в душные летние ночи, проведенные в пустыне, когда все звенело от песен кузнечиков и сверчков, ни один певец не отваживался подавать голос вблизи бивака. Кузнечики и сверчки, очевидно, отлично чувствовали издалека присутствие даже спящего человека. Вокруг нас всегда существовала мертвая зона, которая простиралась на 50–100 метров. Лишь один раз вблизи палатки устроился сверчок. Его голос казался таким громким, что пришлось выбираться из спального мешка, чтобы прогнать непрошеного солиста.

В одном из зарубежных журналов как-то появилось сообщение о том, что кузнечики способны воспринимать ничтожнейшие колебания почвы, равные диаметру нескольких молекул. Кузнечики и сверчки пустыни тоже обладали этими удивительными качествами.

После жаркого дня небо покрылось облаками, и ночь выдалась жаркой и душной. Песни сверчков гремели над темными горами. Только под утро ушли тучи, стало прохладно, и смолкли наши истязатели. Я не пытался их разыскивать. Но кто бы мог подумать, что случай поможет мне завладеть десятком сверчков. Впрочем, помог не случай, а автомобили.

Ущелье Чулак-Джигде, где мы остановились, было «проходным», через него изредка проезжали автомашины из приилийской пустыни на плоскогорье. В нескольких метрах дорога пересекала сухое русло горного ручейка. Пробегая по тростниковым зарослям, он уходил под землю. Но ночью вода добиралась до дороги и здесь, на уплотненной машинами земле, собиралась тремя небольшими лужами. В одной из них плавали забавные сверчки-утопленники с прозрачными крылышками. Были среди них и самки, и самцы. Многих из них замело илом и раздавило колесами машин. С интересом я разглядывал незнакомцев. Так вот вы какие, неуловимые. Как же вы попали в воду?

Лужа как раз лежала на прямой линии между двумя каменистыми осыпями. Здесь проходила их невидимая и каким-то способом помеченная дорога, по ней, перекликаясь музыкальными сигналами, сверчки наведывались друг к другу. Предположение казалось невероятным. Но тогда почему в двух таких же лужах утопленников не было.

На следующий день из той же лужи я вытащил еще несколько утопленников.

Бедные сверчки! Жители сухих пустынных гор, они были совершенно беспомощны в воде.

Неуловимый воришка

Приходит время, когда непомерно жадная к еде самка ядовитого паука каракурта становится вялой и равнодушной к окружающему. Ее матово-черное брюшко делается большим, почти круглым, и слегка лоснится. Наступает пора откладывать яйца. Обычно, в утренние часы самка внезапно оживляется. Полная и грузная она ползает по своим беспорядочно раскиданным тенетам, протягивает в логове новые нити, убирает старые. Затем паук начинает еще больше торопиться, выплетает маленький конический колпачок, быстро-быстро перебирает задними ногами, подхватывает ими паутинную пряжу, выходящую из сосочков на конце брюшка, прикрепляет к нему комок рыхлой паутины. Потом прижимается к рыхлой паутине и замирает. Из конца брюшка показывается тягучая оранжево-красная жидкость с плавающими в ней яйцами. Размером с фасолину она повисает в рыхлой паутине. Тогда вновь начинаются энергичные движения ногами, и спешно накладываются нити. Постепенно появляются контуры белого шарика, сквозь тонкие стенки которого еще некоторое время просвечивает его содержимое. Наконец, оболочка кокона становится плотной, непрозрачной, и домик для потомства готов. Тогда паук осторожно перемещает его в самое укромное и темное место логова, где и подвешивает к потолку рядом с коконами, изготовленными ранее.

Вытащим кокон из логова. Разрежем ножницами его оболочку. Тягучая жидкость, в которой плавали яйца, высохла. Из кокона тотчас же высыпаются оранжевые яички и, подпрыгивая, как мячики, раскатываются во все стороны.

В каждом коконе может быть от семидесяти до шестисот паучьих яиц, а всего одна самка каракурта способна произвести на свет несколько тысяч пауков. Вот это плодовитость!

В течение нескольких лет я долго и кропотливо изучал врагов каракурта и познакомился с ними. Среди них оказались и изумительно быстрые, отчаянные охотницы осы-помпилы, поражающие пауков жалом прямо в мозг, и целая компания чудесных наездников, истребляющих яйца каракурта, и какой-то воришка, таскающий яйца из коконов. Все они были разгаданы и, по мере возможности, их жизнь изучена. Только один воришка оставался неуловимым.

Он обладал острыми челюстями, так как умел ловко прогрызать кокон и опустошать его содержимое. Проделывал в них окошки всегда снизу, чтобы легче высыпать яйца. Видимо, он боялся каракурта, потому что в первую очередь грабил те коконы, хозяева которых почему-либо погибли или исчезли. Он, видимо, был очень ловок, так как мог, не запутавшись в тенетах, неслышно проникать в логово чуткого паука и, когда нужно, быстро убегал. Он не был большим, иначе не смог бы пробираться успешно между густыми нитями, но и не маленьким, так как сразу съедал содержимое всего кокона. К добыче своей он был очень жаден, всегда подбирал все яички, выкатившиеся из кокона.

Вот только с обонянием у воришки было не совсем хорошо. Он не мог отличить свежеприготовленные коконы с яйцами от старых, в которых уже были маленькие пауки. А паучков он не любил и, вскрыв кокон с ними, тотчас же его бросал. Поэтому воришка всегда делал лишнюю работу, прогрызая много коконов с паучками, прежде чем добирался до лакомых яиц. Впрочем, и этим он наносил большой вред каракуртам. Из разрезанного кокона паучки выбирались наружу. Им же полагалось зимовать в коконах, принимаясь за самостоятельную жизнь только весной. Паучки, покинувшие свое жилище, приготовленное заботливой матерью, погибали.

Была еще одна особенность поведения воришки. Он начинал свой разбой не в то время, когда каракурты принимались готовить коконы, а с некоторым запозданием, в конце лета. В общем, поедатель яиц оказался отчаянным врагом каракурта, а для меня — большой загадкой. Никак не удавалось его поймать или хотя бы взглянуть на него. Сколько было пересмотрено жилищ каракурта, сколько перебрано ограбленных коконов. Неуловимый воришка не попадался.

Очень было обидно, узнав многое о нем, не повидать его самого. Быть может, это воровство было роковым, и с похитителем яиц всегда свирепо расправлялись? Ведь каких только трупов не висело на паутинных тенетах вокруг логова паука-разбойника! Здесь были самые разнообразные кобылки, жуки, уховертки и даже фаланги и скорпионы. Все, кто забредал в тенета черного хищника, уже не выбирались оттуда.

Прошло несколько лет. Неуловимый воришка был забыт, о ядовитом пауке была написана и опубликована большая монография, и изучение каракурта оставлено. Как-то, путешествуя по пустыне, привелось случайно набрести на большую колонию каракуртов. Был конец лета. Как всегда ослепительно ярко светило солнце. Стояли жаркие дни и прохладные ночи. Утрами становилось холодно, и каракурты сидели в своих логовах вялые и неподвижные. Тогда и вспомнился поедатель яиц каракурта, мелькнула простая догадка: не прохладными ли утрами выходит он на свой опасный промысел?

Догадка представлялась настолько правдоподобной, что я, ожидая утро, не мог уснуть, ночь показалась очень долгой. Едва забрезжил рассвет, как я отправился на поиски.

Под косыми лучами солнца паутинные нити тенет каракурта искрятся серебристыми линиями, выдавая их жилища и облегчая поиски. Я осторожно раздвигаю логовище и тщательно осматриваю его закоулки. Вот прогрызенные коконы и сонный каракурт… Что-то темное мелькнуло и выскочило наружу, проскочив мимо моего лица. Обидно, что не было никого рядом.

Вновь продолжаю поиски. Опять что-то темное пулей вылетело из логова каракурта. Шлепая ладонями по земле, я гоняюсь за незнакомцем. Наконец, радость: поймал!

Не верится, что сейчас так просто откроется тайна. Только бы не упустить! Открываю один палец, другой… Мелькнули шустрые тонкие усики, показалась коричневая лапка, светлое крылышко и, наконец, из-под ладони извлекается… сверчок! Самый настоящий двупятнистый сверчок Grillus bimaculatus, обитатель южных степей, неутомимый музыкант, песни которого звенят в пустыне все ночи напролет.

Он ли поедает яйца каракурта? Может быть, все это случайность, и неуловимый воришка опять остался неразгаданным?

Я помещаю сверчка в просторную стеклянную банку, кладу туда дерн, камешек-укрытие, несколько травинок и пару свежевыплетенных коконов каракурта с оранжевыми яйцами. Наступает вечер. В банке раздаются щелчки прыжков, потом все смолкает. Когда в пустыне начинают петь сверчки, наш пленник отвечает им своей песней из стеклянной банки.

Утром сверчка не видно, но тонкие шустрые усики настороженно выглядывают из-под камешка. Оба кокона каракурта пусты и зияют аккуратно прогрызенными дырками. Наконец-то неуловимый воришка оказался разгаданным!

Поразительно, как у сверчка установился столь сложный навык охоты за коконами, принадлежащими такому опасному хищнику, как каракурт? Можно найти массу подобных примеров среди животных. Отработка навыков происходила в течение длительного времени, превратив их постепенно в незыблемый инстинкт, поражающий своей органической целесообразностью. Формирование даже самого простого инстинкта прошло длинный путь эволюции. Мне думается, что в описанном здесь случае сверчку помогли осы-аммофилы, парализующие паука, чтобы отложить на него своих личинок (см. очерк «Камбас»). Уничтожая каракурта, они оставляли без защиты его коконы, чем и стали пользоваться вездесущие пятнистые сверчки, занимающиеся этим ремеслом только в прохладные осенние утренники.

Тесно взаимосвязаны и сложны отношения между живыми существами в природе. Заканчивая свой очерк о неуловимом воришке, хочу провести параллель между его жизнью и жизнью человека. Всем хорошо известно, что каждый вид животного и растения на земном шаре занимает определенную географическую территорию, называемую ареалом. На ней сформировалось его развитие, эволюция. Ареал каракурта гораздо меньше ареала двупятнистого сверчка. Весьма вероятно, что постепенно изменяя поведение и приспосабливаясь к искусству поедания яиц паука путем естественного в природе отбора, сверчок приобрел какие-то мелкие, но отчетливые черты строения тела. Это могли быть более острые челюсти, столь необходимые для разрезания плотной оболочки кокона каракурта, крепкие на ногах щетинки, нужные для успешного передвижения по паутинным тенетам, и, может быть, что-то еще, не говоря уже об особенностях его поведения. Если сравнить строение сверчка, обитателя ареала каракурта, и сверчка, живущего за пределами этого, то, возможно, будут найдены различия между ними настолько ясные, что сверчка, врага каракурта, можно будет выделить в особенный вид, и он получит другое латинское видовое название.

Все рассказанное может показаться мелочью, на которую не стоит обращать внимание. Но подчас открытие той или иной истины служит толчком для других открытий, имеющих громадное теоретическое и практическое значение. Сверчок приспособился к истреблению яиц каракурта изменяя свое поведение, за которым последовали изменения особенностей формы его тела. То есть, поведение, его изменчивость обладает громадным значением, являясь мощным фактором эволюции органической жизни.

Впервые на эту особенность обратил внимание отечественный ученый Северцов еще в начале прошлого столетия, но он не развил свое открытие в достаточной мере и не обратил на него внимания научной общественности мира. Я, натуралист-наблюдатель, убедился, что открытие Северцова имеет громадное и принципиальное значение, и, изучая каракурта, продемонстрировал серией примеров значение поведения в эволюции органического мира. К большому сожалению, мои рьяные недоброжелатели в Казахской Академии наук не только не допустили публикацию моей большой монографии о каракурте, но также и статьи под названием «Поведение как фактор эволюции органического мира». Ее пришлось опубликовать в соседней республике Киргизии (Известия Киргизской Академии наук, № 1, Фрунзе. 1955 год). Это сообщение, являющееся дополнением к теории Ч. Дарвина, косвенно касается и такого сложного вопроса, как эволюция человека и его судьбы. (П. Мариковский, «Во власти инстинктов», Алматы, 2001.)

Песни сверчков

Капчагай — изумительное по красоте ущелье. Красные, черные, желтые скалы громоздятся одна за другой, далеко и глубоко внизу в пропасти между ними спокойно катит свои мутные желтые воды река пустыни Или. В природе сейчас царит ликование. Пыльную и голую землю, исстрадавшуюся за засушливые прошлые годы, сейчас не узнать. За две недели весны с нею произошло чудо. После нескольких теплых дней и весенних дождей она преобразилась, покрылась зеленой травой, украсилась желтыми и синими пятнами цветов. Всюду бродят медлительные черепахи. В небе неумолчно славят весну жаворонки. Воздух свеж, ароматен и чист. Далеко на горизонте виднеются снежные вершины Тянь-Шаня. Короткая и счастливая пора пустыни!

Я путешествую на машине по ровному зеленому и цветущему плоскогорью Карой вдоль обрывов, ведущих в Капчагай, ищу съезд к реке. Но все они заброшены, непроходимы. Вот, наконец, находится хороший спуск, и мы у воды, среди буйства зелени. Противоположная, левая сторона реки пологая, холмистая, покрытая яркими красными пятнами. Это расцвели маки. На нашей стороне они только начинают появляться.

У высоких красных скал находится живописное место для бивака. Незаметно проходит день. Наступает вечер. Смолкают визгливые пустельги. Не слышно нежного переговора галок. Закончили монотонные песни удоды. Прошуршала крыльями стайка розовых скворцов. На лету крикнула выпь, и все смолкло. Затих легкий ветер. Померкла заря. Наступила удивительная тишина пустыни. И тогда с противоположного левого берега донеслись звуки дружного хора сверчков, самых первых музыкантов среди насекомых. Сущность их дружной спевки, музыкального разговора до сих пор остается неясной.

— Странно! Почему сверчки пели только на левом берегу реки? — задаю я утром вопрос своим спутникам. — Ведь на нашей, правой стороне ни один не откликнулся.

— Что тут странного! — возразили мне. — На левом берегу реки другие растения, другая природа.

— Почему другая? — не соглашаюсь я. — Все те же маки, полынь, карагана, песок, солончак, камень, глина да река.

Я думаю, что левый берег смотрит на юго-восток, сильнее прогревается солнцем, весна на несколько дней шагает там раньше, чем на нашем северо-западном берегу. Пройдет несколько дней, и правый берег тоже зазвенит голосами неутомимых ночных музыкантов пустыни.

Поднимаясь обратно на плоскогорье из ущелья, мы видим, как и на нашем правом берегу зарделись красные пятна маков. Жаль, что мы уезжаем. Сегодня здесь тоже запоют сверчки.

Сверчковая трагедия

Название этого очерка может показаться странным. Какая может быть трагедия у сверчков? И, тем не менее, она есть, и я расскажу о том, как эти милые насекомые страдают от случайного соприкосновения с человеческими делами. Об этом раньше никто не знал…

Вспоминается далекое детство. Маленькая станция железной дороги в Хабаровском крае. Приснился сон. Я просыпаюсь в страхе. Вслушиваюсь в ночную тишину. В доме все давно спят. За окном блестит луна и на белой стене рисует переплет рамы. На стеклах сверкают узоры мороза. Тихо. Только из кухни раздается прекрасное пение сверчка. Оно успокаивает. Под мерное стрекотание путаются мысли. Хочется спать…

Нам, малышам, не терпелось узнать, как сверчки живут под печкой. Но они такие осторожные. Только один раз попался в таз и утром, застигнутый врасплох, стал резво подпрыгивать, пытаясь выбраться из заточения. С интересом мы разглядывали пленника. Казалось, у него при себе должна быть маленькая скрипка или дудочка. Но куда он ее прятал?

Другое воспоминание немногим более чем через четверть века после первого. Зима сурового 1942 года. Воинский эшелон, долгая сибирская дорога от города Хабаровска и остановка на станции Ушумун. Ночь, на небе сверкают яркие звезды, трещит сорокаградусный мороз. Эшелон въезжает на обширную территорию санпропускника. Я первым вхожу в душевую — громадный зал с многочисленными маленькими кабинами. В душевой тепло, влажно и… громким хором льется дружная песня сверчков. Забылась зима, почудилась обширная южная степь со звонкими песнями маленьких музыкантов. У многих из нас, наверное, запечатлелось в памяти какое-нибудь воспоминание, связанное с песнями сверчков.

Некоторые народы ценят пение сверчков и лелеют самих исполнителей. Их еще и сейчас кое-где разводят в Италии. Большими любителями пения сверчков являются народы Дальнего Востока. Здесь накоплен богатый и ныне утрачиваемый опыт воспитания этих насекомых в неволе. Раньше в Китае поздним летом устраивалось что-то вроде фестивалей по прослушиванию сверчковых песен. Во многих домах висели на стенках клетки со сверчками, а отправляющийся в путешествие путник в числе дорожных вещей захватывал с собою и сверчка. В 1945 году, когда закончилась война против японской Квантунской армии, в Маньчжурии я видел в вагоне пассажирского поезда старичка-китайца, отправившегося проведать своих родных, рядом с ним на скамейке в клеточке распевал сверчок.

Сверчков специально разводили в отведенных для этой цели комнатах, достигая в этом деле большого умения, основанного на тонком знании образа жизни этих насекомых. В Пекине летом появлялись на улицах торговцы сверчками. В конце августа из города Ичжоу привозили особенных сверчков под названием «цзинь чжунер» (золотые колокольчики), прозванных так за очень приятное и мелодичное пение.

Сверчков содержали в специальных глиняных горшках, украшенных самыми различными способами, их инкрустировали слоновой костью, гравировали. Сосуды для сверчков являлись предметом изощренного искусства. В пекинском музее «Гугун» еще недавно имелась большая коллекция, собранная в период царствования Юн-Лэ в 1403–1424 годах. Раньше в деревнях России дом без сверчков не считался счастливым. Сверчки всегда охотно заселяли жилище человека, не заставляя себя ждать. Не случайно говорилось в народной пословице: «В новый дом сверчки перебираются раньше хозяина» или: «Была бы изба, а сверчки найдутся». Зимой во время посиделок в долгие зимние вечера под пение сверчков велись длинные и неторопливые разговоры, рассказывались былины, сказания, сказки. Сверчки считались неотъемлемыми спутниками уюта, покоя и сердечных добрососедских отношений.

В деревенской тишине пение сверчка кажется особенно звонким. «Невелик сверчок, да звонко поет», — говорится в народной пословице. Да и само пение навевало душевный покой, а исполнители казались веселыми и жизнерадостными. «Веселый, словно сверчок», — говорили про счастливых людей. Перекликаясь всю ночь напролет, сверчки под злое завывание метели будили отрадные воспоминания о прошедшем лете, неугасимой жизни, неизменном и близком пробуждении природы.

Сверчки поселяются в жилище человека только на зиму. Летом они — вольные жители поля. В жилье питаются ничтожными крохами, оброненными на пол. Сверчки скрытны, пугливы и не попадаются на глаза человеку, никому не мешают, ничему не вредят, поют исправно и прилежно ночами, услаждая слух, — одним словом, скромные и крошечные музыканты. Я всегда думал, что, наверное, сверчкам хорошо переживать лютую зиму в теплом жилище человека, и человек для них друг.

К весне веселые музыканты наших жилищ почему-то смолкают. Вспоминается короткое, но выразительное стихотворение Мары Гриезане.

Жил у бабушки сверчок,

лакированный бочок,

В темный зимний понедельник

свой настраивал смычок:

Потихоньку чок да чок

о запечный башмачок…

А весною — вот бездельник! —

Спрятал скрипку — и — молчок.

Так почему же сверчки перестают петь до пробуждения природы? Об этом никто не задумывался.

Институт защиты растений Казахстана — большое, светлое и просторное современное здание, построенное на краю города. Вокруг поля, сады, экспериментальные посевы, масса насекомых. Летними вечерами — громкий хор сверчков. Наступает осень. Желтеют поля, опадают листья с деревьев, насекомые спешат спрятаться на зиму. В это время нет взрослых сверчков, все их племя представлено малышками, шустрыми, длинноусыми, головастыми, с едва заметными зачатками крыльев. Они тоже прячутся во всевозможные укрытия. Многие из них случайно забираются в здание института. В лаборатории я часто вижу их шустрые усики, высовывающиеся из случайной щелки, или замечаю быстрый скок на средину комнаты и поспешное бегство обратно.

Наступает зима. Сверчки забрались под батареи центрального отопления. Там, как летом, тепло и даже жарко. Сверчки растут, и вот раздается первая звонкая трель, ей вторит вторая, третья, и в большом опустевшем на ночь здании звучит сверчковый хор.

Я подбрасываю в дальний угол лаборатории для сверчков еду: крошки хлеба, кусочки сыра. Ставлю плошку с водой или с молоком. Невидимые музыканты охотно посещают комнату. Они нашли в нее лаз не только через щель под дверью, но и по системе вентиляционных ходов, по щелям возле труб отопления. Но поют в ней только два музыканта в строго определенных местах, своих собственных, наверное, отвоеванных в борьбе с соплеменниками. Остальные забредают сюда только как в столовую. Видимо, каждый имеет свою собственную обитель, участок, на котором и разыгрывает трели. Между певцами бродят привлеченные серенадами самочки. Песни сверчков — сложный свадебный ритуал. Они и перекличка, и обозначение своей территории, и призыв к борьбе, и приглашение на спевку, и многое другое.

Я с интересом слежу за моими квартирантами и задумываюсь об их судьбе. Дело в том, что каждое насекомое в течение длительной эволюции приспособилось проводить зиму в определенной стадии развития: яичком, личинкой или взрослым. Сверчки в природе уходят на зиму молоденькими, в половину меньше взрослых. Вот почему ранней весной в поле еще не услышать их жизнерадостных песен.

Взрослые сверчки появляются только в конце весны или даже в начале лета.

Подавляющее большинство насекомых впадают зимой в так называемую диапаузу, наследственно обусловленную спячку. Эта спячка может прерваться по прошествии строго отведенного для этого времени. У сверчков нет диапаузы. Попав на зиму в теплое помещение, они, будто летом, продолжают развиваться.

Прошли самые долгие зимние ночи — пора сверчковых песен. Стали длиннее дни. Ласковее греют лучи солнца, заглядывающего в окна лаборатории. Наступил март — весна света. Что же стало со сверчками? Что-то неладное творится с самочками. Их стройный яйцеклад, похожий на шпагу, не узнать. Вместо него — несколько торчащих в разные стороны волосинок. Самки не нашли привычную влажную землю, чтобы отложить в нее яички, и поранили яйцеклады о паркет, цементный пол и железобетонные перекрытия. Разбросанные по щелям здания яички высохли. Меньше стало их кавалеров, и не столь звучны и мелодичны их песни. Вскоре я нахожу в укромных местах здания их высохшие трупики.

Приходит весна. Маленькие музыканты исчезли. Они не дожили до весны — поры своих песен. Человеческое жилище оказалось для них обманным. Не стоило в него забираться на зиму. Теперь мне стало известно, что оно — причина сверчковой трагедии. Сверчки замолчали совсем не потому, что бездельники, как шутливо их окрестила Мара Гриезане в своем стихотворении. Жаль бедных прыгунчиков, услаждавших наш слух песнями всю долгую зиму, жаль, что веками установившиеся правила их жизни так неладно сошлись с обычаями человека. Может быть, нужно им помочь? Сверчков нетрудно разводить в неволе. Мне не раз удавалось это делать, хлопоты по содержанию в неволе маленьких певцов окупались с лихвой. Но сейчас в мире изобилия музыки вряд ли кого привлекут милые сверчковые песни. Разве только тех, кто сохранил в себе близость к природе, и искренне ее любит.

Слегка грубовато, но правдиво сказал известный писатель В. А. Солоухин: «Мы обожрались музыкой!»

Одинокий музыкант

Сверчки очень осторожные насекомые. Они отлично ощущают приближение врага по ничтожному сотрясению почвы и вовремя прерывают свои песни. Попробуйте подобраться к поющему в пустыне солончаковому сверчку. Если будете передвигаться очень тихо и только во время стрекотания, он подпустит на три-четыре метра. Но не более. И замолкнет. Тогда состязайтесь с ним в терпении, если только есть время. Если даже вы будете долго стоять на месте без движения, песня не будет продолжена. Степной музыкант ощущает присутствие человека то ли по ничтожному колебанию его тела, то ли по биению сердца, передающемуся через землю, то ли еще по чему-либо.

Не всегда легко определить по звуку и направление, где затаился певец. В ночной тишине кажется, будто песня звучит отовсюду: в этой особенности заключен какой-то секрет звучания сверчковой песни. Особенно трудно определить, где сидит поющее насекомое, если вокруг, хотя и далеко, поют другие сверчки. Их песни всегда согласованны, коллективны, представляют собой хорошо слаженный оркестр звуковой сигнализации.

Вот состязание закончено. Вы побеждены. У вас меньше терпения и свободного времени. Но десяток шагов назад — и вновь на прежнем месте из-под кустика раздается громкая победоносная песня осторожного певца пустынных просторов.

Как-то вечером в городе услышал под окном своей квартиры пение пустынного сверчка. Оно было таким неожиданным и прекрасным, что вначале я себе не поверил, подумал, что так зашумел холодильник, или в цоколе электрической лампочки нет контакта, и пробивает искра, или что-либо другое.

Но в комнату проникали звуки настоящей песни. Музыкант сидел где-то близко, не обращая внимания на то, как мимо гурьбой носились дети, проехал мотоциклист, о чем-то громко спорили соседки. Пение его было ясным, громким и удивительно чистым. Будто он старался заглушить хаос несущихся отовсюду звуков и вступил с ними в единоборство, призывая своих соотечественников к переговорам и к общению.

Не знаю, как сверчок очутился на крохотной клумбочке цветов почти в центре большого города, как уцелел от ядовитых веществ, которыми, как всегда, бессмысленно поливались деревья и сады от насекомых.

Я без труда подошел к нему почти вплотную. Сверчок не заметил меня, не обратил внимания, не прервал стрекотания.

Собака Зорька, большая умница, тоже услышала сверчка и, подражая хозяину, подобралась к клумбе, вытянулась стрункой, подняла переднюю лапку, застыла, искоса поглядывая одним глазом в мою сторону. Она не знала, что это такое, зверь, птица или не стоящая внимания козявка. А, может быть, и знала, но решила мне оказать помощь. Потом не выдержала, сунула нос в траву. Сверчок умолк, но ненадолго.

Разве дети пройдут мимо того, на что обратил внимание взрослый. Собрались толпой и так же, как и я, стали слушать крошечного солиста. Маленькая девочка стала командовать:

— Коля, замолчи, не сопи носом. Из-за тебя петь перестанет!

Звонкие трели неожиданного жителя цветочной клумбы продолжались четыре ночи. Иногда они слышались сквозь сон, и тогда чудилось, будто вокруг простираются опаленные солнцем горы пустыни, а отблески уличных фонарей на стеклянных дверках книжных шкафов — большие и яркие звезды на высоком и темном небе.

На пятую ночь сверчок умолк. Исчез. Ушел в пустыню к таким же, как он сам, от городского шума. Ушел еще для того, чтобы быть вместе с такими же, как он. Так я объяснил детям исчезновение нашего солиста. Но я говорил неправду. От города до пустыни очень далеко. Причина же исчезновения была проще. Рано утром дворник, поливая асфальт, направил на клумбу такую сильную струю воды, что даже помял цветы. Наверное, от этого и погиб наш милый музыкант. Впрочем, может быть, и не только в этом было дело.

Охотник за охотником

Очень подвижная, сильная, черная с темными пятнами на концах крыльев оса-сфекс разыскала солончакового сверчка, славящегося своей необыкновенно мелодичной песней, ударом жала с капелькой яда парализовала его и, беспомощного и неподвижного, поволокла по яркому от белой соли солончаку, чтобы спрятать в норку. В это время мы трое, стоя на коленях и склонив книзу головы, сгрудились возле раскапываемой норки, судя по всему принадлежавшей тоже солончаковому сверчку. Видимо, это место было хорошо известно черной охотнице, ранее ею обследовано, так как неожиданное появление трех фигур привело ее в замешательство, хотя вначале, ничего не подозревая, она взобралась со своей ношей на спину одного из нас.

Оса, охотница за сверчками, была неизвестна, поэтому, оставив свои дела и массу разбросанных вещей, я бросился преследовать незнакомку. На наши возгласы тотчас же выскочил из-под машины фокстерьер Кирюшка, куда он спрятался от несносной жары. Собака быстро сообразила, где находится предмет нашего внимания, и чуть было не испортила все дела своим чрезмерным любопытством. Пришлось ее привязать на поводок.

Между тем оса после недолгой заминки свободно и непринужденно потащила свою добычу ловкими и довольно большими прыжками. Она волокла его, схватив челюстями за голову и расположив туловище книзу спиной между своими ногами. Сперва она промчалась от места нашей с нею встречи метров десять почти по прямой линии, затем стала описывать широкие зигзаги из стороны в сторону, будто разыскивая что-то потерянное. Наконец, решительно повернула в обратном направлении. Иногда, оставив свою добычу на несколько секунд, оса заскакивала на растения, как будто бы ради того, чтобы осмотреться или принять решение о направлении дальнейшего движения. Ловкость и неистощимый запас энергии осы были изумительны.

Вскоре оса примчалась к месту нашей раскопки и здесь на чистой и ровной площадке юркнула в норку, утащив за собою и бездыханное тельце сверчка.

Дальнейшие ее дела были ясны. В норке оса отложит на сверчка яичко, зароет его в каморке и, закончив заботу о своей детке, отправится на очередной охотничий подвиг. Таков порядок действий сфексов. Мы предоставили ей возможность заканчивать ее дела. Для того чтобы изловить предмет нашего внимания для дальнейшего определения вида, мы водрузили над норкой полулитровую стеклянную банку и отправились продолжать прерванную раскопку.

Но случаю было угодно приготовить другой сюрприз. В стороне от нашей раскопки появилась другая оса с такою же добычей. Она, так же, как и первая, волокла самца-сверчка. Обычай был неплохой! Для процветания сверчкового общества истребление мужской части населения не столь губительно, как потеря самок-производительниц. От количества сверчков зависело и благополучие специализированных на них охотников ос-сфексов.

Пришлось опять оставить раскопку. Новая незнакомка озадачила своим странным поведением. Она недолго тащила свою ношу, задержалась в ямке возле солянок и начала старательно массировать челюстями голову бездыханной добычи. Иногда она прерывала это непонятное занятие и, обежав вокруг сверчка, вновь принималась за что-то, похожее на пассы гипнотизера. Может быть, она пыталась оторвать длинные усики, они могли мешать при переноске добычи. Но, приглядевшись, я убедился, что роскошные и длинные усики давно и аккуратно обрезаны, от них остались только коротенькие культяпки.

Но вот, наконец, кончилось загадочное представление. Оса, схватив челюстями сверчка за длинные ротовые придатки, поволокла его скачками, ловко лавируя между кустиков солянок анабазиса и татарской лебеды — единственных растений, покрывавших эту большую, белую от соли низину.

Меня стало утомлять это преследование осы с ее добычей, давала себя чувствовать и жара. Тело обливалось потом, хотелось пить, и душный влажный воздух, как нарочно, застыл. Вокруг низины на далеких желтых холмах пустыни крутились длинные белые смерчи и медленно передвигались по горизонту в одну сторону. И тогда опять произошло неожиданное.

Над сильно занятой осой в воздухе повисла небольшая серая мушка с белой серебристой полоской, разделявшей два больших красноватых глаза. Скачками прыгала оса, рывками летела над нею ее преследовательница. У мушки тоже неистощимый запас энергии, она все время продолжала свой полет и только один раз присела на несколько секунд на верхушку травинки, когда оса, попав в заросли солянок, слегка замешкалась. Так они и путешествовали около сотни метров: парализованный сверчок, черная охотница сфекс и серая охотница за охотницей мушка-тахина.

Наконец, оса направилась к норке, я едва успел изловить висевшую в воздухе мушку, почти одновременно пинцетом выхватил из норки сверчка. Оса в недоумении выскочила наружу и тоже попала в мой сачок. Счастливый своим уловом, я поспешил к банке, которой была накрыта другая норка. Но под ней было пусто.

Прошло несколько часов. Оса не показывалась наружу. Ее поведение меня озадачило. Такая быстрая, энергичная она не могла попусту тратить время. К тому же жизнь ее была скоротечна, цветков, на которых можно было бы подкрепиться нектаром, не было.

Между тем время незаметно шло, солнце склонилось к горизонту, жара исчезла, и подул легкий ветерок. Белый солончак стал совсем розовым, потом, когда солнце зашло за горизонт, и небо окрасилось красной зорькой, стал совсем синим.

Пора было кончать наблюдения над первой осой. Едва только я поднял банку, как из норки пулей выскочил черный комочек и, сверкнув крыльями, умчался вдаль. Будто оса только и ожидала, когда банка будет снята. Быть может, стекло преграждало путь поляризованному свету неба, воспринималось осой как чуждое тело и держало ее в выжидании. Ведь она ни разу не пыталась выбраться из норки.

Оказалось, что норка ранее принадлежала сверчку, ее он соорудил на время линьки. Сбоку вырытой каморки я нашел и ее пленника. Это был самец с роскошными, прозрачными, превращенными в музыкальный инструмент и негодными для полета крыльями. Он тотчас же встрепенулся, был довольно шустр, но без усов. На его груди между первой и второй парой ног лежало большое продолговатое и слегка прозрачное яичко искусной охотницы.

Наверное, охотница за сверчками оса-сфекс не столько травмировала нервное сплетение сверчка, как это якобы делают другие осы-парализаторы, сколько парализовала ядом, погружая добычу только в короткий наркоз. Было бы интересно медикам разузнать, что это за вещество.

Двухголосые солисты

Красное солнце опустилось к горизонту, быстро скрылось за ним и отразилось красной зорькой в небольшой болотистой проточке реки. Посинели далекие горы, на западе засверкала первая яркая звезда.

Мы заранее приготовили ночлег, поужинали, легли отдыхать. Над весенней пустыней еще слышны песни жаворонков. Им мало длинного дня. Крикнул несколько раз перепел. Из кустика тамариска раздалась чистая и звонкая трель сверчка-трубачика. Где-то вдали дружным хором запели на всю долгую ночь солончаковые сверчки. Им по душе только хоровое пение. Когда совсем стемнело, замолкли жаворонки, и темное южное небо разукрасилось яркими звездами, запела медведка. Ее звонкая трель понеслась над пустыней однообразным долгим и протяжным стрекотанием.

Прислушиваясь к симфонии звуков и засыпая, я различил еще один далекий и до странности знакомый звук. С Соленых озер доносилось уханье мрачной и скрытной болотной птицы-выпи.

Рано утром только одни жаворонки трепетали в небе, распевая свои несложные песни. Но они, такие обыкновенные, как-то и не улавливались слухом. Так мы к ним привыкли, что их будто и не существовало.

После завтрака, перепачкавшись в лессовой глине, я долго копаюсь, вскрывая норки муравьев. Иногда между делом улавливаю пение какого-то насекомого. Чьим бы оно могло быть? Песня несется от проточки с глинистого бережка, пронизанного ходами медведки. Она такая звонкая, как у медведки, чуть шепелявая, трескучая, хотя и в том же темпе монотонной трели. И в других местах слышна все та же мелодия. Неужели так медведка поет днем?

Медведка — родственник сверчкам. У многих сверчков дневные и ночные песни отличаются. Значит, и наша медведка двухголосая. Другого объяснения быть не может, но почему и ради чего дневная и ночная песни отличаются друг от друга?

Все же забавное насекомое медведка. Удивительно ловко она копается в почве, отлично плавает, превосходно летает и к тому же еще оказалась двухголосым солистом.

Триперстки-прыгунчики

На влажных песчаных отмелях, по берегам рек и проточек, в тугаях, приглядевшись, всюду можно заметить небольших, около пяти-шести миллиметров, темных насекомых. Они похожи и на кобылок, и на медведок, и на сверчков. Такое же продолговатое тело, округлая головка, короткие усики и мощные прыгательные ноги. Это триперстки. Такое название они получили за три длинных щетинки на лапках задних ног, образующих как бы три перста — три пальца. Вместе с кобылками, кузнечиками и сверчками триперстки образуют отряд Прямокрылых насекомых.

Триперсток мало видов. В нашей стране известен только один род с несколькими видами. Все они живут по берегам водоемов, хорошо прыгают, плавают, роются в земле, питаются растениями. Образ их жизни изучен плохо.

В урочище Бартугай у тихой проточки среди зарослей ив и лавролистного тополя, где мы остановились после путешествия по жаркой пустыне, оказалось много триперсток. Едва мы постелили на землю тент, как добрый десяток этих грациозных насекомых уселся на него и застыл, будто в ожидании дальнейших событий.

Эти малышки были очень зоркими. Стоило только приблизиться к одной из них, протянуть к ней руку, карандаш, как мгновенно срабатывали мощные задние ножки, и триперстка уносилась в неизвестном направлении. Прыжок был очень стремительным, и требовалась некоторая тренировка глаз, чтобы заметить, куда скрылось насекомое. В среднем триперстка прыгала на высоту около полуметра, описав траекторию, опускалась примерно в метре от прежнего места. Выходит, что она прыгала на высоту в сто раз длиннее своего тела, в длину же — около двухсот раз. Если бы человек обладал такими же способностями, то ему не стоило труда перепрыгивать через небоскребы высотой в двести метров; для того, чтобы преодолеть расстояние в один километр, понадобилось бы всего два прыжка.

Раздумывая о триперстках и заставляя их прыгать на тенте, я неожиданно увидел одну из них, случайно забравшуюся в эмалированную миску. Она пыталась выбраться из неожиданного плена, но каждый раз безнадежно скользила ножками и скатывалась обратно.

Терпение у триперстки оказалось отменным. Попытки вызволения из заколдованного места следовали одна за другой. Казалось, что насекомое попало в безвыходное положение, хотя и не потеряло присутствие духа. Но почему она, такая прыгучая, не могла воспользоваться своими волшебными задними ножками?

Я поднес к триперстке палец. Осторожная и бдительная триперстка мгновенно спружинила тельце, щелкнула своим безотказным приборчиком, легко и грациозно поднялась в воздух и исчезла из глаз. Какая забавная! Неужели сразу не могла догадаться. Или, быть может, подчинялась строгой традиции, принятой в ее племени: прыгать полагалось только когда грозила опасность. Все остальное время следовало ползать. Всегда не напрыгаешься! Для этого нужно немало энергии, а попусту не следует ее расходовать.

Жизнь животных строго подчинена закону экономии. Но, может быть, есть и другое объяснение. В эмалированной миске скользящей триперстке могло казаться, что она успешно передвигается вперед. Только уж слишком долго продолжалась на ее пути эта белая и гладкая поверхность.

Любители яблок

По очень крутому и затяжному подъему мы выбрались из тугаев-каньонов Чарына и оказались на обширном плато, совершенно сухом и желтом, покрытом редким и чахлым ковылем. Здесь это растение не успело выколоситься, засохло прежде времени от жаркого солнца.

Остановились остудить мотор, вспомнили про яблоки, взятые из города, и принялись за них. Место было красивое. С юга плато ограничивал невысокий хребет Кетмень. Кое-где на нем виднелись синие пятна еловых лесов. С севера темным провалом зиял глубокий каньон Чарына с зеленой полоской тугаев на дне, за ним высился пустынный хребет Турайгыр.

Только собрались тронуться в путь, как я случайно заметил возле огрызка яблока, брошенного на землю, какой-то копошащийся клубок. К огрызку яблока собрались кобылки-прусы, обсели со всех сторон, принялись жадно грызть сочную ткань. Их здесь немало. Несколько шагов сделаешь — и из-под ног, сверкая розовыми крыльями, разлетаются во все стороны целые стайки. Но кто бы мог подумать, что эти обитатели пустынь окажутся такими рьяными любителями яблок! На всех огрызках собрались компании, и к ним спешат другие. Неожиданное угощение кобылки распознают по запаху, в этом сомневаться не приходится, так как пополнение спешит к добыче только с подветренной стороны, слабое дуновение ветра разносит запах.

Хотя еда и необычна, но вкусна. Впрочем, привередничать не приходится. Кроме засохшего ковыля и скрючившегося от жары серого лишайника-пармелии, здесь больше ничего нет. И кобылки явно страдают не только от однообразия пищи, но и от жажды.

Кстати, о жажде. Может быть, кобылок привлекает не столько само по себе яблоко, сколько содержащаяся в нем влага? Проверить догадку несложно. Я наливаю в мисочку воду, отношу ее подальше от машины и ставлю на землю. Немного воды проливаю возле мисочки. Ждать долго не приходится. Вскоре к мисочке и к влажному пятнышку земли подползают кобылки, хотя возле водопоя все же не скопляется столько кобылок, сколько возле яблок. Видимо, запах тоже играет какую-то роль.

Прежде чем отправиться в путь, я бросаю последний взгляд на каньон, на голубую ленточку реки и на зеленые тугаи в окружении серо-желтой пустыни. Почему бы кобылкам ни спуститься вниз в каньон, к реке? До него не так далеко, около километра пути и двухсот метров высоты спуска. Видимо, жизненные правила кобылок не допускают дальних кочевок с мест привычных, со своей маленькой родины, где прошло их детство и юность. Но иногда, когда кобылок-прусов становится очень много, они все же начинают подчиняться закону переселения и тогда совершают массовые перелеты, собравшись стаями.

Процветающие прусы

Давно я не был в Чулакских горах и соскучился по ним. После окончания Великой Отечественной войны и демобилизации из армии вначале путешествовал по этим горам на велосипеде, потом на мотоцикле, затем на «Москвиче» первого выпуска и вот теперь, что может быть лучше, — на вездеходе-газике.

Не беда, что сейчас начало осени, что выгорела и пожелтела пустыня, и многие насекомые давным-давно впали в долгий сон и ожидают весну в виде яичек, личинок и куколок. Со мною фоторужье, поохочусь с ним на диких козлов, горных куропаток да джейранов. В машине кроме меня еще постоянный спутник — фокстерьер Кирюшка.

Горы Чулак недалеко от Алма-Аты, до них немного более ста километров, поэтому, выехав утром из города, днем я уже очутился в суровой каменистой Прямой щели. Вокруг на многие километры нет ни поселений, ни людей.

Но моя охота оказалась на редкость неудачной. Фокстерьер, еще не видя козлов и джейранов, но, улавливая их запах, начинал громко завывать, звери пугались, и мне оставалось видеть только их далекие силуэты. Никакими уговорами или приказаниями прекратить концерты моего друга не удавалось.

И насекомых в горах не было, не считая кобылок пустынных прусов (Calliptamus barbarus). Их было великое множество. Они ползали по земле, взбирались на сухие травинки, глодали высохшие листики. Маленькие и тщедушные самцы заняты бесконечными поисками своих грузных подруг. Прусы прыгали из-под ног во все стороны, сверкая на лету нежно-розовыми крыльями, и некоторые из них, поддавшись панике и, не распознав, откуда грозит опасность, мчались на меня, чувствительно стукая своими увесистыми и шершавыми телами. Раза два я был наказан за нарушение их мирной жизни болезненными ударами в лицо. Для горных куропаток-кекликов прусы — отличная пожива, и они стайками бродили по горам, склевывая их и набивая ими свои зобы и кишечники.

Непонятно, зачем многие кобылки сидели на травинках неподвижно, будто греясь на солнышке. Ранним утром такое поведение было бы оправданным: ночи становились прохладными, и солнце медленно разогревало остывшую за ночь землю. Кобылкам же тепло необходимо ради прогрева созревающих в брюшке яиц. Но почему они торчали на травинках и днем, когда земля становилась горячей? Может быть потому, что над землей безопасней?

Дорога идет под уклон, в открывшейся передо мною ложбинке видны густые травы и кустики розовой курчавки. Надо остановиться, посмотреть заросли растений. Мотор выключен, в тени машины оказывается несколько кобылок, сидящих на травинках. Некоторое время они неподвижны, но потом начинают беспокоиться. Им не нравится тень, они, не спеша, перебираются на солнце. Значит, оно необходимо. Быть может, важно не столько тепло, сколько ультрафиолетовые лучи, они помогают изгонять из тела недуги, вызываемые грибками, бактериями и вирусами.

Прусы обходятся без воды, поэтому так легко уживаются в пустыне. Но когда я добрался до ручья, то их здесь оказалось неимоверное количество. Видимо, с водою все же жить легче, чем без нее. Таков, к примеру, другой обитатель пустыни — заяц-толай. Он превосходно обходится в пустыне без воды, но вблизи рек и озер становится самым настоящим водохлебом.

Кобылки-прусы не такие, как все. Почему-то природа лишила их умения распевать и подавать таким образом друг другу звуковые сигналы. В брачных делах музыкальные способности имеют большое значение. С помощью звуков кобылки разыскивают друг друга, сообщают о своих намерениях, одним словом, общаются между собой. А эта кобылка нема, возможно, и туга на ухо, нет на ее ногах и шипиков, которыми полагается цеплять музыкальный инструмент.

Приглядываюсь к прусам. Как же они разыскивают друг друга? Маленькие самцы очень шустрые, проворные и энергичные. Их забота — искать подруг. И когда из-под ног, опасаясь быть раздавленной, взлетает самка, за нею тотчас же увязывается самец и садится на землю рядышком с нею. Самцы будто ждут таких взлетов, и, очевидно, самкам, жаждущим встречи, достаточно только взлететь в воздух, чтобы обратить на себя внимание. Как все просто и не нужно никаких песен. Но только там, где много своих. Но отличить самку, которая взлетает перед идущим крупным животным, опасаясь попасть под его ноги, от самки, привлекающей внимание, самцы не умеют. Не только взлетающие самки привлекают внимание самцов. Некоторые из них сами забираются на травы и разыскивают возлюбленных. Такие самцы чаще всего встречаются неблагожелательно, получают тумаки сильными задними ногами, увесистость которых прямо пропорциональна степени настойчивости домогателя. Так что говорить о слабом поле в племени прусов не приходится. Задние ноги, оказывается, предназначены не только для того, чтобы прыгать, но и для своеобразного ведения «дипломатических разговоров». Кобылки-прусы — самые многочисленные и распространенные. Очень часто они размножаются в большом количестве и кое-где вредят сельскохозяйственным растениям. В пустынях они обитают везде, неприхотливы и хорошо переносят жару, в засуху питаются засохшими травами, извлекая из них оставшуюся влагу. Они не тратят время на длительные музыкальные состязания и направляют жизненную энергию на другие дела. Быть может, поэтому они и не развили способность к стрекотанию, что живут чаще всего большими скоплениями.

Вспоминается еще одна встреча с этой кобылкой. Конец августа. Днем еще жарко, а ночью уже прохладно. Давно подсохла, унылой и желтой стала пустыня. Почти исчезли насекомые. Только одни прусы еще благоденствуют. Их массовое размножение продолжается последние годы. Еще бы! Давно истреблены дрофы, активные пожиратели саранчовых, исчезли стрепет и степные куропатки, очень мало фазанов. Прежде эти птицы сильно сдерживали численность саранчовых.

Идешь по пустыне, и всюду во все стороны прыгают прусы, перелетают на небольшие расстояния, сверкают розовыми крыльями. Машина, идущая по проселочной дороге, тоже побуждает их к полету, и нередко, поднявшись в воздух, кобылки, перепутав направление, стукаются о металл, о лобовое стекло, влетают в кузов.

Все же нелегко им живется на совершенно сухом корме, хотя их организм приспособился извлекать влагу из сухих растений. Воду же они превосходно чувствуют издалека, сбегаются на мокрую землю под нашим походным умывальником, на остатки еды, богатые влагой, такие как кожура огурцов, корки от дынь и арбузов. Отталкивая друг друга ногами и слегка награждая соперников тумаками, кобылки с жадностью пожирают такую еду.

Сегодня я набрел на желтовато-оранжевую полоску, тянувшуюся вдоль кромки берега озера Балхаш. Она, как оказалось, сплошь состояла из высохших и полуразломанных трупиков прусов, выброшенных из озера прибоем. Видимо, кобылки-утопленницы были вначале вполне съедобны, так как ими, судя по помету и погадкам, лакомились звери и птицы.

По-видимому, прусы, собравшись стаей, поднялись в воздух, вознамерившись попутешествовать и сменить места обитания, но вскоре попадали в воду, сбитые ветром. Стремление к расселению проявляется у животных, как только возникает перенаселение. Прусы — неважные летуны, не то что знаменитая своими перелетами азиатская саранча.

Птичьи крики

Хорошо помню тот день, когда первый раз услышал этот странный птичий крик, хотя с того времени прошло пятнадцать лет. Каменистая пустыня полыхала от дневного зноя. Горы низкие, скалистые и красноватые с каждой минутой приближались навстречу. От перегретого двигателя мотоцикла несло нестерпимым жаром. Едва заметная дорога, усеянная камнями, петляла в разные стороны. И вдруг слева на пригорке показалась странная шеренга черных всадников. Она стремительно неслась наперерез…

Мне так показалось сначала. От трудной дороги нельзя ни на секунду отвлечь внимание, и мимолетный взгляд исказил увиденное. Я затормозил мотоцикл, выключил мотор. И сразу стало непривычно тихо.

Недалеко от дороги виднелась черная ограда из больших, в рост человека, камней. Многие из них упали, их почти занесло землей. Это было какое-то очень древнее сооружение.

Тишина, безлюдье, дикая пустыня и черная ограда навевали особенное настроение. В это мгновение я услышал незнакомый и пронзительный птичий крик. Он доносился из-за холма за древней оградой. Но там никого не было видно. Пустыня будто вымерла, и только ящерицы шмыгали под ногами. Еще несколько раз прокричала незнакомая птица. Но какая и где, узнать не удалось. В пустыне немного птиц. Все они были мне хорошо известны и знакомы, кроме этой.

Постепенно я забыл о странном крике, пока через несколько лет не попал на красные холмы. Это было удивительное место.

Много миллионов лет назад давно исчезнувшее с лика земли озеро отложило на дно красные глины, перемешанные с мелким щебнем. Потом озеро исчезло, дожди и ливни размыли осадки, и получились красные горы с многочисленными крутыми, причудливыми и извилистыми оврагами. Кое-где, оттеняя зеленью этот мир красной земли, росли редкие кустики тамариска и саксаула. Красные горы под горячим солнцем полыхали жаром и казались раскаленными. Здесь я опять услышал странный птичий крик и вспомнил низкие скалистые горы, перегретый двигатель мотоцикла и странную черную ограду. В этой голой и бесплодной местности жили только одни каменки-плясуньи. На земле они всегда грациозно приседали и раскланивались, были не в меру любопытны, не боялись человека, иногда подлетали к самому биваку. Хорошо заметные в своих белых сорочках, оттененных серыми фраками, они были хорошо заметны. Каменки-плясуньи не могли так кричать. Этот крик, услышанный мною, принадлежал таинственной птице.

Помню, что тогда в красных горах возле бивака всю ночь напролет кричала еще какая-то незнакомая птица. С карманным фонариком я принялся ее искать и к удивлению увидел каменку. Никто не знал, что ночью она бодрствует и еще кричит по особенному. Но это была все же каменка, а не та особенная неизвестная крикунья.

Долго я терялся в догадках, представляя себе самых необыкновенных, чутких, незримо бегающих по земле птиц пустыни, умеющих ловко прятаться в норки при виде человека.

Недавно, как это часто бывает, загадка неожиданно и просто раскрылась. Изнывая от жары, я сидел под кустом саксаула, наблюдая за песчаным муравьем. Передо мной в воздухе крутилась и трещала крыльями кобылка, выделывая сложные пируэты. «Как ей не жарко в такое время распевать свои брачные песни», — подумал я.

Кобылка неожиданно упала на землю рядом со мною и громко, пронзительно зазвучала крыльями, как та таинственная птица. Я окаменел от неожиданности. Неутомимый певец снова повторил свой изящный номер в воздухе, закончив на земле полет птичьей песенкой. Большого труда стоило мне изловить верткого летуна. Он оказался кобылкой Sphingonotus savinji. Раньше эта кобылка была редкой. Но в последнее десятилетие, я это заметил по частым путешествиям в пустыне, ее стало значительно больше. Интересно то, что по-птичьему она кричала только в самую жару, когда температура воздуха поднималась выше 32 градусов. Кобылка савиньи определенно обладала музыкальным даром, и ее брачные песни отличались большим разнообразием репертуара. Ни одна кобылка, обитающая в горах и пустынях Семиречья, в этом отношении не могла равняться с нею.

Обычно каждый самец имел свою территорию, которую старательно облетал, демонстрируя свое дарование. На земле нередко к солисту приближалась самка, и тогда между парой происходил обмен короткими музыкальными фразами. Впрочем, потрескивание крыльев самочек казалось однообразным. Большей частью дама, хотя и удостаивала коротким вниманием кавалера, но отвергала его ухаживание, и скачками удалялась прочь, а тот продолжал громко напевать и демонстрировать в воздухе фигуры высшего пилотажа.

Очень было интересно изучить песни замечательной кобылки. Они определенно складываются из множества разнообразнейших сигналов, и каждый из них имеет какой-то особенный смысл и значение.

Не раз я охотился с магнитофоном за этой кобылкой, но все неудачно. Однажды мне посчастливилось. Также, как и в первый раз, неутомимый солист сам сел возле меня. Я тотчас же подсунул к нему микрофон, привязанный на палку. Тут же неожиданно появилась и самка. К сожалению, разговор их был очень короток. Кобылки чем-то не понравились друг другу и разлетелись в разные стороны. Но песня, хотя и короткая, запечатлелась на пленке.

Неумолчная трескотня

Как только зашло солнце, из-за комаров и мокрецов мы сбежали на ночлег от Зеленого ручья у Поющего бархана в бесплодную и покрытую щебнем пустыню. Несколько десятков комаров, ухитрившихся спрятаться в машине и перекочевать вместе с нами, с наступлением темноты проявили свои кровожадные наклонности и были истреблены. В этом деле живейшее участие принимал и наш спаниель, с большим искусством он ловил пастью своих мучителей.

Наступила безмолвная ночь пустыни под темным небом, украшенным звездами. Два-три раза доносилось угрюмое гудение Поющего бархана, но и он, будто заснув, замолчал. А рано утром, едва только взошло солнце, со всех сторон раздалась неумолчная трескотня голубокрылых с черной каймой кобылок-пустынниц (Helioscirtus moseri). В этом году их было особенно много, пожалуй, как никогда. Большие, расцвеченные в желтые, красноватые и серые тона пустыни, неразличимые среди камней, кобылки взлетали в воздух. Сверкая голубыми крыльями и издавая ими на лету характерный и нежный треск, после нескольких замысловатых трюков они падали на землю, заканчивая демонстрацию своих музыкальных талантов тихой, похожей на птичий крик песней. Она напоминала песню другой кобылки (Sphingonotus savinji), но была значительно нежнее и во много раз тише. Кобылке, севшей на землю, не стоило выдавать себя врагам деликатным финалом, рассчитанным на тонкий слух и благожелательность супруга. Кобылка-мозери и кобылка-савиньи внешне отличаются и относятся к разным родам, хотя по звучанию, манере исполнения и тональности песен очень близки друг к другу. Возможно, когда-нибудь систематики, прочтя этот очерк, изменят классификацию и обеих кобылок отнесут к одному роду.

Солнце поднимается над горами Калканы, и его теплые лучи проникают через марлевый полог. Но они нам, испытавшим изнурительную жару пустыни, не кажутся ласковыми, так как напоминают об окончании приятной прохлады ночи и наступлении зноя, сухости, царства палящего жаром бога пустыни. Теплые лучи еще больше возбуждают кобылок, они трещат все с большим воодушевлением, а некоторые из них реют совсем рядом с биваком. После глубокой ночной тишины их треск кажется очень громким, почти оглушающим, и я, более не в силах валяться в постели, выбираюсь наружу, стараясь не разбудить моих спутников.

Мне непонятно все это буйство музыкальных состязаний. Для чего оно? Ради привлечения самок? Они все заняты, грызут прилежно листочки солянки, ни одна из них не прельщена соискателями на приз утреннего фестиваля, и не один из музыкантов будто и не помышляет о встрече с подругой, до предела занят: взлеты и нежные трели так и следуют друг за другом.

Что же это такое? Непонятный мужской разговор, ритуал, физиологическая потребность, характеризующие поведение вида?

В каменистой пустыне, близ больших курганов, пение кобылок было оживленным только утром и потом внезапно прекращалось. Интересно, как будет здесь?

На биваке — как в оживленном муравейнике. Все проснулись, заняты, готовят завтрак, укладывают вещи в машину, включили радио. В девять часов — сегодня мы основательно проспали, и только что окончен завтрак — неожиданно, будто по команде, прекратились трескучие трели кобылок. Один-два виртуоза еще несколько минут продолжают сверкать на солнце голубыми крыльями и тоже замолкают.

Сразу становится тихо, как в комнате, в которой только что выключили вентилятор, и прекратилось его нудное гудение.

— Вот это порядок! — замечает один из членов экспедиции.

— Дисциплина! — подтверждает другой.

Впрочем, нет, тишина не наступила. Раздались звонкие и радостные возгласы кобылок-савиньи. Их мало, этих кобылок, быть может, в сотни или в несколько сот раз меньше, чем голубокрылых кобылок. Но они будто дождались своей очереди и теперь выступили на сцену полными ее хозяевами.

Не знаю, случайно ли кобылки поют по очереди или, быть может, такой порядок установился в этой пустыне среди двух видов испокон веков, чтобы не мешать друг другу следовать сложному ритуалу брачных разговоров. Когда-нибудь энтомологи докажут правоту или ошибочность моих предположений.

Кобылок-савиньи в этом году мало. Но могут быть годы, когда и они станут многочисленными. Как бы там ни было, строгая очередь соблюдается даже там, где один из видов, как, например, у больших курганов, временно может отсутствовать.

Струнная серенада

Истории, о которой собираюсь поведать в этом очерке, более двух тысяч лет.

Ко мне иногда захаживал Константин Евстратьевич, учитель иностранных языков и латыни, большой любитель классической музыки. У проигрывателя с долгоиграющими пластинками мы провели с ним немало часов. Вначале посещения старика были случайными, потом они приобрели некоторую закономерность, и в определенные дни недели, вечером, устраивалось что-то вроде концерта по заранее составленной программе.

Сегодня, в воскресенье, я побывал за городом на Курдайском перевале и в одном распадке натолкнулся на скопление цикад (Cicadatra querula) — вид, распространенный в Средней Азии.

Цикады крупные, более трех сантиметров длины. Внешность их примечательна: большие серые глаза на низкой голове, мощная коричневая широкая грудь, охристо-серое брюшко и сизые цепкие ноги. На прозрачных крыльях виднелись черные полоски и пятнышки.

Личинки цикад — беловатые, с красно-коричневыми кольцами сегментов тела производили странное впечатление своими передними ногами, похожими на клешни. Они жили в земле, копались там в плотной сухой почве пустыни, поедая корешки встречающихся по пути растений, росли долго, пока не приходила пора выбираться на поверхность земли в разгар жаркого лета. В такое время в местах, где обитали цикады, появлялись многочисленные норки, прорытые личинками. Нередко можно было увидеть и самих личинок, только что освободившихся из темени подземелья.

На поверхности личинки некоторое время отдыхают, затем у них лопается шкура на голове, потом на груди, и в образовавшуюся щель показываются взрослые насекомые, крепкие, коренастые, с мощными крыльями.

Собравшись большим обществом на высоких травах или кустиках, цикады начинали распевать свои трескучие и шумные песни. К ним можно осторожно подойти почти вплотную.

Очень любопытно наблюдать в лупу звуковой аппарат самцов. Снизу брюшка, под большими белыми крылышками, находится полость. В ней хорошо заметна барабанная перепонка и очень эластичная, слегка выпуклая и покрытая хитиновыми рубчиками звуковая мембрана. К ней присоединена мощная мышца, при частом сокращении которой мембрана колеблется и возникает звук. Он усиливается полостью в брюшке, наполненной воздухом. Эта полость, выполняющая роль резонатора, занимает почти все брюшко.

Наблюдая за цикадами, я задержался в поле и прибыл в город позже времени, оговоренного с Константином Евстратьевичем. Сегодня на очереди была «Струнная серенада» П. И. Чайковского, одно из любимых произведений нашего гостя. В ожидании меня старичок чинно сидел на веранде дома, пощипывая свою седенькую бороду.

— Я смиряюсь, если цикады — виновницы моего ожидания, — здороваясь, сказал учитель иностранных языков. — Видимо, замечательны песни этих насекомых, если древние греки почитали цикад и посвятили их Аполлону.

Кроме музыки, история античного мира была увлечением моего знакомого.

Случилось так, что пришло время сменить масло в моторе машины, сделать это надо было, пока оно горячее, и, нарушив обычай, я уговорил гостя начать одному прослушивать первое отделение концерта.

Через открытые окна дома музыка была хорошо слышна и во дворе, где я занимался своими делами. Но освободиться удалось, когда музыка, к сожалению, закончилась. Когда я вошел в комнату, лицо Константина Евстратьевича было недовольное.

Знаете ли, наверное, в вашей пластинке что-то испортилось, и в одном месте оркестр сопровождается каким-то дрянным и гнусным подвизгиванием. Очень жаль!

Струнную серенаду мы недавно прослушивали, пластинка была превосходной. Поэтому я предложил вновь включить проигрыватель.

Прозвучали громкие аккорды торжественного вступления. Потом нежная мелодия скрипок стала повторяться виолончелями в минорном, более печальном тоне. Затем началась главная часть, местами переходившая в вальс. Развиваясь, вальс стал господствующим, лился то широко и спокойно, то становился более отрывистым, и, когда стал заканчиваться быстрыми аккордами, внезапно раздалась пронзительная, трескучая трель цикады. Песня ее неслась из букета цветов, привезенного с поля. Вскоре она оборвалась.

Так вот откуда эти звуки, огорчившие ценителя музыки! Привезенная с цветами цикада молча сидела в букете, пока не наступило сочетание определенных звуков. Быть может, это место серенады было в унисон настройке звукового аппарата насекомого и действовало на него, как первая трель цикады-запевалы, возбуждающей весь хор певцов. Чтобы убедиться в правильности предположения, мы еще раз повторили «Струнную серенаду» и вновь на том же месте услышали скрипучую песню нашей пленницы.

— Ну, знаете ли, — досадовал Константин Евстратьевич, — не думал я, что у ваших цикад такие противные голоса. А ведь в Древней Греции цикада одержала победу в состязании двух арфистов.

И он рассказал такую историю.

Два виртуоза, Эвон и Аристон, вышли на артистический турнир, и, когда у первого из них на арфе лопнула струна, на его инструмент внезапно села цикада и громко запела. Да так хорошо запела, что за нею и признали победу.

Все это, конечно, дошло до наших дней, как миф, но в этот миф теперь цикада, сидевшая в букете цветов, внесла некоторую ясность. Почему не мог звук лопнувшей струны явиться как раз тем раздражителем, на который рефлекторно отвечал звуковой аппарат цикады? Ну, а победа цикады, севшей на арфу, — это уже был красивый вымысел, достоверность которого теперь казалась вполне вероятной.

После этого случая мы долго не слушали «Струнную серенаду»: эксперименты с пронзительной цикадой охладили нас. Когда же мне приходится слышать это произведение великого композитора, я невольно вспоминаю двухтысячелетней давности историю состязания Эвона и Аристона…

Прошло много лет. Путешествуя по пустыням, я попутно не переставал приглядываться и к ее самым заметным певуньям-цикадам, много раз видел, как из земли выбираются их неказистые личинки с забавными ногами-клешнями, как из личинки выходит изумрудно-зеленая цикада, расправляет красивые крылья, быстро крепнет, темнеет и, почувствовав силы, с громким криком, оставив свое детское одеяние торчать на кустике, взлетает, чтобы присоединиться к оркестру своих родичей.

Песни цикад не просто громкие и беспорядочные крики, как может вначале показаться. Между певуньями существует какая-то своя, исполняемая по особым правилам сигнализация. Иногда они молчат, хотя и солнце греет, и жарко, как всегда. Но вот молчание нарушено, раздаются одиночные, резкие чиркающие крики, на них отвечают с нескольких сторон. Они означают, насколько я понял, приглашение заняться хоровым пением. Упрашивать музыкантов долго не приходится, и вскоре раздается общий громкий хор. Иногда он усиливается, становится нестерпимым, почти оглушительным, от него болит голова. Наконец оркестр смолкает, наступает антракт. Но задиры-запевалы беспокойны и снова чирикают, то ли просят, то ли приказывают, и опять гремит хоровая песня.

Если цикаду взять руками, то она издает особенно пронзительный негодующий крик. Моя собака, спаниель Зорька, с некоторых пор, изменив охоте на ящериц, стала проявлять, возможно, подражая хозяину, интерес к насекомым. Жуки, осы, бабочки постепенно оказались предметом ее внимания. И цикады. Но первая встреча с ними закончилась конфузом. От громкого негодующего крика собака опешила.

Еще я заметил, что цикады, спокойно сидящие на кустах, всегда приходят в неистовство и орут истошными голосами, как только мимо них проезжает легковая машина. Шум и вибрация мотора, очевидно, действуют на цикад раздражающе и стимулируют их музыкальный аппарат. Оказывается, нарушить молчание цикад может не только звук лопнувшей струны или определенные тона патефонной пластинки, но и двигатель внутреннего сгорания.

Как бы там ни было, в местах, где много цикад, сидя за рулем, я всегда обижался на этих неуемных крикунов, так как за их громкими песнями плохо прослушивалась работа двигателя.

За долгие годы, посвященные изучению насекомых, я подметил еще одну интересную черту жизни цикад. Как считают специалисты, личинки певчей цикады развиваются три-четыре года. Но каждый год их должно быть, в общем, одинаковое количество. В действительности же цикады сообразуют свою деятельность со средой окружающей и в годы сильных засух не желают выбираться на поверхность и расставаться с обличием личинки, предпочитая лишний год или даже два-три года оставаться в земле в полусне. В редкие же годы, богатые осадками и растительностью, все они спешат выбраться наверх, и цикад оказывается очень много. Такими были 1962 и 1969 годы, когда пустыня покрылась пышным ковром зелени.

Интересно, как под землей, в кромешной темноте цикады узнают, когда стоит подождать лишний годик, или, наоборот, надо спешить, настали лучшие времена. В годы обильных осадков и богатой растительности почва становится влажнее и это, наверное, служит сигналом к тому, чтобы цикады пробуждались. Кроме того, корни растений, которыми питаются цикады, делаются влажнее, и это тоже своеобразная метеорологическая сводка. Еще, быть может, в хорошие годы личинки раньше срока заканчивают свое развитие. Поэтому цикады в такие счастливые времена выбираются не все сразу, а постепенно чуть ли не до самого августа, пополняя шумные оркестры своих собратьев.

За цикадами охотится большая розово-желтая оса-красавица. Она парализует их жалом, закапывает в землю, отложив на добычу яичко. Из яичка выходит личинка, съедает запасенные матерью живые консервы, окукливается и ждет до следующего года, а, может быть, и несколько лет, когда выберутся наверх и цикады.

В плохие годы, когда нет цикад, оса не появляется, очевидно, ожидая благоприятной обстановки.

Как-то я рассказал своим спутникам по экспедиции про цикад и перечислил все свои предположения о том, почему количество цикад не бывает постоянным. Пожилая женщина-ботаник, не любившая цикад за их чрезмерную шумливость, выслушав меня, сказала:

— Не понимаю, как можно интересоваться и даже восхищаться насекомыми, от песен которых ничего не остается, кроме раздражения и головной боли. Не думаете ли вы, — продолжала она, как всегда, категорическим тоном, — что ваши цикады, сидящие в земле, отлично слышат безобразные песни своих подруг, и, понимая их по-своему, торопятся из-под земли выбраться наверх? Может быть, у них даже есть и специальные ноты, предназначенные для своей, находящейся под землей молодежи. Они должны быть особенно пронзительными, от них, наверное, и болит голова!

Мы все дружно рассмеялись от этого неожиданного и забавного предположения.

— А как же оса? — спросил я ботаника. — Оса, наверное, не дура, заглушает песни цикад! В мире насекомых все может быть.

Обжитое место

После темных угрюмых ущелий Чулакских гор, громадных скал и каменистых осыпей приятно оказаться на предгорной равнине. Чулакские горы протянулись грядой зазубренных вершин и глубоких ущелий. Далеко внизу в зеленых берегах видна светлая полоска реки Или. От Чулакских гор, полого спускаясь к реке, протянулась каменистая пустыня, покрытая черным щебнем. Кое-где в водомоинах приютились кусты пустынной вишни и курчавки. Иногда полоской тянется редкий саксаульник.

Пока мы жили в горах, отцвели тюльпаны и красные маки, весна закончилась, и наступило долгое жаркое лето. Но на смену тюльпанам и макам пришли другие цветы, только особенные и необычные: из-под ног ежесекундно вспархивают разнообразные кобылочки-пустынницы и сверкают яркими, как цветы, крыльями. Несколько зигзагов в воздухе, крылья сложены, цветок исчезает, и кобылка сидит уже где-нибудь в укромном месте, прижавшись к камешку, такая же коричневая, как опаленная солнцем пустыня, скромная и неразличимая.

У кобылки красноватая в бугристых пятнышках голова, надкрылья с темными и желтыми крапинками. Все цвета пустыни собрала на себе кобылочка.

Сколько их здесь, «летающих цветов» пустыни! Воздух звенит от неумолчного стрекотания, шороха крыльев, громких песен и даже пронзительных призывных криков.

Вот самая большая скальная пустынница (Sphingonotus nebulesus). Под серыми надкрыльями веером сложены ярко-фиолетовые крылья с широкой черной полосой. Взлетая, она расправляет свое яркое украшение, как бы намереваясь ошеломить преследователя неожиданным преображением. Совершив на лету несколько угловатых поворотов, кобылка садится на землю и исчезает из глаз.

У певучей кобылки (Sphingonotus savinji) крылья, как стекло, прозрачные с узкой черной полосой. Это самая громкоголосая кобылочка. С легким треском самцы беспрерывно взлетают вертикально вверх и также отвесно падают на землю. Взлеты и падения продолжаются бесконечно, а когда становится жарко, появляется новый звук: упав кобылочка трепещет крыльями и издает особенно дикий и пронзительный крик. Слышен он далеко, метров за двести, и всегда кажется, будто где-то совсем рядом в предсмертных судорогах, зажатая в зубах хоря-перевязки, кричит раздирающим голосом маленькая пустынная птица.

Иногда в одном месте собираются два-три самца и токуют, взлетая в воздух строго поочередно. Певучая кобылка, или как ее еще называют, кобылка-савиньи, осторожна, подойти к ней близко нелегко. Долгие годы она была очень редка в этих местах. Изредка слыша звуки ее брачных песен, я не мог понять, откуда они происходят, и терялся в догадках. Воображение рисовало диковинное животное, высовывающее пасть откуда-нибудь из-под горячего камня или кустарника солянки.

Крылья другой кобылки (Sphingonotus coerulipes) изумрудно-голубые. Летает она легкими плавными зигзагами и, прежде чем сесть, сбивает с пути преследователя: над самой землей делает внезапный поворот в сторону или назад.

У кобылки-гребневки (Pyrgodera armata) на спинке большой продольный гребень или киль. Это своеобразный стабилизатор полета, благодаря ему кобылка летит почти прямолинейно и садится не кое-как, не плюхается на землю боком, на голову или вверх животом, а приземляется прямо на ноги. Крылья этой кобылки, как орденская лента, ярко-красные с широкой черной полосою.

В солнечной светлой пустыне темнокрылая кобылка (Sphingonotus obscura) с громким треском выставляет наружу ярко-черные крылья с нежно-голубыми просветами. А у перевязчатой кобылки (Sphingonotus octofasciatus) крылья совсем как пустынные красные маки с черным колечком у основания. Кобылочка вагнера (Myoscirtus vagneri) вспыхивает желтым цветком с легкими черными полосками.

И еще вспархивают разные кобылки с голубыми, желтыми, розовыми, зеленоватыми крыльями, сверкают яркими цветами на солнце и, прекратив полет, исчезают из глаз, будто проваливаясь под землю. Для чего кобылкам-пустынницам такая яркая окраска крыльев?

Нередко, сталкиваясь с каким-нибудь непонятным явлением, мы подбираем ему одно объяснение и на этом успокаиваемся. Между тем, у животных каждая особенность строения тела, да и каждая особенность поведения имеют не одно, а чаще всего множественное значение, и наши домыслы раскрывают только часть явления. То же и с окраской крыльев. Яркие крылья, без сомнения, — своеобразная вывеска, по которой саранчовые опознают друг друга, определяют принадлежность к одному виду. Ведь так трудно разобраться, когда вся пустыня сверкает множеством разнообразных кобылок. И вот удивительно, саранчовые со сходной окраской крыльев, такие есть в природе, почти никогда не встречаются на одной территории, поэтому не вводят в заблуждение себя и других. Но не только в этом заключается значение окраски крыльев. Представьте себе серый незаметный камешек. Вы собираетесь наступить на него ногой. И вдруг треск, шум, в воздухе преображенный камешек сверкает ярко расцвеченными тонами, несется в сторону, петляет, делает внезапные повороты. Неожиданное преображение ошеломляет. Увидев невзрачное насекомое, вы попытались его схватить. Доли секунды замешательства — и кобылка уже далеко. Теперь, не упуская из виду место посадки, скорее бежать туда, где исчез расцвеченный комочек. Но кобылка-цветок исчезает. Опять происходит внезапное преображение, и в поле зрения нет ничего, а там, где, казалось, село насекомое, лежат обыкновенные камешки…

Нелегко наловить громкоголосых кобылок. Они очень осторожные и, завидев человека, еще издали срываются с места. Надо походить за неуловимой кобылкой подольше, авось, устав, она подпустит к себе ближе. Прием этот старый и испытанный. Вот только мешает тяжелая полевая сумка. Ее надо положить у куста боялыша на самом видном месте. Теперь можно начать преследование.

Взлет, шорох, мельканье светлых крыльев с черными пятнышками, приземление. И так много раз. Кобылка удивительно вынослива. Уже полчаса продолжается безуспешное преследование. И какая странная особенность! Она будто не желает расставаться со своим местом, крутится на небольшой площади диаметром не более 20–30 метров, а полевая сумка, оставленная у куста боялыша, почти в центре этого места.

Неужели каждая кобылка избирает для жизни определенную территорию? До сего времени об этом решительно ничего не было известно. Так зарождается предположение. За ним следуют многочисленные опыты.

Теперь, встретив кобылку, кладу на землю белый сачок. Он — ориентир. В руках лист бумаги, карандаш. Каждый скачок наношу на бумагу. Возникает сложный извилистый путь певучей кобылки. Зигзаги полетов не вышли за границы определенной территории. Вот путь кобылки-мозери. И тут та же картина полетов. Не пожелала кобылка покинуть обжитое место. Так же повели себя и скальная пустынница, и темнокрылая кобылка, и многие другие.

Совершая полет, кобылка, возможно, слегка заворачивает в одну сторону на определенный угол при каждом прыжке. Сумма множественных прыжков образует круг. Давно, например, известно, что, блуждая в темноте, человек ходит по кругу, возвращается на то же место. Правая сторона тела сильнее левой, правая нога заносится дальше левой, путь оказывается не прямолинейным, а идет по кругу. То же замечено и у диких животных.

Но зигзаги полетов кобылок идут в разных направлениях, и это хорошо заметно на плане полетов, нарисованных на бумаге.

Надо повторять эксперимент в различных вариациях. Прежде я преследовал кобылок, заходя сзади. Теперь буду встречать их спереди, как бы заставляя возвращаться назад. Но результат опыта оказывается тем же, что и прежде. Ни одна кобылка не желает расставаться со своим местом.

Подхожу к кобылкам и сзади, и спереди, и сбоку, вспугиваю медленно или, наоборот, стремительно. Нет, все остается прежним. Тогда я помечаю несколько кобылок краской. Места, где живут помеченные мною кобылки, обозначаю кучками камней. Через несколько дней почти все кобылки на своих местах, только немногие исчезли. Куда-то запропастились. Возможно, погибли от ящериц, кекликов или еще от кого-либо. Мало ли врагов у саранчовых.

Сомнения исчезают, можно смело утверждать, что каждая кобылка держится своего места и старается его не покидать. На обжитом месте, наверное, ей известны каждая ложбинка, кустик, камешек, укрытие. И, кто знает, не есть ли это ее настоящая родина, где протекли детство, юность, наступила пора песен и полетов на ярко расцвеченных крыльях. Эта же особенность помогает равномерному распределению особей одного и того же вида по территории, избранной для жизни.

Потом оказалось, что такая особенность присуща многим насекомым.

Прошло почти полувека после наблюдения за кобылками, образно названными мною цветами пустыни. Сейчас пустыня очень сильно преобразилась. Неумеренный выпас скота, а также изменение климата, опустошили природу. И не стало кобылок с яркими крыльями, исчезли жаворонки и многие другие птицы, не стало диких зверей. Возвратится ли когда-нибудь пустыня к своему прежнему состоянию?

Первое купание

На берегу большого Чуйского канала в зарослях осота и рогоза сидит кобылка-хортиппус и беспрестанно стрекочет. Скрипка у нее отличная, и музыкант молод. Рядом кипит бурная жизнь: гоняются друг за другом мухи-пчеловидки, реют в воздухе, а трудолюбивые пчелы-мегахилы собирают с цветов осота пыльцу и нектар. Над каналом проносятся ласточки, на лету задевая клювом поверхность воды, утоляют жажду. У самой воды под склонившимися растениями в засаде на насекомых сидят зеленые лягушки и выпученными глазами посматривают на небо, на травы, на воду.

Кобылка-хортиппус иногда прерывает несложную песню и будто прислушивается. Покачнулся рогоз, с размаху шлепнулись в воду лягушки, метнулись в сторону пчеловидки. Покой кобылки-хортиппуса тоже нарушен, ей почудилась опасность. Крепкие ноги сами по себе оттолкнулись от стебля растения, тело взметнулось вверх, и кобылка упала, но не на спасительную землю, а в воду.

Течение быстро уносит музыканта от знакомых мест. Выручайте, задние ноги! И защелкала ими. Но в воде не то, что на земле. Буль-буль — и ни с места. Случайно задела за склоненную в воду травинку, уцепилась за нее ногами, залезла на нее. Ну, кажется, спаслась. Скорее надо прыгать дальше. Щелкнула, подскочила кверху, кувыркнулась в воздухе и, какая неудача, опять шлепнулась в воду. Кобылку сначала отбило на середину канала, унесло далеко, потом течением прибило к берегу. На пути вновь спасительная веточка. Уцепилась за нее, всползла. Теперь поняла, что щелкать ногами опасно. Долго отдыхала, потом осторожно подобралась к берегу, повела в стороны короткими усиками. И только когда очутилась на земле, скакнула несколько раз, заползла на травинку, примерилась, повела ногой-смычком о крылышко-скрипку и снова завела свою несложную песенку.

Теперь-то она знает, как себя вести в воде. Попробуйте такого бывалого музыканта бросить в воду: он уцепится за первую попавшую в воду опору и уже не будет зря щелкать ногами.

Добровольные калеки

Возле муравейника, как всегда, царит оживление, и масса маленьких тружеников снует во всех направлениях. Но главное направление — тропинка, ведущая в заросли чингиля — к зеленой полоске тугаев вокруг ручейка. По ней и бегут добытчики с различной снедью в челюстях. Но и возле муравейника охотники не плошают.

Молоденькая кобылка-пиргоморфа (Pyrgomorpha conica) скакнула высоко и упала возле муравьиной кучи на самую гущу ретивых разбойников, спохватившись, еще раз прыгнула, зацепилась за узкий листочек. Но и там сидел муравей. Он схватил кобылку за заднюю ногу челюстями, уцепился за листочек, потянул добычу изо всех сил и застыл в напряжении. В такой позе он будет находиться хоть целую вечность, пока не подоспеет подмога.

Но развязка наступила неожиданно. Кобылка слегка накренилась на бок, нога ее оторвалась и осталась в челюстях охотника. Лучше потерять ногу, но сохранить жизнь. Дальше все пошло на лад. Кобылка в несколько скачков унеслась от опасного места, а муравей-добытчик торжественно понес ногу в муравейник.

…Небольшой ярко-зеленый кузнечик — мой старый знакомый. Я часто вижу самцов этого вида на цветах. Особенно утром. Они не беспокоятся о том, что могут стать завтраком для какой-нибудь пичужки, надеются на свою защитную окраску и разгуливают по траве. Но в цветах разбираются плохо, залезают на белую астру, оранжевую календулу, лиловую гвоздику.

Сегодня я впервые в это лето увидал и самку. Она переползала с травинки на травинку, такая же ярко-зеленая с очень забавным коротким, широким, загнутым как рог яйцекладом. Самка старенькая, без одной ноги, с короткими и обломанными усиками, потерянными в какой-то переделке. Она заползла на широкий тонкий лист злака, и он, не выдержав нагрузки, резко опустился. Раскачиваясь, самка задержалась на нем на секунду и вдруг обломила свою последнюю заднюю ногу и поползла дальше, будто ни в чем не бывало!

Что за странная манера столь бездумно разбрасывать части своего тела? Я взял самку. Она, защищаясь, выпустила изо рта густо-черную, как деготь, жидкость, а на месте оторванной ноги, должно быть от волнения, показался шарик прозрачной зеленоватой крови.

О самокалечении кобылок и кузнечиков ничего не известно. Но мне за долгие годы наблюдений за жизнью насекомых привелось быть свидетелем еще двух таких же случаев у кобылок. Какова причина этого странного явления — неясно. Думаю, что, лишаясь конечности и таким путем уменьшая объем своего тела и его потребности, кобылка ускоряет развитие яичек или, быть может, продлевает жизнь.

Потерявшие тень

В пустыне всюду много кобылок. Наблюдая за ними, я заметил одну интересную особенность.

Положите на землю светлый мяч. Освещенный сверху, он будет темнее снизу. Попробуйте окрасить мяч наполовину в светлый тон. Поверните его так, чтобы светлая половина мяча была снизу. Тень, падающая на светлую часть, исчезнет, и сам мяч станет будто плоским. Вы как бы сделали мячу противотень.

Окраска многих животных построена по принципу противотени. Олень, волк, лисица, дикие утки, гуси, да, пожалуй, половина всех зверей, птиц и рыб имеют брюшко светлее спинки. Светлое брюшко маскирует тень, делает животное менее заметным, лишает его формы, выпуклости. По принципу противотени окрашены и многие насекомые. У всех кобылок брюшко светлее спинки, оно почти белое.

…Голая земля покрыта черным щебнем. В синем небе сверкает солнце. Оно блестит на черных, гладких, отполированных ветрами камешках пустыни. А из-под ног то и дело неожиданно взлетают кобылки. Блеснут яркими, красными, желтыми, голубыми крыльями, мелькнут расцвеченным фонариком и исчезнут, пропадут из глаз. Вам хочется поймать кобылку-обманщицу. Вы заметили место, куда она села, тщательно оглядываете его, ощупываете руками каждый подозрительный камешек и… все же ошибаетесь. Внезапно один из едва заметных бугорков оживает, взлетает, вновь перед вами сверкают крылья и неожиданно гаснут.

Внезапное преображение яркого комочка в неприметный, а потом наоборот сильно дезориентируют преследователя, сбивают его с толку. Тот, кто хоть раз это испытал, запомнит на всю жизнь.

На склоне холма, покрытом высохшими степными травами, выскакивают разнообразные кобылки: небольшие деликатные хортиппусы, красноногие каллиптамусы, приземистые оэдиподы, шумные скалярусы и многие другие. И вот какая странность! Много лет путешествуя по горам и пустыням, я только сейчас обратил внимание, что кобылки на скаку перевертываются в воздухе, сверкают белым брюшком, а приземляясь, успевают стать на ноги, выставив наружу темную спинку, окрашенную в незаметные тона. Светлокрылые, они будто умышленно сбивают преследователя. Получается, что светлое брюшко — их противотень — выполнят не одно, а два назначения.

Наверное, каждую деталь строения своего тела животное использует как можно разнообразнее. Морфологи, нередко угадав назначение каких-либо выростов, шипов, пятнышек, защелок, успокаиваются, полагая, что секрет их назначения раскрыт. Но жизнь гораздо сложнее, чем она подчас нам кажется…

Переселенцы

После темного елового леса степной склон горы кажется раздольем: отсюда далеко видны и горы, и долины, и скалистые вершины со снегами. И мир насекомых здесь другой, да и жизнь кажется оживленней.

Тоненькими голосами жужжат мухи-неместриниды. Вяло перелетают с цветка на цветок ярко-красные с черными пятнами ядовитые бабочки-медведицы, летают крылатые муравьи-лазиусы, бабочки-голубянки. Из травы доносится многоголосый хор кобылок-музыкантов!

Напротив, на темном фоне горы, поросшей еловым лесом, вижу летающих насекомых. Впереди каждого торчит ровная и довольно толстая палочка. Это, наверное, вытянутые в струнку усики. Но крылья что-то слишком широки и их будто бы четыре. Пилоты проносятся над глубокой горной долиной все в одном направлении. Они летят против легкого бриза, дующего, как всегда в здешних горах, с низовий к вершинам. Насекомые летят без перерыва. Становится ясным, что сейчас происходит их массовое переселение. Но к чему оно и кто такие путешественники?

Незнакомцев поймать непросто, они летят довольно высоко над землей. Я предпринял несколько неудачных попыток и, тяжело переводя дыхание, стал подниматься к оставленному на горе рюкзаку.

Многие переселенцы поднимаются из травы. В момент взлета становятся видные их длинные и слегка красноватые ноги. Поднявшись в воздух, они подгибают ноги под туловище, становясь похожими на маленький самолет, убирающий шасси.

Когда нет ветра, пилоты медленно набирают высоту. Если же ветер сильный, то взлетевшего преследует неудача, так как ток воздуха отбрасывает его назад, заставляя садиться в траву. Но когда силы ветра и мышц крыльев уравновешиваются, аэронавты поднимаются высоко в воздух, сверкая блестящими, прозрачными крыльями на фоне темного южного неба. Подъем идет успешно, две-три сотни метров высоты осилены, далекое путешествие начато, и насекомое летит к далеким и жарким долинам.

Если прилечь на землю и, запрокинув голову, посмотреть на небо, можно заметить, как много таких переселенцев собралось в путешествие.

Среди летящих насекомых иногда можно увидеть особей чуть большего размера с желтым, а не красноватым кончиком брюшка. Они редки. Полет их тяжелый, медленный. Им редко удается высоко подняться над землей.

Я хорошо отдохнул от долгого подъема в горы, вдоволь насмотрелся на незнакомцев, совершающих перелеты, и сейчас не прочь вновь поохотиться за ними с сачком в руках. По крутым склонам трудно гоняться за летающими насекомыми. Но что значит отдышка и тяжелое биение сердца, когда сквозь ткань сачка виден, наконец, трепещущий комочек. Сейчас я увижу, кто он такой. К удивлению, я узнаю одного из самых распространенных саранчовых — кобылку Chortippus apricarius.

Кто бы мог подумать, что маленькая кобылка способна совершать переселения по воздуху, да еще подниматься так высоко. Подобное за ними не наблюдалось.

Чем-то нынешний год оказался благоприятным для этой кобылки, ее много высоко в горах, на степных склонах и в межгорных равнинах. Местами трава вздрагивает от кобылок, всюду слышно их неумолчное и несложное стрекотание. В зеленую низину спустилась стая галок и черных ворон. Каркая на разные лады, птицы торопливо склевывают кобылок. Отличная добыча, такая изобильная!

Некоторые кобылки, периодически размножаясь в огромных количествах, поднимаются в воздух и стаями перелетают на большие расстояния. Такова знаменитая азиатская саранча, известная еще с древнейших времен, мароккская саранча, итальянский прусс. Считают, что благодаря перелетам саранча избегает перенаселения, за которым обычно следуют губительные болезни или опустошительные нападения врагов. Массовое размножение хортиппусов тоже пробудило инстинкт расселения. И вот в теплый августовский день один за другим стали подниматься в воздух маленькие путешественники, полетели на поиски раздольных мест.

Я порядочно устал, гоняясь за летающими кобылками, зато остался доволен. Улов неплох. Но все пилоты оказались самцами. Неужели те, кто плохо и тяжело летел, — самки? Приходится продолжать еще более трудную ловлю, требующую большого терпения и выдержки. Наконец, пойман и тот, кто нужен. Да, это самки!

Тогда появляется еще одна загадка. Почему переселяются, главным образом, самцы. Стройным, подвижным самцам легче подниматься в воздух. Но это не объясняет сущности происходящего явления. Ищу ответ, не могу его найти и огорчаюсь. Все происходящее в природе должно иметь какое-то значение. Но какое? Может быть, самки перелетели раньше или они еще только собираются лететь за самцами? К сожалению, я не удосужился заняться детальным подсчетом соотношения полов кобылок этого вида на земле. Может быть, соотношение полов у них неравное и самцов значительно больше, чем самок.

Опускаясь вниз, я думаю о том, что загадочное массовое размножение, как считают некоторые, является последствием подъема жизненных сил и отражает влияние на природу явлений, действующих извне: из космоса, от активности солнца. Результатом подъема жизненных сил являются возбуждение двигательной активности и стремление к расселению.

Секреты маленькой летуньи

Кобылка-летунья принадлежит к роду Аилопус. В нашей стране известны ее пять видов. Летунья, с которой я познакомился, называлась Aeolopus oxyanus. Впервые я встретился с нею в урочище Бартугай почти двадцать лет назад в счастливую пору смелых и дальних путешествий по пустыне на мотоцикле. Счастливую потому, что после велосипеда моторизированный транспорт казался мне верхом совершенства.

В знойный осенний день я сбежал из пустынной Сюгатинской равнины в тугаи реки Чилик. Возле бурной протоки мы нашли глубокую тень в зарослях лоха, ив, лавролистного тополя и облепихи. С одной стороны бивака располагалась галечная отмель, слегка поросшая курчавкой. Она сверкала под солнцем и казалась разлившимся по земле раскаленным металлом. Иногда, набравшись решимости, я выбирался из тени деревьев и бродил по отмели. Солнечные лучи блестели так ярко, что тенистые заросли казались совсем темными.

На галечной отмели жили разнообразные кобылки. Они скрипели на своих музыкальных инструментах, верещали на разные голоса. Поднимаясь в воздух, трещали разноцветными крыльями, прыгали во все стороны из-под ног. Жара для них была благодатью. Они упивались ею, справляя праздник веселья, жизнерадостности и благополучия. Их чувства были обострены, а тело, разогретое солнцем, испытывало прилив сил и здоровья.

В то время я был еще слабо знаком с ними, но все же с интересом присматривался к этим созданиям, забывая о нестерпимом зное, палящих лучах солнца и раскаленной земле. Из множества кобылок мне хорошо запомнилась одна летунья.

Она была не такая, как все, всегда молчала, а потревоженная, легко взлетала вверх и, грациозно лавируя в воздухе, уносилась далеко от опасности. Часто особенность ее поведения казалось необычной. Срываясь с земли при моем приближении, она садилась на деревья, исчезая среди листвы.

Почему кобылки-летуньи садятся на деревья? — спрашивал я специалистов по прямокрылым.

— Не знаем! — отвечали мне. — Далеко не все в природе должно иметь причину и объяснение.

Отчего же летунья, как пишется в руководствах, обитает по берегам рек и озер? — допытывался я.

Тоже не знаем! Очевидно, такова историческая обусловленность ее к этой обстановке жизни.

В общем, маленькая кобылка-летунья не желала раскрывать свои секреты и вскоре забылась.

Зима 1969 года выдалась необыкновенно снежной, а лето дождливым. Я проезжал через Сюгатинскую равнину, повернул машину к урочищу Бартугой, но пробраться к любимому месту не смог. Здесь все преобразилось. Река, разлившись, понеслась по тугаям многочисленными протоками. Странно было видеть погруженные в воду тополя, ивовые и облепиховые рощицы. Осторожно ощупывая посохом дно, я бродил по колено в воде, пытаясь пробраться к домику егеря. Пройти глубже было опасно, так как сильное течение могло легко сбить с ног.

Домик егеря, окруженный водой, оказался пустым, его покинули. Выбираясь на сухие каменистые склоны берега, я неожиданно увидел мою старую знакомую — кобылку-летунью. Она беспечно взлетела с задетой мною ветки дерева, ловко спланировала над водой среди зарослей и снова угнездилась на дереве. Этот короткий перелет сразу открыл секрет жизни кобылки. Куда же делись остальные кобылки, которые скрипели в этих местах до паводка, верещали на все голоса, прыгали и разлетались во все стороны из-под ног? Их смыли бурные потоки, они погибли или расселились, как сумели. Одна только молчаливая и скромно окрашенная кобылка-летунья осталась верна приречным тугаям. Она все так же весела, энергична, потому что умеет спасаться на деревьях, пережидая губительные для других насекомых наводнения.

Через месяц я снова встретился с кобылкой-летуньей, но уже в тугаях реки Или. Недавно спал паводок, поднялись над водой косы, освободились заросли трав и кустарников. Среди деревьев кое-где остались маленькие озерки, и в них медленно погибали оказавшиеся в плену рыбки.

В тугаях встречались только кобылки-летуньи. Не было слышно стрекотания кобылок-хортиппусов и многих других. Потревоженные кобылки-летуньи вылетали из зарослей на широкие мелководные проточки и, не желая лететь через воду, заворачивали обратно к берегу. Иногда они свободно перелетали на другой берег. Прекрасные аэронавты, они оказались посредственными пловцами, в воде намокали, простирая вперед ноги, отчаянно гребли задними и средними ногами, но быстро уставали и, предаваясь отдыху, отдавали себя во власть течению. Они плавали так же, как и другие кобылки, не хуже и не лучше. К чему летуньям это искусство, если в наводнение они прекрасно летают между деревьями и находят на них приют.

Поэтому кобылки и живут возле ручьев, озер и рек и садятся на деревья. Они приспособились к унаследованному от предков образу жизни, хотя сильные и губительные паводки редки.

Это маленькое открытие секрета летуньи радует сердце. Таков путь изучения не только жизни животных, но и постепенного накопления знаний. И те, кто плохо знаком с наукой, ошибаются, полагая, что ученый — это тот, кто обязательно совершает большие открытия.

Крошечный островок

— Послушайте, Николай! — кричу я своему спутнику, стараясь пересилить шум лодочного мотора, — почему бы нам ни заехать на этот крошечный островок?

Островок лежит на нашем пути к биваку и расположен в полукилометре от берега. Мы основательно проголодались, на биваке, по-видимому, нас ожидает обед. Но работа есть работа!

Островок около тридцати метров в длину и восемь в ширину. Таких островков на Балхаше множество. Когда-то здесь была скала, но ветер и вода сделали свое дело, и сейчас от скалы остался лишь невысокий бугорок из мелкого серого гравия, да несколько больших камней.

Наше появление встревожило большую серебристую чайку, и она, прекрасная, в снежно-белом одеянии на фоне темно-синего неба, с громкими негодующими криками стала носиться над нашей лодкой.

Можно не сомневаться, что остров необитаем, и мы сейчас первые люди, ступившие на его берег этим летом. Остров совсем низенький, возвышается над водой едва ли на метр и, видимо, недавно поднялся над поверхностью озера. Но как быстро им завладела жизнь! Густая зелень покрыла этот пятачок, сложенный из камня. Здесь всего понемногу: тростник, рогоз у самой воды, горчак, украшенный мелкими розовыми цветами, наголоватка. Алеет несколько цветков иван-чая, одна веточка крошечного тамариска тоже украсилась нежно-розовыми цветами. Очень много высокого, в маленьких белых цветах, какого-то растения. Над ними реют бабочки-белянки и желтушки. Едва я вступаю в дремучие заросли трав, как в воздух поднимаются тучи комариков-звонцов, и во все стороны разлетаются несколько десятков кобылок. Звонцы — дело обыденное. Они бьются в лицо, лезут в глаза, прежде чем успокоиться и вновь усесться в траву. Но вот кобылки меня озадачили. Они, такие ловкие, стремительно переносятся с места на место, кое-кто, разогнавшись, выскакивает за пределы островка и, круто завернув в воздухе, возвращается обратно. Как они быстро освоили особенности жизни на островках! Изобилие кобылок поражает — ничего подобного нет на берегу!

Но кто же они? Вооружившись сачком, принимаюсь за охоту. Кобылки все одинаковые, серые, длиннокрылые, я легко узнаю кобылку-летунью Aeolopus oxyanus. Здесь во время шторма, когда волны перекатываются через островок, им приходится покидать землю. Впрочем, сейчас кобылки на нее не садятся, все угнездились на травах, жизнь научила их не доверяться поверхности острова.

Глядя на то, как они ловко летают, я восхищаюсь: молодцы кобылочки, нашли необитаемый остров, маленький рай с безмятежной жизнью! Здесь достаточно зелени, и нет ни пичужек, ни мух-паразитов. Серебристой же чайке они не нужны. Она — рыболов.

Но как летуньи устраивают свое потомство, куда кладут кубышки с яичками? Почвы здесь нет, один голый щебень, заливаемый водой. Неужели прилетают сюда с берега? Вряд ли.

И еще здесь немало обитателей. Большие грузные пауки Aranea cornutus сидят в белом, сплетенном из паутины мешочке. Ловчих сетей не видно. Сейчас не до охоты. Вот наступит ночь, поднимутся в воздух мириады комариков, и нескольких наспех протянутых нитей будет достаточно, чтобы поймать добычу и насытиться ею до отвала.

На белых цветах я вижу пчелку, оранжевую осу, черного помпила. Кое-где ползают жуки-коровки. Здесь они также охотятся на звонцов, хотя их исконная пища — тли. Все они, жители материка, свободно посещают островок, прилетая с берега. Ну и, конечно, масса изящнейших стрекоз-стрелок реет между травами в поисках комариков.

Вот, кажется, и все мои находки. Муравьев здесь нет, негде им жить, нет земли, одни камни. На всякий случай принимаюсь переворачивать прибрежные камни. Под каждым из них много прибрежных уховерток. Им не нравится свет, солнце. Очнувшись от дневного сна, в величайшей спешке они разбегаются в стороны, прячутся. Уховерткам, как и паукам, здесь тоже раздолье. Комарики-звонцы в изобилии, всем хватает.

Я осмотрел весь островок, больше на нем нет ничего интересного. Хотя, возможно, где-то в зарослях приютились птенцы серебристой чайки. Уж очень тревожится за них мать, без устали летает над нами, покрикивая тоскливым голосом. Прощай, маленький островок с мирком его обитателей!

Страх перед копытами

Недалеко от бивака медленно катится лавина овец, позади нее, покачиваясь в седле, едет на лошади чабан. На горизонте над пустынными горами застыли белые облака. Овцы мирно пасутся. Впереди отары важно вышагивают черные скворцы. Некоторые птицы уселись на спины овец, поглядывают по сторонам, отдыхают. Вот стайка скворцов, будто по негласному сигналу, внезапно взмыла в воздух, понеслась к горам и растаяла в синем небе. Через полчаса я вижу, как скворцы снова проносятся над отарой, и, резко спикировав, садятся на землю на пути движения овец. Или, быть может, это другая стая?

С интересом я наблюдаю в бинокль за поведением птиц. Отара совсем близко.

— Аман! — приветствую я чабана.

— Аман! — охотно отвечает он, протягивая коричневую обветренную руку.

— Почему скворцы возле отары ходят?

— Не знаю. Всегда так. Любят барана, наверное!

Много раз я наблюдал эту странную привязанность скворцов к отарам овец и не мог понять ее причины. И не только скворцов. Перед стадами домашних животных, почти перед самыми копытами ходят вороны, галки, грачи. И некоторые из них также усаживаются на спины пасущихся животных. Впрочем, я давно догадываюсь, в чем тут дело, и сейчас, мне кажется, предоставился случай проверить предположение. Ведь это не так уж и трудно, нужно походить немного рядом, присмотреться.

Предположение как будто оправдывается. Надо еще внимательнее посмотреть, убедиться, окончательно проверить. Нет, ошибки не должно быть!

Кому не приходилось ходить по полю, заселенному саранчуками. Шустрые кобылки, особенно когда их много, разлетаются или прыгают во все стороны из-под ног. Они очень хорошо ощущают приближение крупного животного, очевидно, по сотрясению почвы и, опасаясь погибнуть под его ногами, заранее спасаются. Тревога кобылок каким-то путем быстро передается друг другу, и насекомые дружно уступают дорогу. Эту способность насекомых угадывать опасность помогли выработать миллионами лет стада диких животных: туров, антилоп, лошадей, верблюдов.

Кому-то это объяснение покажется неубедительным, но достаточно пройтись по траве и, если только не слишком прохладно и многочисленные саранчуки не оцепенели, вы убедитесь в том, что ни один не попадет к вам под ноги и не будет раздавлен.

— Так что же тут удивительного! — скажет энтомолог скептик В любой обстановке кобылки спасаются тем, что прыгают подальше от опасности.

Это верно, только не при любой опасности и не всегда. Прыжок — крайняя мера спасения, но далеко не безопасная. Подпрыгнувшую над землей кобылку могут увидеть и схватить птицы, еж, волк или лисица, не пренебрегающие этой добычей летом. От них кобылки не прыгают.

Однажды я заметил, что меня настойчиво преследуют мухи-тахины. И, оказывается, не спроста. Они ожидали, когда из-под моих ног взлетят кобылки. В это мгновение мухи бросались на свои жертвы и откладывали им под крылья яички. Как бы опасаясь своих недругов, кобылки не желали прыгать, и только опасность быть раздавленным подавляла осторожность.

Я помню, как в Семиречье на Поющей горе, один раз невольно залюбовался токованием кобылки-савиньи. Она резко взмыла в воздух, совершая на лету отчаянные пируэты и потрескивая крыльями, падала на землю, заканчивая воздушный танец протяжной и звонкой трелью. На кобылку неожиданно набросилась каменка-плясунья, но промахнулась. Кобылка тотчас же упала в куст дзужгуна, и там на нее нашло что-то вроде оцепенения: я несколько раз пытался выгнать оттуда перепуганное насекомое, но оно не желало даже шевельнуться. Но вернемся к отаре овец.

Кобылки узнают о приближении животных. От страха перед копытами, пытаясь спастись, они прыгают во все стороны. В это время их и ловят скворцы.

Птицы отлично усвоили выгоду, которую можно извлечь от общения с овцами, и с большим успехом ею пользуются. Чабан в какой-то мере был прав. Действительно, скворцы любят баранов!

Необычные наклонности

Сегодня мы никуда не едем, у нас дневка и целый день можно бродить по пустыне или по берегу Балхаша. Я иду по невысокой прибрежной гряде из щебня, покрытой редкими растениями. Солнце давно поднялось над горизонтом и основательно припекает. Но легкий бриз с озера и свеж, и прохладен.

В одном месте цветущий вьюнок прикрыл листьями гряду, расползся по ней большим зеленым пятном. Едва вступаю в эти крошечные заросли, как во все стороны разлетаются комарики-звонцы, скачут кобылки. Комарики тоже нашли здесь приют. А кобылки? Что им здесь надо? Что-то уж очень много их тут собралось. Неужели едят вьюнок? В его тканях содержится млечный сок, и любителей лакомиться этим растением немного. Впрочем, на щебнистом берегу Балхаша так мало растений: кустики гребенщика, кое-где низенький тростник, эфедра, полынь, да две-три солянки. И все! Я долго приглядываюсь, но не вижу следов погрызов на растениях. Странное скопище кобылок!

Продолжая размышлять над увиденным, иду дальше и резко останавливаюсь. В голову пришла неожиданная и забавная догадка. Она мне кажется сумбурной и невероятной. Но чего только не бывает в мире насекомых!

Здесь, на берегу залива Балыктыколь, особенно много ветвистоусых комариков. Вечерами они поднимаются в воздух брачными роями. Оплодотворенные самки летят в озеро класть яички. Самцы, выполнившие свое жизненное предназначение, падают на землю и погибают. Те, кто за ночь не успел завершить дела, прячутся на растениях и на обрывистых скалах, идущих вдоль берега, чтобы переждать жаркий день до следующей ночи. Комариками кормится громадная рать пауков, уховерток, скорпионов, фаланг, ящериц, а также многие мелкие птицы. Не едят ли их кобылки?

Задайте, читатель, подобный вопрос энтомологу, и вас сочтут ужасающим невеждой. Кобылки — типичные растительноядные насекомые. Никакая другая пища им неведома.

И все же, не рассчитывая на успех, я принимаюсь за опыт.

Несколько взмахов сачком над вьюнками — и в нем копошится изрядная кучка ветвистоусых комариков. Я становлюсь на колени и осторожно подсовываю примятого комарика на пинцете к голове богарного пруса, который устроился рядом со мной на земле, и вздрагиваю от неожиданности. Кобылка тут же хватает мой подарок, ее мощные челюсти работают как автомат, не проходит и доли минуты, как от комарика ничего не остается. Торопясь, я вытаскиваю из сачка другого комарика, но в это мгновение с плеча соскальзывает полевая сумка и с шумом падает на землю. Испуганная кобылка, щелкнув задними ногами, исчезает.

Тогда, окрыленный успехом, подсовываю другим кобылкам комариков. Да, они очень любят плотоядную пищу, уплетают ее за милую душу. Одна съела четырех комариков, другая — целый десяток, третья, обжора, умяла ровно двадцать штук. Едва успеваю подсовывать еду этой кобылке, и она, расправившись с очередной порцией, поворачивается во все стороны, помахивает коротенькими усиками, как бы спрашивая: «Где же запропастился мой обед?».

Эта кобылка оказалась рекордсменкой. Другие довольствовались десятком комариков, маленьким личинкам было достаточно двух-трех, чтобы насытиться, а рекордсменка умяла несколько десятков.

Поведение кобылок не было стандартным и изобиловало вариациями. Некоторые относились с предубеждением к первому комарику, затем, разобравшись в чем дело, принимались за еду так рьяно, что слышалось легкое похрустывание челюстей. Другие, будто опытные гурманы, тотчас же набрасывались на угощение. Кое-кто в испуге отскакивал в сторону, если комарик еще подавал признаки жизни, трепыхал крыльями и размахивал ножками. У других же от этого аппетит разыгрывался еще сильнее. И различали кобылки свою необычную еду по-разному: близорукие, вернее сказать «близколапые», опознавали подсунутого комарика только у самой головы, тогда как опытные и дальнозоркие замечали добычу почти за пять сантиметров. Стандарта в их поведении не существовало.

Кобылки-прусы вообще отъявленные обжоры, поэтому не случайно иногда появляются в огромных количествах, повреждая растения, в том числе и возделываемые человеком.

Как же относятся к столь необычной еде другие виды кобылок? Краснокрылые кобылки сфингонотусы также с охотой принимались свежевать добычу. И другие кобылки-пустынницы не отказывались отведать еду хищников. Но самыми отъявленными плотоядными все же остались многочисленные прусы. Не спеша, но деловито они собрались возле меня большой группой, будто к обеденному столу, и уж потчевать их пришлось с большой поспешностью, вываливая из сачка добычу целыми кучками.

В общем, все кобылки не отказались по-разнообразить меню вегетарианцев плотоядной пищей, все с удовольствием ели комариков-звонцов. А почему бы и нет? На земле всюду валялись трупики комариков, и стоило ли попусту пропадать добру!

Наловчившись кормить кобылок, одной из них на прощание я преподнес муху. Она тоже пошла в дело и, перемолотая, исчезла в желудке. Потом, прежде чем уехать с полуострова Байгабыл, я фотографирую паучков, выбрав куст гребенщика, сильно обвитый паутиной и облепленный комариками. На этом кусте я застал трех прусов. Они прилежно и не спеша лакомились комариками, попавшими в паутину, и, судя по всему, занимались этим промыслом издавна и с большим успехом. Вот как! Я привлекаю к участию в эксперименте спутника моей экспедиции энтомолога З. Федотову. Она посвятила всю свою жизнь галлицам и сейчас с тем же успехом накормила кобылок комариками, не проявив особенного удивления. Видимо, всякому свое!

Когда я, приехав в город, рассказал о хищнических наклонностях кобылок одному энтомологу, он решительно заявил:

— Не могу этому поверить. В ваши эксперименты, коллега, вкралась какая-то ошибка!

— Почему же ошибка, — стал возражать я, — посмотрели бы вы своими глазами, с какой охотой кобылки едят звонцов.

— Нет, тут не обошлось без какой-то каверзы, — упрямо бубнил энтомолог. — Необходимы еще дополнительные наблюдения, точные факты, контрольные подсчеты, чтобы исключить субъективизм исследователя. Не могут так себя вести растительноядные насекомые. Не может такого быть!

Так мы и расстались, оставив друг друга в недоумении.

Говорят, что факты — упрямая вещь. Но как убеждать людей, которые упрямее фактов?

Задача по геометрии

Случилось неожиданное: камень на скале держался непрочно, прыжок оказался неудачным, нога потеряла опору, и я упал, растянув сухожилия голеностопного сустава. Кое-как добрался до бивака. Теперь не менее трех дней придется валяться на спальном мешке под навесом из тента. Хорошо, что вокруг заросли диких яблонь, урюка, высоких трав, да рядом журчащий ручей. Плывут мимо ущелья белые облака, солнце греет, и трава источает аромат.

Утром все собираются в поход, вооружившись морилками, сачками, фотоаппаратами, а мне — лежать, терять время попусту. Впрочем, зачем терять время? Всюду насекомые, прежде всего, рядом кобылки распевают на все лады. Чуть в отдалении на деревьях без умолку трещат зеленые кузнечики-теттигонии, а к вечеру на солнечном склоне ущелья заводят хор звонкоголосые сверчки-трубачики.

Рядом со мною прилежно и чинно поводит ногами-смычками по крыльям небольшая кобылка — бурый конек Chortippus apricarius. Ее несложная и монотонная песня навевает дрему. Чуть подальше от нее другая темнокрылая кобылка Chortippus scalarius. Она крупнее, нарядней, с выразительными глазами. Ее песня совсем другая. Она резче, со звонким речитативом из двух тонов: короткого и низкого и продолжительного и высокого. Второй тон слышен только вблизи, поэтому издалека кажется, будто пение кобылки состоит из короткого звука, чередующегося с долгой паузой. Да и движения смычков различны. Если приглядеться внимательно, видно, как у первой кобылки хортиппуса априкариуса взмах назад холостой, ножка в это время отстоит от крыла на небольшом расстоянии, то есть скрипка звучит лишь тогда, когда смычок направляется вперед, снизу вверх. А у второй кобылки хортиппуса скаляриса конечности движутся не так: короткий рывок ноги чередуется с мелким ее дрожанием.

Мне кажется странным, что две кобылки, относящиеся к одному и тому же роду, обладают различными музыкальными напевами и, наверное, по разному устроенными музыкальными инструментами. Но эти различия не столь существенны и, как говорят энтомологи-систематики, служат лишь хорошим видовым признаком, укладывающимся в пределах одного рода.

Следует внимательней разглядеть скрипки обоих музыкантов. И я осторожно ползаю за кобылками с сачком в руках, ловлю их, накалываю в коробку с торфяным дном, расправляю крылья и ноги. Теперь надо поудобнее усесться, положить на колени лист фанеры, белую бумагу, карандаш, надеть на очки часовую лупу и начать хотя бы с бурого конька.

Передо мною крыло с многочисленными жилками, образующими узор сложно переплетенных клеточек. Вот и звуковая жилка. Она подобна струне. По ней кобылка водит смычком, расположенным на ноге. Возле жилки находится большое прозрачное поле-перепонка, своеобразный резонатор, усиливающий звук.

У темнокрылой кобылки меня интересует только передняя пара крыльев, ее называют — надкрылье. Оно совсем другое, немного шире, и жилки переплетаются по-иному. Звуковая жилка ребристей, а возле нее более обширный резонатор. Из-за него кобылка значительно голосистей. Посмотрим теперь ножки-смычки.

На внутренней поверхности бедра бурого конька идет стройный ряд мелких зубчиков. Вначале зубчики находятся друг от друга на большом расстоянии, но чем ближе к основанию бедер, тем они чаще. Наконец, им будто становится тесно, и ряд зубчиков извивается. Отчего бы так? Я рисую схему движения бедра по звуковой жилке. Конец бедра — начало ряда зубчиков — при равномерном взмахе ноги проходит мимо звуковой жилки быстрее, чем его начало, поэтому зубчики в начале реже, в конце — гуще. Если бы зубчики располагались на равном расстоянии друг от друга, то они цеплялись бы за жилку с неодинаковой быстротой, в начале скорее, в конце — медленнее. Неравномерное расположение зубчиков устраняет этот дефект.

Почему ряд зубчиков у основания бедра извилистей, почему бы зубчикам, чтобы уместиться с такой плотностью, не быть просто мельче? Но тогда бы уменьшилась их прочность, они стали бы раньше изнашиваться. Извилистость помогает, сохранив размер зубчиков, уместить их как можно больше.

Конструкция разработана очень неплохо!

Тень от высокой яблони, под которой я устроился, стала короткой, жаркие лучи солнца заглядывают теперь на мою постель. В кастрюле оставлена еда, во фляге — чай. Пора поесть. Но разве до еды, когда так интересно возиться с музыкальным аппаратом кобылок.

Теперь очередь за темнокрылой кобылкой. У нее зубчики совсем иные и разделяются как бы на два разных типа. В начале с вершины бедра тянется ряд мелких зубчиков, потом резко, иногда даже через небольшой промежуток, идут зубчики крупные. Становится понятной манера пения. Короткий взмах ногой вперед вызывает короткий громкий и низкий звук, в это время работает только ряд крупных зубчиков. Далее следует опускание ноги назад и вниз и мелкая вибрация ею. Этот маневр вызывает продолжительный тихий и более высокий звук, вовлекая в работу только ряд мелких зубчиков.

Ну вот, кажется, и все секреты музыкальной истории выяснены, чертежи строения музыкального аппарата зарисованы на бумаге. Еще раз сравниваю строение крыла и звуковых бугорков на бедрах кобылок и удивляюсь тому, какие они разные. Строю схему движения ноги по отношению к звуковой жилке и на бумаге получаю объяснение, почему именно так изогнута звуковая жилка.

Проходит лето. Зимой в Ленинграде я захожу в Институт зоологии Академии наук СССР, разыскиваю крупного специалиста по прямокрылым насекомым Г. Я. Бей-Биенко и, показывая рисунки, спрашиваю:

— Неужели, Григорий Яковлевич, кобылки со столь различными музыкальными аппаратами могут принадлежать к одному и тому же роду хортиппус?

Ученый с интересом всматривается в чертежи, бросает на меня зоркий взгляд.

— Знаете ли, уважаемый коллега, — с некоторым недоумением отвечает он, — я давно подозревал, что тут что-то не то, и недавно отнес темнокрылую кобылку к другому роду Stauroderus. Но использовал совсем другие признаки, а о строении звукового аппарата не подозревал. Да, знаете, не подозревал. Очень интересно!..

Разговор этот происходил в 1950 году.

Звон проводов

Мы проснулись поздно. После холодной ночи были так приятны теплые лучи утреннего солнца, хотя в воздухе еще чувствовалась прохлада, не хотелось выбираться из спального мешка. Запели жаворонки, где-то далеко прокричали утки-атайки. Судя по голосам, почти рядом пронеслась стайка чернобрюхих рябков. Но вот в знакомую мелодию проснувшейся природы стали вклиниваться странные звуки, тонкие позвякивания, сопровождающиеся низким гулом. Позвякивания становились все чаще и чаще, а гудение громче. Будто зазвенели провода на телеграфных столбах, предвещая непогоду.

Вчера с вечера, выбирая место для бивака, я заметил недалеко от берега реки Или линию телеграфных проводов. Неужели звуки неслись оттуда? Но воздух был совершенно неподвижен, ветер затих еще в начале ночи. Мой товарищ тоже услышал странные звуки и, высунувшись из постели, стал прислушиваться.

Пора вставать, готовить завтрак. А заодно надо выяснить источник странных звуков.

Наспех одевшись, я пошел к телеграфной линии. Местность здесь была красивой. К серо-полынной пустыне примыкали желтые барханы, причесанные ветром и разукрашенные песчаной акацией, джузгуном и цветами дикого лука. Вдали за желтыми барханами тянулась бесконечная пустыня, уже начавшая желтеть, а на горизонте виднелись сиреневые горы Чулак. Телеграфные столбы шли некоторое время по берегу реки, а затем сворачивали от него, скрываясь за холмами.

Звуки становились все явственней и громче по мере того, как я удалялся от берега. Теперь мне было ясно, что кто-то быстро и беспрестанно ударял по проволоке чем-то твердым, и она, вибрируя, громко гудела и позвякивала. Осматриваясь по сторонам, стал перебираться с бархана на бархан вдоль линии столбов. Странные звуки становились все громче. Вот у большого бархана совсем громко позвякивают провода.

Кто же там угнездился за барханом у столбов, что он там делает? Но за барханом открывается пустыня, и ровная струнка столбов уходит к далекому горизонту. И никого нет, только сидят на проводах птицы, взлетают с них и обратно садятся.

Осторожно подхожу ближе, вынимаю бинокль и узнаю золотистых щурок. Они что-то тут делают, чем-то очень заняты и беспрестанно реют над небольшой зеленой низиной, поросшей травой. Здесь зимой скоплялся снег, и весной была вода, почва до сих пор сохранила влагу. На лету, слегка касаясь трав, пролетают птицы, что-то хватают, взлетают вместе с нею и садятся на провода.

Так вот откуда эти странные звуки! Стайка щурок затеяла охоту, но только не на пчел, считавшихся их исконной добычей, а на кобылок. Провода же для них — своеобразная кухня, в ней по особенному готовится пища. Зажатую в клюве кобылку щурки ударяют о провод. Два-три удара направо от себя и налево, и длинные ноги, обломки крыльев, непригодные для еды, падают дождем вниз. Только после такой обработки щурки заглатывают добычу и снова летят к зеленой ложбинке за очередной порцией еды.

Кто мог подумать, что щурки, считающиеся злейшими истребителями пчел, охотятся и на кобылок, применяя при этом своеобразный прием. Интересно узнать, сколько же кобылок они истребляют в природе? Наверное, немало! Зеленая ложбинка, этот маленький рай, куда собрались кобылки, стал для них кромешным адом.

Прокормители

На узенькой длинной белой косе, повернувшись головками к ветру, сидели крачки и несколько озерных чаек. Они не обратили внимания на нашего тарахтевшего моторчиком «Пеликана» (надувная резиновая лодка). Появление человека на острове их нисколько не обеспокоило. Над островом реяли чайки и, падая, как в воду, почти вертикально вниз, что-то склевывали с растений.

Берег был пологий, низкий. Шесть намытых волнами валов из окатанной гальки громоздились один за другим, свидетельствуя о мощной работе Балхаша и его былом высоком уровне воды. По краям росло несколько ив, да две каратуранги — разнолистных тополя. Кое-где виднелись куртинки эфедры.

За валами из галки располагалась почти голая пустыня, покрытая выгоревшей травкой. В понижениях, где когда-то были озерки, зеленели сочные травы, и по самой их середине виднелась голая потрескавшаяся светлая земля.

По ивам ползали красноголовые прибрежные муравьи Formica subpilosa. На голых валах одинокие деревья служили им единственной плантацией, на них содержались тли, и добывалась скудная пожива. Я перебрался через валы, но едва ступил на коренную землю острова, как из сухой и реденькой травы во все стороны поползли, поскакали, полетели кобылки и кузнечики, сверкая разноцветными крыльями. Их здесь было множество. В спешке бежали от меня небольшие богомолы. Прыгающей братии было так много, что, невольно следя за нею, я забыл обо всем окружающем. Кузнечики как будто принадлежали к одному виду, их самочки были серые, бледнокрылые, с коротенькими, черными и острыми, как кинжалы, кривыми яйцекладами. Кобылок при беглом просмотре можно было насчитать более десятка видов. Были тут и прусы, и атбасарка, и разные хортиппусы, и коренастые тметисы, и различные сфингонотусы. Нигде по берегам озера я не видел такого изобилия этих насекомых, как на этом острове.

Жизнь кобылок не была безмятежной. За ними, оказывается, беспрерывно охотились крачки и чайки и, набив свой желудок, предавались блаженному отдыху на косах.

За кобылками охотились не только чайки. Всюду в понижениях виднелись крупные и круглые норки тарантулов. В темноте жилищ поблескивали глазами сами хозяева, отменного размера пауки. Среди низеньких кустиков боялыша над землей на нескольких неряшливых паутинках сидели другие большие пауки Argiopa lobata. Обычно, этот хищник плетет большую и изящную круговую сеть. Здесь ему негде проявить свое искусство, нет тут ни высоких трав, ни крупных кустарников, за которые можно укрепить ловушку. Да и к чему она при таком изобилии добычи? Небольшие сети достаточны, всюду на них висели кобылки, опутанные белым саваном из паутинной пряжи. Многие кормились кобылками, не будь их, остров был бы пуст. На острове не паслись домашние животные, трава оставалась нетронутой, и поэтому, несмотря на обилие поедателей насекомых, на нем процветали кобылки и кузнечики.

Озеро на острове

Среди каменистых светло-желтых холмов, будто изумруд, в золотой оправе сверкает зелеными тростниками и голубой водой небольшое озеро. Оно живет, ему не угрожает ни жара, ни сушь, так как маленькая проточка соединяет его с Балхашом. На озере несколько лысух. Они настороженно рассматривают меня. Видна хатка ондатры. Ловят рыбу несколько крачек. Из зарослей рогоза поднимается с какой-то добычей канюк.

Завидев меня, крачки поднимают тревогу. На берегу среди скал находится их небольшая колония. А на канюка не обращают никакого внимания. Хищник их не трогает, с соседями полагается поддерживать хорошие отношения. Где-то здесь в скалах находится и его гнездо.

Возле озера с одной стороны полумесяцем протянулся низкий бережок. Снаружи он в сочных зеленых травах и солянках, а изнутри на нем проглядывает трава вперемежку с тростником. Полумесяц низкого бережка длиной не более двухсот метров. Из зеленой травы быстро вылетает большое насекомое и, пролетев метров двадцать, садится на землю. Оно очень осторожное. Но с каждым разом, взлетая и садясь, все ближе подпускает к себе. Вскоре я узнаю в незнакомке азиатскую саранчу. Ярко-зеленая, она очень красивая. Особенно красива и оригинальна голова с двумя синими полосами и прозрачными коричневыми глазами. В былые годы азиатская саранча размножалась во множестве и, собираясь в стаи, перелетала с места на место, пожирая на своем пути растительность. В древние времена из-за ее нашествий на поля народ жестоко страдал от голода. С ней теперь научились бороться, и о ее былой славе можно разве только прочесть в старых научных трактатах.

Случайно захожу на внутреннюю сторону низкого бережка и спугиваю не зеленую, а серо-желтую саранчу. Гоняюсь за ней и вижу, что она настойчиво держится своего участка, не желает перелетать на зеленый бережок, где станет более заметной.

Всего здесь на низком бережку не более двух десятков этих крупных кобылок, но каждая приобрела окраску фона, на котором выросла, и не желает перелетать в обстановку необычную. Из-за привязанности к определенному месту своей территории кобылки и приобрели соответствующую фону обстановки жизни окраску. И в этом сказывается преимущество привязанности к своему «дому», о которой мне удалось узнать давно на других кобылках.

Холмики слепушонки

Когда-то здесь много тысяч лет назад, в тяжелый для растений и животных засушливый период земли, ветер перевевал чистый песок. В одном месте наносил высокие округлые холмы, в другом — выдувал глубокие и округлые, как чаша, впадины. Потом климат пустыни изменился, стали перепадать дожди, песками постепенно завладели растения. Теперь пески, как море с застывшими волнами, покрыты зеленым ковром, под которым поверхность почвы густо пронизана тонкими крепкими корешками. О том, что под тонким слоем слегка потемневшей почвы находится слежавшийся песок, можно только догадаться по овражкам да по автомобильной дороге.

В этой пустыне, как и во многих других местах, множество небольших светлых холмиков размером чуть больше обеденной тарелки. Иногда эти холмики идут цепочкой или переплетаются замысловатыми линиями. Если найти такую свежую цепочку, сесть у самого последнего холмика с еще влажной землей и вооружиться терпением, можно увидеть, как холмик зашевелится, и кто-то снизу вытолкнет очередную порцию земли. Очень редко, если долго и тихо сидеть возле холмика, можно увидеть и самого хозяина. Он вознаградит терпеливого наблюдателя, высунет на мгновение свою голову, чтобы взглянуть на мир, сверкающий солнцем и напоенный сухим горячим воздухом. Физиономия у зверька забавная. Глаза — едва заметные точки, не больше булавочной головки, на конце мордочки сверкают белизной большие загнутые резцы. Это, конечно, он, слепушонка, неутомимый подземный труженик. Всю жизнь он роет ходы, ищет личинок насекомых, корешки и луковицы растений. Роется он неутомимо, беспрестанно, для того, чтобы найти себе пищу, а пища ему нужна для того, чтобы иметь силы путешествовать под землей в поисках добычи.

Слепушонка неуязвим для врагов. Под землей его не поймаешь, хотя у самого холмика его иногда поджидают волки и лисицы. Но охота эта утомительна и требует много времени.

Никто не подозревает, что в пустыне слепушонка совершает громадную работу, перелопачивает всю поверхность земли, рыхлит почву, делает ее проницаемой для воды и воздуха. Можно утверждать без преувеличения, что за 10–20 лет в местах, где обитает этот грызун, поверхность почвы им постепенно и тщательно перепахивается. А так как эта работа проводится постоянно, то польза от четвероногого землепашца получается очень большая.

Я брожу по заросшим холмам, приглядываюсь к следам работы подземного жителя. Холмики слепушонки — отменное место для многих насекомых. На них всюду устроились личинки муравьиного льва, и, не будь слепушонки, не было бы здесь этого насекомого. Холмики всюду пронизаны норками разных жуков-чернотелок, им тоже нелегко прокопаться через задернованный слой почвы. Некоторые норки принадлежат ящерицам. Любительницы песчаной пустыни, где в песке можно скрываться на ночь от многочисленных врагов, они тоже многим обязаны слепушонке.

Как только созревают яички в теле крестовой кобылки, она находит почву помягче и тонким брюшком проделывает норку, выделяя пенистую жидкость, которая склеивает частицы почвы и, застывая, делает их твердыми. Получается, как говорят энтомологи, кубышка. В нее и откладывает заботливая мать запас своих яичек. Холмики слепушонки — отличнейшее место для кубышек кобылки. Сколько их там напичкано, сразу не догадаешься. Весенние дожди, ветры разрушают старые холмики, и тогда давно отслужившие свое назначение пустые кубышки начинают выглядывать столбиками над светлыми пятнами выброшенной наружу земли. Проходит несколько лет, от холмика ничего не остается, а кубышка цела, ничего с нею не сделалось, и не оторвешь от нее случайно приставший к ней крохотный камешек. К чему такой запас прочности, в чем его необходимость?

В мире живых существ царит неукоснительный закон экономии, здесь же такое расточительство. Быть может, такая прочность необходима, чтобы уберечь хрупкие яички от копыт пасущихся животных, тем более что кубышка выполняет свое назначение всю осень, зиму и весну, когда от влаги почва податлива и мягка.

Не одни насекомые обязаны своим существованием слепушонке. Многие растения поселяются только на свободных участках земли. Это растения-пионеры. Они первыми завоевывают голую землю и завладевают холмиками забавного подземного жителя, заселяют эти, как бы специально для них подготовленные, плантации.

Ветер, дожди, насекомые, растения постепенно разрушают следы работы слепушонки, от которого они так зависят и которому обязаны своим существованием. Слепушонка, безвестный хозяин пустыни, трудится бесконечно, разрыхляя почву, утаптываемую пасущимися животными и спасая ее от тяжких последствий перевыпаса.

Зимние песни

Дорога в горы кончилась. Дальше по дну ущелья нет пути, все закрыли снега. Мы продрогли, рады остановке. Кругом лежит тень, северные склоны кажутся совсем синими, а густые елки почти темно-фиолетовыми. Зато южный склон без снега, сияет под солнцем, и небо над ним кажется не по-зимнему голубым. Там, наверное, другой мир, тепло, оттуда несутся крики горных куропаток. Вот куда надо перебраться! Только нужно найти мостик через речку.

К счастью, мостик есть. Через несколько десятков шагов кончается тень, кончается и прохлада, в лицо ударяет теплый воздух. Тепло пробудило насекомых. Всюду летают черные ветвистоусые комарики. В такой одежде лучше греться под солнышком. Скачут крошечные цикады. Промчалась большая черная муха. По холмику муравейника бродят несколько муравьев. Увидели меня, насторожились, выставили вперед брюшко, грозятся брызнуть кислотой. Неважно, что сейчас конец декабря, и морозы доходили уже до двадцати градусов. На южном склоне — юг, хотя ночью холод сковывает все живое. Зачем попусту пропадать времени, если можно жить и резвиться. Земля тоже теплая. Кое-где зеленеют крохотные росточки, а богородская трава, хотя и не такая, как летом, но источает аромат своих листочков.

В ложбинке бежит маленький ручей, и там, где он расплывается лужицей, в воде мелькают какие-то рачки, ползают личинки насекомых. По скалам вверх бегут горные куропатки и, вытянув головки, посматривают в сторону нарушителя покоя. Наконец, не выдержали, поднялись в воздух, разлетелись во все стороны и стали перекликаться, созывая друг друга.

Склоны горного ущелья круты, и по ним нелегко карабкаться. Сердце стучит, и перехватывает дыхание. Жарко. Давно сброшена лишняя одежда, можно загорать на солнце, глядя на синие снега и темные ели на противоположном склоне ущелья. Не верится, что там холодно, что совсем недавно было так зябко в машине. Но надо знать меру силам, пора отдохнуть. Ведь до вершины горы еще далеко.

Тихо в горах. Ручей исчез, его журчание едва-едва доносится глубоко из-под камней. Тепло предрасполагает к лени. Не хочется больше никуда идти. Сидеть бы и глядеть на заснеженные горы и далекие скалистые вершины — царство льда и вечного холода.

Солнце греет еще сильнее, совсем как летом, и, наверное, из-за этого показалось, будто рядом стрекочут кобылки. Над согретыми склонами быстро, словно пуля, проносится какая-то бабочка. Жужжат мухи. Песня кобылки не померещилась, снова зазвучала, стала громче. Только не верится, что она настоящая. Но ей вторит другая, и рядом на былинке я вижу серенькую кобылку-хортиппуса. Она неторопливо шевелит усиками и, размахивая ножками, выводит свои несложные трели.

Мухи, комарики, цикады, пауки, даже некоторые бабочки обычны зимой в горах Тянь-Шаня на южных склонах. Но никогда не встречал кобылок, распевающих песни. Все они обычно на зиму погибают, оставляя в кубышках яички, и только некоторые засыпают личинками.

Как осторожна эта неожиданная зимняя кобылка! Даже при легком движении она большим скачком уносится так далеко, что место посадки точно не заметишь, другие кобылки не уступают ей в резвости. Начинаю охотиться за моими неожиданными незнакомцами и, присмотревшись, угадываю в них Chortippus mollis. Охота за ними нелегка. Приходится затаиваться, прислушиваться, потом медленно-медленно ползти на звуки песенки. Тут же в сухой траве, не спеша, ползают и осторожные самки. Они заметно крупнее самцов, их полное брюшко набито созревающими яйцами, которые будут отложены в теплую землю южных склонов. Никто этого раньше не знал!

Здесь в небольшом распадке собралось изрядное общество кобылок, переживших смерть своих родичей и продолжающих воспевать весну жизни зимою. Не зря сюда наведываются горные куропатки. Разве плохо в долгий зимний пост полакомиться живыми насекомыми!

Чем реже животное, тяжелее условия жизни и больше врагов, тем оно осторожнее. Кобылки подтверждают это правило. Еще бы! Им не легко, они почти одни, вся их шестиногая братия впала в спячку. С большим трудом добываю несколько самок и самцов. У некоторых из них изрядно потрепаны крылья. Они — ветераны музыкальных соревнований, начатых еще с конца лета.

В поисках кобылок удивительно быстро пролетает время. Солнце закатывается за покрытую елками гору. Снизу ущелья быстро ползет холодная тень. Вот она уже совсем близко. Еще несколько минут, и — прощай зимнее лето! Стало холодно, сумрачно и неприветливо. Сразу замолкли кобылки, спешно спрятались в укромные уголки и сейчас замирают на долгую холодную ночь.

Но какая необычная жизнь! Мерзнуть, околевать, становиться ледышкой ночью, разогреваться, оживать и распевать песни днем, как летом. До каких пор так будет продолжаться? Не до самой же настоящей весны!

Интересно бы проследить еще несколько раз за кобылками. Но сейчас пора спускаться вниз. Сверху видно, как мои спутники уже сошлись к машине, и, ожидая меня, нетерпеливо поглядывают по сторонам.

Возвращаясь домой, в машине я думаю, что на вершинах гор, обращенных к солнцу, со временем возникла особенная группа кобылок. Они приспособились к столь необычному ритму жизни и, главное, способны переносить столь резкие колебания температуры в течение суток. Физиологам и биохимикам трудно объяснить, как организм животного может замерзать ночью от сильных морозов, а днем, прогревшись, становиться активным. Вероятно, эта группа кобылок настолько ушла в этом отношении от родственного вида, обитающего в пустыне, что стала другим видом, и отличается какими-то мелкими структурами строения тела.

С магнитофоном за кобылками

Всюду в траве слышны концерты кобылок. Я устроил охоту за ними с магнитофоном. Но мешают посторонние звуки: гудки машин, стуки молотков строителей, переговоры соседей-дачников.

Краснобрюхая кобылка Chortippus apricarius коротко чирикает на травинке, сидит на месте, не сдвинется, ожидает визита подруги. Вот и она, наконец, пришла послушать пение. Солист оживляется. Теперь его песенка другая. Короткие и редкие чириканья ускоряются до очень быстрого темпа, потом песня внезапно обрывается, наступает небольшая пауза, и снова тянется тот же самый мотив.

Самка прилежно слушает. Музыкальное представление продолжается долго. Один раз в азарте исполнения своего произведения самец сваливается с травинки. Долго ищет путь обратно. Самка терпеливо его ожидает.

Солнце склоняется за холмы. Холодеет. Кобылки смолкают. Мне еще надо записать позывные песни этой кобылки. Они коротки, лаконичны, подаются с большими перерывами. Позывные слышатся со всех сторон. Но не так легко разглядеть музыкантов в зарослях трав.

Но вот на куртинке ежи расположилась целая компания хортиппусов. Один из них удобен для записи: вокруг него нет зарослей, нетрудно к нему подсунуть микрофон. Но как поймать то время, когда будет исполнена коротенькая песенка? Не будешь же долго сидеть с включенным магнитофоном, зря мотать катушку. Может быть, перед тем, как подать сигнал, кобылка примет заметную позу готовности?

Солнце уже не греет так сильно, как прежде, и все кобылки уселись боком, одну заднюю ногу отставили вниз, опустили брюшко, другую заднюю ногу с теневой стороны подняли вверх. Так площадь тела для обогрева больше. И моя подопечная тоже принимает солнечную ванну. Но вот внезапно обе ноги подняты, и песенка пропета. Обидно, пропустил момент! В другой раз успел, записал, но в это время сосед по даче застучал молотком, потом просигналила машина. Наконец, мне посчастливилось. Кобылка оживилась, послала в эфир подряд несколько сигналов, и никто в это время не шумел, не стучал, не гудел.

Теперь можно охотиться за другим видом кобылки. Вот на былинке сидит незнакомка. Бедра ее задних ног красные с черной вершинкой, брюшко светлое. Поет она совсем иначе. Начинаю к ней подкрадываться…

Через нескольких дней охоты с магнитофоном у меня возникло особенное ощущение. Я будто неожиданно прозрел и стал понимать песни кобылок. Теперь, прислушиваясь, различаю: там стрекочет самец, призывая самочку, там — ухаживает за ней, а тут угрожает конкуренту, ревнует к свой избраннице…

После жарких дней, как только наступили сумерки, сразу со всех сторон запели шестиногие музыканты: двупятнистый сверчок, сверчок-трубачик, кузнечик-теттигония. И вдруг за густой караганой и таволгой раздалось резкое и призывное цыканье. Оно было очень громким и властным. Я подбежал к кустам, наладил магнитофон, протянул микрофон в сторону звука. Индикатор сразу зашкалил, звук оказался таким сильным. Я убавил регулятор громкости. Стрелка, все равно отклонилась вправо. Вот так песня!

К досаде, подул ветер. Несколько раз я включал и выключал магнитофон, пытаясь уловить тишину. Кажется, удалось. Кто же он, голосистый певец? Надо сбегать за сачком и фонариком, попытаться поймать. Наверное, кто-то интересный. Раньше я не встречался с ним.

Но резкие звуки передвинулись метров на десять к яблоне, и еще через минуту певец зазвучал совсем в другой стороне. Он был очень энергичен, подвижен, наверное, редок, поэтому искал общество себе подобных.

Я помчался за ним на поиски, все внимание переключил на слух, зажег фонарик и увидел, что на веточке вишни сидел и трещал крыльями большой белолобый кузнечик. Его коричневые глаза, как мне показалось, зловеще сверкнули, отразив луч света. Раздался щелчок, и голосистый певец скрылся.

Так вот как ты поешь, белолобый кузнечик! Я встречался с ним не раз, видал в коллекциях, а вот песню услышал впервые в жизни. Теперь буду ее помнить и не спутаю ни с какой другой!..

В нашей местности ветер определяет погоду. С запада приносит дожди и прохладу, с востока — сушь и жару. Кроме того, днем дует бриз с севера на юг из пустынь в горы, а вечером — обратно. Чтобы следить за ветром, я соорудил маленький флюгер с катушкой-пропеллером, насадил его на длинную железную трубу и установил посредине дачи. Теперь даже от маленького ветерка флюгер поворачивался во все стороны, вертушка весело крутилась, а втулка на ее оси легонько жужжала.

Флюгер всем нравился, особенно восхищались им соседские мальчишки. И мне было приятно на него глядеть. Прилетели ласточки, уселись на провода, заметили флюгер, и, по очереди снимаясь с проволоки, стали облетать работающую вертушку. Такие любопытные!

Вскоре на яблоне рядом с флюгером поселился зеленый кузнечик Tettigonia viridissima. Всю ночь напролет он прилежно напевал свои трескучие мелодии. Вечером, когда начинал дуть сильный ветер с гор, во всех уголках сада распевали сверчки и кузнечики. Флюгер стал мешать охоте с магнитофоном. Его пропеллер крутился с большой скоростью и жужжал на всю округу. Когда трещал флюгер, кузнечик-теттигония пел, когда флюгер смолкал, обрывалась и песня. Раздосадованный, я снял флюгер и заменил его пропеллер пластмассовым шариком. Сразу стало тихо в саду. С нетерпением я ожидал вечера, хотел записать теттигонию. Но кузнечик исчез, куда-то переселился! Тогда я снова надел вертушку, и, будто в насмешку надо мной, теттигония появился на той же самой яблоне.

Что за чертовщина! Неужели кузнечику нравится моя вертушка? Он, оказавшись вблизи нее, с большей охотой распевал песни. Все может быть. Насекомые любят петь компанией, а когда никого нет, то и флюгер хорош. Я давно заметил, что различные звуки, особенно звуки мотора самолета, автомашины выводят из молчания цикад, кузнечиков и кобылок. Возможно, звуки оказывают рефлекторное воздействие на поющих насекомых.

Но не записывать же теттигонию под жужжание пропеллера! И я снова его снял. На этот раз совсем. Кузнечик же исчез, тоже совсем. И больше ни разу не прозвучала его песня. Обиделся!

Глава пятая

Покрытые чешуей

Бабочки

Бабочки! Кто не знает этих прелестных насекомых, украшающих нашу землю. Грациозные, яркие, они весело порхают над растениями, присаживаясь на цветки, чтобы подкрепиться нектаром. Взглянешь на бабочку, поразишься совершенству ее формы, великолепию и невольно задумаешься над загадкой красоты, порожденной мудрой природой.

Сколько же поэтических строк посвящено этим милым созданиям! Например, стихотворение С. Пипкина:

Бабочка ночная, как душа Сократа,

В комнату влетела.

Что же ты мне скажешь, мудростью владея,

Крыльями сверкая,

И чему научишь, милая Психея,

Бабочка ночная?

Может быть, научишь, как в одну минуту

Слить себя с веками,

Смерти не бояться и допить цикуту

Ровными глотками.

Или стихотворение А. Фета:

Ты прав. — Одним воздушным очертанием

Я так мила,

Весь бархат мой с его живым миганьем —

Лишь два крыла.

Не спрашивай: откуда появилась?

Куда спешу?

Здесь на цветок я легкий опустилась,

И вот — дышу.

На долго ли без цели, без усилья,

Дышать хочу?

Вот-вот сейчас, сверкнув, раскрою крылья

И улечу.

Бабочек очень много. Из тридцати двух отрядов, из которых слагается обширнейший класс насекомых, отряд бабочек по числу видов уступает лишь жукам. Сейчас он насчитывают около 150–180 тысяч видов бабочек. Каждый вид обладает особенной формой, окраской, распространен на определенной территории. Образ жизни у него тоже свой, особенный, не такой, как у всех остальных и отличается какими-нибудь особенностями.

Голова бабочек увенчана длинными усиками. У самых красивых дневных, относящихся к особенному подотряду, на конце усиков хорошо развита булава. У самцов некоторых ночных бабочек усики устроены сложно, они роскошные, широкие, перистые и очень чутьистые. Благодаря им некоторые самцы могут находить самок по запаху, неуловимому обонянием человека, на громадном расстоянии в один-два десятка километров. Впрочем, в поисках самок используются, как предполагают, и ее особенные излучения.

Глаза у бабочек обычно хорошо развиты и состоят из множества мелких глазков, а хоботок большей частью длинный, согнутый спирально, как часовая пружина, легко разворачивающийся. Есть бабочки и без хоботов, а ротовые части их слабы или неразвиты вовсе. Такие бабочки живут только за счет питательных веществ, накопленных гусеницей, и вскоре, отложив яйца, погибают.

Грудь бабочек несет две пары крыльев, покрытых очень маленькими, будто пыль, чешуйками. Они устроены сложно, имеют различные формы, окрашены в разные цвета, что придает бабочке своеобразный рисунок. За эту особенность ученые и окрестили бабочек чешуекрылыми.

Впрочем, чешуйки иногда лишены пигмента, а их окраска обусловлена тонкой структурой, преломляющей свет на все цвета радуги. Такая окраска называется оптической. У некоторых бабочек чешуек на крыльях нет совсем, они прозрачны. Обычно, обладательницы таких крыльев довольно ловко подражают осам. Вообще, среди бабочек сильно распространено подражание не только тем, кто вооружен ядовитым жалом, но и бабочкам несъедобным, ядовитым.

Самцы нередко окрашены ярче своих подруг. У некоторых видов самки вообще потеряли крылья, у них неразвиты и остальные органы, и они похожи на бархатистый комочек, набитый яйцами.

Бабочки предпочитают летать, нежели ползать по земле. Поэтому ноги у них слабые.

Форма и структура поверхности яичек бабочек поражает своим разнообразием, сложностью и вычурностью. Но мы этого не замечаем, так как яйца очень малы и нам незаметны. Если бы кто-нибудь вздумал собрать коллекцию яиц бабочек, то она, показанная под микроскопом, поразила бы своим великолепием. В этом отношении она во много раз превзошла бы коллекцию яиц птиц, собиранием которых увлекаются жестокие разорители гнезд пернатых.

Из яиц выходят червеобразные личинки, которых принято называть гусеницами. Они большей частью невзрачные и не очень-то привлекательные. На их теле есть три пары простых ног и, кроме того, имеются еще до пяти пар брюшных нечленистых ног. В отличие от бабочек, у гусениц есть грызущий ротовой аппарат.

Развиваясь и подрастая, гусеницы превращаются в неподвижных куколок, и тогда в их теле происходит полная перестройка органов, после чего наступает то чудесное превращение, которое с древнейших времен поражало человека. Действительно, разве не покажется чудом, когда из невзрачной куколки неожиданно появляется необыкновенной красоты и изящества крылатая бабочка, совсем не похожая на свою червеобразную предшественницу.

Образ жизни бабочек очень разнообразен. Но, в общем, почти все гусеницы питаются растениями, каждый вид ест одно или несколько близких растений. Гусеницы поедают корни, стебли, листья или даже цветки и семена. Некоторые приспособились жить внутри тканей растений, иногда вызывая сложные разращения-галлы. Есть крохотные гусеницы, которые живут даже внутри листа растения, образуя между листовыми поверхностями своеобразные ходы или, как их принято называть, — мины. Многие гусеницы обитают в переносных домиках, искусно слепленных из частиц почвы или растений, которые и таскают за собою и на себе. Очень немногие гусеницы стали хищными, а несколько видов — даже паразитами.

Если гусеницы бабочек питаются растениями и в какой-то мере иногда способны приносить им вред, то взрослые бабочки, любители нектара, переносят пыльцу, способствуя перекрестному оплодотворению.

Яркая окраска дневных бабочек существует для того, чтобы легче находить друг друга. Некоторые тропические бабочки так сильно сверкают на лету, что даже человек способен их заметить в воздухе почти за двести-триста метров. Для многих бабочек, тело которых ядовито, яркая окраска служит предупреждением тем, кто охотится за насекомыми. Зато нижняя поверхность крыльев окрашена под цвет окружающей обстановки. Когда бабочка сидит на земле или на растении, она складывает крылья, прячет свою заметную одежку. Некоторые бабочки достигли большого совершенства в своей обманной окраске нижней поверхности крыльев, сочетая ее с обманной формой. Например, спокойно сидящую тропическую бабочку-калимму невозможно сразу заметить и отличить от сухого листа: она так похожа на него, так отлично «нарисованы» на ее крыльях различные жилки листа, иногда даже «изображены» пятнышки, вызываемые грибками.

У ночных бабочек передние крылья обычно окрашены скромно под цвет окружающей среды, чтобы оставаться незаметными во время дневного отдыха. Эти крылья в спокойном положении прикрывают задние крылья, которые иногда ярко окрашены. Приоткрывая их и внезапно преображаясь, бабочка этим ошеломляет своих преследователей или предупреждает их о своей несъедобности. Если ее потревожить днем, то, взлетая, бабочка промелькнет в воздухе ярким цветным пятнышком, сядет и внезапно исчезнет из поля зрения, сделавшись незаметной. Такое преображение тоже помогает спастись от врагов. По-разному, иногда ярко и вызывающе, окрашены и ядовитые гусеницы. Те же из них, кто живет скрытно в тканях растений, в почве обычно светлые, а кто обитает на растениях, окрашены под их цвет, и заметить их бывает не так просто, ведь они хорошо замаскированы. Есть гусеницы, ловко подражающие частям растений, помету птиц и т. п. Некоторые в минуты опасности способны внезапно принимать вычурные позы, становясь похожими на змеек, маленьких зверенышей с поддельными и выразительными «глазами», тем самым пугая своих врагов. Вообще, число обманщиков среди гусениц и среди самих бабочек велико, каждый приспособился по-своему спасаться от врагов в борьбе за жизнь.

Бабочки не только красивы и многообразны. Они еще и очень интересны особенностями своей жизни, таящими множество неожиданностей.

В этой книжке я описываю свои встречи с бабочками во время многочисленных путешествий по пустыням и горам Средней Азии и Казахстана. Я также хочу рассказать и о том, как мне удавалось наблюдать за жизнью этих грациозных созданий и даже разгадывать кое-какие тайны их жизни.

Бабочки-паникерши

Близ села Подгорное горы Киргизского хребта показались нам особенно красивыми. Увидали мы их издалека, и все сразу захотели побывать там, хотя бы вблизи. Громадные, сизо-голубые, гранитные, почти отвесные скалы, увенчанные белыми полосками ледников, казались загадочными и какими-то нереальными. А внизу расстилались зеленые предгорья и округлые лёссовые холмы, покрытые степными травами. Над горами — густо-синее небо и на нем едва различимая стая черных птиц взвивается штопором все выше и выше.

Дорога к горам оказалась плохой. Мелкая светлая пыль неотступно ползла вслед за машиной. Иногда путь преграждали гранитные валуны. Кое-где на холмах проглядывали отвесные глинистые обрывы, изрешеченные многочисленными норами птиц, зверей и диких пчел. Здесь интересно, есть что посмотреть.

Солнце припекает ласково, не так уж и жарко, как в полыхающей зноем пустыне. Дует чистый прохладный ветерок. Гранитные скалы все ближе и красивее. Вот из-за них показалось яркое белое кучевое облако и украсило синее небо.

Из нор и глубоких щелей, испуганные нашим появлением, целыми стайками вылетают бабочки-сатиры и, покрутившись, снова прячутся в укрытия. Как-то необычно видеть этих бабочек крупными стайками. Будто птицы. Я внимательно разглядываю их. У бабочек нет передних ног, они бесследно исчезли, на их месте торчат едва заметные, ни к чему не годные придатки. Четырех ног из шести оказалось достаточным.

Бабочки озадачили. Странные! Им бы сейчас резвиться на цветах, лакомиться нектаром, а они чего-то испугались и забрались в пыльные темницы. Всюду по обрывам нас встречают потревоженные бабочки, спрятавшиеся в укромных местах. Что бы это могло значить?

— Не предсказывают ли бабочки дождь? — спрашиваю я своих спутников. — Если размокнет дорога, как мы спустимся на машине вниз? Придется пережидать ненастье.

Мне возражают:

— Эти бабочки паникерши. Какой может быть дождь, когда стоит такая хорошая погода.

Но белых облаков все больше и больше. Потом выползает огромная туча, за нею тянется мрачная серая громада, синего неба над горами уже нет, вдали сверкнула молния, донеслись раскаты грома: над царством голого гранита и льда началась гроза.

В горах погода изменчива. Найдут тучи, прольются дождем, и снова сияет солнце на синем небе. Так может быть за день несколько раз. Вот и сейчас вдали на западе показался синий просвет. Но все же лучше быть благоразумным и спуститься с гор.

Пока наша машина, раскачиваясь на ухабах, ползет вниз, темная мгла совсем закрыла гранитные горы с ледниками.

Вот мы и спустились. Пора приниматься за бивак, готовить ужин, на земле расстилать тент, над ним растягивать пологи. Вечереет. Громким хором запевают сверчки.

Ночью нас будят сильные порывы ветра. Молнии освещают холмы. Неожиданно обрушивается ливень. Наспех свернув постели, мы прячемся в машину и, скрючившись, ожидаем рассвета. Сколько хлопот принесла нам непогода! А что стоило нам с вечера поставить палатку. И тогда мы вспоминаем бабочек. Никакие они не паникерши, а очень предусмотрительные.

Утром мы радостно встречаем солнце, сушим вещи. Издалека наш бивак представляет собой скопление пестрых пятен: на земле разложены спальные мешки, одеяла, пологи, одежда. С наслаждением греемся на солнце, снова вспоминаем предсказательниц непогоды. Все же замечательные бабочки! За десять часов они почуяли приближение дождя и побеспокоились о хорошем укрытии.

По небу плывут чудесные пушистые облака, дует прохладный ветерок. Неожиданно на кустике боярышника я вижу компанию больших голубых стрекоз. Они прицепились к ветвям и спят. Почему они, всегда такие неутомимые, сейчас не на охоте?

Солнце быстро сушит наши вещи. Становится жарко. На траве под кустом я замечаю спящего аскалафа. Он не желает расставаться со своим убежищем, вял, неподвижен, спокойно позирует перед фотоаппаратом.

Кучевые облака все гуще и гуще. Закрыли солнце. Посерело небо. И опять засверкали молнии, загрохотал гром, и полил дождь. Ненастье продолжалось несколько часов, и мы, опасаясь застрять, спускаемся в низину. Там сухо, жарко, светит солнце.

Значит, и стрекозы, и аскалаф, и уж конечно бабочки-сатиры и, наверное, многие другие насекомые, заранее угадали непогоду. Не то, что мы!..

После этого случая мне не раз приходилось наблюдать, как многие бабочки, предчувствуя приближение непогоды, заранее подыскивали для себя укромное укрытие от дождя.

Однажды в ясное теплое утро в горах ущелья Турайгыр Заилийского Алатау возле нашей машины настойчиво крутилась прелестная бабочка-перламутровка. Она летала вокруг нее, часто забиралась то на рулевые тяги, то на раму, то на другие места, и сидела там, сложив крылья, некоторое время. Потом выбиралась, порхала по цветам, но далеко от нашего бивака не отлучалась и через каждые несколько минут вновь проведывала свое укрытие.

Чем понравился ей наш газик, я сперва не мог догадаться. Но вскоре вершины гор заволокло тучами, их серые громады опустились, закрыли солнце. После полудня налетел ветер, зашумел лес, и дождь полил, как из ведра. Весь день и ночь мы не могли выбраться из палатки и только утром следующего дня начали сворачивать бивак. А когда заработал мотор, из-под машины выпорхнула наша знакомая красивая перламутровка.

Место, выбранное ею для непогоды, наступление которой она заранее почувствовала, оказалось неудачным. Ну, ничего, в лесу немало укромных уголков!..

Нередко бывает так, что проходит много лет, и случай напоминает о давно виденном и забытом. Вот и сейчас произошло такое.

К вечеру мы забрались в небольшое пологое ущелье, намереваясь здесь переночевать. Жаркий день кончился. По небу протянулась серая громада облаков. Какие-то необычные, округлые, расположившиеся тесными рядами, они ползли из-за далеких гор Кетмень, постепенно закрывая кое-где еще оставшиеся участки синего неба. Стали доноситься раскаты далекого грома. В другой стороне над Джунгарским Алатау повисли кучевые облака.

— Придется ставить палатки! — со вздохом и сожалением сказал Багдаулет. Ему очень не хотелось возиться с ними.

— Даже и думать нечего, чтобы спать в пологах! — подтвердила Зоя, третий участник нашей экспедиции.

Я поднимаюсь к небольшому родничку на склоне горы, поросшему со всех сторон широкой зеленой полосой растений, и приглядываюсь к цветущей софоре, солодке, адраспану и шандре. В ущелье временами залетает ветер, прошумит среди зелени у ручейка и затихнет. Похолодало.

На веточке солодки я вижу большую осу-сфекса. Почти рядом с нею повисла бабочка-голубянка, сложив крылья, прицепилась к стеблю запоздалая боярышница. Иногда прозвонит крыльями пчела да пролетит труженик-шмель. Еще я вижу несколько повисших на цветках хорошо мне знакомых бабочек-сатиров и сразу вспоминаю поездку в Киргизский Алатау и проливной ночной дождь. Насекомые здесь приготовились ко сну.

— Не стали бы бабочки-сатиры спать на открытом месте, если бы ожидался дождь, — говорю я своим спутникам. — Нет смысла ставить палатки!

— А что, если ваши бабочки ошибаются? — возражает Зоя.

Но обрадованный Багдаулет уже вбивает два кола для растяжки пологов, стелет на землю тент и бросает на него спальные мешки.

Когда стемнело, совсем затих ветер, а со склона гор раздались трели сверчков-трубачиков, темные облака уплыли в сторону, и на чистом небе загорелись яркие звезды. Ночь выдалась тихая и безмятежная. И на этот раз бабочки-сатиры не ошиблись!

Спасительный уголок

Вчера я колесил по едва заметным дорогам высохших желтых гор Сюгаты, преодолевая головоломные спуски и подъемы, но ничего не нашел интересного. Выгорели горы, третий год стоит засуха. Потом пересек обширную Сюгатинскую равнину, добрался до подножья гор пустыни Турайгыр. Но и здесь меня ожидало разочарование. Два ущелья, в которых были ранее родники, оказались сухими. Оставалось третье ущелье. Что оно покажет? Больше я не знал мест, где была бы вода.

Вот оно, знакомое, с громадными нависшими над узкой долинкой черными скалами. Начало не предвещало ничего хорошего. Там, где раньше струилась вода, было сухо, на дне бывшего родника белели камешки, трава давно высохла под жарким солнцем и пожелтела. Но чем дальше и выше пробирался я на газике, тем зеленее становилось ущелье. И вот, наконец, какая радость: на пути заросли мяты, и с сиреневых ее цветов взлетела целая стайка бабочек-сатиров. Здесь уже влажная почва, значит, вода доходит сюда ночью, когда нет испарения.

Чем дальше, тем зеленее ущелье, гуще травы. Цветущая мята сиреневой полосой вьется по ущелью, с боков ее сопровождает лиловый осот, кое-где желтая пижма, высокий татарник, шары синеголовника. И всюду тучи бабочек. Такого изобилия я никогда не видел. И еще — птицы. Масса птиц! Высоко подняв головки, со страхом поглядывая на машину, бегут по земле горные куропатки, стайками поднимаются полевые воробьи, шумной ватагой проносятся розовые скворцы. Сейчас они молоденькие, серенькие и слово «розовые» к ним не подходит. С водопоя взлетают стремительные голуби.

Такое множество бабочек не могло здесь вырасти: их гусеницы объели бы все растения. На каждый квадратный метр зеленой растительности ущелья приходится, по меньшей мере, две-три бабочки. Между тем никаких повреждений растений нет. Да, сюда, в этот спасительный уголок, слетелось, сбежалось, сошлось из соседних засохших ущелий немало жителей гор!

В ущелье легла глубокая тень, хотя всего лишь около четырех часов дня, и вершины противоположного склона золотятся от солнца. Кончилась жара, и легкий ветер кажется таким прохладным и милым после изнурительного и жаркого дня.

На рассвете вокруг стоянки раздалось множество разных звуков. Кричали кеклики, порхали птицы, со свистом крыльев над пологами пролетели скворцы. Мой спутник фокстерьер нервничал, настойчиво требовал пробуждения и пытался выбраться из-под полога.

Вскоре солнце заглянуло в ущелье, сразу стало усердно припекать. Я отправился бродить по ущелью, сопровождаемый роями взлетающих бабочек, и не переставал удивляться их изобилию. Когда какой-либо вид появляется в массе, осторожность исчезает. Так и здесь. Бабочки были непугливы, смелы, собирай их хоть руками!

Больше всего было бабочек сатиров аперуза. Значительно меньше встречался другой сатир Малая крупноглазка. Выделялись своей окраской редкие бабочки-желтушки. Иногда встречались бабочки-голубянки. Издалека были заметны благодаря своим крупным размерам бабочки-махаоны. Несколько раз встретилась бабочка-перламутровка. Один раз пролетела бабочка-аполлон. Бабочки-белянки держались небольшой обособленной стайкой на лиловых цветах шалфея. Еще на цветах крутились дикие пчелы: крупные синие ксилокопы, большие мегахилы, крошечные галикты. Всюду трудились грузные шмели. Немало летало ос-эвмен, сфексов, аммофил. В траве стрекотали кобылки. Меня радовало это многоликое общество насекомых, давно я не встречал такого их изобилия. И, главное, никаких следов человека! Скотоводы ушли рано весной, и за лето густая трава покрыла истерзанную за зиму землю.

Приглядываюсь к самым многочисленным бабочкам-сатирам и замечаю то, что давно открыл у многих других насекомых. Каждая бабочка придерживается определенного участка и, если ее не особенно настойчиво преследовать, далеко не улетит и возвратится обратно. Благодаря такому неписаному правилу происходит равномерное распределение бабочек по всему ущелью и по всем пригодным для них местам. Конечно, это правило в какой-то мере относительно, но все же существует и помогает поддерживать определенный порядок. Я замечаю еще одну особенность поведения сатиров. Кое-где они усаживаются на отцветших синеголовниках вместе тесной группой штук по десять. Их хоботки неподвижны. Здесь делать нечего, разве вот так проводить в бездеятельности время. Понять поведение бабочек трудно. Пытаюсь сфотографировать такую милую компанию. Но куда там! Мои попытки заканчиваются неудачно. Бабочки в обществе, оказывается, зорки и осторожны.

Еще вижу, что ни одна бабочка не занята исполнением супружеских обязанностей. Массовая численность подавила способность к воспроизведению потомства. Природа обладает способностью автоматически регулировать население вида.

Наверное, в этом обществе слетевшихся сюда бабочек, нашедших здесь спасение от голода, в обществе, живущем по принципу пословицы: «В тесноте, да не в обиде», установилось еще немало других правил поведения, соответствующих обстановке.

Полеты белянок

Машина мчит нас по асфальтовому шоссе из города в далекое путешествие. Мимо мелькают поселения, придорожные аллеи, посевы, пастбища. Недалеко от дороги — поле, засаженное капустой. Здесь особенно много бабочек-белянок. Они все летят, будто сговорившись, поперек дороги к северу. Впрочем, немногие из них возвращаются обратно к полю. Сейчас лето. Куда собрались бабочки, почему летят на север от гор в пустыню?

Многие бабочки, подобно птицам, совершают массовые перелеты. Осенью направляются на юг, перезимовав в теплых краях, возвращаются в родные места — на север. Наша бабочка-белянка, наверное, такая.

Поле капусты далеко позади, а через дорогу все еще летят белянки, строго пересекая ее поперек, но уже в обоих направлениях. Оказывается, не только белянки такие. Пересекают дорогу и бабочки-репейницы, желтушки, редкие голубянки. Летят над самым асфальтом, едва не касаясь его. Среди бабочек есть и неудачницы, сбитые автомашинами, и вот над одной, трепещущей поломанными крыльями, порхает и крутится другая такая же бабочка.

Вдоль дороги растут высокие тополя. И здесь бабочки пересекают ее, но уже не над самым асфальтом, а высоко, выше машин, поэтому, наверное, нет на ней сбитых неудачниц.

В аллее стоит неумолчный гомон воробьев, здесь расположилась большая колония. Через дорогу в «гости» друг к другу постоянно перелетают птицы, и немало их, молодых и неопытных, сбивают машины. Поэтому здесь летают коршуны, торчат у обочин грачи и вороны. Добычи много, успевай подбирать да увертываться от машин.

Теперь я не свожу глаз с бабочек, перелетающих через дорогу. Все же почему они пересекают ее только с юга на север, и обратно? Я не могу ответить на этот вопрос и теряюсь в догадках, наверное, сезонные перемещения тут ни при чем. И ветер тоже не повинен. Его сегодня нет, и пыль, поднятая машиной на ближней проселочной дороге, повисает в воздухе светлой полосой.

Вскоре дорога поворачивает почти под прямым углом и идет прямо на север. И тогда я вижу, что и здесь бабочки пересекают ее тоже строго поперек. Страны света, оказывается, не имеют никакого значения.

Проходят дни путешествия. Там, где наш путь идет по асфальту, продолжаю следить за бабочками, и теперь твердо убежден, что они почти все пересекают дороги только поперек и никогда не летят над ними вдоль. Чем вызвано это правило поведения, сказать трудно. Бабочки, летящие вдоль дороги, подвергаются большей опасности от мчащихся машин. Это понимают некоторые животные. В пустыне, например, песчанки всегда стараются перебежать дорогу поперек. Змеи тоже оставляют следы своих путешествий поперек дороги. А бабочки? Невероятно, чтобы из-за грозящей от машин опасности так быстро естественный отбор изменил поведение этих, в общем, медленно летающих насекомых. Не так уж давно появились автомобили, да и асфальтовые дороги, в общем, занимают не столь много места по отношению к остальной площади Земли.

Загадка остается нерешенной. Когда-нибудь за нее возьмутся биологи. Открыть же секрет поведения интересно, не говоря уже о том, что расшифровка поведения может оказаться полезной для практической деятельности человека.

Мне кажется, черная лента шоссе воспринимается бабочками как водная преграда, которую полагается пересекать в кратчайшем направлении. Подобное правило поведения запрограммировано испокон веков и инстинктивно и неукоснительно соблюдается. Вспоминается, как на северном берегу озера Балхаш, вытянутом в меридиональном направлении, бабочки-бражники пересекали озеро строго поперек, предварительно набрав высоту. Но почему тогда бабочки пересекают дорогу на большой высоте, когда вдоль нее с обеих сторон растут большие деревья? Возможно, у бабочек существует отчетливая реакция на открытые пространства, пересекать которые из-за опасности, грозящей от различных врагов, полагается в кратчайшем направлении.

Прошел год, и мне представился случай наблюдать вблизи озера Балхаш, как стрекозы поодиночке и стайками отчетливо реагируют на асфальтовые дороги. Но летят они строго вдоль них, очевидно, воспринимая их как реки. Черный асфальт отражает голубое небо и в какой-то мере напоминает воду. С водою, как известно, стрекозы связаны, на ней живут их личинки.

Причуды белянок

В урочище Бартугай с отвесной красной скалы обвалились камни, загородили небольшую проточку, и получилось лесное озеро с прозрачной голубовато-зеленой водой, окруженное высокими деревьями. В этот тихий укромный уголок леса редко залетает ветер, и гладкое, как зеркало, озеро отражает скалы, лес и небо с летящими по нему журавлями и парящими коршунами.

Сегодня очень тепло. Настоящий весенний день. После долгих холодов затяжной весны ярко светит и щедро греет солнце. Перестали драться сизые голуби и таскают для своих гнезд палочки. Возле дупел хлопочут скворцы, фазаны затеяли поединки. Тепло пробудило множество насекомых, воздух жужжит от мух, ос, пчел и прочих шестиногих обитателей Бартугая. Засверкали бабочки-белянки, крапивницы, траурницы, лимонницы.

Я спрятался в кустах возле озера, в руках фоторужье. Сюда несколько раз приходили молодые олени. Может быть, и сейчас появятся. Но оленей нет.

Над озером летит белянка, снижается, прикасается к воде на лету, будто ласточка в жаркий день, и, пустив круги, поспешно поднимается вверх, потом снова опускается, опять припадая к воде. И другая белянка ведет себя тоже странно. Почему у белянок такие причуды!

Прицеливаюсь фоторужьем в белянок, порхающих над озерком, и тогда мне случайно открывается загадка их поведения. В зеркало фотокамеры вижу не одну, а две бабочки. Первая, настоящая, падает сверху на воду, вторая — мнимая, она сверкает белыми одеждами, но это уже не настоящая бабочка, а ее отражение. Обе белянки стремительно приближаются друг к другу, но вместо встречи та, что в воздухе, прикасается к холодной воде. В это время у красной скалы появляется вторая, теперь уже настоящая белянка, обе они слетаются, трепещут крыльями, крутятся друг возле друга, поднимаются выше леса и уносятся вдаль.

Провожая глазами белянок, вспоминаю, что подобное видал не раз, но просто не придавал этому никакого значения. Отчетливо и ясно всплывает в памяти тихий заливчик большого Соленого озера, застывшая вода, далекие синие горы Чулак, стайка шумных береговых ласточек, серая цапля, осторожно вышагивающая на далекой отмели, и порхающий белый мотылек, припадающий к воде навстречу собственному отражению. И еще. Из лаборатории виден длинный ряд окон конференц-зала института. Стена здания ярко освещена, на ней, согретой солнцем, тепло, ползают клопы-солдатики, крутятся осы, высматривая для гнезда щелки между каменной облицовкой. Институт находится на краю города среди садов и полей. Деревья покрылись свежей зеленью, светит солнце, тепло. Из окна конференц-зала хорошо видно, как в его окна то и дело бьются бабочки-белянки. Уверившись в препятствии, они облетают здание стороной. И так весь день. Обращаю внимание своего собеседника энтомолога на белянок.

— Просто случайно крутятся возле здания, — возражает он. — Встретят преграду на пути и сразу не догадываются, как ее миновать.

— Но тогда почему белянки бьются только в окна, а не в каменную стену?

— Почему же бабочки-крапивницы не делают так же? — отвечает вопросом на вопрос мой собеседник.

— Крапивницы в темной одежде, она плохо отражается в стекле, издали не видны. У них способы поисков друг друга, видимо, другие. У бабочек же вообще зрение плохое.

Пока мы разговариваем, одна за другой прилетают несколько белянок, и каждая из них совершает своеобразный реверанс возле окна.

— Да, пожалуй, вы правы, — соглашается энтомолог. — Но как вы на это обратили внимание?

Неудачное путешествие

Среди голых бесконечных холмов, покрытых черным, загоревшим на солнце щебнем, показались красные скалы с расщелиной между ними. На дне расщелины сияла такая яркая и чистая зелень! Может быть, она казалась такой потому, что находилась в обрамлении красных гор?

Остановив машину, я спускаюсь вниз и обхожу стороной заросли могучего тростника. Что там за ним на крошечной полянке? Она так красива, заросла курчавкой, перевита цветущими вьюнками и по краям окружена высокими и яркими цветами кипрея. Там гудят пчелы, и мне приятно слышать эту симфонию беспрерывно работающих крыльев среди каменистой пустыни.

Весной в этой расщелине тек ручей. Но теперь он высох, и вода ушла под камни. Но едва я ступаю в густое переплетение стеблей вьюнка, как со всех сторон из тенистых укрытий, заглушая жужжание пчел, с нудным звоном вылетает туча комаров и облепляет меня. Вслед за ними, шурша крыльями, поднимается целая эскадрилья стрекоз-симпетрум и набрасывается на кровопийц.

Стрекозы и их добыча, трусливо спрятавшаяся на весь день от своих врагов, жары и сухости в заросли трав, прилетели сюда с попутными ветрами с реки Или, находящейся отсюда, по меньшей мере, за двадцать километров. Отсюда река виднеется едва заметной белой полоской.

Пока над крошечным оазисом происходит ожесточенный воздушный бой, я, побежденный атакой кровососов, позорно бегу наверх в пустыню, к машине. Нет, уж лучше издали, с безопасного расстояния, на ветерке полюбоваться скалами и узкой ленточкой зелени.

Но скоро комары, сопровождаемые стрекозами, добираются и до машины, и мы, поспешно хлопая дверками, удираем, ползем к скалистым вершинам, ныряя с холма на холм по едва заметной дороге, усыпанной камнями.

Вот на нашем пути распадок между горами, поросший саксаулом, караганой и боялышем. Надо хотя бы на него взглянуть. Я бреду по редким зарослям кустарников, присматриваюсь.

Из-под ног прыгают кобылки-прусы. Много их здесь собралось с выгоревшей от летнего зноя пустыни! Благо есть зелень кустарников. Мечутся муравьи-бегунки. Проковыляла чернотелка. И будто больше нет ничего стоящего внимания. Хотя в стороне на большом камне колышется что-то темное. Надо подойти. В шикарном одеянии из черного бархата, украшенного сверкающими бриллиантами — светлыми пятнышками, лежит, распластав крылья, большая бабочка-сатир.

Я осторожно наклоняюсь над прелестной незнакомкой. Бабочка вяла, равнодушна, меня не видит, едва жива. Легкий ветерок колышет ее распростертые в стороны крылья, и она не в силах ему сопротивляться. Эта бабочка — обитательница гор, горных лугов, сочных трав, скалистых склонов, заросших густой растительностью. Она, неудачная путешественница, попала сюда с севера, с гор Джунгарского Алатау или с хребта Кетмень, до которых добрая сотня километров. И оказалась в суровой выгоревшей пустыне без единой травки и цветка.

Может быть, неудачницу еще можно возвратить к жизни? Я готовлю капельку сладкой воды и опускаю в нее головку бабочки. Сейчас спираль хоботка развернется, бабочка жадно примется утолять жажду, и произойдет чудодейственное исцеление. Но сладкая вода — запоздалое лекарство, моя пациентка к ней безучастна. Тогда я вспоминаю, что органы вкуса бабочек находятся на лапках передних ног. На цветах с помощью ног насекомое узнает пищу, прежде чем приняться за трапезу. Я осторожно смачиваю лапки сладким сиропом. Но и эта мера запоздала. На моих глазах бабочка замерла, уснула.

Жаль неудачную путешественницу. Она не долетела до маленького зеленого рая с цветами кипрея всего какую-нибудь половину километра. Пустыня безжалостна к тем, кто не приспособлен к ее суровым условиям жизни.

Пешая бабочка

Сегодня после затяжного апрельского ненастья на синем небе светит солнце. В такое время не усидеть в городе.

В горах, на заброшенной глухой дороге, на крутом южном склоне — милое запустение и ликующая природа. Камни и оползни черной лесной земли да длинные языки еще не успевших растаять снежных лавин местами загородили дорогу. Возле них отплясывают в воздухе последний, прощальный танец черные зимние комарики.

Природа только что стала пробуждаться. Засверкали крапивницы, лимонницы. Черный с белыми пятнами жук-скакун вяло перелетает с места на место, еще не разогрелся, как следует. Какие-то черные пчелы, громко жужжа крыльями, устроили погоню друг за другом. Цветет мать-и-мачеха, показались пахучие листочки зизифоры. Поет одинокий черный дрозд, на вершине ели зычно каркает ворон.

По покинутой на зиму дороге привыкли ходить звери, приняли ее за свою. Всюду следы косуль, барсуков, лисиц. Но скоро станет тепло, потом наступит жара, в горы ринутся горожане, придут косари, и тогда звери переберутся повыше к ледникам до следующей зимы и покоя.

Постукивая по земле палочкой в такт шагам, я отсчитываю один за другим серпантины. Дно ущелья уже далеко внизу и кажется ленточкой, вьющейся по его дну шоссе. Крохотными букашками видны ползущие по нему автомашины.

Иногда через дорогу тянется вереница муравьев. Где-то поблизости в зарослях полыни-эстрагона и высокого сухого бурьяна находится их гнездо. Широко распластав крылья, на дороге греются крапивницы. Тепла так давно не было, теперь бабочки наслаждаются.

Но вот под ногами трепещет странный комочек, катится и подпрыгивает. Такой странный, что я сразу не узнал в нем бабочку-крапивницу. Ее постигла неудача. Одно крыло обломано, от него остались изуродованные культяпки. Вместо брюшка торчит жалкая коротышка, едва присохшая на месте разрыва. Кто-то сильно покалечил бедняжку. Куда она теперь годна. Пропала!

Но бабочка, как и все, греет изувеченное тело под теплыми солнечными лучами и, почуяв опасность, изо всех сил тащится по земле, перепархивает и кувыркается. Пусть сочтены часы ее жизни, и случай отказал закончить свои дела так, как предначертано природой. Но бабочка не сдается, жаждет жизни и полна геройства. Таков непреложный закон — не терять надежды на спасение до самого конца, до самой смерти.

— Молодец, пешая бабочка! — говорю я и, стараясь ее не тревожить, обхожу стороной.

Плененные крапивницы

— Не кажется ли странным, — говорю я своему спутнику, студенту Саше, — что мы встречаем уже третью крапивницу, присохшую крыльями к дороге?

Заброшенная горная дорога вьется серпантином по южному склону большого горного ущелья. Здесь лишь недавно зазеленели склоны, кое-где горят свечками желтые тюльпаны, а немного выше на полянках среди елей только что сошел снег, обнажив прошлогоднюю побуревшую траву. Сегодня светит солнце, сильно пахнет молодой полынью-эстрагоном. Дорога подсохла. Лишь кое-где остались небольшие лужицы, и в них лягушки уже успели наложить длинными шнурами икру. Там, где лужицы высохли, оставив после себя поблескивающий глянцем ил, попадаются крапивницы, присохшие к грязи. Они будто живые, с широко распростертыми крыльями, их усики вытянуты вперед, брюшко слегка приподнято. Кое-где возле погибших в плену грязи копошатся муравьи, свежуют добычу — бабочек-неудачниц.

— Да, конечно, странно, что бабочки присохли к грязи! — соглашается Саша.

Мы продолжаем брести по дороге. Здесь осенью прошел бульдозер, очищая от упавших сверху камней дорогу, которая нужна для вывозки со склонов ущелья сена. Машина прикопала многочисленные выходы муравейников тетрамориумов. Забавно, что, едва выбравшись наружу, расположенные друг против друга два гнезда уже протянули навстречу свои процессии и принялись за взаимное уничтожение, как всегда, деловито и без лишней суеты.

— Наверное, — фантазирует мой спутник, — было солнце, бабочки вылетели погреться, когда же стало холодно, остались на месте, прилипли к грязи.

Но его догадка не подтверждается. Мы видим на грязи с краю лужицы беспомощно вздрагивающую крыльями крапивницу. Она прилетела сюда на мокрую землю пососать влагу. Такова у многих бабочек манера пить воду из подсыхающей земли, более богатой минеральными солями. Здесь она расправила крылья, чтобы одновременно погреться на щедром солнышке, и… прилипла.

Я осторожно освобождаю пленницу, отряхиваю с ее нарядного бархатного костюма капли воды, кладу на ладонь. Крапивница плавно взмахивает крыльями и неожиданно взмывает в воздух. Она совершенно здорова, и ее пленение произошло из-за неосторожного намерения одновременно совместить два дела: напиться из грязи и согреть озябшее после долгого ненастья тело.

— Все это верно, — после раздумья говорит Саша, выслушав мое объяснение странного поведения бабочек. — Но почему же тогда, как вы сказали сами, никогда не видали подобного летом?

— Очевидно, летом бабочки греются более осмотрительно, не опускают до самой земли крылья, а если кто случайно и прилипнет к грязи, то находит в себе силы вырваться из западни. Сейчас же бедняжкам тяжело после долгой зимовки, силы еще не восстановились, да еще весной пришлось пережить длительное похолодание.

Впрочем, все это только одни предположения. Но что же можно сказать другое?

Нападение аполлонов

Я бреду по заброшенной дороге в горах, присматриваюсь к травам и цветам. Сейчас цветут мышиный горошек, камнеломка, зверобой. Вершины гор в молочной мгле, над ними гряды облаков. Жарко. Светит солнце. И вдруг на меня сверху падает прекрасная бабочка-аполлон, щекочет голову, слегка запутавшись в волосах, и улетает. Странный аполлон.

Иду дальше, по пути загляделся на щитомордника. Он выполз на дорогу погреться, и мое появление его беспокоит. Глупая и злая мордочка змеи будто решает трудную задачу: лежать или скрываться?

Еще вижу драку муравьев-тетрамориумов, настоящее побоище. И снова на мою голову бросается аполлон. Чувствую биение его крыльев, прикосновение к коже цепких ног. Он также поспешно уносится в сторону и вниз.

Поведение двух аполлонов не случайно и что-то значит. Странные бабочки! Коллекционеры бабочек, любители поймать, умертвить и засадить на булавке свою добычу в коробку, часами носятся с сачками за ними и радуются, когда такая красавица трепещет в руках. А тут сама бросается навстречу опасности.

Не перестаю размышлять о поведении аполлонов, оно меня озадачило. Но вскоре находится отгадка. Все дело в моем большом ярко-желтом пластмассовом козырьке летней шапочки. Он-то и приманивает бабочек. Они приняли его за цветок. И ошиблись.

На обратном пути еще один, третий аполлон сел на мою голову. Теперь я ему уже не удивился.

Полянка аполлонов

Давно я заметил эту полянку возле горного ручья, большую, ровную, покрытую густой травой, лопухами, да редкими кустиками таволги. Здесь когда-то, должно быть, прошел селевой поток и намыл ровную площадку, столь редкую в крутых горах Тянь-Шаня.

Вчера я задержался в походе и возвращался на бивак с запозданием, издалека полянка показалась необычной. Откуда на растениях столько белых цветов, да и что это за цветы. Сегодня утром, хорошо помню, их не было на полянке. Оказалось, что дело не в цветах. На растениях всюду сидели неподвижно бабочки-аполлоны. Никогда не видел столько аполлонов вместе. Большие, белые, с красивыми глазчатыми пятнами, они действительно издали казались цветами.

Солнце давно зашло за горы, в ущелье легла тень и, как бывает в горах, быстро похолодало. Бабочки вялые и медлительные. Хоть руками собирай. Почему же только здесь много бабочек, и что это за необычное сборище?

Наш бивак расположен возле прозрачного горного ручья. Над палатками высятся темные ели, вокруг громоздятся большие камни. Прямо над елями высятся обрывистые скалы, а, напротив, по правой стороне ущелья, весь склон покрыт каменистой осыпью. В этом месте солнце нас не балует. Появится из-за вершины мохнатой сопки поздно утром, а часам к пяти уже исчезнет за горами.

Без солнца скучно. Особенно рано утром, когда свежо, со снежных вершин спускается холодный воздух, и после теплого спального мешка дрожь завладевает телом. Солнце же рядом, золотится на каменной осыпи, играет бликами на серых гранитных валунах, сверкает на листьях рябины. От тепла его лучей с мокрых камней и росистой травы поднимается легкий пар, и милые зверьки-пищухи, обрадовавшись, затевают веселые перебежки.

В такое время, кому не терпится, перебирается через ручей и карабкается по крутому склону, по шатким камням осыпи вверх к теплу и солнцу. Вечером после ужина можно посидеть возле еще не погасшего костра, подбросив в него сушняку, погреться у приветливого огонька. К тому же вечером не так холодно и сыро. Только не сегодня, после дождя. Не спуститься ли на полянку, где еще светит солнце, и золотятся осинки.

От бивака до полянки всего пять минут ходьбы, но попадаешь как будто в другой мир. Здесь и тепло, и радостно. Солнцу далеко до склонов ущелья, оно греет, как днем. Жаль, что мы сразу не догадались здесь провожать день! И еще новость: всюду порхают аполлоны, со всех сторон подлетают другие. Бабочки, оказывается, тоже спешат на приветливую солнечную полянку.

Незаметно летит время. На полянку падает тень, сразу становится прохладно, белые аполлоны рассаживаются на травах и тихо замирают. Вот почему полянка мне показалась покрытой белыми цветами!

Теперь буду каждый вечер приходить на это место и вместе с бабочками-аполлонами провожать солнце.

Последняя боярышница

Я очень удивился, увидев бабочек-боярышниц. Пора их отошла, и сейчас, казалось бы, им нечего было делать. И все же!

По склонам округлых холмов Глубокой щели в светлой лёссовой почве проложены неторные дороги. Они ведут наверх к посадкам яблонь. Пользуются ими редко, только во время сбора урожая, поэтому летом они зарастают густыми травами. Сейчас счастливая пора. Цветут синий горошек, лиловый эспарцет, желтый молочай, белая софора. Они украсили склоны зеленых холмов. Кое-где еще рдеют красные маки, нарядными свечками красуются коровяки.

На всем этом раздолье цветков ликует масса мух и пчел. Лакомятся нектаром и муравьи. Но заметней всех бабочки-голубянки, зорьки, нимфалиды, белянки и аполлоны. И редкие боярышницы. Среди них сразу узнаешь самок. Вялые, медлительные, с почти прозрачными крыльями они невольно привлекают внимание. Пыльца, особенно на передних крыльях, совсем стерлась. Потрепанные бабочки-самки неподвижно сидят на растениях. Когда к одной из них подлетает самец, бабочка, согнув туловище, показывает между грудью и брюшком темно-коричневое пятнышко, покрытое волосками. Судя по всему, это пахучая железа, своеобразный паспорт, удостоверяющий принадлежность к виду. Самец, совершая брачный обряд, долго трепещет крыльями над самкой, сбивая остатки пыльцы.

Потертость крыльев говорила о многом: самки были оплодотворены не один раз.

Что же они собою представляют? Наиболее плодовитую часть потомства, продолжающую все еще откладывать яйца? Про самцов-запоздалышей, судя по их внешнему виду, этого сказать нельзя. Их наряд свеж и опрятен.

Не без труда я поймал пару самок, заморил, уселся на пенек поудобнее, вынул из полевой сумки часовую лупу и препаровочные иглы. Укрепил лупу резинкой на голове над глазом. Теперь обе руки свободны, можно приступать к вскрытию.

В брюшке бабочки среди кишечника, трахей, нервного тяжа не без труда нахожу и яичники. Они явно недоразвиты, вместо яичек видны едва заметные крошечные зернышки. Судя по всему, самки стерильны. Твердый распорядок жизненного уклада, предначертанный предками, нарушился. Бабочки не могут отложить яички, но брачный инстинкт остался непогашенным, хотя и давно уже полагалось уйти со сцены жизни.

Причина поздних боярышниц как будто стала ясной. Но откуда и почему в природе еще бодрствуют самцы? Может быть, и они тоже стерильные. Тогда, какова причина стерильности бабочек?

Испорченный чай

Погода в горах Кзыл-Арая стояла солнечная и жаркая, и в разогретом лесу сильно пахло хвоею. Собравшись вечером на биваке, мы выпивали изрядное количество чая. Борис был большим любителем этого напитка, пил его очень крепким и никому никогда не доверял его заваривать. Для этого, оказывается, существовал целый свод строгих правил, и Зоя, попытавшаяся было сама справиться с этим почтенным делом, получила суровое осуждение.

— Веник, а не чай! — сказал ей недовольным тоном Борис.

Но от пристрастия нашего любителя чая экспедиционные запасы быстро таяли, и я не знаю, что бы пришлось делать, если бы на нашем пути не встретился районный центр.

Для чая Борис взял из дома опрятный голубенький чайник, который служил у него главным предметом экспедиционного обихода. Действительно, чай из этого чайника был всегда крепким и вкусным.

Сегодня, перебравшись на новое место вечером, плотно поев, мы, наконец, добрались и до чая, и едва к нему приступили, как раздался гневный голос Бориса:

— Дохлятина, а не чай. Никогда в жизни не пил такой дряни!

Чай был без промедления забракован, так как в нем оказался какой-то привкус, его ощущал даже я, неискушенный и непривередливый в оценке достоинств этого напитка. Пришлось терпеливо ожидать, пока закипит снова чайник. Заварка нового чая оказалась еще хуже предыдущей. С досады Борис рассыпал остатки чая из пачки на землю и стал рыться в вещах, разыскивая новую неоткрытую пачку, но и из нее чай тоже оказался скверным. Причина порчи чая была непонятной. Раздосадованный Борис долго рассуждал о недоброкачественном изготовлении чая, о его сортировке и расфасовке, поэтому даже помрачнел.

На следующий день утром вспомнили, что среди запасов провианта должна быть еще одна пачка чая, купленная еще в городе. Запасная пачка нашлась, и Борис торжественно приступил к заварке, открывая крышку чайника, старательно вдыхал пар, причмокивал и что-то нашептывал себе под нос.

Зоя первой стала пить чай. В ее глазах мелькнули веселые искорки, и я не мог догадаться, хорош или плох сегодня чай. На мой вкус он был неважным, Борис же, хлебнув из кружки, молча отложил в сторону чайник и, как мне показалось, даже побледнел, принявшись рассуждать о том, что неплохо было бы изменить маршрут, заехать в какое-нибудь селение и заглянуть в магазины. Зоя ласково уговаривала Бориса не капризничать: чай, по ее мнению, стал гораздо лучше прежнего и вполне терпимым.

Вечером чай стал немного лучше, мы пьем его, почти ничего не замечая, и только Борис морщится и чертыхается, уверяя, что он все же отдает дохлятиной.

Но вот мы прощаемся с Кзыл-Араем, с уютным ущельем между гор, прозрачным ручьем, зеленым леском и укладываем вещи. Промывая голубенький чайник от старой заварки, Зоя случайно заглядывает в его носик, потом мчится к машине, достает проволоку, возится с чайником и, наконец, ухмыляясь, торжественно и важно несет на проволоке какой-то комочек.

— Смотрите, — обращается она ко всем, — что я вытащила из носика чайника!

На проволоке висит основательно вываренная куколка бабочки. Я вглядываюсь в нее и узнаю непарного шелкопряда. Тогда все становится ясным: гусеница заползла, куда не следует, и окуклилась.

— Ну, я же говорил, что не чай, а дохлятина! — с возмущением и, отплевываясь, говорит Борис, рассматривая вываренную куколку непарного шелкопряда. — Никогда не думал, что в жизни придется пить чай из этих противных бабочек. Фу, какая гадость! После такого не захочется ездить в экспедицию. Напьешься разной пакости!

Непарный шелкопряд — злейший вредитель леса, с ним приходится быть всегда начеку. Непарным он называется за то, что самки и самцы непохожи друг на друга, и как бы не составляют пары. Самец небольшой, коричневый, стройный с роскошными перистыми усиками. Самка — значительно крупнее, грузная, почти белая, с черными пятнышками на крыльях. Гусеницы появляются весной, подрастают к лету, затем окукливаются, и вскоре из них вылетают бабочки. Самка откладывает яйца одной кучкой в виде плоской лепешки и закрывает их густыми охристо-рыжими волосками, снятыми со своего брюшка. Густая волосяная покрышка предохраняет яички от врагов.

Непарный шелкопряд опасен тем, что изредка появляется в громадном количестве, и тогда объеденные его гусеницами деревья стоят без листьев, голые и неприглядные. Распространен этот вредитель очень широко, почти по всей Азии и в Европе. В прошлом столетии один незадачливый энтомолог завез несколько бабочек в Северную Америку. Он думал получить потомство от скрещивания с тем шелкопрядом, от которого получают натуральный шелк. Случайно несколько бабочек вырвалось на свободу, и с тех пор непарный шелкопряд в Северной Америке тоже стал злейшим врагом леса.

В том месте, где мы остановились, было немного гусениц этой бабочки. Численность ее, видимо, сдерживалась естественными врагами. И все же нашлась одна гусеница, вознамерившаяся окуклиться в чайнике, глубоко оскорбив высокие чувства гурмана.

Нежелательные гости

Яркими цветами разукрасился наш дачный участок: полыхают лиловые флоксы, кострами горят красные гвоздики, оранжевой полоской выстроилась календула, светятся белые ромашки и нежно-голубые изрезанные лепестки васильков. Между деревьями вымахали в рост человека мальвы с крупными, почти с блюдце, белыми и лиловыми цветами. И везде на цветах сидят и реют над ними насекомые. Больше всех пчел: крупные торопливые антофоры, серенькие андрены, остробрюхие мегахилы. Крутятся и гоняются друг за другом сирфиды, порхают бабочки-белянки.

Вдруг между деревьев промчалась коричневая бабочка. Резкими бросками из стороны в сторону, то, падая почти до земли, то, взмывая вверх, ловко меняя направление, она торопливо обследовала сад, все деревья, крупные травы и исчезла. Потом снова появилась, или, быть может, это уже была такая же, но другая. Полет коричневой бабочки был очень характерен, и я сразу узнал самца непарного шелкопряда, злейшего вредителя леса. Он искал почти неподвижную белую крупную самку. Начался брачный лет.

Еще раньше я стал замечать дырки и прогрызы на листьях яблони. Кто-то усиленно, тайно и искусно обгрызал листья, умело скрываясь от постороннего взгляда, орудуя, наверное, только ночью. Несколько дней я искал загадочного недруга. Судя по размерам повреждений, он был большим и аппетит у него отличен. Тщательные поиски были безрезультатны, житель сада оставался неизвестным. И вдруг неожиданно все открылось.

Поливая из шланга сад, я заметил, как возле яблони кто-то выглянул из затопленной ямки и неловко закопошился в воде. Это была крупная, последнего возраста гусеница непарного шелкопряда. Не случайно потом в саду появились самцы этой бабочки. Так вот какую необычную и ранее неизвестную тактику применило это вдоль и поперек изученное насекомое! Ей, такой большой, опасно оставаться на свету, на виду у птиц, и она стала на день спускаться на землю и прятаться в подстилке. И врагам незаметно, и в жару прохладно. Ради этого днем можно и попоститься, а в короткие летние ночи наверстать упущенное. Наверное, кто не следовал этой особенности поведения, был истреблен защитниками сада, скворцами да воробьями. Они быстро совершили естественный отбор. Если только от этой гусеницы созреет благополучно потомство, которое будет следовать поведению своей родительницы, еще труднее будет бороться с этим опасным вредителем.

Кольчатый шелкопряд и длинноусые пчелы

Кто бы мог подумать, что между среднеазиатским кольчатым шелкопрядом и изящными крупными пчелами с длинными черными усиками может быть какая-либо связь.

Кольчатым шелкопрядом называют бабочку за то, что она кладет яички широким белым кольцом, опоясывающим ветку кустарника. Яички откладываются летом, зимуют, и только весной из них выходят гусеницы. Вначале они держатся вместе на общем паутинном гнезде, питаясь листьями деревьев, потом, став взрослыми, расползаются в стороны, навсегда оставляя свое гнездо из темно-серой паутины, покрытой засохшими листьями и мелкими комочками испражнений. Обычно, гнезда кольчатого шелкопряда располагаются на вершине веточек.

Гусеницы этой бабочки в наших краях никогда не размножаются в массе, как в других местах, так как этому мешают какие-то ее враги и наездники. С одним из них, быстрым и проворным браконидом, я однажды встретился. Наездник отложил яички, видимо, еще в молодую гусеницу, и когда она подросла, личинки его вышли из своей хозяйки сразу большой компанией, штук пятьдесят, и тут же снизу ее свили белые маленькие коконы. Гусеница, пораженная врагами, осталась живой. Она никуда не уползла от скопления коконов, как бы охраняя их от солнечных лучей и от возможных недругов. Она заботилась о них, будто мать о своих детях, аккуратно покрыла их защитными нитями паутины и погибла только через несколько дней после выхода взрослых наездников. Личинки наездника не только съели гусеницу, но и каким-то таинственным путем изменили ее инстинкты в свою пользу.

С длинноусыми же пчелами я впервые повстречался в горах Архарлы. Здесь, направляясь в дальнее путешествие, мы сделали первую короткую остановку. Местность была очень живописной. С одной стороны громоздились большие красные скалы. Ветер и вода выточили из скал причудливые фигуры, напоминавшие фантастические чудовища, и все они будто застыли немыми изваяниями. Всюду на камнях виднелись разные ниши, некоторые из них имели внушительные размеры. Когда-то по этим горам бегали дикие бараны-архары и в зной отдыхали в прохладных нишах. Теперь же от архаров осталось только одно название гор — Архарлы.

Ветер дул на меня из ущелья сверху вниз и этим помог мне оказаться свидетелем забавной картинки: возле кустов таволги, гоняясь друг за другом, мирно играли четыре лисицы. В летнем наряде они были очень забавны. За тонким длинным телом как-то нелепо волочился такой же тонкий и длинный согнутый дугой хвост. Я замер на месте, а животные, не видя меня, продолжали резвиться. Возможно, эти четыре взрослых лисицы родные братья и сестры случайно встретились друг с другом и вспомнили свое детство.

Рядом на высоких скалах сидела стая скальных голубей, мелодично пел удод, на большом камне кричали и ссорились поползни, в воздухе трепетала пустельга. Но вот высоко в небе раздался флейтовый голос пустынного ворона, ему ответил другой, потом первый ворон крикнул как-то особенно пронзительно, лисицы мгновенно застыли, повернув головы в мою сторону, и потом за какое-то короткое мгновение исчезли за хребтом. Какое дикое и чудесное ущелье! Я повернул к машине, пробираясь обратно через кустики таволги, на которых виднелись черные пятна — остатки старых гнезд кольчатого шелкопряда. На ходу я схватил веточку, пораженную гусеницами, и с удивлением увидел, что на ней не грязная паутина, не остатки засохших и объеденных листьев и не катышки испражнений. Передо мною был комок тесно прижавшихся друг к другу диких пчел с длинными черными усами. Солнце уже склонилось за горы, в ущелье легла глубокая тень, потянуло прохладой, пчелы закончили свой трудовой день, собрались вместе кучками на самых кончиках веточек и стали похожи на остатки скоплений гусениц кольчатого шелкопряда. Кому нужна какая-то грязная паутина?

До чего же ловок обман, и сколько надо было тысячелетий, чтобы он выработался вот так замечательно.

Тогда я повернул обратно и просмотрел кончики ветвей таволги. Из пяти скоплений только две оказались настоящими, а три ловкими подделками.

В ущелье с выветрившимися скалами мы простояли два дня. Здесь над нами днем звенели трели жаворонков, на скалах пел удод, кричали поползни, иногда с вершин холмов раздавались пронзительные крики лисиц. Каждый вечер, как только солнце заходило за горы, и в ущелье ложилась тень, черноусые пчелы собирались кучками на тех же веточках. По-видимому, и это имело значение. Подделке полагалось быть на одном и том же месте.

После этой встречи прошло два года. Я встретился с длинноусыми пчелами в южном Казахстане на маленьком участке предгорных степей, окруженном богарными посевами. От обилия влаги дождливой и затяжной весны 1964 года земля покрылась роскошнейшим ковром шелкового ячменника и крупными зонтичными растениями. Всюду горели маки, светились синие колокольчики, росла золотистая пижма.

На горизонте где-то в стороне Сыр-Дарьи повисли грозовые тучи. Изредка доносились далекие раскаты грома. Ветер давно стих, травы замерли, застыли. Сильно парило. Но только западная сторона горизонта была в тучах. Все остальное небо сияло чистотой. На юге ночью очень яркие звезды, и мы собирались сегодня вечером смотреть знакомые созвездия и, как всегда, загадывать, кто первый увидит искусственный спутник Земли.

На большой феруле я увидел осу-основательницу. Она старательно кормила свою будущую подмогу — подрастающих дочерей. Оса осторожна. Она не собирается нападать первой. Подвергать себя опасности — рисковать жизнью будущего потомства, всего гнезда. Поэтому, заметив меня, она падает на землю и поспешно скрывается.

Случайно возле осиного гнезда через узенькую щелочку в пазухах ферулы вижу что-то черное, приглядываюсь и не верю своим глазам. Укромный уголок до отказа набит длинноусыми пчелами. Они забрались сюда, почуяв приближение грозы, спрятались заранее от непогоды, быть может, наученные уже прошедшими дождями. Сейчас еще рано, не более шести часов вечера, светит солнце, жарко, в тени около тридцати градусов. И всюду в пазухах ферулы видны такие же скопления.

Притрагиваюсь пинцетом к одной пчеле. Раздается жалобный писк. Другие пчелы повторяют его, и из пазухи несутся звуки настоящего оркестра, и две соседние пазухи тоже к нему присоединяются. Что, если еще побеспокоить музыкантов?

Но грозовые тучи на горизонте постепенно уменьшаются, уходят дальше, тают, раскаты грома стихают, и солнце садится в золотистом закате за чистым фиолетовым горизонтом. Дунул легкий ветерок, духоты как не бывало. Над холмами залились жаворонки.

Спешу вновь проведать длинноусых пчел. Они по-прежнему спят в просторных пазухах. Все же, наверное, ожидают дождя. Но предположение не сбывается. Зря мы ставили палатку и лишили себя удовольствия полюбоваться южным звездным небом. Выходит так, что ошиблись пчелы, и напрасно забрались загодя в укрытия. Их тонкий аппарат оказался слишком чувствительным и среагировал на дальний дождь. Что поделаешь. Полное совершенство так редко!

В этой местности, как я убедился позже, длинноусые пчелы не подражали гнездам кольчатого шелкопряда, а нашли себе другое замечательное укрытие в пазухах ферул. Насекомые не так консервативны, как принято думать, и легко меняют свои навыки применительно к условиям жизни. Эти условия всюду разные.

Красное и большое солнце садилось в дымке за горизонт. Раскаленная почва еще полыхала жаром, но уже чувствовалась легкая прохлада. В воздухе стали появляться терпеливо ожидавшие спасительной ночи разные насекомые. Косые лучи солнца, падая на землю, кое-где отражались красными, причудливо извилистыми и странными зигзагами. Если бы не заходящее солнце, я, наверное, их не заметил бы. Извилистые полосы были очень красивые, и, оказывается, представляли собою густые ленты из тончайших паутинных нитей. Они шли то широким потоком, то разбивались на несколько мелких рукавов и снова соединялись вместе. Иногда от широкой ленты в сторону отходил тупой отросток. Там, где прошли овцы, лента прерывалась их следами.

Кто сделал такие ленты, я не знал, но хорошо их запомнил и в следующую весну поспешил на пустынные холмы хребта Анрахая, поросшие душистой серой полынью. Весна была в полном разгаре, но красные тюльпаны и маки уже отцвели. На смену им пришли другие цветы.

Поисками не пришлось долго заниматься, на серые полосы паутинных дорожек я натолкнулся очень быстро. Они всегда начинались от какого-нибудь кустика. На нем, оказывается, происходило пробуждение гусениц, их выход из яичек и первая солнечная ванна. Гусеницы, а их было от двух до пяти сотен штук, — потомство одной бабочки-матери, родные братья и сестры питались на кустике и линяли. Многочисленные серые сморщенные шкурки с блестящими чехликами головок раскиданы по паутинной ткани.

С кустика гусеницы направлялись в свое первое путешествие по пустыне тесной колонной, как и полагалось настоящим походным шелкопрядам. Вначале пускались в путь наиболее смелые и крепкие, за ними следовали все остальные. Каждая гусеница тянула за собою паутинную ниточку, и от них, вместе взятых, получалась превосходная шелковая дорожка.

На пути гусеницы объедали листочки серой полыни, охотно обгладывали и другие самые разнообразные растения. Движение колоны не было быстрым. Проделав за один-два дня несколько метров пути, гусеницы сбивались в кучу и собирались вместе одним тесным клубком. Они быстро росли, выработав темп поспешности, чтобы успеть закончить развитие к наступлению жаркого лета. По классификации ботаников, они были типичными эфемерами пустыни, то есть теми, кто умел очень быстро расти, пользуясь влажной весной, и закончить свое развитие до наступления жары и сухости.

Когда старая одежка становилась тесной, наступала пора линьки. В большом плотном скоплении, по каким-то причинам, это было делать выгоднее, чем в пешем строю или поодиночке.

В скопище не все благополучно заканчивали облачение в новые наряды. Кое-кто погибал, оставаясь висеть жалким комочком. Некоторые почему-то не успевали перелинять, не могли отправиться вместе со всеми в очередной вояж, отставали от общества и, жалкие и беспомощные, торчали на месте покинутой стоянки. Одиночество оказывалось губительным для гусениц пустынного шелкопряда. Выходит так, будто у пустынного походного шелкопряда до сего времени продолжается естественный отбор на быстроту развития.

Там, где кончалась широкая паутинная лента, по которой я следил, начиная от места рождения гусениц, минуя остановки для линьки, располагалось и все их многочисленное общество. Теперь в разгар весны гусеницы сильно подросли, каждая стала не менее пяти-шести сантиметров длины. Они красовались в элегантном бархатном одеянии пепельно-голубого, как серая полынь, цвета со светлыми поперечными полосками. Вдоль спины гусениц тянулись яркие узкие оранжевые ленточки, по самой же средине между ними на спине находилась очень красивая нежно-голубая полоса.

Скопище гусениц вытягивалось в длину около двух метров и издалека напоминало собою толстую змею. Периодически лента стягивалась в комок, когда происходила остановка на кустике молочая, который больше всего нравился многочисленному обществу. Когда от куста молочая оставался один скелет, колонна выстраивалась вновь и ползла дальше, оставляя позади себя шелковую дорожку.

Иногда кое-кто из путешественниц сбивался с пути и начинал прокладывать боковую дорожку, тогда сбоку колонны появлялся вырост. Отъединившиеся в сторону гусеницы вскоре обнаруживали свое одиночество и, повернув обратно, догоняли ушедших вперед.

Движением компании управляли два основных правила, которых строго придерживались все члены большой семьи. Первое правило — обязательно двигаться вперед и прокладывать путь, если только кто-либо идет сзади и слегка подталкивает. Второе — непременно следовать за кем-нибудь, если только сам не делаешь новую дорогу.

Когда гусеница, ползущая впереди колонны, оказывалась слишком далеко от остальных или же уклонялась в сторону от общего потока, а сзади ее никто не подталкивал, она вскоре, обнаружив свое одиночество, поворачивала обратно и присоединялась к остальным. Если в хвосте колонны гусеница отставала ото всех, и ей не за кем было ползти по пятам, она старалась всеми силами догнать ушедших вперед.

Был строг и распорядок дня походного шелкопряда. Весь день уходил на передвижение, объедание растений по пути или на привалы на особенно лакомых растениях. К вечеру братья и сестры сбивались в кучу на каком-нибудь кустике и, поникнув вниз головами, погружались в сон. Утром, как только теплые лучи солнца падали на сонное сборище, происходило дружное пробуждение, и поход начинался снова.

Пустынный походный шелкопряд не особенно многочисленен в полынной пустыне, но в некоторых местах его много, и серые дорожки тянутся во всех направлениях. Иногда случайно пути разных колонн совпадают. Тогда происходит объединение семей, и шествие гусениц принимает внушительные размеры, становится издалека похожим на большого удава.

В 1954 году в предгорьях хребта Алтын-Эмель возникла паника среди работавших в поле колхозников. Один из них увидел в поле громадную змею. Испуг был так велик, что никто не решился посмотреть на то место, где было замечено не обычное для этих мест пресмыкающееся. Возможно, за змею была принята одна или несколько объединившихся вместе семей походного шелкопряда.

Вообще же, за гигантских змей часто принимают личинок грибного комарика, так называемого «ратного» червя. Они обладают странной способностью иногда собираться вместе в большую колонну до десятка метров. Слипаясь, они ползут, извиваясь из стороны в сторону, напоминая гигантского удава. Но пока в Средней Азии и Казахстане «ратный» червь не обнаружен. Окраска гусениц, если не считать узенькой яркой красной полоски, в общем, подходит под тон окружающей растительности. Но, по-видимому, гусеницы походного шелкопряда несъедобны, и я никогда не видел, чтобы кто-либо истреблял их. Этим и объясняется, что гусеницы живут большими скоплениями, совершенно открыто и не маскируясь.

Если колонну шелкопрядов побеспокоить, гусеницы высоко поднимают переднюю часть туловища и начинают ею дружно размахивать во все стороны. В это время из-за множества мелькающих в воздухе блестящих головок все скопление представляет собой оригинальное и своеобразное зрелище. Своим необычным видом оно способно смутить всякого, кто только наткнется на него. К началу лета, когда подгорает растительность, приходит конец дружной жизни многочисленной семьи, и гусеницы расползаются в разные стороны. В это время они сильно подрастают, достигая длины семи-восьми сантиметров. В них уже не узнать тех малюток, которые впервые собирались на кустике полыни, выйдя весной из яичек. Взрослые гусеницы недолго ведут одиночный образ жизни. Вскоре они прощаются друг с другом, их семейная жизнь прекращается, братья и сестры навсегда покидают друг друга и расползаются во все стороны. Мера эта органически целесообразна: родственникам следует распрощаться, чтобы избежать вредного внутрисемейного скрещивания. Найдя укромное место где-нибудь у основания кустиков или же под камнями, каждая гусеница свивает светло-желтые коконы, слегка прикрепляя их к окружающим предметам. Внутри кокона гусеницы окукливаются.

Стадия куколки пустынного шелкопряда тянется недолго. Через десяток дней из некоторых куколок начинают выползать различные паразиты. Раньше всех выбираются из своего хозяина белые безголовые личинки мух-тахин. Они закапываются в землю и покрываются там коричневой оболочкой, напоминая собой округлый бочонок. Потом, прогрызая небольшие отверстия в шелковой оболочке коконов, вылетают небольшие светлые бабочки с желтыми пятнами и полосками. Темной ночью бабочки взмывают в воздух и носятся над пустыней в стремительном брачном полете. Вскоре самцы погибают, а самки откладывают яички у самого основания кустов полыни и, выполнив долг родительницы, тоже гибнут. В многочисленных яичках теплится жизнь. Маленькие гусеницы, свернувшись комочком, под блестящей оболочкой яйца проводят недвижимо остаток лета и долгую зиму.

Ранней весной гусеницы пробуждаются, выходят из яичек, собираются вместе и начинают вести такую же совместную походную жизнь, какую вели их предки.

Такова история жизни этой бабочки. Ее мне следовало бы опубликовать в научной литературе, но во времена сталинизма и брежневского застоя, когда наука в Советском Союзе была высоко развита, возможности публикации были очень ограничены, и настоящего ученого можно было оценить только по тому, о чем он писал в своих трудах. Почему существовала подобная нелепость, трудно сказать. Может быть, она была искусно создана лентяями и бездарностями, каких в науке было немало. Им было выгодно маскировать свою бездеятельность. По этой причине мне приходилось многие свои наблюдения над жизнью насекомых описывать в своих книжках, предназначенных для широкого круга читателей, рассчитывая, в том числе, и на ученых.

Утренняя физзарядка

Большая семья гусениц походного шелкопряда, изрядно попутешествовав за день, устроилась ночевать на кустике верблюжьей колючки. Рано утром я застал здесь всю дружную компанию. Солнце только что пробудилось, и от саксауловых деревьев по красноватому песку протянулись длинные синие тени. Красные маки раскрыли свои яркие фонарики и повернулись на восток.

Семейка гусениц выглядела великолепно. Куст будто покрыли бархатным платком, изящно расчерченным нежно-голубыми и коричневыми полосками с ярко-красными пятнышками. Гусеницы грелись на солнышке после ночного сна. Многие из них без конца, без остановки, в быстром темпе дергали передней частью туловища направо и налево, будто совершая обязательную, установленную правилами жизни утреннюю физзарядку. Особенно быстро совершала свой странный моцион одна небольшая гусеница, оказавшаяся в стороне от дружной компании. Вся семейка, размахивающая туловищем, казалась необыкновенной, и я горько пожалел, что не имел с собой киноаппарата.

Почему так вели себя гусеницы? Быть может, для того, чтобы скорее согреться, прежде чем отправиться в дневное путешествие. Многие бабочки-ночницы, особенно когда прохладно, с наступлением сумерек перед полетом усиленно вибрируют крыльями, прогревая тело работой мышц.

Странное поведение гусениц меня озадачило. Может быть, причиной ему была пара наездников, крутившихся над ними. Пытаясь защититься от них, гусеницы сообща и предприняли этот забавный маневр. Но убедиться в этом предположении не удалось.

Пока разглядывал гусениц, фотографировал их, солнце быстро разогрело землю, стало жарко, ночлег многочисленной семейки закончился, и они, постепенно вытянувшись походным строем, потянулись с кустика верблюжьей колючки в путешествие по пустыне.

— Счастливого пути! — мысленно подумал я и помахал им рукой.

Сверкающие растения

Выехали с бивака мы рано, когда солнце едва поднялось над горизонтом пустыни. Наш путь лежал на восток. На земле, покрытой редкими растениями каменистой пустыни, сверкало серебристыми пятнами какое-то приземистое растение. Пришлось остановить машину и посмотреть. Оказывается, это был молочай. Его усиленно объедали тесной компанией черные в узких желтых полосках гусеницы. Сообща они оплели растение паутинками, да такими густыми, что оно стало пушистым.

Таких растений оказалось много, и мы долго ехали мимо сверкающих паутиной пристанищ гусениц, казалось, будто не было ни одного молочая, на котором бы не обосновались его прожорливые недруги.

Молочай — несъедобное растение для домашних животных. К тому же он ядовит, поедать его приспособились только немногие специфичные для него насекомые. В наших краях он довольно редок. Но когда некоторые виды молочаев попали в другие страны, в частности, в Америку, оставив на родине своих естественных врагов, то стали быстро размножаться и вредить пастбищным угодьям. Теперь американцы ищут естественных врагов этого растения. Но в то время, когда я встретился с гусеницами, объедавшими молочай, не было известно, какой он опасный эмигрант. Находка его врагов имела большое значение в биологическом методе борьбы с сорняками.

Потом на дороге я увидел неправильной формы светлый крест. И опять пришлось остановиться, чтобы узнать, в чем дело. Крест оказался своеобразным, был соткан из густых паутинок. Историю его возникновения было нетрудно узнать. Недалеко от дороги на кусте полыни, окутав его паутинными нитями, расположилась семья гусениц походного шелкопряда. По давно установившемуся обычаю, когда приходит время, гусеницы, собравшись кучкой, дружно линяют, а потом, окрепнув, после смены одежды, ползут от растения к растению. Сейчас передовой отряд выбрался на дорогу, протягивая за собою паутинную дорожку. За ним сантиметрах в сорока ползла основная армада путешественниц. Когда колонна добралась до края дороги, по ней промчался грузовик, следы его колес хорошо сохранились на пыли, и раздавил гусениц. Трупики неудачниц уже успели подсохнуть, застыв в различных позах. Уцелевшие гусеницы передового отряда остановились. Как ползти вперед, когда сзади никого нет, и строй разрушен. Повернули обратно, попытались ползти в одну сторону, другую и… возвратились обратно. Здесь я и застал немногих уцелевших после дорожного происшествия.

Счастливчики изрядно подросли и отличались от своих погибших братьев и сестер. Теперь, когда их осталось совсем мало, исчез инстинкт непрерывного похода и движения в строевом порядке. Зачем странствовать, если пищи для оставшихся вдоволь даже на одном, облюбованном ими кустике полыни!

На каменном острове

Не спеша, я шагаю по кромке мокрого и твердого песка, стараясь не попасть под набегающие волны, посматриваю по сторонам. Справа — как море чудесное зеленовато-голубое озеро Балхаш, слева — золотисто-желтые дюны и за ними каменистые холмы-острова, отороченные зелеными кустарниками. Солнце, песок и вода сияют ослепительно, а зеленые растения кажутся почти черными. Я вглядываюсь в холмы, нет ли где интересных насекомых, любуюсь озером и далеким белым парусом на горизонте. Загляделся, едва не прозевал интересное под самыми ногами.

По песчаному берегу ползет целая армада гусениц. Они очень нарядны в красных шишечках с султанчиками из белых и черных длинных волосков. Я хорошо их знаю. Это одно из распространенных в пустыне насекомых — гусеницы бабочки (Orgyia dubia). Самки бабочек без усиков, без крыльев, без ног и без глаз — настоящий бархатистый комочек, набитый яичками.

Гусеницы ползут вдоль берега на юг, как мне показалось, прямо на солнце. Многие из них попали на полосу берега, смачиваемую волнами, вода закрутила их, забила, и они застыли, жалкие и перепачкавшие свой богатый бархатистый наряд песком и мелким мусором. Тех, кто ползет по сухому песку, легкое дуновение ветра сносит как соринки в сторону к высокому берегу. Но ни ветер, ни волны не останавливают движения этой толпы обезумевших в своем стремлении к перемене мест гусениц, и они ползут и ползут…

Я прошел уже более полукилометра, а шествию гусениц нет конца. Они пришли сюда с береговой растительности, повинуясь загадочному и единовременному для всех сигналу.

Пытаюсь найти гусениц на тамариске, селитрянке, терескене и зря. Гусеницы исчезли с растений, все разом двинулись в путь и теперь погибают от волн, набегающих на берег.

Вспоминаю одну из загадок массового переселения насекомых. Как гусеницы, не обладая отличным зрением, смогли поддаться инстинкту переселения, отправившись в путешествие все вместе? Какова природа этого телепатического сигнала, побудившего к передвижению в одном и том же направлении?

Массовые переселения животных — явление широко распространенное. Громадными стадами кочуют дикие северные олени, антилопы-сайгаки зимой переселяются на юг, где мало снега. Целыми полчищами бегут обитатели тундры — крошечные полевки-лемминги, не останавливаясь перед препятствиями и нередко тысячами погибая в воде оказавшихся на их пути рек и озер. Таежная жительница — белка иногда, как бы обезумев, снимается с родных мест и мчится куда-то, неожиданно появляясь в крупных поселениях и городах. Снимаются с насиженных мест и насекомые. Несколько раз я встречал стрекоз-путешественниц, не так давно в пустынях Семиречья видел массовое переселение сразу двух видов гусениц, дикой совки и совки какой-то другой.

Вот и гусеницам-бабочкам Оргиа дубиа инстинкт расселения повелел отправиться в путь, возможно потому, что не стало хватать еды, слишком тесно, возникла угроза опустошительного заразного заболевания, обычно возникающего при массовом размножении и частом соприкосновении друг с другом. Впрочем, у этой бабочки переселение гусениц — дело обыденное. Как же расселяться, занимать новые места, если самки безноги, бескрылы и безглазы и сидят на том месте, где окуклились. На континенте такое поведение правильно и необходимо, но здесь на небольшом острове, окруженном со всех сторон водой? Полезно ли здесь переселение? Хотя может ли какое-либо правило поведения быть универсальным и полезным для процветания вида или даже для его спасения и одновременно не таить в себе вреда? Безусловное совершенство невозможно.

Встреча с гусеницами задержала мой поход по острову. Но я рад, день удачный, и я продолжаю наблюдения. Сейчас дует прохладный ветер, не жарко, и песок не нагрет. Иначе нелегко пришлось бы гусеницам на горячем берегу. Наблюдая гусениц, я еще раз убеждаюсь в том, как изменчиво поведение организмов. Никогда и ни у какого организма, в том числе у самого простого, не бывает строгого стандарта в поведении даже в одинаковой обстановке. Психическая жизнь — наиболее сложное и многообразное проявление живой материи. Приспособляемость к окружающей среде, прежде всего, обеспечивается изменчивостью поведения, за которой уже следуют изменения и в строении тела. Вот и здесь тупой и бездушный автоматизм расселения гусениц оказался не одинаковым. Я вижу, как часть гусениц повернула обратно, как бы убедившись в бесполезности и небезопасности пути по острову. Некоторые гусеницы, испытав удар набежавшей волны, заворачивают к сухому берегу, уходя от опасности, тогда как другие настойчиво отдаются во власть волн. И, наконец, у некоторых гусениц-путешественниц будто угасает инстинкт смены мест, и они начинают искать укрытия после долгого похода. Кое-кто из них забирается на случайно оказавшиеся на пути былинки, другие прячутся в тень под рухлядь, вынесенную прибоем на берег, хотя еще не жарко, но немало и тех, кто продолжает путь по песку.

Золотой пляж кончается. Далее идут скалистые обрывы. Здесь нет береговой полосы растений, нет и обезумевших гусениц.

Теперь остается пересечь остров в обратном направлении. Товарищ, оставшийся в лодке, наверное, меня заждался. Но, прежде чем я добрался до нашего суденышка, меня ожидал еще один маленький сюрприз. Неожиданно из-за холма выскакивают три сайгака и, как всегда, опустив горбоносые головы, уносятся за горизонт, поднимая ударами копыт облака пыли. Забрели сюда во время зимних кочевок и остались!

На следующий день наша лодка вновь мчится наперерез волнам, дует прохладный ветер, и брызги воды обдают лицо и одежду. Мы пристаем у скалистого обрыва, сверкающего белыми камнями. С него снимается большой орлан-белохвост, за ним с криком мчится крачка. Орлан питается рыбой и вряд ли покушался на птенцов чаек. Поведение крачки выдает антипатию этих птиц вообще к хищникам. Едем дальше. Скалы кончаются, и передо мной знакомый золотой песчаный пляж. С него снимается стая диких гусей. В воздухе проносятся с мелодичными криками чернобрюхие рябки, на большом камне сидит и, как всегда, галантно раскланивается каменка-плясунья.

Что же стало с гусеницами-путешественницами? Мы пристаем к песчаному берегу. Паломничество в неведомые края закончилось. Нет более легиона гусениц, перекатываемых ветром по песку, нет и погибших у полосы прибоя. Но кое-где видны еще скопления неудачниц в тени: возле камешков и мусора, выброшенного волнами на берег. Сюда они спрятались на самое жаркое время дня и, видимо, как только похолодает, расползутся в разные стороны. Инстинкт расселения угас.

Вот и южная оконечность острова. Впереди пролив, и вдали на темной полоске берега едва различимыми точками видны наши желтые палатки и машина.

Настойчивые поиски

Два года подряд не было дождей, и все высохло. В жаркой пыльной пустыне медленно умирали растения. Не стало ящериц, опустели колонии песчанок, исчезли многие насекомые. А бабочки (Orgyia dubia) будто только и ждали такого тяжелого времени и размножились в массе. Все кусты саксаула запестрели гусеницами в ярко расцвеченной одежде с большими белыми султанчиками, красными и желтыми точечками и голубыми полосками. Солнце щедро греет землю, зеленые стволики саксаула сочны, и гусеницы быстро растут, потом тут же на кустах плетут из тонкой пряжи светлые просторные кокончики. Проходит несколько дней, и из уютных домиков вылетают маленькие оранжевые в черных полосках бабочки. Это самцы.

А самки? Они остаются в коконах и не похожи на бабочек: светло-серые комочки, покрытые коротенькими густыми волосками, без глаз, безо рта, без ног, без усиков. Комочки, набитые яйцами.

Нарядные и оживленные самцы торопятся. Едва наступает ночь, как тысячи бабочек взмывают в воздух, начинаются стремительные полеты. Бархатистые комочки в кокончиках испускают неуловимый аромат, а перистые усики самцов издалека его ощущают. Вот кокон найден. Бабочка разрывает его оболочку и пробирается в домик бархатистого комочка.

Затем продолжаются поиски другого комочка. А самка заделывает брешь в стенке кокона волосками со своего тела и начинает откладывать круглые, как шарики, перламутровые яички. С каждым днем кучка яиц увеличивается, а тело матери уменьшается и под конец превращается в крохотный кусочек, едва различимую соринку. Дела все завершены. Жизнь покидает ее тело.

Вскоре из яичек выходят маленькие гусенички с такими же белыми султанчиками, красными и желтыми точечками и голубыми полосками. И так за лето несколько раз.

Сегодня осенней ночью особенно ярко сверкали звезды, и упругий холодный ветер забирался в спальный мешок. Все спали плохо, мерзли. А когда посветлело, машина покрылась инеем, и тонкие иглы его легли на постели. Скорее бы солнце и тепло! Наконец оно вышло из-за горизонта, пригрело, обласкало. Все мучения холодного ночлега остались позади, будто их и не было. Вскоре мы пустились на машине в стремительный бег по холмам, волоча за собой длинный хвост светлой пыли.

Вот и саксаульник. Здесь много отличного топлива, нам теперь не страшен холод. И — какое везение! Всюду мечутся стремительные, желтые, в черных полосках бабочки. Они изменили поведение и летают теперь днем, будто зная, что холодная ночь погрузит все живое в оцепенение.

На кустах кое-где видны гусеницы. Успеют ли они развиться? Хотя поздней осенью еще выдаются теплые, почти как летом, дни. Но, кто отстанет в развитии, с наступлением зимы погибнет от морозов.

Многие гусеницы застыли в странных позах, безвольно повисли на верхушках деревьев. Они мертвы, погибли от какой-то заразной болезни, и тело их под тонкой шкуркой превратилось в жидкую коричневую массу. Хорошо бы выделить микроб-возбудитель болезни гусениц, размножить его в питательной среде и опрыснуть им саксаул. Так можно предупредить массовое размножение вредителя и предотвратить вред, который нанесла зарослям саксаула армия этих прожорливых насекомых.

Самцы без устали носятся в воздухе, совершая замысловатые зигзаги. Так труднее попасться птице или хищной мухе-ктырю и легче обнюхивать воздух.

Я замечаю, что все бабочки летят поперек ветра. В этом заложен определенный смысл: только так и можно найти самку по запаху.

Временами неуемные летуны падают на землю и, мелко-мелко трепеща крыльями, что-то ищут на ней. Что им там нужно? Ведь их странные супруги должны быть в светлых кокончиках на ветках саксаула. Неужели самки изменили обычаям, покинули кусты саксаула и спустились вниз? Надо внимательно присмотреться к саксаулу. Да, на нем только пустые и старые коконы и нигде нет свежих. Ни одного! Надо последить и за бабочками.

Вот четыре кавалера реют над кустиком полыни, мешают друг другу, хотя между ними нет и тени враждебности. Вскоре три бабочки улетают, остается одна. Первый час бабочка не покидает избранного ею места, и за это время в земле выкопала едва заметную лунку. Скучно смотреть на нее. К тому же день короток и так мало времени.

К бабочке-труженице все время прилетают другие. Покрутятся, попробуют нежными ножками рыть твердую землю и исчезают. Я осторожно прикасаюсь пером авторучки к светлой каемке крылышка бабочки и делаю на ней черную меточку. Бабочка так занята, что ничего не замечает. Теперь пусть продолжает поиски, а я посмотрю за другими самцами. Нелегко за ними следить, такими быстрыми. Но мне сопутствует удача. Вот один самец после сложных пируэтов в воздухе упал на землю, трепеща крыльями, прополз против ветра, быстро-быстро закрутился на одном месте, ринулся в основание кустика полыни и исчез. Что он там делает? Прошло минут десять, и бабочка вылетела и взмыла в воздух.

Я бросился к кусту. Среди мелких соринок ловко спрятался кокон, и в нем притаился бархатистый комочек. На прежнем же месте все еще мается самец с черной отметкой на крыле. Кажется, у него истощилось терпение. Или, быть может, он убедился, что поиски его пусты, он жертва ошибки инстинкта. Бабочка взлетает в воздух и, сверкнув зигзагом, уносится вдаль.

Но место странных поисков не остается пустовать, вскоре другой самец с таким же рвением принимается рыть землю слабыми ножками. И все снова повторяется.

Солнце склонилось к далекому горизонту песчаной пустыни Таукумы. С другой стороны заголубели горы Анрахай. Застыл воздух, и вся громадная пустыня Джусандала с зарослями саксаула затихла, замерла, готовясь к долгой холодной ночи. Мы разжигаем костер.

А самец все толчется у ямки. Это уже третий неудачник. Коченеющий от холода, слабеющий с каждой минутой, он все еще пытается рыть землю. Я осторожно кладу его в коробочку и ковыряю ножом почву. Появляется что-то желтое, я вижу кокон с бархатистым комочком!

Оказывается, не было никакой ошибки инстинкта, не обманывало самцов обоняние, не зря они тратили силы, работая изо всех сил своими слабыми ножками и пытаясь проникнуть к бархатистому комочку, просто тут была какая-то особенная самка, глубоко закопавшаяся в землю. Быть может, она собралась проспать лишний год? Такие засони, представляющие своеобразный страховой запас на случай какой-либо климатической катастрофы, встречаются среди насекомых нередко. Но тогда бы она не излучала запах, по которому к ней слетались самцы.

Какова сила сигнала, подаваемого самкой из-под земли, какова его природа? Как много загадок таят в себе эти маленькие жители Земли!

Разделка туши

Асфальтовое шоссе сжато с обеих сторон высокими старыми тополями. Здесь по дороге из Алма-Аты в Нарын беспрерывно мчатся машины. В тополевой аллее раздается неумолчный гомон испанских воробьев. Сюда на северную родину они прилетают на лето, чтобы вывести птенцов. Воробьи беспрерывно пересекают шоссе в обе стороны, будто наведываются друг к другу. Молодые и глупые птенцы нередко садятся на асфальт и попадают под колеса машин. Степенно и с достоинством пролетают вдоль дороги коршуны, подбирают легкую и свежую добычу. Они, наверное, здесь совсем разленились, не желают охотиться сами.

Мы остановились в тени тополевой аллеи, чтобы сменить колесо, вынуть проколотую камеру и завулканизировать ее. Пока мои помощники заняты ремонтом машины, я брожу по придорожному леску в надежде увидеть что-либо интересное.

Но поиски напрасны. Громадная армия пернатых уничтожила вокруг всех насекомых для своих птенцов. У малышей отлично работают желудки, судя по их крикам. Их не покидает постоянное чувство голода. Воробьи энергичные враги насекомых, первейшие друзья полей, садов и огородов. Но в конце лета, когда заканчивается воспитание потомства и нарушается гнездовая обособленность, они объединяются в шумные многотысячные стаи и превращаются в первейших врагов сельского хозяйства. Тогда их проклинают хлеборобы за опустошительные налеты на созревающие посевы с зерновыми культурами, а работники защиты урожая начинают придумывать всяческие способы истребления этой птицы, которые большей частью оказываются бесполезными.

Неудачные поиски насекомых меня обескураживают, и я даю себе зарок больше не останавливаться там, где нашла приют колония воробьев. Но, как всегда бывает, насекомые все же находятся. Сперва на светлой почве вижу множество темных крупинок и, приглядевшись, с удивлением узнаю в них помет гусениц. Кто же живет тут среди пожирателей насекомых? Потом я вижу погрызенные листья и толстых гусениц, кое-где еще отставших от своих сверстников, а на земле и на траве ослепительно белых бабочек. Это ивовые волнянки (Stilpnotif salicis). Бабочки сверкают чистотой и блестящим одеянием, отороченным узкими черными колечками на ногах. У них выразительные глаза, у самок черные, тоненькие, как ниточка, усики, у самцов усики широкие, нежно-перистые, заботливо спрятанные под крылья. Бабочки, видимо, несъедобны, и воробьям не нужны. Поэтому они такие ярко-светлые, заметные.

Но дела бабочек плохи. Самки большие, грузные, с тяжелым раздувшимся брюшком, летать не могут. Едва упав на землю, они уже не в силах с нее подняться, и на них тотчас же нападают мелкие вездесущие пройдохи муравьи-тетрамориумы. И какое пиршество они устраивают возле добычи! Муравьи — рачительные хозяева. Будто целый год они ожидали бабочек, все поднялись наверх из своих подземных жилищ, заняты до предела, трудятся. Они невзыскательны, им все идет в пищу.

Но больше всего меня поразило то, что в поспешной заготовке провианта соблюдается строгая последовательность действий и умение. Я перехожу от одной бабочки, лежащей на земле, к другой, всюду вижу одно и то же. Первым делом строго по бокам брюшка самок снимаются густые белые чешуйки, между перепонками обнажается нежная и тонкая просвечивающая зеленью кожа. Потом кожа надгрызается, и доступ к провианту открыт. Тщательно выпивается кровь, снимаются мышцы, остатки тканей, пока не показываются нежно-зеленые, крупные и округлые, как шарики, яйца. Все брюшко самки забито вкусными зелеными яйцами.

Муравьи-тетрамориумы, жители тополевой аллеи, каждый год занимаются промыслом бабочек-неудачниц. Он им хорошо знаком, к нему у стариков есть прочный навык, и они, показывая пример молодежи, разделывают тушу как заправские мясники.

Жаль, что нет времени подробней пронаблюдать за работой маленьких тружеников-муравьев. Машина отремонтирована, пора садиться за руль. Путь еще долог. И снова перед глазами лента шоссе, поселки, тополевые аллеи, вдали горы и пустыни.

Красные кусты

После знойных пустынь Южного Прибалхашья степи Центрального Казахстана показались раем. Обильные весенние дожди этого года преобразили природу, и степь стала неузнаваемой, покрылась пышными травами. Засеребрилась ковылем. На ней далеко видны темно-зеленые пятна кустиков караганы и таволги. Растут они на степных курганах. Каменистые склоны сопок заняли желтые цветы зонтичного растения, в логах же луговые травы украшены цветами. Ветер свеж и ароматен воздух, по небу плывут величавые белоснежные кучевые облака. Поют черные жаворонки, на столбах электропередачи сидят степные орлы, дорогу перебегают молодые суслики, да изредка прыткие ящерицы. Вокруг ни души, лишь по дороге мчатся машины, поднимая облака пыли.

Несколько дней мы путешествуем по степным просторам, сворачиваем в стороны, забираемся в глушь, теряем дорогу, едем по целине, находим новые пути и снова прощаемся с ними. Я сожалею, что наше время урезано, и заставляет ехать и ехать, что нельзя беспечно походить по полям, поглядеть на растения, на животных. В четвертый день путешествия я вижу в логах, в понижениях между сопками и в долинах тянущиеся лентами красные кустарники. Они будто бы обгорели или засохли от сильной жары и засухи прошлых лет и не могут оправиться. Кое-где эти бесконечные полосы погибших растений прерываются небольшими пятнами зеленых кустарников, счастливчиками, над которыми сжалилась судьба.

Сегодня наш ночлег оказался у самого лога с красными кустарниками, и я спешу их проведать, пока мои спутники занимаются устройством бивака. Прежде чем до них добраться, приходится выбирать путь по сухим участкам между луговыми травами. Недавно прошли ливневые дожди, и всюду поблескивает вода. Наконец, я возле красных кустов, и передо мною открывается картина бедствия, постигшая растения. Это кустарниковая ива Salixs kaspica. На ней нет ни одного листочка. От них остались лишь жалкие черенки, да и то не везде. Вся зелень давно съедена гусеницами, остались лишь одни красные ветки. Только теперь я начинаю понимать почему, к примеру, один из больших логов называется Караталом, то есть Черной ивой. Название старинное, оно родилось вот в такой год, когда растения страдали, как и сейчас, от прожорливого насекомого, потеряли листья, остались в одном одеянии голых ветвей и издали казались темными, почти черными полосами…

Приглядываюсь к гусеницам. По их спинкам идут темно-коричневые пятна, отороченные светло-желтой каемкой. Голова украшена красными точками, и во все стороны пучками торчат тонкие длинные волоски. Гусениц масса. Почти все они уже окуклились. Черные блестящие куколки, обвитые рыхлой паутиной, повисли гроздьями на кустах.

Еще на ветках сидят гусеницы-карлики. Им нечего есть, они голодают, недвижимы, почти мертвы. Их, неудачников, видимо, было немало, и большая часть их погибла, упала на землю.

Каждое животное и растение в мире живых существ занимает определенное место и живет в определенной численности. Сложнейшие взаимные отношения между организмами поддерживаются извечно установившимися порядками. Благодаря им в природе царит гармония. Но сейчас что-то произошло, порвались какие-то невидимые нити, связывающие прожорливых насекомых с окружающим миром. А у этой ивовой волнянки, я ее узнал сразу, исчезло то, что сдерживало ее численность, и сейчас вспыхнул пожар, наступило, как говорят ученые, массовое размножение, за которым, как правило, следует расплата, катастрофа.

Интересно, что происходит на кустах, сохранившихся зелеными. Недалеко от меня видно такое счастливое растение. На нем тоже есть гусеницы, только немного. Они съели половину листьев, и все выглядят хорошо: большие, упитанные. И почему-то здесь нет куколок.

Становится понятным неожиданное несоответствие. Где гусениц много, там их развитие закончилось быстрее. Лучше прежде времени стать куколкой, чем погибнуть гусеницей в поисках корма, а такое среди насекомых происходит нередко.

Есть ли у гусениц какие-либо враги? Вокруг на холмах распевают жаворонки, в кустах караганы заводят однообразные напевы желчные овсянки, среди луговых трав мелькают желтые трясогузки. Никто из этих птиц не обращает внимания на недругов ив. Они, видимо, несъедобны и поэтому окрашены ярко, заметно выделяясь среди растений. Хотя иногда в заросли кустов залетают кукушки, они, наверное, и лакомятся гусеницами, но кукушек мало.

У карликовой ивы есть еще один лютый враг — веточковая галлица. Веточки, особенно на концах, обезображены узловатыми опухолями-галлами. Многие ветки настолько сильно поражены, что не выдержали нагрузки и погибли. Но зато сейчас свежих галлов совсем нет, на растении без листьев галлы развиваться не могут, растения, едва тронувшись в рост, погибли вместе с личинками галлиц. Таким образом, говоря образно, ивовая волнянка простерилизовала заросли кустарников от крошечных комариков-галлиц, вызывающих болезненные наросты. Один враг убил другого. Ну, что же, клин клином вышибается.

Я раздумываю о причинах массового размножения ивовой волнянки. Предшествовавшие два года отличались необыкновенно сильной засухой. Не росли травы, не цвели цветы. Видимо, пришлось тяжело наездникам, врагам волнянок, ведь свои силы они черпали из нектара цветов. Освобожденные от своих недругов бабочки проявили столь безудержную способность к размножению.

Что теперь будет? Как бы в ответ на этот вопрос, заданный самому себе, я натыкаюсь на больную гусеницу. Она повисла на вершине кустика, почернела. В ней завелся заразный грибок «вершинной болезни», поражающий гусениц многих бабочек. Эта болезнь является неизбежным спутником массового размножения, она поможет карликовой иве. Потом, возможно, уцелевшие наездники, подкрепившись нектаром цветов, начнут проявлять свои способности, и все станет на свои места, численность ивовой волнянки будет сильно ограничена.

Вечереет. Стихает ветер. В природе воцаряется глубокая тишина. За холмами скрывается солнце, и лог синеет от тени. Только последний жаворонок трепещет в воздухе, озаренный гаснущими лучами солнца. И тогда я вижу, как над красными кустами одна за другой поднимаются в воздух снежно-белые бабочки. У них черные усики, черные глаза и тоненькие черные колечки на белых ногах. У самок усики, как ниточка, у самцов — роскошные и перистые. Бабочки, видимо, тоже несъедобные, их белый наряд нужен для того, чтобы быть заметным в сумерках и ночной темени. Но какие они маленькие! Неужели из-за недоедания? И очень вялые.

Сколько интересного материала дало короткое знакомство с обитателями карликовой ивы!

Покидая Центральный Казахстан, с удивлением замечаю, что ивы других видов, растущие по берегам таких степных рек, как Шебур-Нура, Каратал, Токрау, процветают, не зная напасти ивовой волнянки. Неужели эта бабочка является другим близким видом, приспособившимся к питанию на карликовой иве? Когда-нибудь ученые-систематики ответят на этот вопрос.

Туркестанская златогузка

Темные тучи, висевшие на западе, далекие раскаты грома и молнии постепенно приблизились к нам, пролился сильный ливень и испортил дороги. Ехать тяжело. Бесконечно меняю скорость машины, манипулирую рычагами демультипликатора и включения переднего моста, виляю между лужами, проскакиваю трудные участки дороги. Но в одном месте коварный солончак схватил машину капканом. Кое-как выбираемся на сухое место и, заехав за ближайший холм, становимся на бивак.

В темноте летают какие-то белые бабочки, но после тяжелого пути нет сил узнавать, кто они такие. Утром вижу рядом с палаткой на кустиках таволги неподвижных ярко-белых бабочек. На их крыльях несколько маленьких черных и желтых пятен, спинка в длинных белых волосках. Сразу узнал бабочку-златогузку Euproctis kargalica, одного из серьезнейших вредителей деревьев и кустарников. Но здесь она немногочисленна и живет, быть может, многие тысячелетия в степи только на одной таволге и, наверное, отличается от своей родственницы.

Бабочки хотя и неподвижны, но заняты важным делом, не спеша, кладут яички, постепенно одевая их снаружи золотистыми густыми волосками, снятыми со своего брюшка. Зачем теперь они бабочке, когда скоро конец жизни! Кое-где на ветках видны только одни эти пушистые светло-желтые комочки-яйцекладки. Их хозяйки, закончив важное дело продолжения потомства, погибли, упали не землю.

В некоторых местах бабочки собрались вместе целыми скоплениями. Кое-кто из них надстраивает свои кладки яиц над кладками, которые уже изготовили их предшественницы.

Самцов мало. Вероятно, отлетались и погибли. Они тоже белоснежные, немного меньше самок, их брюшко тонкое, стройное, и на кончике тоже имеется небольшой пучок золотистых волосков. Усики у самцов желтые, перистые, сложные и изящные. Они являются важным органом чувств, который помогает им найти самок. Самцы, оберегая усики, прячут их под крылья во время дневного отдыха.

Я срезаю веточку с бабочками, втыкаю в землю: так она будет меньше колебаться от ветра. И принимаюсь фотографировать. Бабочек не беспокоят мои манипуляции, они даже не пытаются спасаться и прекращать свои дела. Они несъедобны, ядовиты, поэтому одеты в такую белоснежную мантию, которую заметно издалека среди темной зелени. Ни одна птица их не тронет, ни один зверь на них не позарится. Никому они не нужны. Если кто их тронет, то запомнит на всю жизнь. Неуязвимость сделала их такими бесстрашными и равнодушными к возможной опасности.

Гусеница-собачка

Однажды юные натуралисты показали мне свою очередную находку. Принесли ее в старой консервной банке и заявили:

— Мы нашли гусеницу-собачку!

— Какую такую собачку? Нет таких на свете гусениц, — удивился я.

— Да вы посмотрите сами! — запротестовали ребята. — Гусеница как маленькая собачка…

И стали открывать крышку консервной банки. Но крышка зацепилась и не поддавалась усилиям. Тогда, опасаясь, чтобы дети не поранили руки, я забрал банку и открыл крышку. На дне банки ползала большая гусеница темного цвета, с желтоватыми и серыми пятнами. Сзади, на спине, виднелся большой крючковидный вырост, направленный острием назад. Это была типичная гусеница бражника — ночной бабочки, лучшего летуна среди бабочек.

— Гусеницу бражника вижу, — сказал я, — а вот собачки здесь нет никакой.

Опрокинув банку, я вывалил гусеницу на стол. Тогда произошло совершенно неожиданное. Гусеница сжалась, стала короткой и толстой, втянула в себя голову и часть туловища, и спереди получилась голова маленькой собачки. Потом слегка подскочила вперед и кивнула собачьей головкой.

— Собачка, настоящая собачка! — радостно закричали дети.

Сходство было действительно необыкновенным. Не хватало разве только собачьего лая, да хвостика. Блестящая поверхность головы походила на мокрый нос, желтоватые пятна образовали два глаза, два серых пятна были как уши, форма передней части тела очень походила на голову.

Должно быть, гусеница всегда прибегала к такому приему в минуты опасности, и внезапность преображения ошеломляла преследователя.

Вскоре темный комочек успокоился, расправился, вновь стал обычной гусеницей бражника и энергично пополз по столу.

Находка была очень интересной. Насекомые часто подражают разным животным для устрашения и обмана своих врагов. Гусеница одной бабочки так сжимает переднюю часть туловища, что становится очень похожей на маленькую змейку. Сходству помогает и окраска тела гусеницы. Этот факт широко известен и вошел во все учебники энтомологии. А про гусеницу-собачку никто еще не слышал.

Я поместил гусеницу в просторную банку, туда ей положил много разных листьев, а детей попросил ее не беспокоить.

На следующий день гусеница стала будто чуть меньше, а все листочки оказались целыми: она ничего не ела. Тогда я вспомнил, что чаще всего гусеницы бражников строги в выборе пищи, и каждый вид питается только одним растением.

Начал поиски корма. Содержимое банки менял несколько раз в день, предлагал моей пленнице листья самых разнообразных растений. Но она настойчиво отказывалась от еды, постепенно худела, каждый раз, как только в банке менялась еда, превращалась в маленькую собачку и угрожающе подпрыгивала. Не могли мне помочь и юные натуралисты. Они нашли гусеницу на земле во время ее путешествия, поэтому не знали, на каком растении она жила.

Казалось, уже все растения были перепробованы. Но разве можно быть в этом уверенным, если в городе и его окрестностях росли тысячи видов трав, кустарников и деревьев?

Вскоре голодающая гусеница совсем обессилела, сидела в углу банки без движений, съежившаяся, жалкая, и медленно умирала. Потом она перестала подавать признаки жизни…

Так и не удалось вывести бабочку из гусеницы-собачки. Быть может, это совсем не такой уж редкий бражник, а один из тех, кого мы привыкли видеть вечерами летящим на свет лампы. Видов бражников много, гусеницы их еще недостаточно хорошо изучены. Но если кому-либо посчастливится встретить гусеницу-собачку, то, собираясь ее выкормить, обязательно надо заметить, на каком растении она грызла листочки.

Прошло много лет, и мне все же удалось узнать, чем питается гусеница-собачка. Ее излюбленным и единственным кормом оказалась недотрога.

Бражник и сетка

Когда после жарких дней похолодало, заявился наш большой серый бражник, ловко и быстро облетел все цветы. Он был частым посетителем дачи, и мы настолько к нему привыкли, что называли всегда «нашим».

Сколько написано статей о влиянии света на деятельность насекомых, в которых доказывается, что сумеречные и ночные насекомые начинают активность при строго определенной степени освещения. Между тем дело оказалось гораздо сложнее. Пока дни были жаркими, бражник летал в глубокие сумерки. Когда же похолодало, стал работать засветло. Цветки перестали выделять нектар с наступлением прохлады, да и ночи стали холодными. Чтобы так метаться, как бражник, и не остыть, надо затрачивать много энергии. На активность ночных и сумеречных насекомых, кроме освещения, оказывается, влияет и температура воздуха. Я давно заметил эту закономерность. Осенью, как только ночи становятся холодными, насекомые, поющие только ночью, начинают заводить свои концерты до наступления сумерек. Осенью днем в пустыне становятся активными те, кто в летнее время деятелен только по ночам. Таковы муравьи-жнецы, многие жуки, клопы, сверчки, бабочки. Мы не знаем тот механизм, который так рационально управляет этими изменениями ритма жизни.

Долго я любовался красивой серой бабочкой, а она, не обращая на меня внимания, старательно делала свое дело. Но вот все цветы ею обследованы, капельки нектара собраны длинным хоботком. Бражник метнулся в сторону и пролетел через проволочную сетку, задев за нее своими сильными крыльями. Размеры ячеек сетки были слишком малы. Сетку я поставил только сегодня, и бражник, видимо, не был знаком с неожиданным препятствием. Он отправился в полет по давно разработанному и хорошо знакомому маршруту. И с тех пор он перестал к нам заявляться. Очень жаль было бабочку, если она покалечила свои чудесные крылья!

Языкан-дальтоник

Кончились дожди, и, наконец, засияло в горах долгожданное солнце. После длительного ненастья природа будто ликовала. Громко пели чечевицы, скрипел без устали коростель, истошными голосами кричали и куковали кукушки. Среди насекомых царило необычайное оживление, они будто получили сигнал торопиться завершать свои дела. Да и не зря. Очень дождливая весна 1973 года задержала развитие природы.

Я бреду по дороге, присматриваюсь, приглядываюсь.

Озадачил бражник-языкан. Небольшой, с черной перевязью на брюшке, замаскированный, хотя и не совсем умело под шмеля, он то повиснет в воздухе, то ринется вперед, то качнется вбок или назад.

Ему необходим нектар, аппетит у бабочки отличный. Вокруг масса цветов: сверкает синими пятнышками мышиный горошек, желтеет куриная слепота, кое-где красуются золотистые одуванчики, вся в белом цвету, нарядная, как невеста, таволга. Пищи вдоволь, пожалуйста, насыщайся на здоровье, набирайся сил.

Но он, глупенький, не видит мира ярких красок и форм, будто дальтоник, торчит над зеленью, парит без толку над трилистниками клевера и сует хоботок в то место, где сходятся вместе три листочка. Что он там нашел завлекательного?

Срываю эти листики и смотрю на них через лупу. Нет там ничего стоящего для бабочки и непонятно, чем они привлекают дурашку. Бражник же продолжает одно и то же, будто не в силах оторваться от клевера. Быть может, это первое утро в его жизни, и он еще не имеет опыта, инстинкт не пробудился, как следует, не подсказал, как себя вести. Или, быть может, языкан уродливый, не различает цвета, не видит ярких красок, которые создала природа ради него и подобных ему насекомых.

Минут десять я шел по лесной дороге, следил за неразумной бабочкой. А она, не обращая на меня внимания, поглощенная бессмысленным занятием, продолжала летать и тыкала длинный, сильный и прекрасный хоботок в ненужные для него листочки. Постепенно я потерял его из виду. Что с ним будет дальше? Научится ли он уму-разуму? Если нет, то погибнет и не даст потомства. Природа безжалостна к неудачникам.

Забавная обманщица

По стволу дерева неторопливо вышагивает гусеница бабочки пяденицы. Согнет скобочкой тело, задние ножки подберет к передним, расправится, перебросит вперед и снова сгибается скобочкой, будто измеряет землю циркулем. За эту забавную особенность движения и назвали этих гусениц бабочек пяденицами, будто они меряют что-то пядью. Так прежде называли одну из мер длины, равную расстоянию между концами раздвинутых большого и указательного пальцев. Латинское же название бабочки — Geometridae, что в переводе означает измеряющий землю или попросту землемер.

Бабочек пядениц на свете очень много, тысячи видов, и все их гусеницы так двигаются, будто измеряют землю. Сами бабочки похожи на дневных, у них нежное тоненькое тельце и широкие крылья.

Гусеницы пядениц — великие обманщицы. Чуть почуют опасность, отставляют в сторону переднюю часть тела и, держась только за опору задними ножками, застывают в неподвижности. В таком положении гусеница сильно похожа на сучок, да еще и окраска такая же, как у коры дерева, кустарничка или стебля травы, на которых обитает обманщица. Такой живой сучок замрет и не шелохнется. Сколько не жди — не расправится, притворяется сучком, обманывает. И откуда такая сила, чтобы торчать выпрямленной палочкой!

Но, как оказалось, силы для такого маневра никакой и не надо. Подражая сучку, гусеница предусмотрительно успевает прикрепить к стволу тонкую паутинку изо рта, за которую и держится. Проведите чем-либо между гусеницей-сучком и стволом-опорой, порвите тонкую невидимую ниточку, и ошеломленная гусеница упадет, испугается и, быстро меряя землю, поспешит скрыться. Все эти фокусы гусениц пядениц давно и хорошо известны энтомологам, и я сообщил о них лишь потому, что увидел еще одну проделку пядениц. Оказывается, приемы защиты у них бывают разные. Обрезая малину, я заметил в своей руке запоздалую ягоду с необычной плодоножкой. Это была пяденица, но выглядела она не сучком, а застывшей зеленой скобочкой. В таком положении она напоминала зеленый ствол малины и, будто понимая силу своего обманного искусства, застыла, замерла, не шевелилась. Я очень удивился гусенице-изобретательнице, ее уловке и отпустил ее с миром.

Все же забавная гусеница, и, если об этом еще никто не знает, то только потому, что такую вряд ли заметишь!

Бабочка-путешественница

День не обещал быть хорошим. Ночью по палатке монотонно шумел дождь, и утром все небо закрыли серые облака. Они вытянулись друг за другом в одну сторону нескончаемой вереницей. Сыро и зябко. Накрапывает редкий дождик, никто из палатки не желает выбираться. Но до каких же пор валяться в постели? Я одеваюсь потеплее, отправляюсь бродить.

Пустыня чуть-чуть позеленела, белые тюльпанчики вытянулись двумя листочками. Муравьи-жнецы рады такой погоде, расширяют жилища, пока земля сырая и ее легко рыть. Еще пробудились шустрые муравьи-проформики. Из тугаев в пустыню выбрались фазаны, щиплют коротенькую травку — соскучились за зиму по зелени. Иногда в небе коротко пропоет жаворонок-оптимист. Остальные молчат. Никого не видно и не слышно. Скучно. И все же лучше, чем валяться в палатке.

Дождь почти перестал, посветлело. Наконец, вижу, летят две серенькие бабочки. Потом еще. Все держат путь на юг, будто сговорились. Неужели переселяются? Бабочки нередко совершают перекочевки. Среди них есть и такие, которые, подобно птицам, улетают осенью на юг, возвращаясь на свою родину весною.

Пытаюсь поймать бабочек. Но они шустрые, ловко увертываются. Температура воздуха невысока, не более восьми градусов тепла. Наверное, согрелись в полете. Мне тоже стало жарко от погони за летуньями. У бабочек превосходно отработан прием спасения от преследователя. Почуяв опасность, бабочка мгновенно падает на землю, притворяется мертвой и лежит незаметным серым комочком. На светлом фоне пустыни ее не сразу заметишь. Но сегодня земля сырая, темная от дождя, и на ней хорошо виден серый комочек.

Оказывается, это пяденицы, небольшие, серенькие, с едва заметными темными волнистыми линиями, идущими поперек крыльев. И все до единой — самцы! Странное совпадение. Не может быть такого, чтобы в путешествие отправлялась только мужская половина рода.

Потом я смеюсь над собой. До чего же легко впасть в обман. Иногда знание приносит не только пользу, но и вред. Если бы я не знал о существовании бабочек-путешественниц, то сразу бы догадался, в чем дело. Никакого переселения нет. Летят все в одну сторону, на юг, наперерез ветру, обнюхивая воздух, — искать по запаху своих подруг. Те, наверное, сидят неподвижно на земле, дожидаются своих кавалеров.

Но все же почему направление выбрано с севера на юг, а, допустим, не на восток или запад? Так тоже будет наперерез ветру? Этого я не знаю. Возможно, в поисках самок еще необходим ориентир на солнце.

Встреча с бабочками начинает не на шутку интриговать. Я очень рад, что в этот серый и скучный день нашел увлекательное занятие. Попробую теперь поискать самок, буду смотреть те места, куда садятся бабочки. Но пока все попытки напрасны. У бабочек тактика небольших перелетов с частыми остановками. Так, видимо, и безопасней, и менее утомительно.

Но вот одна села куда следует. Рядом с нею точно такая же пяденичка, только помельче, брюшко ее толще, усики скромнее. Без сомнения, она — самочка. Видимо, не случайно самцы крупнее самок. Им приходится летать в поисках подруг.

Самец увивается вокруг самочки, та отвечает благосклонностью. Но брачное свидание продолжается недолго, так как самочка, проявив неожиданную прыть, быстро семеня ножками, отбегает в сторону сантиметров на тридцать, прячется под кустик и там замирает.

Самец как будто обескуражен, мечется, отбегает в сторону, возвращается на место встречи, не сходит с него, не догадывается, где искать. Какой странный! Или, быть может… Впрочем, надо проверить.

Засаживаю неудачливого кавалера в морилку. Надо узнать, кто он такой. Вынимаю из полевой сумки маленькую лопаточку, поддеваю ею землю в том месте, где произошла встреча бабочек, отношу в сторону. Посмотрю, что будет.

Не знаю, то ли мне посчастливилось в этот серый день, то ли действительно я оказался прав в своих догадках. На лопаточку вдруг садится другой самец, вибрирует крылышками, трепещет усиками. Значит, самочка, ожидавшая ухажера, источала призывный аромат. Она пропитала им землю и, как только была оплодотворена, моментально прекратила выделение запаха. Но его остатки сохранились на кусочке земли, где она сидела. Может быть, она нарочно надушила не столько себя, сколько землю, чтобы потом незаметно скрыться, избежав уже ненужных притязаний своего мимолетного супруга.

Но как велика чувствительность самцов к запаху! Я усиленно нюхаю землю на лопаточке. От нее пахнет сыростью, плесенью, мокрой землей и больше ничем. Мое обоняние бессильно уловить сигнал крошечной бабочки, перистые же усики самцов настроены только на него, они совершенный и вместе с тем узко специализированный орган.

Я решил еще подождать визитеров. Но напрасно. Больше никто не прилетел. Видимо, запах испарился вместе с моим терпением.

Беспокойная ночь

Никто из нас не заметил, как на горизонте выросла темная туча. Она быстро увеличилась и заслонила солнце. Мы обрадовались: кончился жаркий день, теперь мы немного отдохнем от зноя!

Но туча не принесла облегчения. Жара сменилась духотой. Неподвижно застыл воздух, замерли тугаи, и запах цветущего лоха и чингиля стал, как никогда, густым и сильным. Прежде времени наступили сумерки. Их будто ожидали солончаковые сверчки, громким хором завели дружную песню. В небольшом болотце пробудились лягушки. Сперва нерешительно заквакали, потом закричали все сразу истошными голосами на все тугаи, солончаки и песчаную пустыню. Соловьи замолкли, не выдержали шума, поднятого лягушками.

Откуда-то появились уховертки. Где они такой массой раньше скрывались! Задрав вверх щипчики, они, не спеша, ползали во всех направлениях и казались сильно озабоченными. Нудно заныли комары.

Нас мучают сомнения. Что делать: устраиваться ли на ночь в палатке или, как всегда, расстилать тент на земле и над ним растягивать полога и спать под открытым небом? Палатка наша мала, и в ней душно. Еще сильнее сгустились сумерки. Загорелись звезды. Снаружи пологов бесновались комары, втыкая в тонкую ткань острые хоботки. Громко рявкнула в темноте косуля. Зачуяла нас, испугалась. Еще больше потемнело небо, звезды погасли. Потом сквозь сон я слышу, как шумят от ветра тугаи и о спальный мешок барабанят капли дождя.

Неприятно ночью выскакивать из постели, искать под дождем в темноте вещи, сворачивать спальный мешок и все это в охапке тащить в палатку. Хорошо, что мы ее все же заранее поставили. А дождь, как назло, все сильнее и сильнее, и, если не спешить, все промокнет.

Кое-как устраиваемся в тесной палатке. Капли дождя то забарабанят по ее крыше, то стихнут. Сверчки испугались непогоды. Как распевать нежными крыльями, если на них упадут капли дождя и повиснут бисеринками! Замолкли лягушки. Их пузыри-резонаторы, вздувающиеся по бокам головы, тоже чувствительны к падающим каплям. Зато в наступившей тишине запели соловьи. Им дождь не помеха!

Сна как не бывало. Надо заставить себя заснуть. Ведь завтра, как всегда, предстоит немало дел. Но как спать, если по спине проползла холодная уховертка и чувствительно ущипнула за кожу, на лоб упал сверчок, испугался и, оттолкнувшись сильными ногами, умчался в ночную темень. А комары! Нудно и долго звенит то один, то другой, прежде чем сесть на голову и всадить в кожу острую иголочку. Можно закутаться, оставить один нос. Но ведь и он не железный!

И еще неприятности. Палатка заполнилась легкими шорохами крыльев. Большие ночные бабочки бьются о ее крышу, не могут найти выхода, садятся на потолок, падают на лицо, мечутся всюду. Что за наваждение, откуда их столько взялось!

Иногда на тело заползает крошечный муравей-тетрамориум и старательно втыкает в кожу иголочку-жало. Здесь недалеко от палатки находится жилище муравьев, и хозяева решительно отстаивают свою территорию.

Сколько неприятностей причиняют нам насекомые! Мы вздыхаем, ворочаемся с боку на бок. Ночь тянется утомительно долго. Вереницей цепляются друг за друга мысли. Плохо спать в поле без полога — мешают комары, муравьи, уховертки, бабочки. Кстати, откуда такое название — уховертки? Наверное, не случайное. Так же их называют и другие народы. Наверное, потому, что они, любители темноты, всю ночь ползают, а перед рассветом, готовясь к жаркому дню, заползают в различные убежища, в том числе и в уши спящего человека. От них здорово доставалось человеку в далекой древности, когда ему приходилось спать на голой земле и где попало… Впрочем, ушной проход человека защищен липкой желтой массой — «ушной серой». Разумеется, у того, кто не слишком часто чистит уши. Это единственное, что природа дала человеку в защиту от насекомых.

Вчера на бивак приползла светлая в черных пятнах гадюка. Она недавно перелиняла и казалась нарядной в своем блестящем одеянии. Такой ничего не стоит пожаловать в гости в открытую палатку. Хорошо еще, что в тугаях не живут любители ночных путешествий — ядовитые пауки-каракурты, скорпионы и фаланги. Хотя каракуртам еще не время бродяжничать, а фаланги неядовиты. Но все равно неприятные посетители.

В 1897 году врач В. П. Засимович описал случай, когда в степях Казахстана крестьянин, ночевавший в поле, был наутро найден мертвым. В его одежде нашли полураздавленного каракурта, а на теле, кроме того, еще сохранились следы от укуса змеи-щитомордника. Бывает же такое!

Во всем виновны мы сами. Надо быть наблюдательным. Не зря еще с вечера так смело поползли уховертки — любители влажного воздуха. Следовало подвесить тент над пологами и постелями.

Мой спутник помоложе и крепче нервами. Его давно одолел сон. Он мирно похрапывает, счастливец, ничего не чувствует. Иногда чмокает, будто силясь что-то выплюнуть. Наверное, залетел ему в рот комар или забралась уховертка…

Когда же кончится ночь?

Но вот через открытую дверь палатки я вижу, как сквозь темные ветви деревьев посветлело небо. Подул ветер. Повеяло прохладой. Перестали ныть комары. Еще больше посветлело.

Утром просыпаюсь от яркого света. По крыше палатки скользит ажурная тень от лоха, веселые лучи солнца пробиваются сквозь деревья, освещают тугаи. На потолке палатки расселись красные от крови наши мучители — комары, везде сидят большие коричневые бабочки — это темные земляные совки Spilotis ravina. Прошедшей ночью они справляли брачный полет и теперь на день забились кто куда. В укромных уголках, в постели, под надувным матрасом, в ботинках, в одежде — всюду находим уховерток. Они притихли, сникли, испугались предстоящей жары, сухости и яркого солнца.

Когда мы, собравшись в путь, заводим мотор, из-под машины, изо всех ее щелей, одна за другой вылетают испуганные бабочки и уносятся в заросли растений. Мы тоже им причинили неприятности…

Прошло десять лет. Десятого июня я оказался в низовьях речки Иссык вблизи Капчагайского водохранилища. Мы остановились возле самой речки. Воды в ней было очень мало. По берегам речки росли ивы, несколько деревьев лоха, зеленел тростник. К вечеру спала жара, с запада поползли тучи, закрыли небо, стало прохладно. Потом неожиданно подул сильный ветер. Он бушевал почти час, разогнал нудных комаров.

Опасаясь дождя, я поставил палатку. Ночь выдалась душная. Под утро чуть-чуть стал накрапывать дождь. И прекратился.

Утром, едва я завел машину, как из-под нее стали вылетать крупные бабочки. Я узнал их: это были мои старые знакомые — темные совки. Долго выбирались бабочки из своих укрытий, пока мы укладывали вещи в машину.

До дома я ехал несколько часов, и по пути то и дело вылетали из машины совки. Где они прятались — уму непостижимо! Но когда я поставил машину в темный гараж и стал ее разгружать, неожиданно одна за другой стали еще вылетать совки. Первую же беглянку заметил воробей. Он тотчас же бросился на нее, изловил и, сев на землю, принялся расклевывать. Его успешную охоту сразу заметили другие воробьи и слетелись стайкой. Ни одну совку они не пропустили. Еще бы! В городе нет таких бабочек. Все давно вымерли.

Вспомнив о давно пережитой душной ночи, я стал рыться в своих дневниках. Интересно проверить, когда это было. Тогда в тугаях реки Или темные совки летали и досаждали нам тоже десятого июня. Удивительное совпадение!

Дружные строители

Более двадцати лет я встречаю в пустыне таинственные белые комочки, прикрепленные на верхушках различных растений. Нежная шелковая ткань плотно окружает кучку белых коконов. Их много, не менее полусотни. Они лежат тесно друг к другу, как запечатанные пчелиные соты. Каждый кокон пуст, хотя и полузакрыт аккуратной круглой крышкой. Хозяева коконов, видимо, недолго дремали куколками и вскоре же, став взрослыми, покинули свои домики.

Белые домики, наверное, принадлежали наездникам. Но на их скоплениях никогда не приходилось встречать никаких следов хозяина, из тела которого они вышли. Кто он, какова его судьба, куда он девался? Ведь не могли же наездники собраться из разных мест ради того, чтобы сообща устроить жилище! Судя по всему, не мог и хозяин избежать печальной участи, после того как из него вышло столько недругов, его останки должны быть где-то поблизости.

В моей коллекции фотографий насекомых, собранной за много лет, есть несколько снимков загадочных белых домиков. Вот самый старый. Он сделан пятнадцать лет назад в пустынных горах Анрахай. Другой — на Поющей горе. Третий — в отрогах Джунгарского Алатау. Теперь через столько лет случай снова свел меня с белыми коконами. Сейчас у озера Зайсан я, наконец, вижу их разгадку.

Может быть, я ошибаюсь и напрасно тешу себя надеждой. На сухой веточке полыни нервно вздрагивает зеленая гусеница, размахивает головой, извивается. Возле нее копошится кучка таких же зеленых маленьких личинок. Некоторые из них очень заняты. Быстро-быстро снуют острые головы и, выпуская блестящие нити, делают аккуратные белые петельки. Работа несложная, но четкая: мгновенное прикосновение к старым нитям, рывок головою вверх или в сторону, и прикрепление новой нити, вытянутой из тела. И так деловито, размеренно, будто автоматы, без передышки. Вот уже оплетены часть домика и крыши, и на солнце сверкает первая свежая и кудрявая пряжа. Под ней скрывается дружная кучка деловитых ткачей и больше не показывается. Они, наверное, выполнили частицу общего дела и переключились на другую работу, плетут теперь коконы каждый себе. Но начатое дело не брошено. Эстафета принята. На смену вступает другая партия строителей. Все так же рядом, тесно примыкая друг к другу, они продолжают трудиться. А когда и эта партия скрывается, ее заменяет другая, очередная. И так все время. Зеленых личинок становится все меньше и меньше, а белый шарик шелковой ткани все больше и больше.

Вот уже домик готов, и последняя шеренга дружных строителей скрывается за блестящими, сверкающими белыми нитями. Что происходит теперь под пушком?

Бедная гусеница! На ее теле всюду видны темные пятнышки — крохотные отверстия, через которые вышли из ее тела паразиты. Она еще жива, не сдается, все пытается вызволить из пушистого комочка конец тела и только, когда домик закончен, рывком освобождается, ползет, оставив позади себя сложное сооружение, построенное из ее собственного истерзанного тела.

Интересно бы еще застать дружную компанию за работой, разгадать секреты согласованных действий, вскрыть построенный домик, взглянуть, что в нем сейчас делают энергичные наездники. Еще интересней узнать, как наездники, находясь в теле своего кормильца, заставляют его перед выходом наружу заползать на одинокие и голые кусты растений, чтобы без помех совершить свое коварное дело и самим оказаться не в тени, а на солнце.

Оглядываясь вокруг, я с удивлением всюду вижу на растениях белые кокончики. Здесь их масса.

Оказывается, иногда гусеница после того, как ее враги свили коконы, не в силах уйти, и от нее остается жалкий сморщенный комочек. По этим остаткам я узнаю, что хозяевами наездников могут быть разнообразные гусеницы.

Жаль, что большое и красное солнце, прочертив по синему озеру огненную дорожку, спряталось за темную полоску туч, нависшую над горизонтом. Придется отложить знакомство с врагами гусениц на завтра.

Но на рассвете тихое озеро сперва бороздит легкая рябь, потом оно покрывается волнами. Налетают порывы ветра. Утром небо над озером в темных тучах. Густыми стаями, как волки, они несутся с севера. Становится холодно, и мы торопимся к югу.

Зеленая гусеница, которая вырвалась из плена шелковых нитей, вскоре заскучала и погибла. А в пробирке с кокончиками на пятый день суетливо бегала целая стайка черных, темнокрылых, с длинными усиками наездников. Это были апантелесы, злейшие враги гусениц. Они весело выпорхнули из плена и, наверное, каждый помчался разыскивать свою собственную добычу.

Доброго пути, маленькие наездники!.. Случаев, когда паразит, обитающий в теле хозяина-кормильца, изменяет его поведение на свою пользу, немало. Вот, к примеру, еще один.

Холмистые предгорья Заилийского Алатау разукрасились белыми и лиловыми мальвами, осотом и татарником. Кое-где желтеет молочай. Иногда под зонтиком цветов этого растения все черное. Тут обосновались тли (Acertosifon). Им хорошо и в тени, и в тепле. Возле тлей, как всегда, крутится компания разнородных насекомых. Муравьи из них самые многочисленные и главные. Они — хозяева, доят тлей, охраняют их. В сторонке же сидят цветастые жуки-коровки, высматривают тлей-глупышек, отлучившихся от стада и вышедших из-под охраны. Медлительные личинки мух-сирфид хозяйничают в самом загоне, пожирают тлей. Муравьи их не замечают. Такие бдительные, а не видят врагов своих коровушек. Сирфид спасают медлительные движения и, наверное, нейтральный запах или даже запах тлей. Иногда можно еще встретить крошечного наездника-афелинуса. Действия его точны и расчетливы. Быстрый скок сверху на тлю, чуть сзади удар кинжальчиком-яйцекладом, и дело сделано, яичко устроено.

Дальше же происходят удивительные дела. Тля, пораженная наездником, становится вялой, ей нездоровится. Она слегка светлеет, чуть вздувается, и, как бы чувствуя неладное, спешит уединиться. Любительница тени, она теперь ищет яркое солнце, находит листочек молочая, освещенный лучами, забирается на его вершину и устраивается в небольшом углублении на срединной жилке. Затем она выделяет капельку клейкой жидкости и, прикрепив себя надежно, замирает. Жизнь покидает ее тело, оно еще больше вздувается, светлеет.

Проходит несколько дней. На конце брюшка тли появляется окошечко, через него и выбирается наездник-афелинус, отчаянный враг тлей.

Ловко приспособился наездник к тлям. Его личинки неведомыми путями изменяют в свою пользу поведение кормилицы. Он заставляет ее покинуть общество себе подобных, чтобы невзначай пораженную недугом тлю не унесли на съедение в муравейник, как это принято делать в обществе рачительных пастухов. Он вынуждает ее выбраться из тени и прикрепить себя на листочке, находящемся на солнышке, чтобы скорее произошло развитие наездника. Но не как попало прикрепиться, а в надежном месте, где тело не поранят колеблемые ветром соседние ветки. И все это делается только для пользы своих недругов. Сколько тысячелетий потребовалось, чтобы выработалось такое приспособление врага к своему кормильцу!

Гусеница-невидимка

Второй год нет в пустыне дождей, все высохло, исчезла вся жизнь. Я брожу по каменистой пустыне, покрытой черным щебнем. Присел на валун, задумался. Подлетел черный чеканчик, стал крутиться рядом. Что он здесь ест, какую находит поживу?

Над пустыней гуляет ветер. В воздухе повисла тонкая мгла пыли. Едва проглядывают далекие снежные вершины Заилийского Алатау, чуть пониже их просвечивает Капчагайское водохранилище.

Под камнями, оказывается, есть жизнь, хотя и небогатая. Нашел скорпиона. Он здесь зимовал, судя по тому, что из-под его каменной крыши вглубь идет норка. Ему несладко живется и, судя по всему, в этом году еще не удалось полакомиться, никто не заполз под его камень в поисках прохлады и тени. Некому. Вот так пролежит мрачный скорпион под камнем месяц и, не дождавшись расцвета жизни, с наступлением жары, когда все окончательно сгинет, спустится обратно в свое подземное убежище, где и пробудет до следующей весны, если только не вздумает попутешествовать. Переживет без пищи до следующего года. Если весна будет хороша, отъестся, наверстает упущенное. Живут скорпионы долго.

Еще под камнями вижу крошечных муравьев-пигмеев. Но только одних толстячков, тех, кто еще хранит в своих зобах пищу, запасенную с прошлого года для всего семейства. Кое-где у муравьев-пигмеев дела неплохи. Под каменной крышей греются куколки крылатых братьев и сестер, а также кучки прозрачных яичек. Возле них крутятся только одни толстячки. Они — кормильцы, постепенно опустошают свои внутренние запасы. Но откуда они у них? Ведь и прошлый год в пустыне тоже была засуха. Как успевает сводить концы с концами эта крошка?

Меня занимает еще одна находка. Под камнями часто встречаю ярко-зеленые, довольно свежие и еще влажные катышки. Это испражнения какой-то гусеницы. И немаленькой. Она могла здесь питаться только одной солянкой боялышем. Других зеленых растений нет. Кустики боялыша особенно не страдают от засухи, высасывая из сухой земли пустыни остатки влаги. Растений конкурентов нет, все съедены скотом.

Надо поискать гусениц на боялыше. Наверное, они питаются днем, а на ночь прячутся под камнями. Но от кого ночью прятаться под каменную крышу? Разве только от холода!

Осматриваю кустики боялыша, трачу целый час на это скучное занятие. И ничего не нахожу.

Еще сильнее дует ветер, далекое водохранилище светлеет, постепенно скрывается за мглой пыли. Я уже не вижу и далекий хребет Заилийский Алатау.

Надоело осматривать кустики. Погляжу еще под камнями. Удача! Я нашел гусениц, да не одну, а несколько. Большие, серые, в темных полосках они от страха сворачиваются колечком, выделяя сзади зеленую колбаску, а спереди зеленую жидкость. Защищаются, как могут. От моих предположений ничего не остается. Все оказывается наоборот. Гусеница питается ночью, в это время ее не разыщешь, и врагов нет. На день же она прячется под камни. Иначе нельзя, сразу съедят голодные чеканчики, ящерицы, да и еще кто-нибудь голодающий найдется в пустыне. Камней много, на день можно выбрать любой.

Но не всегда осторожной гусенице сопутствует счастье. И под камнями находятся враги. Вот лежит одна растерзанная, перегрызена на две части, а возле нее пируют муравьи-пигмеи. Такая добыча для них — счастье и спасение. На целый год хватит маленькой семье еды, запасенной в зобиках. Да еще и в такое голодное время.

Я кладу в баночку пару гусениц, снабжаю их листочками боялыша. Быть может, выживут и окуклятся, хотя путь наш далек, дорога плоха, и тряска предстоит немалая.

Ловкая гусеница

Отцвели коровяки, пришлось их спилить, пока они не разбросали семена по участку сада. Растение затрепетало от пилы, как живое, и с него на землю свалилась чудесная ярко-желтая, в мелких черных крапинках гусеница. В такой одежде ее не заметишь среди желтых цветов. Наверное, она постоянный обитатель коровяка.

Гусеницу я решил отнести в муравейник, хотя и жаль ее, такую красивую, но и муравьям чем-то надо питаться.

Едва муравьи бросились на неожиданную добычу, как гусеница сильными рывками, сгибаясь и расправляясь скобкой, как пружина, разбросала своих противников и поспешно забралась на травинку. Два муравья бросились за нею, но отстали, заблудились в зарослях. Тогда, к моему удивлению, множество муравьев полезло на травы, видимо, кто-то указал, что исчезнувшая добыча наверху, на растениях. Охотники рыскали не только в том направлении, куда исчезла добыча, но и в других. То есть сигнал был общий, неопределенный: «Искать наверху!».

Гусенице надо было бы сидеть на вершине травинки неподвижно, да переждать погоню, но она, такая нетерпеливая, пытаясь выбраться в безопасное место, поползла с одного растения на другое и, не удержавшись, упала вниз. Тут на нее и напали муравьи.

Но как она ловко защищалась! Схватив челюстями уцепившегося муравья, сильным рывком далеко отбрасывала в сторону. Раскидала нападавших охотников и, прыгая пружинкой, помчалась искать спасение. Ее движения были так совершенны, так пластичны и ловки, что я невольно вспомнил анатомию гусеницы шелкопряда. Один ученый, детально изучивший эту гусеницу, обнаружил в ее теле около двух тысяч мышц, то есть примерно в сто раз больше, чем у человека.

Несколько раз гусеница спасалась от муравьев на травинках, несколько раз падала на землю, отбиваясь от их атак. И вполне могла оказаться на свободе, но несколько ловких стрелков запустили струйки яда прямо в рот добыче. Гусеница ослабла, поникла, замерла, и тогда муравьи стали рвать на куски ее прекрасную ярко-желтую в черных крапинках одежду.

Сухая палочка

Мимо муравейника незаметными рывками передвигается сухая палочка. Из одного ее конца высунется черная головка гусеницы, ножки-коротышки ухватятся за опору, подтянутся, и палочка сдвинется с места.

Палочка-гусеница принадлежит бабочке чехлоноске. Она соорудила свой домик из сухих былинок и так ловко подогнала их друг к другу, что получилась настоящая палочка. Чтобы усилить сходство с настоящей палочкой, гусеница осторожно движется рывками, а при малейшей тревоге надолго замирает, чтобы кто-нибудь не увидел ее, не разгадал секрета маскировки.

Мимо гусеницы-палочки бежит муравей. Наткнулся на нее, остановился, пощупал усиками, прикинул: хорошая палочка для муравейника! Схватил ее и потащил к себе. Вскоре ему помогли, занесли палочку на самый верх муравьиной кучи, приладили к ней и оставили.

Долго лежала гусеница в своем домике, боялась высунуть головку. Иначе нельзя, вокруг металось множество разбойников. Как ей теперь выбраться из плена? Так ловко всех обманывала, а тут попалась. Изволь теперь лежать и не двигаться.

Все же не выдержала, надоело лежать и притворяться. Вытянула голову, уцепилась ножками-коротышками, подтянулась рывком. Муравьи сразу заметили неладное. Почему палочка сдвинулась с места? Собрались кучкой, ощупывают, обнюхивают. Но палочка лежит, не шелохнется. И разбежались во все стороны.

Гусеница снова совершила один рывок, потом другой и постепенно сползла с муравейника. Все было бы хорошо, муравейник остался позади, но снова нашелся умелец-строитель. Он ощупал палочку и потащил обратно.

Так могло продолжаться долгое время. Но на солнце набежали облака, потянуло холодком, и муравьи скрылись в своем доме. Только тогда гусеница благополучно выбралась из заточения и поспешила подальше от опасного места.

Хотя она и похожа на палочку, но каково ей, живой, лежать палочкой в чужом доме и без конца притворяться.

Живые запасы

Софора или брунец — ярко-зеленое с перистыми листьями растение высотой около полуметра с белыми, собранными в гроздь, душистыми цветами. Корни ее длинные, глубоко пронизывают почву. Она плохо выносит затенение и в местах, где пасутся домашние животные, и травы выбиты скотом, благоденствует, постепенно завоевывает землю. Тогда надолго пропадают пастбища, на них уже нет места полезным растениям, софора их душит, а сама невредима и цела. Животные остерегаются ее, она ядовита. С цветов софоры домашние пчелы берут мед. Но он очень неприятен.

В последние десятилетия софора стала угрожать пастбищам. Как же с ней бороться? Громадные пространства пастбищ не прополешь, да и корни срезанного растения тотчас же дадут новые ростки. Химические вещества применять против нее сложно. Сколько их надо на необозримые пространства. К тому же они опасны, отравляют почву, губят другие растения и животных.

Нельзя ли испытать биологический метод борьбы с софорой? Для этого, прежде всего, следовало узнать, какие у софоры насекомые-вредители, везде ли они одинаковые, какие вредят ей на родине в Центральной Азии, откуда она расселилась во многие страны, и нет ли там ее особенных врагов, тех из них, кто способен питаться только ею, и не будет переходить на другие растения. Нельзя ли насекомых, поедающих софору, использовать для борьбы с нею?

Однажды, всматриваясь в заросли софоры, я увидел большую и красивую гусеницу. Ее ярко-белое тело было испещрено темно-зелеными, резко очерченными пятнами и полосами. Гусеница лакомилась цветками. Аккуратно съев их всех, она переползала на другое растение. Аппетит у нее был отличнейший. Кроме цветов софоры она ничего более не признавала.

В садочке гусеница вскоре окуклилась, а потом в разгар лета из нее выбралась крупная серая бабочка-совка с большими темными глазами. Пытаясь выбраться на волю, она стала биться о проволочную сетку садка, роняя золотистые чешуйки.

Каковы же дальнейшие дела бабочки? Если она отложит яички, то будут ли они лежать до весны или из них выйдут гусеницы. Тогда на чем они будут питаться? От цветов софоры и следов не осталось, вместо них, раскачиваясь от ветра, шуршали сухие стручки с бобами. Или бабочка сама заснет до весны где-нибудь в укромном месте. Трудно будет ей, взрослой, проспать жаркое лето, осень и зиму, растрачивая во сне запасные питательные вещества. Да и не безопасно. Мало ли найдется охотников на такую лакомую добычу.

Ответить на все эти вопросы нелегко. Софоровая бабочка оказалась редкой, образ жизни ее, как и многих других насекомых, неизвестен.

Потом я несколько раз встречал софоровую бабочку, и все надеялся проникнуть в тайны ее жизни. И случай помог.

В ущелье Талды-Сай Сюгатинских гор я увидел красную скалу, испещренную нишами. Самая крупная из них вела в настоящую пещеру, хотя и не особенно длинную. Темный ее ход был весь испещрен причудливыми ямками. На пыльном полу виднелись следы лисицы. Плутовка провела немало дней в этом убежище. Она не прогадала, зимой здесь было тепло и безветренно.

Чем глубже, тем темнее и душнее. Вот и конец пещеры. Здесь царит темнота, а сияющий дневной свет кажется далеким. Я зову товарища. От крика пещера гудит отчетливо и странно. Будто за ее стенками находятся пустующие просторные подземелья. Странная пещера! Глаза привыкли к темноте, пора зажигать фонарик. Яркий луч падает на застывшего передо мной на камне большого сенокосца. Его длинные ноги широко распростерты в стороны, каждая будто щупальце. Ноги в темноте заменяют сенокосцу глаза. Ими он ощупывает все окружающее.

И вдруг на потолке в нише вижу необычное темное пятно. Оно будто кусочек неба, сверкает множеством крошечных светящихся звездочек. Я поражен от неожиданности и не сразу распознаю, что кроется за этим волшебным видением. Но волшебство исчезает: оказывается, здесь устроилась целая стайка, около полусотни, больших серых бабочек. Все они застыли в одной позе головами к входу пещеры.

Необычность обстановки сбила меня с толку. Я не сразу узнал бабочек. Это были софоровые совки. Они забрались сюда еще с лета и теперь в начале осени ожидали длительную зиму и далекую весну. Быть может, эта гулкая пещера служила прибежищем для многих поколений бабочек.

Софоровые бабочки-пещерницы глубоко спали. Даже свет фонарика их не разбудил, и, только очутившись в руках, затрепетали крыльями.

Находка казалась очень интересной. Быть может, эта бабочка испокон веков связала свою жизнь только с пещерами, распространена там, где они имеются, и может служить своеобразным указателем для спелеологов. Там, где много софоровых совок, должны быть и пещеры. Ведь это так интересно! Тем более, что многие пещеры неизвестны и ждут своих открывателей.

По рассказам местного населения, немного дальше от этого места в ущелье Бургунсай есть другая пещера. Надо бы заглянуть в нее.

Короткий осенний день угасал. В ущелье Бургунсай уже легла тень, и солнце золотило вершины коричневых скал. Я облазил все склоны, поцарапал руки, устал. То, что издали казалось пещерами, было лишь нишами со следами ночлегов горных козлов. Наверное, следовало еще обследовать прямой и маленький отщелок. Здесь действительно, как будто зияет отверстие пещеры. Еще раз надо карабкаться на кручу. Сыплются из-под ног камни, катится вниз щебенка.

Пещера оказалась настоящей, хотя и небольшой. Пол ее по колено в гуано, мелких темно-коричневых катышках, сухих испражнениях летучих мышей. Они неприятно пахнут. В пещере необычно тепло. Наверное, от разлагающегося гуано.

В темноте едва различим конец пещеры. Как жаль, что истощились батарейки электрического фонарика. И нет с собой спичек. Есть ли на стенах летучие мыши? Кажется, нет. Пещера необитаема. Может быть, мыши улетели на зиму на юг? Придется побывать здесь еще летом.

Проходят зима и весна. Летом в Бургунсае вместо пещеры я натыкаюсь на браконьеров, убивших молодого горного козла, и, потеряв из-за них весь день, снова откладываю исполнение своего намерения. Наступает осень, за нею приходит зима. Асфальтовая дорога идет мимо Бургунсая. Проезжая по ней, пытаюсь пробраться к пещере. Но на дне ущелья снег по пояс, двести метров пути полностью выматывают силы, показывая бессмысленность затеи.

Кончилась зима, и я опять в Бургансае. Только что отцвели первые вестники весны крокусы. Зеленые полянки засветились желтыми цветками гусиного лука. Чуть-чуть набухли и покраснели почки таволги. Путь кажется длинным. Раздается шорох, на скалистые утесы выскакивают горные козлы, как птицы, проносятся вверх по склону и исчезают.

Вот, наконец, и пещера. Осторожно пробираюсь в нее и зажигаю фонарик. Снова вижу солидные запасы гуано. Сколько миллионов, нет, миллиардов насекомых истребила крылатая армия этой пещеры, оставив после себя свидетельство своего процветания. Сколько насекомых, от которых осталась только эта бесформенная масса, порхало, весело носилось на крошечных крыльях или медленно парило в потоках воздуха. И, наверное, среди них было немало насекомых не известных науке, очень редких, необычных, таких, о которых уже никто ничего не узнает. Ни один музей мира не имеет в своей коллекции столько насекомых, сколько их погибло здесь, в желудках маленьких крылатых обжор.

В пещере пусто, нет никого. Летучие мыши из нее давно исчезли. По темной, почти черной стенке, пробежал большой паук и скрылся в глубокой щели. Но что там такое? В темноте зажглись два крохотных огонька, а дальше множество глаз засверкало красноватыми огоньками. Это они, софоровые совки, все самки. В логовище своих матерых врагов они провели зимовку. Возможно, еще с осени их чуткие усики уловили излучение тепла из пещеры. Чем не отличное укрытие от зимней стужи!

Почему же на полу пещеры валяются большие серые крылья бабочек? Кто-то, значит, лакомился засонями. Надо продолжить обследование. Наконец, вижу два серых комочка. Это летучие мыши. Как всегда, они прицепились к потолку, свесившись вниз головой, и спят. У них нежная желтая шерстка, большие прозрачные, пронизанные кровеносными сосудами, перепонки крыльев. Одна мышь совсем холодная, но, угрожая, вяло раскрывает рот, показывая розовую пасть, вооруженную мелкими и острыми зубками. На носу зверька топорщится забавное сооружение, какая-то подковка с выростами, острыми ребрышками, ямками и ложбинками. С интересом разглядываю этот сложнейший орган локации, улавливающий в полной темноте на расстоянии добычу. Глаз у зверьков будто нет. Временами раскрываются крошечные ямки, и на их дне едва сверкают черные точечки размером с булавочную головку.

Вторая мышь оказалась расторопнее, и, едва я к ней прикоснулся, она пискнула, встрепенулась, взмахнула широкими крыльями и вылетела из пещеры.

Для летучих мышей, остающихся зимовать на своей родине, самое опасное время — оттепель. В это время организм расходует энергию, а добычи нет. Только не здесь, в этой пещере. Сколько же валяется здесь на полу крыльев от мышиной трапезы. Живые запасы тут же рядом и в большом количестве. Разве плохо!

И так подтвердилась привязанность софоровой совки к пещерам. Но у нее оказались лютые враги — летучие мыши. Может быть, из-за них и редка эта бабочка? Все же, как сложно в жизни складываются взаимные отношения между организмами!

Убежище в колодце

В глухой и безводной пустыне Сарыишикотырау я увидел колодец и поспешил к нему, чтобы пополнить запасы воды. Опускаю в колодец ведро и вдруг на его глубине вижу большую серую бабочку. За нею вскоре поднимается другая, третья. Не проходит и минуты, как целая стайка больших бабочек мечется в темноте своего необычного убежища. Но, потревоженные мною, ни одна их них не желает подняться вверх и выбраться наружу. Сейчас, осенью, погода слишком холодна, и бабочки, наверное, отлично понимают опасность, которая их подстерегает, если расстаться с убежищем. Где можно еще найти такое убежище в ровной и однообразной пустыне!

Кто же она, эта таинственная обитательница глубокого колодца, забравшаяся сюда, без сомнения, ради того, чтобы провести в нем долгую зиму?

Долго и почти безнадежно гоняю бабочек ведром, вооружившись сачками, готовый к решающему взмаху. Интересно поймать хотя бы одну незнакомку. Наконец нашлась, вылетела наружу, но тотчас же, будто испугавшись света и простора, опустилась обратно. Через мгновенье я узнаю свою старую знакомую, с жизнью которой удалось подробно познакомиться.

Потом я часто находил софоровых бабочек в колодцах. Оказалось, они забираются даже в подполья домов.

Жизнь в трубочке

Как напиться из ручья, если нет с собой кружки, а берег низкий и заболоченный? Черпать воду руками неудобно, тем более, когда очень хочется утолить жажду, и маленькими глотками быстро не напьешься. Но выход есть, если по берегам растет тростник. Срежьте тростинку потолще, оставьте три членика. Концы двух крайних члеников тоже срежьте. Тонкой вершиной стебля тростника проткните оставшиеся две перегородки среднего членика, выдуйте из трубочки беловатую сердцевину — и все готово, из трубочки можно пить.

В ущелье Тайгак, самом красивом и суровом в Чулакских горах, местами ручей течет между такими высокими тростниками, что в них может легко скрыться всадник. Тихое журчание ручья, да квохтанье горных курочек — единственные звуки в пустынном ущелье. Иногда зашумят в тростниках небольшие серенькие овсянки, да так громко, будто большой зверь ломится через заросли.

Мысль о трубочке из тростника невольно приходит в голову, когда после трудного похода по горам я спустился к ручью. Здесь я выбрал толстый тростник и косо срезал у самого корня. И тогда вдруг из трубочки показалась коричневая головка насекомого и, сверкнув блестящей головкой, исчезла. Вот так тростник! Сколько за долгие странствования я переделал из него трубочек, но ничего подобного никогда не видел.

Осторожно расколол трубочку вдоль. В углу, прижавшись к перегородке, притаилась белая гусеница длиной около трех сантиметров и диаметром пять-шесть миллиметров. Как же она, такая большая, могла оказаться здесь, в совершенно здоровом и целом тростнике? И тайна белой гусеницы так живо меня заинтересовала, что и усталость, и мысли об отдыхе, и то, что до бивака еще несколько километров пути, были забыты.

Не теряя времени, надо скорее приняться за поиски. Но десяток расщепленных тростников приносит разочарование. Гусениц в них нет. Внутри только очень рыхлая нежно-белая сердцевина, похожая на вату.

Но если найдена одна гусеница, должны быть и другие. Вновь срезаю ножом тростник и расщепляю его вдоль. Вскоре поиски приносят успех. Одна, а за нею другая гусеницы обнаружены в трубочке. Они, оказывается, занимают только самые нижние членики тростника, в верхней части стебля их искать бесполезно. Надо срезать растение почти у самого корня. Неплохая особенность жизни гусеницы! Попробуй-ка тростниковая овсянка раздолбить самый нижний членик и достать из него гусеницу! Тут самый крепкий клюв бессилен. Кроме того, в нижних члениках летом прохладнее, а зимой под снегом не страшны морозы и губительные резкие смены температур.

Как же гусеницы могли оказаться в стебле тростника? Снаружи нет никаких следов проникновения и только кое-где на лакированно-желтой поверхности стебля, если освободить его от обертывающего листа, заметно несколько темноватых пятен. Кстати, эти пятна — хорошая улика! Теперь не надо срезать тростник подряд, а достаточно ободрать с него нижний лист и посмотреть, есть ли пятна. Находка ободряет и радует, так как значительно облегчает поиски.

Но все же, как гусеница проникла в тростник? Сейчас осень. Скоро наступят холода, выпадет снег. Гусеница будет зимовать в тростнике. Ей, пожалуй, уже не придется расти. Весной она окуклится и вылетит бабочкой. А там — короткая жизнь на крыльях как раз в то время, когда покажутся молодые и зеленые побеги тростника. На них, на самые ранние нижние членики и будут отложены яички. Все остальное сделает вышедшая из яйца молодая маленькая гусеница. Она прогрызет нежную стенку трубочки, заберется внутрь, и домик готов. Проделанная же ею дверка быстро зарастет.

Когда секрет жительницы трубочки отгадан, десяток гусениц помещен в пробирку и заспиртован, а стопочка трубочек с гусеницами заготовлена для отправки в город. В лаборатории, может быть, выведутся бабочки, и тогда удастся установить, к какому виду принадлежит жительница тростника.

Гусеница очень своеобразна. Ее белый цвет — это тело, просвечивающее сквозь тонкую кожицу. По существу, гусеница бесцветна. Ей не нужна окраска под траву, засохшие листья, камешки или песчинки, чтобы быть незаметной. Не нужны и яркие пятна, чтобы отпугивать врагов. В таком надежном жилище, изолированной от всего окружающего, гусенице ни к чему окраска. Не нуждается она и в волосках, и в прочной коже, предохраняющей тело от ударов и ранений. Зато голова гусеницы снабжена крепкими челюстями.

Тело насекомых одето в панцирь. Когда организм молод и растет, панцирь, как только становится тесным, сбрасывается. Вместо него вырастает новый, более просторный. Самое же удивительное то, что наша гусеница не линяет, и в ее ходах нет никаких следов сброшенных одежд. Для нее оказалась лишней эта непременнейшая обязанность ее сородичей. Почему так?

Видимо, в таком надежном домике, как тростниковая трубочка, не нужен прочный панцирь, он заменяется нежной и тонкой кожицей, которая, растягиваясь, не мешает росту или, по меньшей мере, сбрасывается тонкими участочками или шелушится.

Но как ловко гусеница движется в трубочке вперед и назад! Ведь ей повернуться, такой большой, нельзя. Выложенная на лист бумаги, оказавшись в необычной обстановке на непривычно ярком свету, гусеница, не меняя положения тела, мчится так, как привыкла в своем заточении, то вперед, то назад, да так, что временами теряешься и не знаешь, на каком конце находится голова.

Так постепенно открываются маленькие тайны тростниковой гусеницы, и вся ее жизнь становится понятной. Только один вопрос неясен. В члениках, занятых гусеницами, так же чисто, как и в других, и ватная сердцевина такая же. Совершенно целы и стенки трубочки, и только кое-где в них выгрызены одна-две небольшие ямочки, против которых снаружи видны темные пятнышки, по которым и можно разыскать гусеницу.

Чем гусеница питается? Ведь не может же она вырасти из ничего! Стенки трубочки, перегородки — все цело, нигде нет следов даже самой незначительной трещины. Не видно в ее домике и следов испражнений.

Надо рассмотреть, как устроено тело гусенички. Из полевой сумки извлечены очки, на одно из стекол прилажена часовая лупа и закреплена на голове резинкой. Походная препарировальная лупа готова. Двумя иглами вскрываю гусеницу. Среди мышц и жира разыскиваю кишечник. Он наполнен беловатой массой и, не доходя до конца тела, слепо заканчивается. Гусеница, оказывается, не может испражняться. Природа лишила ее этой особенности. В тесном жилище внутри растения нужна идеальная чистота. На испражнениях могут развестись бактерии, которые способны погубить и гусеницу, и кормящее ее растение.

Но все же, как питается гусеница, понять не могу. Надо еще внимательнее обследовать полость трубочки.

Под лупой в тростнике едва заметны тонкие нити белого грибка. Их нет в тех члениках, где гусеницы не живут. Так вот чем питается загадочная гусеница! Каким-то путем она заносит в трубочку грибок. Он растет, и урожай его аккуратно собирается и поедается. Грибок, по-видимому, очень специфичен. Он не растет бурно, чтобы заглушить просвет членика, не приносит заметного вреда растению. Быть может, бабочка, вылетая из тростника, уносит с собой и споры этого грибка. Потом каким-то путем она передает этот грибок своим яичкам, будущим гусеничкам. Случай этот очень интересен. Нечто подобное известно у многих насекомых. Самки одного из видов муравьев, отправляясь навсегда из своего родного муравейника в брачный полет, чтобы впоследствии обосновать новую колонию, захватывают с собой в специальной сумочке на теле грибки, которые в муравейнике возделываются и употребляются в пищу. Также поступают многие насекомые, личинки которых обитают в древесине.

Вот так гусеница! Как она ловко приспособилась к жизни в тростнике!

Проходит зима. В большой стеклянной банке, в которую сложены обрезки тростника с гусеницами, не видно никаких признаков жизни. Казалось бы, в тепле давно должно закончиться развитие бабочки. Но кроме тепла гусенице, судя по всему, еще нужно и определенное время. У нее особый отсчет времени, свои внутренние часы с многомесячным заводом. Только благодаря им бабочка не ошибется и вылетит точно ко времени появления молодых тростников.

Наступила весна. В городе на деревьях раскрылись почки, и по синему небу поплыли кучевые облака. Однажды утром в банке оказалось тонкое и изящное насекомое с длинным яйцекладом. Оно быстро бегало по стеклу и, вздрагивая усиками, пыталось вырваться навстречу солнечным лучам. Это, без сомнения, был наездник — лютый враг гусениц. По-видимому, прошлым летом, проколов тростинку, в которой жила гусеничка, мать наездника отложила в тело хозяйки домика яичко, а когда развитие ее было закончено, и гусеница окуклилась, из яичка вышла личинка и прикончила жительницу трубочки.

Раз вышел наездник, то скоро должна показаться и бабочка!

Предположение подтвердилось. На следующий день в углу банки неподвижно сидела скромная серая ночная бабочка. Так вот ты какая, жительница трубочки!

Прошло много лет, и как-то случайно в тростнике я нашел странную, длиннющую, тонкую куколку. Обычно, когда гусеница начинает окукливаться, она заметно укорачивается, и куколка принимает форму бочонка. В тростнике же, как укоротишься! Это была она, куколка тростниковой бабочки. Как я не догадался посмотреть ее прежде! Не всегда удается продумывать какое-либо явление до самого конца. Есть ли еще на свете такая длинная и тонкая куколка у бабочек — не знаю. Но это чудо природы я увидел впервые в своей жизни. Как же из такой тоненькой и длинной куколки вышла нормальная бабочка?

И еще выяснилась одна небольшая деталь. Оказывается, прежде чем окуклиться, гусеница прогрызала стенку своего жилища, но не до самого конца, а оставив тонкую, как папиросная бумажка, оболочку. Если у гусениц бабочек ротовые органы грызущие, то у самих бабочек грызть-то нечем. Предусмотрительная, ничего не скажешь!

Лунка серебристая

У небольшой ночной бабочки Phalera bucephala на серебристо-белых крыльях расположено желтое овальное пятно, и оно так оттенено, будто маленькая луна, лунка.

В конце лета в городе Алма-Ате верхушки многих деревьев становятся голыми, и не оттого, что растения роняют листья. Это работа больших прожорливых гусениц. Рано утром, когда город еще спит и всюду царит тишина, чудится, будто идет редкий дождь и крупные капли, падая, щелкают о листья. Но это не дождь, а темные катышки испражнений гусениц лунки серебристой, сидящих на деревьях.

Приходит сентябрь. Вся многочисленная армада гусениц спускается вниз и ползет во все стороны в поисках укромных уголков. Тогда дворникам много забот: асфальт испачкан, и под ногами прохожих пощелкивают раздавливаемые гусеницы.

Вскоре гусеницы исчезают. Прячутся во всевозможные щелки, ямки, трещинки в земле, под опавшие листья и, сбросив с себя мохнатую шубку, одеваются в коричневую броню куколок. Теперь лежать им всю осень и зиму до самой весны. А когда пробудится природа, из них вылетят серебристые бабочки с желтыми пятнышками на крыльях и отложат яички.

Учительница биологии 33 городской школы Таисия Иосифовна Потапова объявила поход за куколками лунки серебристой. Вооружившись банками и бутылками, школьники бродят по паркам, садам и аллеям города, разыскивают куколок. Способности у сборщиков разные: кто-то добыл за день не белее десятка куколок, а кто-то собрал несколько сотен. Кому-то посчастливилось найти в городском парке, в ямке, прикрытой листьями, более двух сотен куколок. За весь поход школьники собрали больше тысячи куколок. И таких походов Таисия Иосифовна провела немало. Несколько лет подряд ученики пытаются отстоять деревья города от коварного врага.

Старые жители Алма-Аты говорят, что раньше этого вредителя не было, а если и появлялась лунка серебристая, то в небольшом числе. Но после Отечественной войны маленькие дома с садиками уступили место большим зданиям, город вырос, благоустроился, оделся в асфальт и каким-то образом помог лунке размножиться в большом количестве.

И еще загадка. Чем ближе к окраинам, тем меньше лунки. Там, где кончается город, и начинаются поля, сады, тополевые рощи и аллеи вдоль дорог и арыков, лунки почти нет. Чем-то не нравится ей сельская местность!

Меня давно занимает тайна этой бабочки. Уж не повинны ли здесь химические вещества, которыми опрыскивают деревья против насекомых-вредителей? Убивая врага, мы одновременно уничтожаем и наших крошечных друзей-наездников, и других паразитов насекомых-вредителей. Освободившись от своих недругов, вредные насекомые начинают усиленно размножаться, и тогда с ними еще тяжелей бороться. Надо подумать о врагах этой бабочки.

Как-то в лаборатории я вижу в марле, в которой завязана большая стеклянная банка с куколками лунки, небольшое, диаметром в два-три сантиметра, круглое отверстие. Несколько куколок в банке съедено, несколько надгрызено острыми зубками. Чья это работа? И тут неожиданно рождается догадка. Скорее за ее проверку!

Институт защиты растений расположен за городом. Поля вокруг него — идеальное место для эксперимента. Пятьсот куколок раскладываются вдоль тополевых аллей под опавшие листья, в щелки, ямки, трещины. Куколки тщательно отмечаются на плане, нумеруются. Теперь мы каждые три дня будем их проверять. Не лакомится ли ими кто-либо? Ведь куколки такие большие, мясистые, от них исходит сильный запах, который и привлек в лабораторию таинственного поедателя.

Наступает первый день проверки. Я не верю своим глазам. Из пятисот куколок только три съедены муравьями, а остальные уничтожены… мышами!

Все становится ясным! Но для убедительности заключения нужны еще доказательства. Тогда добываем капканы, наживляем их куколками и ставим в тех же местах. Вскоре в капканах обильный улов: лесные, полевые и домовые мыши, поплатившиеся жизнью за намерение полакомиться нашей приманкой.

После этого в одной из аллей города мы прячем большую партию куколок. Проходит неделя, две. Все куколки целы. Здесь их некому уничтожать.

Так вот почему в Алма-Ате стала вредить лунка: из преобразившегося города постепенно исчезли мыши — главные враги этой бабочки. Неожиданный вывод пока ничем не помогает в борьбе со злом. Но зато разгадан один из секретов жизни насекомого, а в нем — залог будущего успеха и начало для новых поисков.

Прошло около тридцати лет. Город Алма-Ата стал большим, в нем появилось множество автомобилей. Обилие автотранспорта сказалось на чистоте воздуха, и город, находящийся в предгорьях, погрузился в плотный смог. Из него исчезли не только лунка, но и яблоневая моль, непарный шелкопряд и многие другие насекомые. По-видимому, листья деревьев, на которых осаждались дым и копоть города, стали несъедобными для гусениц.

Строители тоннелей

На ходу из машины я увидел большой холмик муравейника муравья-жнеца. Остановился взглянуть на него. Он казался вымершим, муравьи закрыли вход, опустились в глубокие и прохладные подземные камеры. Вокруг холмика на светлой солончаковой земле с редкой растительностью виднелись норки пустынных мокриц. Из них торчали острозубые гребешки хозяев. И еще одно обстоятельство привлекло внимание и заворожило: везде на земле виднелись причудливые извилистые трубочки, иногда ветвящиеся, слепленные из мелких частиц земли. Некоторые поднимались почти вертикально на стебли растений. Трубочки сильно напоминали ходы термитов.

Термиты или, как их иногда неправильно называют, белые муравьи, обитатели тропических стран, водятся и в Средней Азии, но только в Узбекистане, Туркмении и в самых южных районах Казахстана. На северной границе своего ареала они редки. Неужели термиты могли оказаться так далеко к северу, в Семиречье? За десятки лет я исколесил эти места во всех направлениях, но ни разу не встречал ничего подобного.

Таинственные трубочки оказались мягкими и податливыми, внутри были сплетены из тончайших паутинных нитей. Термиты так не делают.

Я решил, что это эмбии — крохотные насекомые, обитающие в тропических странах. Их передние ноги вздуты, в них находятся прядильные железы. При помощи них эмбии выплетают паутинные ходы, в которых и живут. В Советском Союзе эмбии найдены только в Крыму. Они очень редки, мало кому из энтомологов удавалось их видеть. Я тоже никогда их не встречал.

Я осторожно вскрываю паутинные ходы и с нетерпением жду встречи с незнакомцами. Внимание напряжено. Жаркие лучи солнца, горячая земля забыты.

Паутинный ход вскоре приводит к норке, она погружается почти вертикально в землю. Кто там в ней? Еще несколько взмахов маленькой лопаткой, осторожные срезы ножом, норка закончена, и я вижу на ее дне… маленькую мокрицу.

Не может быть, чтобы мокрицы выплетали паутинные ходы. У них нет прядильного аппарата.

На всякий случай мокрица изловлена, помещена в пробирку. Надо продолжать поиски дальше. В другой норке нахожу небольшую желтую в черных пятнах жужелицу. И жучок, и мокрица случайные поселенцы паутинных галерей, а истинными их хозяевами являются какие-то другие насекомые.

Надо продолжать поиски. Вскоре я разочарован. В моих руках белые большеголовые гусеницы. Это они, подземные жительницы, такие осторожные и ловкие, выбираясь на промысел, плетут свои паутинные тоннели. В них они затаскивают зеленые листочки пустынных растений, «в поте лица своего» добывая пропитание.

Нетрудно заметить, что начало трубочки гладкое, будто вылепленное из мокрой глины. Так, наверное, и было. Молодая гусеница начинала строительство своего подземного хода ранней весной в мокрой и обильно смоченной дождями земле. Потом ее глиняный чехлик стал обстраиваться мелкими комочками земли, соскребенных со стенок тоннеля. Нелегкая работа грызть землю челюстями, тащить ее вверх, а затем пристраивать с помощью паутинных нитей. Способ строительства неплохой. Одновременно углубляется подземный ход, и надстраивается защитная трубочка наверху.

Наша гусеница явно влаголюбива, хотя и живет в сухом и жарком климате пустыни. И неспроста у нее нежное зеленоватое тело, покрытое тонкой кожицей. Ее подземные камеры располагаются во влажном слое земли. Если он залегает глубоко от поверхности, то и норка получается глубокая, и наоборот. Но особенно глубокие норки не в ее обычае. Земляные работы отнимают немало сил. Вот почему она селится там, где близки к поверхности грунтовые воды.

Гусеница очень осторожна. С раннего детства она обретает себя на полное заточение. Подземный ход и надземная трубочка — весь ее мир, за его пределы она никуда не отлучается. Путь к окошку на конце трубочки совершается только ночью. Ночью же и заносится на весь день в подземелье еда. В каждой норке я обязательно вижу порцию свежих листочков. К вечеру от порции ничего не остается. Расчет пищевых запасов точный.

Испражнения наружу гусеница не выбрасывает. Зачем себя подвергать лишней опасности. Она их оставляет в норке, но ради чистоты оплетает их паутиной и изолирует в сторонке подземелья.

Земляной тоннель узок. Его диаметр почти соответствует диаметру туловища гусеницы. Повернуть в нем в обратную сторону она не в силах. Да и к чему! Гусеница с необыкновенным совершенством ползает как вперед, так и назад, и, оказавшись на ладони, мчится в обе стороны. Первое время даже теряешься, не можешь узнать, где у нее голова, а где хвостовая часть. Правда, выдает крупная и блестящая коричневая головка.

Я вырыл гусеницу, дал ее своему помощнику, чтобы он принес ее на бивак и там поместил в банку. Но кулак его оказался пустым, гусеница исчезла из зажатой руки. То же случилось и со второй гусеницей. Третью гусеницу я понес сам, но вскоре почувствовал, как между пальцами что-то усиленно пробирается наружу. Моя пленница ловко просунула блестящую головку между пальцами, показав недюжинную силу, и, если бы я промедлил еще долю секунды, то оказался бы с пустым кулаком.

Видимо, неспроста у нее такие способности. Приходится ей пробираться и в тесной норке, и в земле, когда ее жилище оказывается случайно разрушенным каким-либо землекопом. В пустыне гусениц оказалось немало. Я наложил в банку влажной земли, слегка утрамбовал ее, продырявил вертикальными норками и поместил туда свой улов.

Гусеницам не нравится пленение. Они долго блуждали вдоль стенки банки. Но что поделаешь, куда денешься! Постепенно они смиряются и одна за другой занимают искусственные убежища. А утром над каждой норкой я вижу паутинные трубочки, из которых торчат наружу кусочки зеленых листиков, которые я предусмотрительно положил в стеклянный садок.

Вскоре паутинные ходы наглухо закрылись, гусеницы замуровались, наверное, окуклились. Теперь они будут ждать, как и все пустынники, весны и пробуждения жизни.

Трудно в искусственной обстановке создать условия жизни для моих пленниц, выйдут ли из них бабочки и какими они будут? Не удалось мне вывести бабочек, и остались неизвестными строители паутинных галерей.

Неопалимая купина

В начале лета, когда пустыня выгорает, становится сухой и безжизненной, на холмистых предгорьях Тянь-Шаня настоящее буйство трав, сочной зелени и цветов. Весна покинула низины и зашагала в горы. Здесь жужжат насекомые, распевают птицы.

В это золотое время среди густой травы, колючего шиповника и диких яблонь появляются сиренево-розоватые, с пурпурными жилками цветы таинственной неопалимой купины, или, как ее еще называют, «ясеницы», а по-научному — Dictamnus arigustifolia. Запах ее цветков, терпкий и навязчивый, царит над тысячами запахов других растений. И сама она, яркая, стройная, высокая, красуется свечками и невольно привлекает внимание. Кто не знает коварства неопалимой купины, доверчиво тянется к ней, чтобы украсить букет, — и возвращается домой с ожогами — водянистыми волдырями на коже, переходящими в долго незаживающие язвы.

В России неопалимая купина считалась охранительницей от пожаров и молний. Крестьяне молились этому растению, чтобы защитить дом и скот от огня.

Судя по всему, внимание к купине было из-за того, что при поднесении к ней огня на короткое мгновение вспыхивало пламя.

Цветы купины подобны хищно разинутой пасти змеи: венчик широко раскрыт и поднят кверху, и на одном его нижнем, обособившемся лепестке лежит, как оскал острых зубов, пучок длинных, поднятых кверху тычинок. Тычинки распыляют пыльцу, увядают, и тогда из-за них поднимается крючком пестик. Он готов принять пыльцу, но только с цветков других растений.

Если посмотреть через лупу на цветки, на цветоножку, на верхнюю часть стебля, то можно увидеть, что они покрыты многочисленными крохотными красными шариками. Это железки. Они выделяют пахучие эфирные масла. Поднесите спичку в пространство между тычинками и венчиком — и с легким треском вспыхнет голубой огонек. Чем более неподвижен воздух в горах, жарче греет солнце, тем ярче и громче звук крошечного взрыва.

Неопалимая купина… Откуда такое странное название? В библейских преданиях упоминаются кусты, расцвеченные пышными цветками, объятые пламенем и несгорающие.

На листьях растений нет красных шишечек, этих крошечных лабораторий, вырабатывающих ядовитые газы. Их можно брать в руки, не опасаясь ожога: на кожу действуют не пахучие эфирные масла, а особенное вещество, выделяемое тканями, «диктамнотоксин». Из-за этого вещества неопалимую купину не едят травоядные животные, обходят ее стороной. Она ядовита, невкусна, отвратительна! Растение приобрело такое свойство для того, чтобы защитить себя и свое потомство.

Как же к ней относятся насекомые? Для кого эта чудесная форма венчиков, нежная расцветка жилок, сильный аромат, такой густой и обильный, что обволакивает растение воспламеняющимся облачком? Кто опыляет неопалимую купину?

Вокруг масса насекомых. Жужжат пчелы, носятся мухи, порхают бабочки. Все торопятся, спешат. Их жизнь коротка и быстротечна. Весна спешно шагает в горы и скоро оставит позади себя опаленные солнцем предгорья.

Я присматриваюсь к купине, хожу по холмам от растения к растению, запах ее цветков преследует меня, он всюду неотступно тянется за мной, от него слегка кружится голова.

Как будто нет на купине насекомых. Вот только разве одна очень странная черная пчелка с длинной головой к ней неравнодушна. Она такая деловитая, поспешно нагружается пыльцой, глотает капельку нектара из кладовой и мчится на неутомимых крыльях в свое жилище. А вот похожие на нее пчелки, только мельче. Это самцы. Они крутятся у цветков купины, мечутся в воздухе из стороны в сторону в бешеном танце. Иногда следует короткая остановка, передышка, но не там, в облачке горючего газа, а сверху, на венчике, и… вновь брачный полет. Цветок — место свидания, и самцы ни на миг не отлучаются от купины.

Еще верхушку соцветия оплела прочными нитями, изгрызла серая черноголовая гусеничка. В ее домик сразу не заберешься. Когда все съедено, она осторожно выползает из укрытия, долго-долго размахивая головой, плетет широкую паутинную дорожку к новым цветкам, пока не притянет их к своему домику. И тогда в этом новом этаже своего дворца она справляет новоселье. Какая из гусенички выйдет бабочка? Вот бы узнать. Потом в лаборатории из гусеницы вывелась бабочка из рода Depressaria. Но вид ее определить не удалось.

Еще на цветке есть клопы Kalocris fedchenko, волосатые, стройные, медлительные. Самки с большим зеленым брюшком, со спинкой, испещренной тонкими штрихами, и двумя беленькими пятнышками на кончике крыльев. Самцы — темные, красноватые, тонкие, поджарые. Резиденция клопов — только цветы. Может быть, клопы-хищники и ловят тех, кто прилетает за нектаром и пыльцой? В таком случае, немного у них добычи, и, по-видимому, бедна охота. Придется набраться терпения, посидеть возле купины, понаблюдать.

Медлительная самка клопа спокойно вышагивает по цветку, помахивает длинными усиками, долго чистит ногами свой костюм, потирает друг о друга ножки, трет хоботок. Нерешительно и осторожно к ней приближается самец, прикасается издали усиком. Длинная задняя нога самки не спеша и величаво закатывает ухажеру тумака, и тот, слегка отскочив, пятится и замирает на почтительном расстоянии.

Вот хоботок очищен, расправлен и… воткнут в венчик. Потом вынут, снова воткнут. И так много раз. Самка, оказывается, питается соками цветков, а так как ткань венчика тонка, запасы питательной влаги незначительны, приходится прокалывать венчик много раз и везде.

Но оставим клопов. Их дела теперь ясны. Они, специфические обитатели купины, так же, как и гусеничка, приспособились к ее ядовитым свойствам, стали ее захребетниками.

Кто же еще посещает купину? Вокруг на цветках масса домашних пчел, этих беззаветных тружениц, чья жизнь с самого начала до конца проходит в беспрерывных хлопотах на благо своей семьи. Пчелы облетают стороной купину или второпях, едва прикоснувшись к ее цветкам, поспешно уносятся дальше. Но не все! Кое-кто, кажется, приспособился к купине. Вот одна пчелка старательно просовывает хоботок между основаниями тычинок, для удобства повернулась боком. Закончив с одним цветком, спешит на другой. Видимо, ей нелегко в атмосфере удушливых газов купины. Вскоре раздается тонкий и жалобный звон ее крыльев, и пчела уносится вдаль поспешно и стремительно. А другой пчелке плохо. С купины она падает в траву, некоторое время сучит ножками, дрожит крыльями, но все же, кое-как собравшись с силами, улетает.

Кто они, эти пчелки? Упрямицы, ценой опасного отравления приспособившиеся собирать пыльцу и нектар с ядовитого растения или просто не имеющие еще опыта и вот сейчас его приобретающие, чтобы потом, как и другие, облетать стороной сиренево-розовые цветы с пурпурными жилками.

Я сажаю одну пчелку в пробирку, подкладываю к ней туда цветок. Бедное насекомое мечется, пытается выбраться из плена. Тяжко смотреть на мучения труженицы, и я открываю пробирку. Прошло всего две-три минуты с начала эксперимента, а пчелка уже не может летать — отравилась. Мышцы, управляющие крыльями, парализованы. Долго-долго бьется пчелка, пока постепенно приходит в себя. Повторные опыты приводят к тому же.

Еще бы посидеть возле купины, высмотреть что-либо новое. Но запах цветка становится невыносимым. Он чудится мне всюду, я ощущаю его издалека, даже клопы, вытряхнутые из морилки, нестерпимо пахнут купиной. Нет у меня больше сил подойти к растению. Надо как можно скорее с ним расстаться.

Итак, ядовитые газы, облачками которых защищены цветки, парализуют мускулатуру крыльев насекомых. Красивые, яркие и такие заметные, они предназначены только для узкого круга избранных посетителей. Со всеми остальными растение жестоко расправляется. Вот почему, когда всюду множество насекомых жужжит и ликует, возле купины царит угрюмая тишина и покой. Странная и загадочная неопалимая купина! Зачем ей такая химическая защита?

Крылатый враг

Тамариск — полудерево, полукустарник. В Советском Союзе известно более десятка видов этих растений. Своеобразные, мелкие, похожие на хвою листья, и красивые нежные розовые цветы придают растению привлекательную внешность. Оно неплохой медонос. Но главное достоинство тамариска в отличной солеустойчивости, благодаря чему оно незаменимо для озеленения поселков и городов, строящихся в пустыне на засоленных землях.

На тамариске я давно заметил галлы. Они располагались на ветках и очень сильно угнетали растение. Тамариски, поврежденные галлами, были расположены в долине реки Или в среднем ее течении. Ехать туда пришлось долго. Заснеженные вершины Заилийского Алатау с каждым часом езды становились все дальше и постепенно задернулись сизой дымкой жаркого дня пустыни. На горизонте показалась зазубренная полоска Чулакских гор. Холмистая полынная пустыня постепенно стала изменяться, появились реденькие и низкие кустики солянки-боялыша, на земле мелкие камешки стали покрывать пустыню. Слева, совсем близко, — расчлененные ущельями каменистые горы Чулак, далеко внизу зеленая полоска лугов, тростниковых зарослей, тугайных кустарничков и деревьев, прорезанных извилистой и белой полоской реки Или. Где-то там находятся поврежденные неизвестным врагом рощицы тамариска.

Солнце чуть склонилось к горизонту, но пустыня еще пышет зноем, и в лицо ударяет горячий сухой ветер. Незаметно машина спускается к реке, тут среди зелени особенно сильно ощущается своеобразный запах буйной растительности, водного простора и солончаков. Два берега реки Или — два разных мира. Правый берег высокий. Здесь на голой земле, покрытой щебнем, на значительном расстоянии друг от друга растут маленькие солянки, бегают такырные круглоголовки, из-под ног во все стороны разлетаются кобылки с цветистыми крыльями, да вдали проносится стадо джейранов, вздымая облачка пыли. Там зной, нет тени, тишина, прерываемая треском кобылок и посвистами большой песчанки.

Левый берег низкий, всегда зеленый, с шумными тростниковыми зарослями. Они такие высокие, что скрывают с головой всадника, с тихими развесистыми ивами, серебристолистным лохом и многими другими растениями. В зарослях вечерами кричат ярко расцвеченные фазаны, тревожно рявкнет косуля, иногда зашумит тростниками испуганное стадо кабанов.

Так и существуют друг против друга два разных берега, два разных мира, разделенных рекою. Но случается, что река обходит стороною кусок левого берега, и он, оказавшись прижатым к правому пустынному, украшает его. Такие участки тугаев называют здесь «забоками».

Мы сейчас находимся в забоке. Дорога по ней идет через белые пухлые солончаки, покрытые солями. Местами в углублениях выступает темно-коричневая вода и, подсыхая с краев, осаждается, как мороз на окнах, длинными, ветвистыми и причудливыми кристаллами. На белой поверхности засоленной почвы зеленеют солянки. Над дорогой свисают сине-зеленые ветки тамарисков с розовыми нежными кистями цветков. Напуганный звуком мотора из-под куста срывается маленький серый заяц, свесив набок уши, отбегает в сторону и останавливается, с любопытством оглядывая машину. Откуда-то рядом с ним появляется второй, а в стороне третий бежит неторопливым поскоком.

Едва я остановил машину, как до слуха донеслось знакомое пение кукушки. И так странен был этот звук здесь, близь суровых гор Чулак и опаленных зноем пустынных берегов реки. Тихо воркуют в густых ветвях лоха миниатюрные горлицы, на тамариске распевает овсянка, из тростников раздается квакающая песня серенькой камышевки, на сухой вершине дерева, покачивая длинным хвостом, скрипит сорока, а над рекою полетела стайка уток и расселась на зеркальной поверхности воды.

Дорога пересекает забоку. У самого ее конца там, где она поворачивает снова в пустыню, расположена чудесная широкая старица с пологими песчаными отмелями, высоким обрывистым берегом и застывшей водой. Густая роща тамарисков, тенистая и прохладная, подступила к самому берегу. Странно видеть это волнующееся от ветра море зелени после горячего и черного щебня каменистой пустыни.

К вечеру поверхность старицы, как зеркало, отражает пылающий запад и сиренево-лиловые вершины гор Чулак. Всплеснет рыба, пойдут во все стороны круги, шевельнутся отраженные в воде горы, закивают вершинами и снова замрут. Раздается угрюмый крик выпи. Из густой травы забоки выбираются маленькие жабята и отправляются на ночную прогулку за добычей в пустыню. За ними тихо скользит толстая степная гадюка с черным зигзагообразным рисунком вдоль спины, но, увидев человека, сворачивается клубком и шипит, высовывая длинный язык.

На дальних островах стали перекликаться петухи-фазаны, созывая на ночлег осторожных сереньких курочек в самые непроходимые колючие заросли, глухомань, куда не пробраться бесшумно даже дикому коту, лисе или человеку. Еще больше темнеет, и, заглушая песни сверчков, доносящиеся из пустыни, медленно нарастает звон комаров. Они толкутся в воздухе, нападая на все живое, гудят, беснуются у полога, не в силах проникнуть к укрывшемуся под ним человеку. Тянет холодком и непривычной сыростью. Издалека доносятся всплески падающих в воду подмытых берегов, слышны неясные шорохи, тихие шаги и поскоки.

Первое обследование рощицы тамариска убедило в том, что состояние растений было плачевным. Они оказались сильно поражены галлами. Уродливые узловатые вздутия покрывали все ветви. Иногда их было так много, что пораженное растение принимало необычную внешность. Кроме того, было видно, что тамариски, подвергшиеся нападению вредителя в прошлом году, усыхали.

Особенно сильно был поражен тамариск лептостахис. Но один вид с изумрудно-зеленой хвоей и большими осенними цветами Tamarix hispida не повреждался галлами и был к ним невосприимчив. Кто же враг тамариска, вызывающий уродливые наросты-галлы?

Вместе с моим помощником, лаборантом Мишей Оленченко, мы старательно точим на оселке ножи, к биваку подтаскиваем целый ворох ветвей с галлами. Усевшись поудобней, я начинаю долгое и кропотливое следствие, разрезаю галлы вдоль и поперек десятками, сотнями, едва ли не тысячами. Без конца резать и резать хрупкие ветки кустарника нисколько не скучно. В каждом галле есть что-нибудь новое, интересное, загадочное.

Галл — шарообразное или веретеновидное утолщение веточки. Стенки его тверды и толсты. В галле расположена полость с чуть рыхлой зеленой поверхностью, и в ней находится белая червеобразная личинка. У нее блестящая коричневая головка с хорошо развитыми челюстями и три пары ног. Это гусеница бабочки. Чем же она питается в своей темнице? Гусеница грызет рыхлую зеленоватую древесину стенок галла, это ее единственная пища. Тут же внизу полости располагается скопление мелких коричневых комочков — испражнений насекомого.

Сейчас конец августа, и гусеницам пора окукливаться. Сначала гусеница прогрызает в стенке верхней части галла просторный выход наружу, но не доводит его до конца, а заканчивает под самой тонкой кожицей коры тамариска. Дверь в галл должна оставаться закрытой до того момента, пока из куколки не выйдет бабочка.

Какая будет бабочка — неизвестно. Никто не знает, что она враг тамариска, поэтому мне приходится первым разведывать галл. Нужно как можно больше нарезать галлов и уложить их в банку. Быть может, из куколки вскоре выйдет взрослое насекомое. Если же куколка будет зимовать, придется потерпеть до весны.

Сначала в одном, затем в другом галле я нахожу бабочек как раз в то время, когда они выходят из своей темницы и прогрызают маленькую дверку, закрывающую выход. Бабочка оказалась миниатюрной молью с узкими крыльями, отороченными по заднему краю бахромой длинных волосков. Она серая, невзрачная, с недоразвитыми ротовыми органами. Видимо, после выхода из куколки она ничем не питается, живет короткое время только для того, чтобы после оплодотворения отложить яички.

По некоторым едва заметным следам убеждаюсь, что гусеницы ранней весной, выйдя из отложенных на растения яичек, внедрялись в ветки, и, как только оказывались в центре ее, на стволе начинал расти галл.

Жизнь в галле не всегда протекала безмятежно. Иногда растение могло каким-то образом сопротивляться росту болезненной опухоли, и в том месте, куда внедрялась гусеница, бурно разрасталась здоровая древесина, сдавливая неудачницу.

Гусеницы моли и их домики-галлы росли долго, в течение всего лета. В году развивалось одно поколение. И вот сейчас пришло время вылета бабочек и откладки их яичек.

Через несколько дней поздними вечерами около рощи тамарисков уже реяли скромные серенькие бабочки в брачном полете. Они оказались новыми для науки и были названы Amblipalpa kasachstanica.

Можно было бы, казалось, на этом прекратить наблюдения и сложить в полевые сумки отточенные ножики. Но не все было в жизни бабочек понятным. Почему-то некоторые гусеницы прогрызали стенки галла насквозь и не оставляли дверок. Затем они заплетали выход двумя-тремя тоненькими перегородками из паутины. И, что самое интересное, такие гусеницы, окукливаясь, не превращались в бабочек, а надолго замирали.

Наблюдения за странными куколками пришлось отложить до будущего года. Куколки пролежали всю зиму, весну и лето. Бабочки из них появились только на следующую осень с запозданием ровно на год! Так вот почему гусеницы этих куколок прогрызали насквозь стенку галла. На следующее лето пораженные ветки высыхали, а дверка, если бы ее оставили, превратилась бы в непреодолимое препятствие. Лучше было, значит, зимовать с открытыми дверями, чем оказаться заживо замурованными.

И еще одна новость! Некоторые гусеницы, проделав выход из галла, не окукливались и замирали. С ними что-то происходило. Через несколько дней их тело становилось бугристым, сквозь тонкую светлую кожицу проступили неясные очертания белых личинок. Они полностью заполнили все тело гусеницы и, наконец, одна за другой стали выбираться наружу, оставив от гусеницы жалкий бесформенный комочек. Личинки свили шелковистые кокончики внутри галла и замерли на зиму. Внутри кокончиков находились куколки наездников с большими глазами, шаровидной грудью, заостренным на конце брюшком, длинными усиками и плотно прижатыми к телу ногами. Они были очень похожи на спеленатые мумии древних египтян.

Весной наездники покинут галлы и отложат яички в молодых гусениц моли как раз перед тем, как те начнут вгрызаться в веточки тамариска.

Отложенные в гусеницу яички наездника не помешают жить врагу тамариска. Они будут покоиться в полости тела гусенички ровно до тех пор, пока она не вырастет полностью, подготовит выход наружу, но теперь уже не для себя, будущей бабочки, (она погибнет), а для своих злейших врагов. Тогда произойдет бурное развитие личинок наездника и полное уничтожение тела хозяйки галла.

Казалось, наездники могли бы развиться и в теле куколки, но куколка покрыта твердой оболочкой, которая является для маленьких личинок немаловажным препятствием. Отлично приспособился наездник к жизни на своем хозяине!

Мои хлопоты с галлами открыли много интересного. Я так хорошо изучил галлы, что только по одному их внешнему виду мог сказать, что в них происходило. Вот старые прошлогодние галлы. Листья на веточках с галлами давно засохли, сами галлы стали слегка гладкими, будто отполировались ветрами. Сухая древесина таких галлов сильно отвердела, и резать ее очень трудно. Свежие галлы без отверстий заняты наездниками, которые замерли в шелковистых коконах и дожидаются наступления весны. После вылета наездников весной в таких галлах в тонкой перегородочке будет проделано маленькое отверстие гораздо меньшего диаметра чем то, через которое вылетает бабочка.

Галлы, из которых недавно вылетели бабочки, узнать легко по большому аккуратному круглому, почерневшему с краев отверстию. Если же в галле отверстие с серыми краями, а внутри видны паутинные перегородки, значит, там замерла на целый год куколка.

Часто в опустевшие галлы забирается на зиму парочка миниатюрных паучков-скакунчиков. Они тщательно оплетают все стенки паутиной, укрепляя свое жилище на зиму. Паучки-скакунчики забираются в галлы, в которых живут замершие на год куколки.

Что для них шелковистые перегородки! Они уютно устраиваются тут же по соседству с куколкой, нисколько не мешая хозяйке, и даже приносят пользу тем, что закрывают собой открытую дверку галла. Заняв квартиру, паучки-скакунчики защищают строительницу галла.

В первый год моего знакомства с тамарисковой молью наездников было мало. Но из каждой пораженной гусеницы их выбиралось штук 10–15. Поэтому в следующем году почти все гусеницы оказались зараженными наездниками. Казалось, не было ни одной бабочки-удачницы, избежавшей гибели от наездника. Крылатый враг тамариска был побежден своим неприятелем, и теперь в сумерках возле рощиц тамариска не летали серые бабочки. И тогда выяснилось неожиданное обстоятельство. От наездников все же убереглись те бабочки, куколки которых заснули на целый год еще в прошлую осень, когда наездников было мало. Они и спасли от полного вымирания свой род и продолжили потомство. Вот, оказывается, какое значение имел долгий сон куколок бабочек! Эти куколки служили своеобразным страховым запасом, который оберегал их от полного вымирания, причиной которого были наездники.

Что же произойдет весною? Из маленьких шелковистых коконов, замерших на зиму в галлах моли, с наступлением тепла вылетит громадная армия наездников и бросится на поиски выходящих из яичек гусеничек тамарисковой моли. Но тогда гусеничек не окажется, вся армия истребителей останется не у дела и погибнет, не продолжив потомства. Все наездники очень специфичны, каждый вид строго приспособлен только к определенному хозяину.

Все же, какая несуразица! Уничтожив гусениц моли, наездники обрекли сами себя на вымирание. Те куколки, что с прошлой осени заснули на год, переживут это тяжелое время и вылетят бабочками на следующую осень, они будут класть яички, когда наездников уже не станет.

Осталась еще одна неясность. Что же происходит с зараженными гусеницами, которые собираются превратиться в куколку, спящую лишний год? Ведь могут оказаться такие. Выяснилось, что в какой-то мере состояние гусенички передается ее паразитам, и они, уничтожив своего хозяина и окуклившись, сами впадают в длительную спячку, из которой выходят только через год, на следующую весну. Механизм такой спячки, по-видимому, вызван особым химическим веществом, действующим на врагов моли — наездников, которые не относятся к отряду бабочек.

Меня могут спросить, как я узнал, что замершие на год наездники уничтожили именно ту гусеницу, которая собиралась залечь куколкой в долгую спячку? Выяснить это было просто. Такие наездники были найдены только в тех галлах, в ходах которых вместо тонкой кожицы дверки были паутиновые перегородки. Эти замершие наездники тоже переживут тяжелую катастрофу самоуничтожения и дадут потомков, из которых через несколько лет снова образуется громадная армия наездников.

В таких подъемах и падениях без какого-либо равновесия и проходит жизнь тамарисковой моли. Сложные отношения установились у нее со своим врагом!

После того, как была разведана жизнь крылатого врага тамарисков, возникла еще одна задача. Нельзя ли каким-нибудь способом использовать громадную армию наездников, оставшуюся не у дел, для спасения растения?

Бабочка живет всего лишь несколько дней. Летает она плохо, поэтому за короткое время своей жизни не способна далеко расселяться. Плохо летают и большеглазые крошечные наездники. Вот почему массовые размножения тамарисковой моли не происходят одновременно, они неодинаковы в одни и те же годы. В то время как в одном месте уже затухает очаг массового размножения, в другом он только начинает разгораться. Почему бы в начинающие разгораться очаги размножения не перевезти зимою галлы с зимующими наездниками! Узнать зараженные галлы просто: в них нет никаких отверстий. Тогда я решаю произвести такую перевозку.

Поздней осенью я собираю галлы с наездниками, обреченными на гибель, отвожу их очень далеко в низовья реки Или туда, где начинается массовое размножение тамарисковой моли, где почти совсем нет ее крошечного недруга.

Весной из привезенных галлов происходит благополучный вылет большеглазых наездников. В той местности, куда были привезены галлы, прекращается размножение моли, а тамарисковые рощицы остаются спасенными. Так, проникнув в тайны жизни маленькой бабочки, удалось найти способ спасения чудесного кустарника пустыни с нежными розовыми цветами.

Закончив знакомство с жизнью бабочки, я опубликовал статью. В ней я предложил ученым называть явление запоздания на год развития куколки, этот своеобразный страховой запас, «продленной диапаузой», а соответственное с нею запоздание развития наездников «сопряженной продолженной диапаузой наездников».

Прошло много лет. Из-за усилившейся подвижности человека и усиления его международных связей в мире стали распространяться случайно завозимые сорные растения. Переселившись на новые земли, большая их часть погибала. Но некоторые, оставив на родине своих врагов-насекомых, стали злейшими сорняками. Мне пришлось создать лабораторию по биологическому методу борьбы с сорными растениями. Она просуществовала менее года, ее ликвидировали недоброжелатели. Прошел еще десяток лет, и в нашу страну стали наведываться энтомологи из США. Они искали насекомых-эмигрантов, которые являлись бы врагами сорняков. В США стал злым сорняком тамариск. И тогда те, кто ликвидировал лабораторию, тотчас же присосались, разумеется, не без выгоды для себя к поискам врагов тамариска. Вот какие чудеса творились в науке.

Обманщицы

Пологие холмы Анрахая покрыты редкой засохшей растительностью и усыпаны камнями. Дорога поднимается на гребень холма, за ним открывается распадок с угрюмыми черными скалами, а в стороне на вершине пологой горы, как окаменевшие всадники, стоят какие-то странные столбы. Над ними трепещет пустельга и, свесив вниз голову, черными глазами разглядывает землю. Горы застыли в молчании, тишина сковала пустынную землю.

Осенью, когда начинают перепадать дожди, пустыня слегка оживает, кое-где зеленеет трава, появляются осенние насекомые. Но сейчас сухо, дождя нет, и все живое куда-то спряталось.

Оставив машину, мы, не спеша, идем с моим молодым помощником на вершину пологой горы с окаменевшими всадниками. На ходу переворачиваем камни и смотрим, кто под ними прячется. С каждым шагом подъема из-за горизонта показываются новые дали: то синие просторы пустыни, то черные скалы. Пустельга улетает, окаменелые всадники превращаются в древние пастушеские столбы, сложенные из камней.

Под камнями мало насекомых. Может быть, вон под тем, большим и плоским затаились пустынные жители? Низкий камень едва возвышается над землей. Ветер намел на него кучку земли и сухих пустынных растений. Чтобы перевернуть его, надо потянуть за острый приподнятый край. Но едва я прикасаюсь к нему, как из кучки соринок в воздух взмывает серая сухая палочка, летит зигзагами и падает на землю. Мы осторожно идем к месту, куда она упала, и напряженно всматриваемся…

Но как заметить серую палочку, когда всюду столько обломков растений, выбеленных солнцем. Серая палочка снова взлетает в воздух, но совсем не оттуда, куда она упала, а в стороне и значительно ближе к нам.

Видно, что это какая-то небольшая бабочка. Взлетев, и, прежде чем сесть на землю, она резко поворачивает назад. Вот почему, если не заметить точно место, где села бабочка, обязательно спугнешь ее прежде времени ближе к пути, по которому движется преследователь. Вот какая обманщица!

— Коля, — говорю своему помощнику, — мы опять с тобой прозевали. Теперь смотри внимательно, куда она сядет.

Но у камешка, где как будто сидела бабочка, никого нет, и вокруг опять только одни сухие былинки, мелкий щебень, да труженик-муравей с тяжелой ношей, не спеша, переползает через нагромождение всякого хлама. И вдруг неприметная сухая серая палочка снова внезапно оживает и взлетает в воздух из-под самых рук. Тогда мы тебе не дадим отдыха. Ничего, что от беспрерывного бега стучит сердце, зато и ты устанешь, и не будешь так далеко улетать.

Наконец, бабочка побеждена. Какая она замечательная! Настоящая сухая палочка. Спереди головы торчит какой-то узкий отросточек, будто палочка неровно обломалась. Черные глаза не видны, закрыты серыми полосками. Ноги спрятаны под тело, только две торчат в стороны, совсем как засохшие и обломанные крохотные веточки. Одно серое крыло завернулось за другое. От этого тело кажется цилиндрическим. Сзади дырочка, будто палочка обломалась, и видна пустая сердцевина. Я восхищаюсь: до чего она мила, искусная бабочка-палочка!

Теперь нужно поймать несколько таких бабочек, потом узнать, кто они такие. Но охота за осторожными бабочками отнимает много времени.

День кончался, когда мы покинули пологую гору с каменными столбами, осталось еще несколько спусков и подъемов. Внезапно впереди открылась громадная ровная пустыня, убегающая вдаль к синему горизонту. В стороне от дороги у подножия горы виднеется темное пятно, оно почти черное на светлом фоне пустыни. В ту сторону идет слабо заметная дорога. Мы мчимся по ней, рассекая похолодевший вечерний воздух. Темное пятно растет с каждой минутой, и перед нами оказывается совсем другой мир: густой лесок из могучих старых ив, очень маленький, не больше сотни метров в диаметре, крохотный кусочек леса среди громадной сухой пустыни.

Под ивами сыро, прохладно и сумрачно. В прозрачную воду маленького родника шлепаются испуганные нашим появлением зеленые лягушки. Чуть шевельнулась высокая трава, и в ней мелькнул хвост большого полоза. Змея поспешно скрылась в куче камней. В леске очень шумно. С вершин деревьев несутся крики птиц. Высоко на ветвях видны небольшие гнезда, а в стороне от них на толстом суку темнеет гнездо какого-то крупного хищника, сооруженное из груды палок и сучьев.

Откуда-то сверху, то планируя, то падая стрелой, прилетает пустынный ворон, садится на сухую вершину старой ивы и смотрит на нас, на машину, на дымок разгорающегося костра. Коля неравнодушен к гнездам. Ему обязательно надо посмотреть, что в них находится.

Смотри, — предупреждаю я, — испачкаешься о ветки!

Лесок многим птицам оказывает приют в пустыне. Внизу на земле и в траве, на стволах и ветвях деревьев белеют комочки птичьего помета. Колю не отговоришь, он лезет на иву.

Птичий помет на стволе ивы какой-то странный: белый комочек с черными прожилками, к которому прикоснулся Коля, отваливается, но не падает на землю. Комочек оказывается живым. У него есть крылья, он внезапно преображается и становится чудесной серебристой бабочкой. Она делает в воздухе несколько поспешных зигзагов, вновь садится на черный ствол старой ивы и превращается в неприятный белый комочек с черными прожилками и пятнышками.

Их много, этих бабочек-обманщиц. Они все сидят вверх головой, строго вертикально, как птичий помет, упавший сверху. Между этими бабочками кое-где на стволах прилипли действительно комочки птичьих испражнений. Ноги, усики, все то, что может выдать обманщицу, не видны и тщательно спрятаны под сложенными над телом крыльями. Бабочки неподвижны, наверное, ни одно движение в течение всего дня не выдает этих затаившихся подражательниц. По серебристо-белым крыльям черные пятнышки у всех разные, каждая бабочка имеет свой собственный рисунок. Разве помет бабочек может быть одинаковым? И, конечно, все бабочки умеют падать вниз, как неживые комочки, почти до самой земли не раскрывая крыльев, будто парашютисты в затяжном прыжке.

Наловить бабочек-обманщиц на этот раз не стоило большого труда, достаточно было под висящие на коре комочки подставлять открытую морилку.

Вскоре под деревьями стало совсем темно. Затихает гомон птиц, и в маленьком леске становится так же тихо, как и в пустыне. Мы выбираемся на простор и рассматриваем наш улов. По внешнему виду это типичные горностаевые моли, древесные жители. Светлое одеяние моли с черными пятнышками напоминает белую шубу из меха горностая с черными кончиками хвостиков. Случайно попав сюда, в пустыню, в этот маленький лесок, бабочки прижились среди многочисленного птичьего общества. Рядом с пометом птиц им легко скрываться в своей замечательной одежде. А ночью не страшно летать: птицы спят.

Забавно в один день встретиться сразу с двумя бабочками-обманщицами…

Большое красное солнце коснулось краем далекого горизонта пустыни и стало плоским. По равнине побежали косые лучи, осветив багровыми пятнами холмики между синими долинками. Черный пустынный ворон на сухой вершине ивы тоже засветился красными отблесками.

Потом синие тени заструились потоками, а когда солнце спряталось за горизонт, они всколыхнулись над пустыней и закрыли ее на долгую темную осеннюю ночь. Последний красный луч скользнул по горам и задержался на скалистых вершинах.

Ворон вдоволь насмотрелся на неожиданных посетителей глухого местечка, на машину, на горящий костер, громко крикнул и, снявшись со старой ивы, полетел в красные горы.

Много лет спустя в каньоне Капчагай, по которому протекает река Или, в конце сентября рано утром я снова встретился с бабочкой-палочкой в несколько необычной обстановке.

Только что рассвело, но в ущелье лежала тень, и далекие противоположные берега реки зазолотились первыми лучами солнца. В небольшом распадке, обильно поросшем полынью, терескеном и дикой вишней, крутилась целая стайка бабочек-палочек. Они, казалось, без видимой причины неловко перелетали с травинки на травинку. Некоторые тяжело поднимались в воздух и летели, влекомые едва заметным движением воздуха. Больше нигде поблизости не было такого скопления, кроме этого распадка. Как и раньше, потревоженные мною, они падали на землю, застывая серыми палочками.

Наблюдая за бабочками, я озяб. Возвратился на бивак, взглянул на термометр. Он показывал только четыре градуса выше ноля.

Через полчаса и к нам заглянули теплые лучи солнца. В маленьком распадке нигде бабочек уже не было видно. Лет закончился, и они все спрятались на дневной покой.

Забавные бабочки! Ради того, чтобы не подвергать себя опасности, боясь птиц и ящериц, они предпочитали резвиться в ранние утренние холодные часы, нежели теплым днем.

Золотые блестки

Местами на низких берегах ручья под жарким солнцем пахнут сочные зеленые травы. Цветут татарник, осот, клоповник. В воздухе реют не знающие усталости мухи-сирфиды, жужжат большие синие пчелы-ксилокопы. Многоликий мир насекомых незримо копошится в высокой, по пояс, траве.

На цветках можно удачно поохотиться энтомологу. На них, как всегда, озабоченные трудолюбивые пчелы, иногда — бабочки. Над желтыми цветами мечутся какие-то блестки. Их не разглядеть, видны лишь одни сверкающие линии, которые переплетаются вверх и вниз. Надо бы изловить воздушных танцоров, выполняющих брачную пляску. Но они очень быстры, и взмахи сачком неудачны. Вот, кажется, удар пришелся по сверкающей блестке, но из сачка мгновенно выскакивает что-то маленькое и вовсе не блестящее, а темное.

Еще несколько взмахов сачком, и я вижу крошечную бабочку-моль с тонкими длинными светлыми усиками. Неужели это она, не верится! И я открываю пленнице путь на свободу. Бабочка быстро выскакивает наружу и, сверкнув на солнце, скрывается.

Теперь я упрекаю себя за оплошность. Стоило ли, не веря глазам, отпускать таинственную бабочку? Как теперь ее изловить, такую осторожную! Бабочки редки и не везде летают. Взмахнешь сачком, и воздушная пляска прекращается, цветок опустевает. Придется искать. И это отчасти даже радует. Когда чем-нибудь увлечен, не чувствуется утомительная жара, не так долог знойный день, время летит незаметно.

Сверкающие бабочки садятся на цветы. Желтый клоповник — их обитель. Они запускают в цветы длинный черный хоботок, лакомятся нектаром, подкрепляются. Еще бы! Нектар легко усваивается организмом, он не требует обработки пищеварительными ферментами, всасывается прямо из кишечника без изменений, поступает в кровь и «сжигается», обеспечивая работу мышц. Без него немыслим столь энергичный брачный полет.

Тело бабочек покрыто золотистой чешуей, переливающейся цветами радуги. Она, как и полагается у бабочек, без всяких пигментов, так называемой «оптической» окраски. Каждая чешуйка крыла очень сложно устроена, пронизана мельчайшими канальцами, отражающими свет. Впрочем, есть у бабочек и обыденная пигментная окраска.

Как бы там ни было, одеяние бабочки особенное и так блестит на солнце во время полета, что своим сиянием видно издалека. А это как раз и надо крошечным исполнительницам брачной церемонии, чтобы разыскивать друг друга.

Я с увлечением охочусь за бабочками, а, закончив наблюдения, надеваю на себя полевую сумку, беру в руки сачок и опять отправляюсь на поиски нового и интересного.

Ожидающие ветра

У входа в подъезд нашего дома растет большой перисто-ветвистый вяз. Видимо, из-за темной коры это дерево в Средней Азии называют карагачем, то есть черным деревом. Карагач — дитя знойного юга. Он хорошо переносит жаркое засушливое лето. Когда в посадках начинают страдать от зноя тополя, акации, березки, липки и другие деревья, и на них прежде времени желтеют листья, карагач благоденствует, ему ничего не делается. Из-за своей устойчивости к засухе карагач стал одним из самых распространенных деревьев в городских и полезащитных посадках. Примерно с начала июня с карагача начинают свешиваться на тончайших паутинных нитях крохотные гусенички. Они достигают нескольких миллиметров длины. Висят на своих канатиках неподвижно. Иногда легкое движение воздуха слегка раскачивает нити, и тогда крошечные их хозяева, будто миниатюрные маятники, колеблются из стороны в сторону. Гусеницы висят долго, более недели, лишь иногда поднимаются вверх, очевидно, сматывая свою нить или, наоборот, опускаются ниже, выпустив ее.

Странное поведение гусениц всегда привлекало мое внимание. Я думал, что, может быть, гусеницы больны? Но, оказавшись в руках, они энергично пытались уползти из неожиданного плена. Может, таким необычным путем они избегали врагов, обитающих на дереве? Но в городе мало насекомых, мало и охотников на всю малую живность — муравьев. Нет, воздушная обитель гусениц имела какое-то другое значение. Только какое?

Через одну-две недели гусеницы исчезали, но появлялись снова на своих тончайших нитях через два месяца в конце июля, начале августа. И тогда история начиналась снова.

В некоторые годы гусениц, висящих на своих воздушных качелях, было так много, что пройти в дом или выйти из него было трудно, чтобы не нацеплять на себя паутинок. Они щекотали лицо, не особенно приятны были и сами гусеницы, когда начинали ползать на обнаженной коже. Тогда жители нашего подъезда поминали недобрыми словами крошечных обитателей карагача, заодно посылая нелестные эпитеты в адрес всех остальных насекомых. Наиболее любознательные из них не упускали случая, чтобы не допросить меня о причинах столь странного явления природы. Но я не находил вразумительного ответа. Насекомых так много, и всех знать просто невозможно.

В конце концов, мне пришлось поискать ответа в книгах. Оказалось, что гусеница известна, принадлежала она так называемой кривоусой моли Bucculatrix ulmuella. Зимуют ее куколки на коре дерева, весной вышедшие из яиц крохотные гусенички внедряются в листья, поселяясь между нижней и верхней пластинками. Первое время они живут в этом тесном пространстве, затем, подрастая, выбираются из листа и устраиваются на его поверхности, выедая его ткани ограниченными участками. Потом они строят замысловатый кокон, окукливаются в нем. После первого поколения развивается новое второе, а к концу сентября появляется и третье. Только гусеницы последнего поколения висят на длинных паутинных нитях неизвестно зачем и ради чего.

Литературные сведения разошлись с моими наблюдениями. Но не верить им я не имел основания. Так появилась еще загадка. Чем больше начинаешь интересоваться жизнью какого-либо насекомого, тем чаще встречаешься с тайнами его жизни, и все оказывается как в известной русской пословице: «Чем дальше в лес, тем больше дров».

Недалеко от города вблизи шоссейной дороги есть одно хорошее местечко, где мы всегда останавливаемся, возвращаясь домой из далекого путешествия. Здесь растет несколько развесистых карагачей, в тени которых можно отдохнуть, в речке помыть машину, вытрясти из вещей пыль пустыни и привести себя в порядок. На этой остановке мне, сидящему за рулем, привилегия, я отдыхаю, устраиваясь под тенью дерева, и занимаюсь своими записями. Но в этот раз, едва я вынул из полевой сумки тетрадь, как увидел над ней висящую на едва заметной паутинке мою старую знакомую крохотную гусеницу кривоусой моли. Я принялся ее разглядывать, но тут налетел легкий ветерок, и моль мгновенно исчезла из глаз. Ее найти я уже не мог. Зато увидел другую. Ее паутинка, влекомая ветром, приняла почти горизонтальное положение, но вдруг оборвалась. Несколько мгновений я видел, как гусеница, сверкнув на солнце яркой полоской своего самолетика, исчезла в синеве неба. Отправилась в путешествие. Тогда я проследил еще несколько таких полетов и сразу вспомнил крошечных, только что вышедших из кокона паучков ядовитого каракурта, образ жизни которого мне пришлось детально изучить в давние времена. Устроившись на вершинке какого-либо растения, паучок выпускал несколько нитей и, влекомый воздухом, отправлялся в полет. От него несколько мгновений еще тянулась ниточка, и, когда аэронавт удалялся на порядочное расстояние, эта ниточка, не выдержав натяжения, обрывалась почти у самого места ее прикрепления. Видимо, в этом участке она была самой тоненькой. Так, наверное, было и у крохотной гусеницы. В самом начале ниточка была утончена, а «где тонко, там и рвется».

Вдоволь налетавшись, паучок сматывал свои паутинные нити и приземлялся. Так же, наверное, поступала и крошечная гусеница-путешественница.

Итак, сомнений не оставалось. Гусеницы выпускали паутинные нити и висели на них в ожидании ветра только ради того, чтобы расселиться подальше от места своего рождения. Все живые организмы способны расселяться. Растения большей частью семенами, с помощью разных летучек или цепляясь за животных, животные — на крыльях, на ногах и на паутинках. И чем больше становится в какой-либо местности животных, тем сильнее их поведением овладевает инстинкт расселения. В годы массового размножения толпами бегут по тундре грызуны-леминги, длительные переселения затевают белки, олени переходят большими стадами… Уж не поэтому ли моему предшественнику, изучавшему кривоусую моль, пришлось видеть на паутинных нитях гусениц только третьего поколения, так как их было мало в первом и втором поколениях, мне же довелось наблюдать их у всех поколений.

Ответить на вопрос, почему гусеницы так долго висят на своих паутинках в Алма-Ате, просто. Наш город расположен в полукольце гор и находится в так называемой ветровой тени. Ветер здесь очень редок. Когда же на дереве много моли, ей необходимо расселяться. Вот и приходится гусеницам долго висеть на своих паутинках в ожидания ветра, раздражая своим присутствием жителей города.

Через несколько лет после знакомства с гусеницами я повстречался с ними в городском парке. Их, свисавших с деревьев на паутинках, оказалось множество. Раскачиваясь на своих канатиках, они ждали ветра. Одна такая гусеница висела перед моим лицом и была хорошо видна на фоне темной тени. Я собрался слегка повернуть в сторону, чтобы избежать соприкосновения с нею, но в этот момент налетела оса, быстро схватила гусеницу, оторвала ее от паутинки и улетела вместе с нею. Нападение осы было изящно и быстро. Чувствовалось, что охотник имел большой опыт и, наверное, в день перетаскивал немало гусеничек в свое гнездо.

К концу лета появляется много ос. И тогда они удивительно смелеют, рыщут всюду в поисках пропитания. И вот приспособились питаться гусеницами.

Прошло несколько десятков лет, и в разросшемся городе, переполненном автомобилями, гусеницы карагачевой моли не стало. Она исчезла, как и многие другие насекомые, питающиеся листьями, не вынесли еду, начиненную автомобильными газами.

Бабочка-улитка

Меня иногда спрашивают, как я открыл педогенез у бабочки-улитки. Педогенез — редкое явление среди насекомых. Педогенез был открыт в 1861 году профессором Казанского университета Н. Вагнером. Ученый обнаружил, что в личинках комариков-галлиц развивались маленькие личинки, которые питались телом матери, вырастали и становились взрослыми личинками. Так продолжалось все лето, и только к осени личинки превращались в куколок, из которых уже вылетали обыкновенные галлицы. Открытие Вагнера заинтересовало ученых, и вскоре те, кто вздумал его проверить, убедились в правильности и безупречности наблюдений ученого. Через несколько лет педогенез был описан другим русским ученым Гриммом у ветвистоусых комариков. Здесь развитие личинок происходило в теле куколок. Третий случай педогенеза был открыт в 1913 году англичанином Скоттом у жука, обитавшего в Африке и Северной Америке. В личинках этого своеобразного насекомого развивались дочерние личинки, которые, полностью поглотив материнские личинки, выползали наружу.

Итак, всего только три случая педогенеза: два в отряде двукрылых и один в отряде жуков.

Вспоминается яркий солнечный день на берегу озера Иссык-Куль. Зеленые волны тихо накатываются на песчаную отмель и нехотя отступают обратно. Далеко за озером, на другой его стороне, задернутой голубой дымкой, виднеются снеговые вершины хребта Терскей Ала-Too. Изредка промелькнет чайка, на горизонте покажется парус рыбачьей лодки.

Берег озера усеян крупными гранитными валунами. Из-за них к самому озеру не подъехать на автомашине, и наш бивак раскинут вдали от берега в небольшом ущелье Кичи-Сюгаты за кирпично-красными скалами. Здесь под нависшими камнями встречаются глиняные гнезда чудесной осы-пелопеи. Я ищу эти гнезда, но нахожу другое: под некоторыми камнями прикрепились и замерли сухопутные улитки. Они заселили, главным образом, те камни, у которых нижняя поверхность имеет наклон примерно в сорок пять градусов. Чем объяснить такую странную привязанность? Загадка вскоре же разрешилась. Улитки на лето впадают в спячку, сухая и жаркая погода неблагоприятна для их жизни. Прикрепляясь к камню, они забираются поглубже в свою раковину и выделяют густую слизь, предохраняющую от сухого воздуха. Выход или, как говорят, устье раковины скошено под углом сорок пять градусов. Чтобы слизь покрывала тонким и равномерным слоем конец тела улитки, оно должно занимать строго горизонтальное положение. Для этого и необходим камень с таким углом наклона поверхности.

Разглядывая улиток, я заметил на камнях рядом с ними крошечных, диаметром не более пяти миллиметров, серых спиральных ракушек. Многие из них прочно прикрепились к камням, другие тихо, толчками передвигаясь, казалось, искали место, чтобы так же прочно и надолго обосноваться на лето.

Никак я не ожидал, что в крошечных ракушках окажутся не моллюски, а робкие и очень осторожные гусеницы. Они были необыкновенны. Черная голова, грудь и грудные ноги могли высовываться из спирального чехлика. Задние ноги оказались длиннее других, ведь им нужно было дальше всех тянуться к выходу из улитки. Тело же гусеницы, защищенное чехликом, было белое, нежное, мягкое. Брюшные ноги отсутствовали. На их месте находились маленькие черные кругляшки со множеством мелких крепких крючочков. Этими крючочками гусеницы крепко держались за стенки чехлика-ракушки и перетаскивали его за собой. Чехлики были сплетены из плотной паутинной ткани и снаружи облеплены мелкими песчинками. Под лупой хорошо видны светлые белые зернышки кварца, черные кусочки полевого шпата и прозрачные слюды. На земле среди песчаной почвы в своем домике насекомые совершенно неразличимы.

Гусеницы, живущие в спиральных чехликах, были бабочками-улитками рода Apterona. Образ жизни их не изучен. Чем же питались гусеницы?

Выяснить это было не трудно. Всюду на листьях виднелись спиральные чехлики: осторожные гусеницы, высунув головы, грызли мякоть листа, потревоженные же прятались в чехлик и надолго замирали.

За каких-нибудь полчаса я набрал пригоршню обманных ракушек и поместил их в банку. Рассматривать их пришлось уже на берегу самого Иссык-Куля, в одном из лесных ущелий Терскей Ала-Too, снежные вершины которого окружали голубое озеро с тихими зелеными волнами. В ущелье нас застал дождь. Под унылую песню дождевых капель, барабанивших о полотнище палатки, тоскливо поглядывая на вершины гор, затянутых серыми тучами, я стал разбирать содержимое банки. Тогда и открылись секреты бабочки-улитки, и два дождливых дня промелькнули удивительно быстро и незаметно.

Сперва на дне банки я увидел небольших светлых «червячков». У них — едва заметная голова с очень маленькими неясными точками — недоразвитыми глазами — и слабые коротенькие ножки. Ротовые части совсем неразвиты. Это и были самки-бабочки, только совсем необычные, с атрофированными органами.

Осторожно вскрывая иголочкой чехлики, я настойчиво открывал один за другим маленькие секреты таинственной незнакомки. Оказалось, что гусеница с помощью паутины плотно приплетала к камню выход чехлика. Потом с трудом, так как чехлик был тесен, поворачивалась головой в обратную сторону и протискивалась до верхнего завитка спирали. Здесь гусеница прогрызала дырочку и слегка стягивала ее паутинными нитями. Значит, прежде чем окуклиться, гусеница навсегда закрывала парадную дверь своего домика и подготавливала черный ход. Затем тоненькая шкурка слезала с гусеницы спереди назад и повисала у закрытого входа бесформенным комочком. Сбросив старую одежду, гусеница превращалась в темно-коричневую куколку.

Судьба куколок оказалась разной. Из одних выходили самки и навсегда покидали чехлик. Это они — те самые «червячки». Они жили долго, но, так и не отложив яичек, постепенно одна за другою погибли. Самцов среди собранных бабочек-улиток не оказалось. Самцы, наверное, строили другие чехлики и, возможно, не заползали ни на камни, ни на растения. Я не знал, где их искать.

Что же стало с другими куколками? С ними произошло то, что и получило название «педогенез». Тело куколок, все ее органы распались на сплошную и однородную массу эмбриональных клеток. Затем среди этих клеток стали появляться крупные яйцевые клетки. Они быстро росли, пока полностью не поглотили все ткани куколки. Потом из каждого яичка развилась гусеница, точно такая же, как та, что я видел раньше, с черной головкой, грудью и ногами, только очень маленькая. Гусеницы упорно сидели в оболочке своей матери-куколки, не желая выползать наружу, и, видимо, собирались провести вместе остаток лета, осень и зиму.

Итак, размножение маленького и странного насекомого произошло на стадии куколки и без оплодотворения.

Когда ночью неожиданно исчезли серые тучи, а утром в лесное ущелье заглянуло горячее летнее солнце, и теплый пар начал подниматься над лесом, стало жаль расставаться с гусеницами-улитками и не хотелось заниматься другими делами. Впрочем, нужно было бы поискать самцов. Ведь они должны быть обязательно. Не зря же из некоторых куколок вышли бабочки-червячки, которым полагалось после оплодотворения отложить яички.

Выходило так, что часть поколения бабочек развивалась педогенетически, без оплодотворения, тогда как другая часть — обычным путем.

На обратном пути я остановился опять на берегу голубого Иссык-Куля около ущелья Кичи-Сюгаты и обыскал все камни. Здесь была масса чехликов бабочек-улиток. Половина их оказалась с маленькими гусеницами, порожденными куколками, другая половина — пустая. Тогда я переключился на поиски на земле и вскоре нашел чехлики, но другие — со слабой спиралью. Из таких чехликов торчали шкурки куколок. Чехлики, без сомнения, принадлежали самцам, судя по всему, крошечным настоящим бабочкам. Но я опоздал. Чтобы добыть самцов, надо было ожидать следующего года.

В Ленинграде в занимающем целый квартал здании Зоологического института Академии наук удалось кое-что разузнать о бабочке-улитке. До настоящего времени известно только два вида таких бабочек. Один из них обитает в Западной Европе, другой — на Кавказе. Образ жизни у них не такой, как у иссык-кульской, и педогенез для них неизвестен. Но чтобы решить окончательно, является ли моя бабочка третьим видом, надо обязательно поймать самца.

Каким он будет? Таким ли, как самка, бесформенным червячком или прелестной бабочкой? Не могли они быть «червячками». Ведь им полагалось разыскивать своих не способных к движению подруг.

В начале июня, ровно через год после первого знакомства с бабочкой-улиткой, в ущелье Кичи-Сюгаты за кирпично-красными скалами стояла моя палатка. Около нее дымился костер, а в стороне от ручья, впадающего в озеро, по земле ползали мои добровольные помощники, разыскивая чехлики самцов.

Вскоре десять чехликов были осторожно завернуты и положены в просторную банку, а еще через несколько дней в ней летали две миниатюрные и нежные бабочки-самцы. Они оказались совсем не похожими на тех, что были ранее известны. Это был новый неизвестный для науки вид.

Дружный поход

Вечером солнце село в густую коричневую мглу, но следующий день был ясным и холодным. Дул северный ветер, утром термометр показывал около шести градусов выше ноля. Но солнце быстро принялось разогревать землю.

Я отправился бродить по зеленым холмам весенней пустыни. Случайно взглянув на пологий и голый склон оврага, поразился: он был весь испещрен идущими поперек его полосками следов, и на них всюду виднелись темные удлиненные цилиндрики. Там происходило что-то очень интересное.

И вот вижу, как по голому склону оврага взбирается целый легион голых сереньких гусениц-совок. Все они держат одно направление прямо вверх на северо-восток, примерно по азимуту пятьдесят два градуса. Их путь точен, параллельные полоски следов нигде не расходятся и не сходятся. Склон оврага высотой около пятидесяти метров. Можно подумать, что гусеницы пользуются наклоном оврага и ползут под наибольшим углом. Но там, где овраг слегка поворачивает, путь гусениц наклонен все по тому же азимуту. Какой же компас заложен в теле этих крошечных созданий, раз ни одно из них не отклоняется от заранее избранного пути ни на один градус в сторону!

Может быть, гусеницы руководствуются положением солнца на небе? Но, забегая вперед, скажу, что и через несколько часов, за которые солнце основательно передвинулось по небосклону, гусеницы не изменили направления движения.

Путешественницам нелегко преодолевать препятствия на своем пути, песок осыпается под их телами, временами порывы ветра опрокидывают бедняжек, и они быстро скатываются обратно, теряя с таким трудом отвоеванную высоту. Но неудачниц не пугает невольное продвижение назад, и они с завидным упорством и трудолюбием вновь ползут вверх вместе.

Иногда, по-видимому, случайно одна гусеница следует за другой по ее следу. Ей легче передвигаться по ложбинке, проделанной на песке предшественницей. Трудно гусеницам карабкаться по песчаному склону, его крутизна около тридцати градусов.

Массовое переселение гусениц — явление интересное. Надо узнать, как широк фронт паломничества. Гусеницы-переселенцы, оказывается, ползут по всей пустыне независимо друг от друга и не видя друг друга. Они не подражают никому, каждая повинуется своему инстинкту, и удивительно: он у всех одинаков. Правда, заметить гусениц среди густой зеленой травки нелегко. Но выручают светлые холмики земли, выброшенной трудолюбивыми слепушонками. На них гусеницы легкоразличимы даже издалека.

Обычно инстинкт перемещения овладевает одним каким-либо видом. Здесь же, среди голых гусениц-совок, типичных обитателей пустыни, прячущихся на жаркий день под камни или кустики, вижу еще сильно мохнатых нежно-зеленых гусениц с красно-коричневыми ножками. Их хотя и немного, но они тоже ползут в компании с чужаками.

Чаще всего переселения вызываются массовым размножением и сопутствующей бескормицей, голодом и болезнями. Каковы причины этого вояжа? Три предшествовавших года в пустыне была засуха. В этом же году зима была снежная, прошли весенние дожди. Смоченная талыми водами пустыня слегка ожила, зазеленела, принарядилась желтыми тюльпанами. Скоро расцветут красные маки. Бескормицы не должно быть. Гусениц много. На один квадратный метр — три-пять штук. Массовое размножение налицо. Почему же в тяжелые засушливые годы так размножились эти гусеницы?

Численность многих насекомых часто зависит от деятельности их врагов, насекомых-наездников, паразитов. По-видимому, наездников стало мало. Они больше пострадали от засухи, не было цветов, не было и нектара — пищи взрослых, не было и сил проявить свою неугомонную деятельность. Гусеницам-совкам, исконным и нетребовательным жительницам пустыни, много ли им надо еды!

Трудно ответить, почему гусеницы стали переселяться. Очевидно, при массовом размножении целесообразно расселение на незанятые места обитания, чтобы избежать конкуренции, опустошительных болезней, распространению которых способствует соприкосновение особей.

Почему же гусеницы ползут в одном направлении? Видимо, чем прямее путь, тем дальше можно уйти от старого места жительства. Почему же он у всех одинаков? На этот вопрос трудно ответить даже предположительно. Или в теле гусениц есть что-то, способное определять страны света, реагировать на магнитный полюс земли, или они определяют свой путь по солнцу, внося в него поправки в зависимости от времени дня.

Через два дня, возвращаясь обратно, я заглядываю на то же место. Массового переселения уже нет. Склоны оврага чисты. Но кое-где все еще ползут на северо-восток одинокие путешественницы, повинуясь загадочному инстинкту, унаследованному от далеких предков.

Три загадки

На Соленом озере у берега в воде выстроились зеленой полосой стройные тростники. Стоят, не шелохнутся. Но подует ветер, озеро покроется синей рябью, закачаются тонкие длинные стебли, нагнутся, и все длинные узкие с заостренными концами листья, как флажки, повернутся в одну сторону. Иначе нельзя, как устоять растению на тоненьких ножках против ветра!

Иногда налетит шторм, волны ударят в тростник, окатят его водой, но она мгновенно с него стечет, нигде не останется, лишь кое-где засверкает огоньком на солнце застрявшая капелька. Не смачивается тростник водой. Так уж он устроен, иначе ему нельзя. Только почему — не знаю, да и не у кого спросить. Может быть, так устроена его поверхность, или он покрыт особенным водонепроницаемым составом. Узнать бы об этом, сделать непроницаемый материал, особенно на палатках.

Сегодня очень жаркий день, и наше счастье, что мы на Соленом озере. Возле воды легче, прохладней, идти же в пустыню не хочется, хотя там и есть дела. Но жаль попусту тратить время. Может быть, посмотреть тростник? На нем должны быть разные обитатели.

В узеньких прибрежных зарослях тростника скрывается масса тлей, покрытых светлым пушком. Они сидят на нижней стороне листьев большими колониями. В них крошечные, только что рожденные круглые толстые несмышленыши, подростки же чуть побольше их и длиннее, еще больше стройные юноши, а всех крупнее солидные взрослые тли, они узкие, длинные, украшенные роскошными прозрачными крыльями. Все тли без различия возраста тесно прижались телами друг к другу, очень заняты, каждый воткнул хоботок в сочную ткань и сосет ее соки. В обществе тростниковых тлей царит твердое правило: все повернуты головой к основанию листа, концами тела к его вершине и строго продольно его оси.

Колонии тлей похожи на сонное царство. Все неподвижны, хотя и очень заняты пищеварением, никто не ползает по листьям, не размахивает ногами или усами. Никто и не выделяет сладкой жидкости. Там, где колония большая, листик слегка свертывается желобком на верхнюю сторону и даже немного желтеет.

И тогда появляются три загадки. Почему у тлей нет сладких выделений? Отчего все они живут только на верхней стороне листа? Для чего повернулись в одну сторону головами к основанию листа?

На листьях тли не одни. Разве бывает так, чтобы никто не воспользовался такой лакомой добычей. Среди жителей колонии ползают крохотные светлые личинки мушки левкопис, они заядлые враги тлей. Личинки поедают беззащитное стадо этих вялых засонь. Тут же видны их овальные бурые коконы с черным блестящим шариком на конце. А вот и сами мушки. Они небольшие, большеголовые, крутятся возле тлей, пристраивают свои яички. Да не как попало, а по одному на листик. Иначе нельзя. Если личинок окажется много и не хватит им добычи, то начнутся братоубийственные войны.

Еще ползают личинки жука-коровки Coccidula scucellata, любящих тростниковые заросли. У них отличнейший аппетит, и тот листик, на который они попали, вскоре становится чистым, и ничто не говорит о том, что здесь было большое общество зеленых тлей.

Хозяйничают паучки. Один крошечный от изобильного питания всюду на листиках наложил яичек, прикрыв их кругленькой белой тарелочкой из плотной паутины. Другой, чуть побольше, заплел кончики листьев в тоненькую трубочку. В ней яички и молодые паучки находятся в полной безопасности. В трубочку из-за густой паутины не заберешься и никак ее не развернешь.

Паучкам не страшна вода. Они по ней шагают как по земле. Кроме того, они могут перебегать от тростинки к тростинке по изящным мостикам из тоненькой блестящей на солнце паутинки. Сделать такой мостик нетрудно. Выпустил на воздух по ветру ниточку, подождал, когда ее свободный конец зацепится за соседнее растение, и переправа готова.

Еще в колонии тлей я нахожу крохотные продолговатые яички. Они необыкновенно красивы, их поверхность украшена сложнейшим узором шипов и пупырышек. Эта красота, видимо, не случайна и предназначена для того, чтобы усилить механическую прочность скорлупки яйца. Кое-где из яичек уже вывелись личинки. Я узнаю в них потомство мух-сирфид. Они как всегда неподвижны, ничем не выдают себя, но тихо, чтобы не выдать своего присутствия, делают свое дело, пожирают тлей. Подобная предосторожность важна там, где у тлей есть защитники — муравьи.

У тлей масса врагов, и все же они процветают, благодаря усиленному размножению. Природа создала тлей на потребу для величайшего множества других насекомых.

Даже издали в колонии тлей на листьях тростника видны ярко-белые шарики. Я не могу сразу понять, что это такое, потом, приглядевшись, догадываюсь, в чем дело. На тлях живет их старый недруг, какой-то грибок. Тля, пораженная им, прирастает тончайшими ниточками к листику растения, да так прочно, что ее не оторвешь без усилия. Она вздувается, становится как шарик и так изменяется, что теряет свой облик. Лишь точечки глаз и короткие усики венчают ее обезображенное тело. Грибок не случайно прикрепляет свою добычу к листику, иначе нельзя, может снести ветром или волнами.

Трудно сказать, что произойдет с личинками мушек-левкопис и жуков-коровок, если они упадут в воду. Наверное, им будет очень плохо. А тростниковым тлям? Я срываю листик с колонией тлей и погружаю в воду. Под водой он становится будто серебряным, светится, весь сверкает в воздушной тончайшей оболочке. Пушок, покрывающий тело тлей, не смачивается. Ничего не делается тлям под водой. Я поднял листик вверх и увидел, что вся колония сухая. Впрочем, что значит такое испытание. Вот если поместить их в воду на всю ночь! Тогда я срываю тростники с тлями, погружаю их в воду, втыкаю в дно берега около бивака. Через час листья и тли, вынутые из воды, совершенно сухие. Что же будет с ними утром?

Вечером я задаю своим спутникам три загадки про тлей: почему у них нет сладких выделений, отчего они живут на верхней стороне листа, для чего повернулись головой в одну сторону?

Но никто не желает разгадывать, всех разморил жаркий день, до тлей ли, когда хочется пить, все требуют отгадки от меня без утаек и проволочек. А я и сам не знаю, какие должны быть отгадки. Ночью у берега заплескалась ондатра, и наш привязанный за поводок спаниель ворчал и негодовал на нее. Потом, это уже стало известно утром, по самому краю топкого илистого бережка прошелся барсук. Здесь у него располагались отличнейшие охотничьи угодья, богатые медведками. Моя чуткая собака бушевала от избытка охотничьего пыла и злости. Ей, бедняжке, нелегко с хозяином, давным-давно распростившимся с охотничьей страстью.

За долгую ночь пришли отгадки. Все начинались с тростников, и вот какие они получились.

У тлей нет сладких выделений потому, что их некому доить. Какой же муравей поползет в воду. Муравьи плохие пловцы, они сухопутные жители земли.

Листья тростника, как флюгер на метеорологической станции, повернуты хвостиками по ветру. Тли всегда располагаются к ветру головой с хоботками, вонзенными в ткани растения. Так крепче, не сдует в воду.

Верхняя сторона растений слегка вогнута, в ней как в лодочке, да и не так опасно, ведь другой трепещущий от ветра листик не сбросит тлей, а будет скользить по бортам.

Рано утром я выбираюсь из полога и, не надевая обуви, бреду в воду, вынимаю из нее пучок тростника с тлями. С растений легко сбегает вода, лишь кое-где задержались росинки, и в них отражается восходящее солнце, синее Соленое озеро и редкие розовые облака на небе. Все тли сухие, они живы и здоровы. У них, оказывается, удивительнейшая несмачиваемость, вот и открылся еще один их секрет. Как бы узнать, отчего она зависит, да использовать на нужды человека…

Прошло много лет со времени моей встречи с пушистой тростниковой тлей. Как-то, встретив знакомого энтомолога, я спросил, чем он сейчас занимается.

Он, оказывается, изучает тростниковую тлю. Она считается видом, который в течение своего развития меняет растения. Сначала тля развивается на тростнике, потом переселяется на сливу. И так каждый год. Нам кажется, что этот вид может развиваться без смены хозяев, так как обитает в таких местах, где на многие сотни километров нет тростников.

Я спрашиваю своего знакомого, почему эта тля называется «опыленной». Он возражает мне, как и множество других ученых, что не обязательно каждый морфологический признак имеет какое-либо жизненное назначение, поэтому часто необъясним!

Тогда я рассказал ему про свои опыты с этой тлей. Кстати, она еще называется «опыленной сливовой». По-видимому, первичным растением, на котором развивалась тля, был все же тростник. Здесь опушение имело большое значение для защиты от воды. Слива же стала вторичным хозяином. У тлей смена растений явление частое. На сливе опушение уже не имело того значения, как при жизни на тростнике. Так что, в известной мере, энтомолог оказался прав, тем более что интересовался он этой тлей только как практик и изучал ее на сливе.

Изумрудная псиллида

В пустыне много солянок. Эти растения лишены листьев, их роль исполняют зеленые веточки: без листьев меньше испаряется влаги, столь драгоценной в жарком климате пустыни. Веточки сочны, водянисты, содержат запас влаги на время жаркого и сухого лета. Так приспособились солянки к климату пустыни. Веточки солянки, положенные в сетку гербария, сразу не засыхают, долго остаются как живые. Иногда на них, находящихся в гербарии, продолжают развиваться маленькие цветы или плоды.

Почти все солянки маленькие, приземистые кустарнички. И только саксаул среди них выглядит гигантом-деревом пустыни. Кривые стволы его очень хрупки и настолько тяжелы, что, даже высушенные, тонут в воде.

Саксауловый лес прозрачен. Корявые стволы деревьев раскинулись в стороны и застыли, как неказистые лапы сказочных чудовищ. И ветер свистит в их жестких голых ветвях. А кругом тишина, прерываемая криками песчанок да замысловатой песней одинокой песчанки.

Саксаул — мое любимое дерево. Я давно к нему присматриваюсь, изучил всех насекомых, связавших свою жизнь с ним. Вот и сейчас открываю цепочку событий, происходящих на нем.

С первыми теплыми днями саксауловый лес пробуждается и начинает поспешно одеваться зелеными стволиками. Тонкие и хрупкие, состоящие из коротеньких члеников, они напоминают хвою. В местах соприкосновения члеников видна пара маленьких заостренных чешуек. Они — остатки листьев, когда-то бывших у растения. Вскоре около заостренных чешуек появляются невзрачные желтоватые маленькие пятнышки. Это цветы. Весной саксауловый лес обильно зацветает, но незаметно, без красок и запаха. В это же время на некоторых зеленых веточках показываются небольшие утолщения. Каждое из них сложено из десятка маленьких зеленых чешуек. Они быстро увеличиваются и вскоре достигают длины сантиметра. Теперь уже видно, что это типичные галлы — болезненные наросты, вызванные какими-то насекомыми. Галлы сложены из плотно прижатых друг к другу листочков и по внешнему виду немного напоминают еловую шишечку. У основания галла листочки крупнее, к вершине становятся меньше. Каждый листочек слегка заострен, вогнут на внутренней поверхности, с наружной стороны по самой середине на нем располагается ребрышко, подобное главной жилке на обычном листике. Какая сила заставила растение вырастить то, что дерево давно утратило!

Между листочками помещаются маленькие существа по одному под самыми крупными листьями. В каждом галле их не более трех-пяти. Но то, что едва выдает себя слабо заметными движениями, настолько мало, что лупа беспомощна, в нее ничего нельзя рассмотреть.

Весна в разгаре. Пробудились муравьи и открыли двери своих муравейников. По поверхности земли зашмыгали серые пауки, мокрицы, черные и медлительные жуки-чернотелки. Вышли из кубышек маленькие кобылки и запрыгали в поисках корма. Проходит еще немного времени, галлы еще больше увеличились, заостренные кончики каждого листочка на них отгибаются в стороны. И неспроста. Под каждым листиком сидят уже сильно подросшие маленькие обитатели галла длиной около полутора миллиметров, зеленые, с черными точечками глаз, коряжистыми ногами и бесформенными зачатками крыльев. Тело их слегка вогнуто на брюшной стороне и выгнуто на спинной, как раз по форме узкого промежутка, который образует при основании каждый листочек. Вот почему, оказывается, листочки внутри такие гладкие, будто отполированные, ведь в тесном, но гладком помещении все же легче повернуться или передвинуться, когда надо.

У обитателей галлов имеется хоботок, который и выдает представителя отряда. Этим хоботком они добывают соки из растения. К отряду равнокрылых хоботных относятся тли, алейродиды, хермесы, цикады и псиллиды. Но кто же это? Сейчас это узнать трудно, хотя маленькая щетинка на кончике хоботка выдает сразу же псиллиду.

Скоро, видимо, псиллиды станут взрослыми и покинут свои галлы-колыбельки. Но до того как это произойдет, на галлах-шишечках появляются черные тли. Вялые и неповоротливые, с большим раздутым брюшком, они сосут листочки галла, спрятавшись на его теневой стороне от жарких лучей солнца.

Откуда появились на галле тли? Наверное, они провели долгую зиму где-нибудь в земле, в трещинках коры, а теперь выползли на дерево ко времени созревания галла.

Около каждой тли вскоре появляется множество мельчайших тлей. Это потомство тли-основательницы. Они рождаются живыми и тотчас же, не отходя от матери, вбуравливают хоботок в сочную мякоть листа галла. Тля-основательница рождает через несколько часов по детенышу, семейство быстро увеличивается, от множества детей, внуков, правнуков и далее на галле становится тесно, и тли постарше расползаются в поисках незанятых галлов.

Тлям непременно нужны галлы, сочные же стебли дерева почему-то непригодны для их питания. Быть может, стебли слишком богаты солями, а листочки галла их не содержат.

Видимо, издавна приспособились тли к галлам, бесповоротно связав свою жизнь с плоскими псиллидами. Хорошо, если есть галлы, тогда тли размножаются. Ели же их нет, то гибнут.

Наверное, тли не приносят вред обитателям галлов. Они появились как раз в то время, когда галлы стали раскрываться, как бы подготавливаясь к выходу псиллид. Еще больше отворачиваются в стороны листочки галла, он становится лохматым и немного начинает темнеть. Гладкая блестящая каморка, в которой жила неказистая личинка, пустеет, только сброшенная ее одежка — линочная шкурка — единственное, что остается от когда-то жившего здесь квартиранта. Бегство из домика-галла происходит ночью, когда враги спят, и воздух неподвижен. А утром на зеленых ветвях саксаула уже оживленно перепархивают маленькие псиллиды. Какие они стали нарядные, изумрудно-зеленые с янтарно-коричневыми глазами, оживленные, подвижные, энергичные! Им не нужно заботиться о пище, запасов, накопленных еще в галле, достаточно для оставшихся дней жизни.

Вскоре самки откладывают яички в мельчайшие зачатки почек, и все взрослое население изумрудных псиллид погибает.

Но жизнь галла, покинутого псиллидами, не закончена. Возле тлей появляются маленькие энергичные муравьи, а от ближайших муравейников налаживается оживленное сообщение к наиболее пораженным деревьям. Каждый муравей, торопясь, поглаживает тлю подвижными усиками и получает большую прозрачную каплю сахаристой жидкости. Ухватив ее челюстями, муравей отскакивает в сторону и выпивает подарок. Двумя-тремя каплями муравей наполняет свой зоб и спускается с дерева.

Иногда муравей не успевает вовремя. Тогда капля жидкости падает на галл, подсыхает и становится липким пятнышком. На нем, как на земле, обильно удобренной навозом, начинают расти тонкие черные ниточки и плодовые тела какого-то грибка. Видимо, этот грибок способен развиваться только на таких политых выделениями тлей галлах и там, где много нитей грибка, в галле поселяются мельчайшие продолговатые насекомые-трипсы. Они энергично сосут плодовые тела грибков и тут же в галле откладывают яички, из которых выходят красные личинки.

Вскоре к трипсам присоединяются маленькие жуки-коровки. Поблескивая на солнце нарядными желтовато-коричневыми надкрыльями, они оживленно обследуют деревья. Коровки питаются только черными тлями и кроме саксаула нигде не встречаются. Но там, где много муравьев, коровкам не подступиться к добыче, приходится искать деревья, не занятые муравьями. Самки коровок откладывают на веточки саксаула вблизи галлов кучки оранжевых яичек, из которых вскоре выходят маленькие неказистые личинки. Они очень прожорливы, и прежде чем становятся взрослыми жуками, истребляют много тлей.

Припекает солнце. Уже давно жуки-чернотелки и мокрицы перестали днем выползать из убежищ и превратились в ночных животных. Не узнать и маленьких головастых личинок кобылок. Теперь это большие с ярко окрашенными крыльями насекомые. Их громкие песни звенят в пустыне.

Галлы на саксауле почернели, высохли, а сильно пораженные деревья стали лохматыми и безобразными. Черные тли расползлись, забрались в укромные уголки, замерли. Те из них, у которых перед этим выросли большие крылья, разлетелись. Исчезли крошечные трипсы, они тоже, по-видимому, запрятались. Замер грибок с созревшими спорами. Божьи коровки, которые так энергично откладывали яички, погибли, их личинки выросли, стали взрослыми жуками и тоже запрятались в глубокие щели. Муравьи больше не стали лакомиться выделениями тлей и занялись другими делами.

Псиллиды, тли, трипсы, коровки и грибки прекратили свою активную жизнь на долгое жаркое лето, прохладную осень, суровую зиму до пробуждения природы. Весной из яичек, отложенных изумрудными псиллидами, выйдут крошечные личинки, галл начнет расти, и сложная история множества насекомых, взаимозависимая жизнь которых сложилась многими тысячелетиями, повторится сначала.

Среди энтомологов, изучающих насекомых, существует группа так называемых систематиков. Они изучают преимущественно форму (точнее сказать, морфологию) своих подопечных, описывают их новые, ранее не известные виды, разбирают их эволюцию, происхождение. Насекомые столь разнородны и многочисленны, что ошибаются те, кто думают, что есть знающие, допустим, только одних жуков, бабочек или клопов. Каждый обычно изучает лишь только часть, какую-либо одну группу рода, семейства и тратит на то всю свою нелегкую жизнь. Но как они бывают ревнивы, когда натуралист вдруг расскажет об одном из насекомых, входящих в круг интереса и специальности энтомолога-систематика, подробно расскажет о биологии вида и поневоле отчасти иногда коснется и систематики. Такую обиду в довольно грубой форме высказала мне ленинградская специалистка только по одной группе псиллид после того, как я рассказал о ранее не известной жизни саксауловой изумрудной псиллиды. Только немногие, укротив свою профессиональную кастовость, из благородного чувства общего дела и преданности науке бывают благодарны к оказавшимся в положении так называемых дилетантов полевым исследователям жизни насекомых. Но такие люди, к сожалению, редки.

Красноглазая псиллида

Мой аспирант Багдаулет изучает насекомых-врагов изеня. Это очень неприхотливое и питательное для скота растение пустыни стали специально высевать пока что на пробных площадках, намереваясь им обогатить пастбища. Задача аспиранта была узнать, какие насекомые живут на этом растении, кто из них опасен как вредитель, как с ним бороться.

Сейчас ранняя весна, изень только что тронулся в рост, его сизовато-зеленые листья, покрытые обильным серебристым пушком, хорошо видны среди короткой весенней травки, покрывшей пустыню. Багдаулет обеспокоен, что не встретил на изене ни одного насекомого. Мне же кажутся подозрительными верхушки ростков, что-то уж очень они тесно сбежались вместе узенькими листочками, и слишком обилен на них белый пушок. Надевая на очки часовую лупу, я беру в одну руку растение, в другую препаровальную иголку. Вскоре среди густого переплетения волосков вижу крохотных плоских зеленоватых насекомых. Так и есть, на кончике веточки со сбежавшимися листиками настоящий галл, в нем обитают псиллиды, обладатели острого хоботка, им они высасывают соки растения.

Теперь мой спутник рад, работы у него по горло, галловые псиллиды на этом растении неизвестны. К тому же оказалось, что они мешают расти приземистой солянке, изучению которой он собирается посвятить несколько лет жизни. Один за другим открываются секреты крохотного насекомого. Дела идут хорошо. Но вот беда! Всюду в галлах находятся только крохотные личинки, а надо во что бы то ни стало раздобыть взрослое насекомое. Оно, без сомнения, неизвестно ученым, относится к новому виду, описывать его полагается по взрослому насекомому, закончившему развитие. Я успокаиваю старательного Багдаулета. Дней через десять приедем сюда, как раз застанем взрослых псиллид, никуда они от нас не денутся. Сейчас же пора ехать в город, встречать Первое мая.

Неожиданно в праздничные дни выдалась по-летнему жаркая погода, и столбик термометра подскочил выше тридцати градусов. Величественные горы Заилийского Алатау задернулись светлой пеленой тонкой лёссовой пыли, повисшей в воздухе. В такой жаркий день, первый после праздника мы и помчались на машине к пескам Жинишкекум.

Пустыня все еще красовалась нежным зеленым покрывалом, но уже всюду виднелись яркие оранжевые пятна. Казалось, будто цветет гусиный лук. Но это были первые травинки, прожаренные горячими лучами солнца. Они отдали влагу своего тела и, засыхая, потеряли цвет свежей зелени.

Выехать из города удалось поздно, к первому месту бивака, намеченному заранее, подъехали уже к концу дня. Вокруг царила тишина. Через белесую мглу, повисшую над пустыней, едва проглядывали очертания гор Малайсары. Не особенно яркое солнце медленно погружалось в эту мглу пыли. Сначала оно стало светлым кружочком, на который можно было смотреть незащищенными глазами, затем, прежде чем зайти за горизонт, исчезло. Воздух застыл.

Ночь выдалась жаркой и душной. Но потом захлопали полотнища палаток, похолодало, а утром стало совсем холодно. Небо закрылось тучами. Дул северо-западный ветер. Он всегда приносил непогоду.

Утром Багдаулет был в сильном огорчении. Он опоздал. За время нашего отсутствия из-за нескольких преждевременно жарких дней, предварявших наступление лета, все псиллиды созрели и покинули галлы, оставив после себя детские одежки — линочные шкурки. То, что было галлами, засохло, упало на землю, а живучее растение, дитя пустыни, выкинуло новые ростки. Теперь придется дожидаться целый год, но никто не знает, что будет в этом другом году.

Мне снова приходится успокаивать молодого ученого:

— Набери как можно больше старых и еще не упавших на землю галлов, среди них обязательно найдутся псиллиды запоздавшие.

Никогда в жизни человека или крохотной козявки не бывает так, чтобы сразу у всех дела шли одинаково и одновременно. Кто-нибудь оказывается преуспевающим, кто-нибудь отстающим.

Действительно, после долгих поисков находятся еще не закончившие развитие псиллиды. Вскоре куча галлов собрана в большую банку, которая поехала с нами дальше.

Небо еще больше хмурится, и ветер становятся прохладней. В пути нам погода нипочем. В машине тепло, даже жарко. Неожиданно мне приходит в голову счастливая мысль.

— Слушай, Багдаулет, давай устроим твоим псиллидам жаркую погоду. Держи банку с галлами против воздушного канала отопления кузова машины. Прогрей их как следует!

И тогда происходит чудо. Вскоре в горячей банке появляются крохотные красавицы псиллиды, они нежно-зеленые с огненно-красными глазками цвета ярчайшей киновари. Не проходит и часа, как их собирается целый десяток, каждая псиллида находит для себя свободный кончик растения и растопыривает в стороны две ярко-белые культяпки. Они растут, удлиняются и вскоре становятся чудесными прозрачными светло-зелеными крылышками. Проходит еще некоторое время, и чудесные красавицы псиллиды преображаются, становятся серыми, все тело их темнеет, крылышки сереют, а толстые жилки на них делаются черными. Жаль потерянной красоты.

К великой радости энтомолога превращение маленьких возбудителей галла закончено. Взрослые насекомые начинают размахивать усиками и весело разбегаются по банке. Теперь ранее неизвестный обитатель изеневого галла добыт взрослым, ему будет дано название.

Остров Кашкантюбек

Сегодня Балхаш удивительно тих и спокоен, вода как зеркало, лишь местами видна легкая рябь.

Нам надо побывать на острове Кашкантюбек. До него около десяти километров. Он самый удаленный из всех островов, и мы побаиваемся за свой капризный мотор. Если он откажет, то даже при штиле целый день придется грести маленькими лопатками-веслами. А если случится шторм?

Но моторчик старательно трудится, наш «Пеликан» мчится вперед, оставляя позади себя дорожку из расходящихся волн на воде удивительной синевы.

Вот перед нами и остров в берегах, сложенных из крупных камней. Он тих, пустынен, будто заснул. Первое существо, которое я встретил, — это жаба, а у самого берега в небольшом мелком заливчике плавает ее потомство — несколько крупных головастиков. Как жаба попала сюда, невольная путешественница? Да и, судя по всему, она живет здесь не одна. Нелегко было ей путешествовать с материка!

Несколько желтых трясогузок подлетают к берегу, рассаживаются на кустиках терескена и, размахивая хвостиками, с интересом разглядывают нас, редких посетителей.

Времени у нас немного, обратный путь неведом. Поэтому я спешу обследовать остров и быстро шагаю по его выгоревшей поверхности. Из-под ног неожиданно выпархивает трясогузка, волоча крылья по земле и изображая из себя немощную и раненую, отбегает в сторону. Она, оказывается, сидела на гнезде, а в нем — четыре темно-коричневых яичка и один уже довольно крупный птенчик, раскрывший свой отороченный желтой каемкой большой рот. История с гнездышком кажется необычной. Видимо, хозяйка гнезда, отложив яичко, погибла, а ее место потом заняла другая птичка. Или четыре яичка — болтуны, и бедная мать продолжает их высиживать, одновременно выпестывая птенчика.

От кустика к кустику перебежало несколько ящериц. Под камнем, который я отвернул, устроились две ящерицы. Они застыли в неподвижности, я подталкиваю их, пытаюсь заставить убежать. У обеих ящериц полные животики, им предстоит откладывать яички.

Остров небольшой, километра два длиной, менее километра шириной. Он вытянут с запада на восток. Его северная сторона низкая, на ней растут несколько крохотных рощиц лоха, тамариска и саксаула. Южная сторона — скалистая и обрывистая. Возле скалистых берегов вся земля поросла диким луком. Заросли его украшены головками со светлыми цветами, кое-где уже завязались семена, но перья уже одеревенели. Луковицы живучи, покрыты тонкой пленкой, предохраняющей от высыхания. Здесь можно было бы весной набрать целую тонну лука.

На острове нет никаких домашних животных: он слишком удален от берега и населенных пунктов. Нет на нем и следов человека. Но на самом высоком его месте установлена триангуляционная вышка, а вблизи нее, у низкого берега, расположена автоматическая метеорологическая станция, видимо, кем-то изредка посещаемая.

Кое-где видны норки каких-то грызунов и глубокие норы, вырытые то ли лисицами, то ли волками, охотившимися за ними. Хищники, по всей вероятности, забредали сюда зимой. Один из них мог остаться на лето, выводил потомство, жил, пока не уничтожал свою добычу.

На низком, слегка засоленном берегу много больших светлых холмиков. Они мне хорошо знакомы. Здесь обосновалась целая колония муравьев-жнецов. Сейчас холмики кажутся безжизненными, единственный вход в жилище закрыт и забросан сверху соринками. Маленькие труженики острова давно заготовили семена, снесли их в свои подземные закрома и теперь живут в полусне и покое, размачивая свою сухую еду в самых нижних камерах, расположенных над грунтовой водой.

Муравьев-жнецов в нашей пустыне живет около десятка видов. Маленькой лопаткой я раскапываю один из холмиков до муравьев-дозорщиков. Это солончаковый светловолосый жнец. Нигде не встречал жнецов такой большой и процветающей колонией.

Одна рощица деревьев кажется необычной, и я, превозмогая усталость и жажду, иду к ней. Это саксаул. Но как он здесь истерзан листоблошками, образующими на его зеленых веточках галлы, подобные миниатюрной еловой шишечке! Галлы уже созрели, раскрылись, почернели; их хозяева справили брачные дела, отложили на зиму яички и погибли. Саксаул так сильно обвешан галлами, что на нем не видно ни одной зеленой веточки. Не без участия саксауловой листоблошки некоторые деревца засохли, не выдержав борьбы со своим недругом. На берегах Балхаша нигде нет такой заселенности саксаула листоблошками. Видимо, на острове нарушились какие-то отношения между растением-хозяином и его недругом.

С деревом пустыни — саксаулом я давно знаком. На нем оказалось очень много насекомых, образующих галлы, среди них, главным образом, крошечных комариков-галлиц и несколько видов листоблошек. Комарики-галлицы очень нежные создания, живут один-два дня, они не способны перелетать на большие расстояния и не выносят пассивного расселения по ветру. Но не таковы листоблошки. Они крупнее и выносливее. Вот почему, когда садят саксаул, а его охотно используют для лесных дорожно-защитных полос, то первыми его врагами оказываются листоблошки. Если посадки саксаула расположены далеко от основных мест естественных зарослей саксаула, то галлицы проникают в эти искусственные посадки очень не скоро, только при редком, случайном стечении благоприятных условий. Листоблошки же, попав на посадки саксаула, благоденствуют и размножаются в массе.

В мире нет ни одного насекомого, размножение которого бы не сдерживалось другими насекомыми-врагами, главным образом из мира так называемых наездников, которые откладывают в тело своей жертвы яички. Наездники значительно меньше по размерам своих хозяев. Крошечным наездникам, паразитирующим на саксауловых листоблошках, трудно преодолеть большие пространства и поспеть за своими легко расселяющимися хозяевами. Добавлю, в мире насекомых царит строгий порядок, особенно среди галлообразователей. Каждое насекомое способно жить и образовывать галлы только на определенном растении, каждый наездник способен развиваться только за счет определенных насекомых, к которым испокон веков приспособился.

С саксаулом на острове произошла та же история, что в новых посадках этого дерева, удаленных от мест его произрастания. На остров саксаул проник недавно и терпит невзгоды лишь потому, что не все общество насекомых, живущих на нем, последовало за своим хозяином.

Неужели прежде саксаул не рос на этом кусочке земли? По-видимому, все же рос. Но когда-то на острове жил человек и извел саксаул как превосходное топливо.

Что же теперь сделать? На остров следовало бы завезти с материка хотя бы несколько галлов листоблошек, зараженных наездниками. Они бы извели его недругов, быстро навели порядок и, быть может, через десяток лет этот кусочек пустыни, окруженный водою, украсился бы чудесными зарослями этого растения. Пока же он волею судеб терпит невзгоды.

Струнная серенада

Истории, о которой собираюсь поведать в этом очерке, более двух тысяч лет.

Ко мне иногда захаживал Константин Евстратьевич, учитель иностранных языков и латыни, большой любитель классической музыки. У проигрывателя с долгоиграющими пластинками мы провели с ним немало часов. Вначале посещения старика были случайными, потом они приобрели некоторую закономерность, и в определенные дни недели, вечером, устраивалось что-то вроде концерта по заранее составленной программе.

Сегодня, в воскресенье, я побывал за городом на Курдайском перевале и в одном распадке натолкнулся на скопление цикад. Это был распространенный и обычный в Средней Азии вид Cicadatra querula.

Цикады крупные, более трех сантиметров длины. Внешность их примечательна: большие серые глаза на низкой голове, мощная коричневая широкая грудь, охристо-серое брюшко и цепкие сизые ноги. На прозрачных крыльях виднелись черные полоски и пятнышки.

Личинки цикад — беловатые, с красно-коричневыми кольцами сегментов тела производили странное впечатление своими передними ногами, похожими на клешни. Они жили в земле, копались там, в плотной сухой почве пустыни, поедая корешки встречающихся по пути растений, росли долго, пока не приходила пора выбираться на поверхность земли в разгар жаркого лета. В такое время в местах, где обитали цикады, появлялись многочисленные норки, прорытые личинками. Нередко можно было увидеть и самих личинок, только что освободившихся из темени подземелья.

На поверхности личинки некоторое время отдыхают, затем у них лопается шкура на голове, потом на груди, и в образовавшуюся щель показываются взрослые насекомые, крепкие, коренастые, с мощными крыльями.

Собравшись большим обществом на высоких травах или кустиках, цикады начинали распевать свои трескучие и шумные песни. К ним можно осторожно подойти почти вплотную.

Очень любопытно наблюдать в лупу звуковой аппарат самцов. Снизу брюшка, под большими белыми крылышками, находится полость. В ней хорошо заметна барабанная перепонка и очень эластичная, слегка выпуклая и покрытая хитиновыми рубчиками звуковая мембрана. К ней присоединена мощная мышца, при частом сокращении которой мембрана колеблется и возникает звук. Он усиливается полостью в брюшке, наполненной воздухом. Эта полость, исполняющая роль резонатора, занимает почти все брюшко.

Наблюдая за цикадами, я задержался в поле и прибыл в город позже времени, оговоренного с Константином Евстратьевичем. Сегодня на очереди была «Струнная серенада» П. И. Чайковского, одно из любимых произведений нашего гостя. В ожидании меня старичок чинно сидел на веранде дома, пощипывая свою седенькую бороду.

— Я смиряюсь, если цикады — виновницы моего ожидания, — здороваясь, сказал учитель иностранных языков. — Видимо, замечательны песни этих насекомых, если древние греки почитали цикад и посвятили их Аполлону.

Кроме музыки, история античного мира была увлечением моего знакомого.

Случилось так, что пришло время сменить масло в моторе машины, сделать это надо было, пока оно горячее, и, нарушив обычай, я уговорил гостя начать одному прослушивать первое отделение концерта.

Через открытые окна дома музыка была хорошо слышна и во дворе, где я занимался своими делами. Но освободиться удалось, когда музыка, к сожалению, закончилась. Когда я вошел в комнату, лицо Константина Евстратьевича было недовольное.

— Знаете ли, наверное, в вашей пластинке что-то испортилось, и в одном месте оркестр сопровождается каким-то дрянным и гнусным подвизгиванием. Очень жаль!

Струнную серенаду мы недавно прослушивали, пластинка была превосходной. Поэтому я предложил вновь включить проигрыватель.

Прозвучали громкие аккорды торжественного вступления. Потом нежная мелодия скрипок стала повторяться виолончелями в минорном, более печальном тоне. Затем началась главная часть, местами переходившая в вальс. Развиваясь, вальс стал господствующим, лился то широко и спокойно, то становился более отрывистым, и, когда стал заканчиваться быстрыми аккордами, внезапно раздалась пронзительная, трескучая трель цикады. Песня ее неслась из букета цветов, привезенного с поля. Вскоре она оборвалась.

Так вот откуда эти звуки, огорчившие ценителя музыки! Привезенная с цветами цикада молча сидела в букете, пока не наступило сочетание определенных звуков. Быть может, это место серенады было в унисон настройке звукового аппарата насекомого и действовало на него, как первая трель цикады-запевалы, возбуждающей весь хор певцов. Чтобы убедиться в правильности предположения, мы еще раз повторили «Струнную серенаду» и вновь на том же месте услышали скрипучую песню нашей пленницы.

— Ну, знаете ли, — досадовал Константин Евстратьевич, — не думал я, что у ваших цикад такие противные голоса. А ведь в Древней Греции цикада одержала победу в состязании двух арфистов.

И он рассказал такую историю.

Два виртуоза, Эвон и Аристон, вышли на артистический турнир, и, когда у первого из них на арфе лопнула струна, на его инструмент внезапно села цикада и громко запела. Да так хорошо запела, что за нею и признали победу.

Все это, конечно, дошло до наших дней, как миф, но в этот миф теперь цикада, сидевшая в букете цветов, внесла некоторую ясность. Почему не мог звук лопнувшей струны явиться как раз тем раздражителем, на который рефлекторно отвечал звуковой аппарат цикады? Ну, а победа цикады, севшей на арфу, — это уже был красивый вымысел, достоверность которого теперь казалась вполне вероятной.

После этого случая мы долго не слушали «Струнную серенаду»: эксперименты с пронзительной цикадой охладили нас. Когда же мне приходится слышать это произведение великого композитора, я невольно вспоминаю двухтысячелетней давности историю состязания Эвона и Аристона…

Прошло много лет. Путешествуя по пустыням, я попутно не переставал приглядываться и к ее самым заметным певуньям-цикадам, много раз видел, как из земли выбираются их неказистые личинки с забавными ногами-клешнями, как из личинки выходит изумрудно-зеленая цикада, расправляет красивые крылья, быстро крепнет, темнеет и, почувствовав силы, с громким криком, оставив свое детское одеяние торчать на кустике, взлетает, чтобы присоединиться к оркестру своих родичей.

Песни цикад не просто громкие и беспорядочные крики, как может вначале показаться. Между певуньями существует какая-то своя, исполняемая по особым правилам сигнализация. Иногда они молчат, хотя и солнце греет, и жарко, как всегда. Но вот молчание нарушено, раздаются одиночные, резкие чиркающие крики, на них отвечают с нескольких сторон. Они означают, насколько я понял, приглашение заняться хоровым пением. Упрашивать музыкантов долго не приходится, и вскоре раздается общий громкий хор. Иногда он усиливается, становится нестерпимым, почти оглушительным, от него болит голова. Наконец оркестр смолкает, наступает антракт. Но задиры-запевалы беспокойны и снова чирикают, то ли просят, то ли приказывают, и опять гремит хоровая песня.

Если цикаду взять руками, то она издает особенно пронзительный негодующий крик. Моя собака, спаниель Зорька, с некоторых пор, изменив охоте на ящериц, стала проявлять, возможно, подражая хозяину, интерес к насекомым. Жуки, осы, бабочки постепенно оказались предметом ее внимания. И цикады. Но первая встреча с ними закончилась конфузом. От громкого негодующего крика собака опешила.

Еще я заметил, что цикады, спокойно сидящие на кустах, всегда приходят в неистовство и орут истошными голосами, как только мимо них проезжает легковая машина. Шум и вибрация мотора, очевидно, действуют на цикад раздражающе и стимулируют их музыкальный аппарат. Оказывается, нарушить молчание цикад может не только звук лопнувшей струны или определенные тона патефонной пластинки, но и двигатель внутреннего сгорания.

Как бы там ни было, в местах, где много цикад, сидя за рулем, я всегда обижался на этих неуемных крикунов, так как за их громкими песнями плохо прослушивалась работа двигателя.

За долгие годы, посвященные изучению насекомых, я подметил еще одну интересную черту жизни цикад. Как считают специалисты, личинки певчей цикады развиваются три-четыре года. Но каждый год их должно быть, в общем, одинаковое количество. В действительности же цикады сообразуют свою деятельность с окружающей средой и в годы сильных засух не желают выбираться на поверхность и расставаться с обличием личинки, предпочитая лишний год или даже два-три года оставаться в земле в полусне. В редкие же годы, богатые осадками и растительностью, все они спешат выбраться наверх, и цикад оказывается очень много. Такими были 1962 и 1969 годы, когда пустыня покрылась пышным ковром зелени.

Интересно, как под землей, в кромешной темноте цикады узнают, когда стоит подождать лишний годик, или, наоборот, надо спешить, настали лучшие времена. В годы обильных осадков и богатой растительности почва становится влажнее и это, наверное, служит сигналом к тому, чтобы цикады пробуждались. Кроме того, корни растений, которыми питаются цикады, делаются влажнее, и это тоже своеобразная метеорологическая сводка. Еще, быть может, в хорошие годы личинки раньше срока заканчивают свое развитие. Поэтому цикады в такие счастливые времена выбираются не все сразу, а постепенно чуть ли не до самого августа, пополняя шумные оркестры своих собратьев.

За цикадами охотится большая розово-желтая оса-красавица. Она парализует их жалом, закапывает в землю, отложив на добычу яичко. Из яичка выходит личинка, съедает запасенные матерью живые консервы, окукливается и ждет до следующего года, а, может быть, и несколько лет, когда выберутся наверх и цикады.

В плохие годы, когда нет цикад, оса не появляется, очевидно, ожидая благоприятной обстановки.

Как-то я рассказал своим спутникам по экспедиции про цикад и перечислил все свои предположения о том, почему количество цикад не бывает постоянным. Пожилая женщина-ботаник, не любившая цикад за их чрезмерную шумливость, выслушав меня, сказала:

— Не понимаю, как можно интересоваться и даже восхищаться насекомыми, от песен которых ничего не остается, кроме раздражения и головной боли. Не думаете ли вы, — продолжала она, как всегда, категорическим тоном, — что ваши цикады, сидящие в земле, отлично слышат безобразные песни своих подруг, и, понимая их по-своему, торопятся из-под земли выбраться наверх? Может быть, у них даже есть и специальные ноты, предназначенные для своей, находящейся под землей молодежи. Они должны быть особенно пронзительными, от них, наверное, и болит голова!

Мы все дружно рассмеялись от этого неожиданного и забавного предположения.

— А как же оса? — спросил я ботаника. — Оса, наверное, не дура, заглушает песни цикад! В мире насекомых все может быть.

Почетный эскорт

День кончается. Вокруг прелестная пустыня, поросшая мелкими кустарниками: саксаулом, джузгуном и тамарисками. Светлеют желтые такыры.

Я сворачиваю с дороги и веду машину по целине, стараясь лавировать между кустами, к виднеющемуся вдали бархану. Рядом с машиной неожиданно раздается громкий скрежет, и со всех сторон поднимаются в воздух большие цикады. Они летят рядом, сопровождают машину и орут во всю силу своих музыкальных инструментов. С каждой минутой цикад становится все больше и больше, они будто вознамерились составить нам компанию по путешествию, сопровождать почетным эскортом. Одни из них отстают, садятся на растения, тогда как другие взлетают им на смену. Так мы и подъехали к бархану в сопровождении громкого оркестра из нескольких десятков музыкантов.

Мотор выключен, цикады успокаиваются и рассаживаются по кустам. Теперь вокруг нас слышен только равномерный треск их цимбал с резкими одиночными и громкими вскрикиваниями.

Да, цикад здесь великое множество! Никогда не приходилось видеть такого их изобилия. Причина ясна. Три предыдущих года пустыня сильно страдала от засухи, и личинки цикад затаились в земле, замерли, не вылетали в ожидании лучших времен. Какой смысл выходить на свет божий, когда он обездолен сухим летом, а вокруг нет зеленой травки. Впрочем, тогда немного цикад все же выходило, остальные ожидали лучших времен, а сейчас составили армаду и веселятся.

Мой фокстерьер Кирюша хорошо знает цикад. Он вообще знаком с некоторыми насекомыми. Терпеть не может, когда на мои брюки садятся комары, ловит их. С опаской пытается придавить лапой ос. Обожает цикад, разумеется, только со стороны гастрономической. Отлично наловчился их ловить, с аппетитом похрустывая, ест их.

Занятие это ему очень нравится. Мне кажется, что, кроме того, его прельщает независимость от своих хозяев в пропитании. Быть может, в этом виновен еще наш скудный экспедиционный рацион. Наедается он цикадами основательно и на наш ужин из опостылевшей мясной тушенки смотрит с явным пренебрежением.

Кончается день, солнце скрывается за горизонтом, цикады смолкают, в пустыне воцаряется тишина, и сразу становится удивительно легко: все же музыка цикад незаметно действует на нервы.

Рано утром воздух чист и прохладен. Цикады молчат. Мы завтракаем, потом принимаемся за укладку вещей в машину.

Солнце еще выше поднимается над горизонтом и начинает слегка пригревать. И тогда внезапно, будто по уговору, пробуждаются цикады и вновь затевают свои безобразные скрипучие и громкие песни. Я смотрю на термометр. Он показывает 22 градуса. Очевидно, ниже этого уровня цикады петь не могут. Впрочем, еще имеют значение лучи солнца.

Случилось так, что через год в то же самое время я проезжал место массового скопления цикад и, увидев его, свернул с дороги. Собака узнала и голую площадку, покрытую камешками, и бархан с саксаулом и, очевидно намереваясь поохотиться за цикадами и покормиться ими, принялась обследовать растения. Но цикад нигде не было. Ни одной! И тогда я догадался. Личинки этой крупной цикады развиваются в земле несколько лет, и поэтому массовый лет взрослых происходит не каждый год. Подобный ритм довольно част у насекомых, личинки которых развиваются в почве. Так массовый лет обыденнейшего в лесной полосе нашей страны июньского хруща происходит каждые четыре года, хотя в перерыве между ними хрущи тоже появляются, но эти дополнительные потоки небольшие.

В Северной Америке обитают цикады, личинки которых развиваются в почве семнадцать лет! Так она и называется — семнадцатилетней. Годы массового лета у этой цикады тоже бывают через определенные промежутки времени.

И все же, несмотря на существующий ритм, в пустыне массовый вылет цикад может задерживаться и зависит от состояния погоды. Во всяком случае, массовое появление этой крупной цикады не происходит в годы засушливые и голодные. В какой-то мере эти обитатели пустыни умеют задерживать или ускорять свое развитие, сообразуя его не только с тем, что происходит под землей, но и над ее поверхностью.

Загадочные шарики

С высокого обрыва на берегу Иссык-Куля я увидел какие-то странные галлы. Росли они на небольших колючих кустиках караганы. Находка не была случайной. Я занимался усиленными поисками галлов в надежде, что сейчас, весной, должны вылететь комарики-галлицы. Но то, что нашлось, было совсем не галлами, а чем-то другим, мало понятным. Это были небольшие шарики около трех-четырех миллиметров в диаметре, светло-коричневые, с почти лакированной поверхностью. Располагались они на ветках караганы среди колючек, и добраться до них можно было только при помощи длинного пинцета. Они были легкими, хрупкими, легко сминающимися. На стороне шарика, обращенной вверх, имелся небольшой надрез и аккуратное точечное отверстие. Растение было обильно усыпано этими шариками.

Что же было там, внутри них? Ничего! Какая-то труха, маленькие и бесформенные крошки. И сколько я их ни разглядывал, ничего не мог найти. Впрочем, следовало бы побольше просмотреть шариков. Вдруг случайно в одном из них окажется погибший хозяин, почему-либо не сумевший выйти вовремя наружу, или еще что-нибудь интересное. Но в это время как раз напротив обрыва на озеро села стая лебедей. Вытянув стройные шеи, птицы стали рассматривать нас. Белоснежные лебеди на изумрудно-зеленом озере были необыкновенно красивы, и загадочные шарики как-то отошли на задний план.

В природе часто встречаешься с загадками. Некоторые из них удается разгадать сразу, другие же — позже из книг или собственных наблюдений. Многое забывается и только иногда, случайно, снова напоминает о себе. Было так и с загадочными шариками. Я о них забыл и вспомнил только через год, когда проезжал по долине реки Кызарт в стороне от Иссык-Куля. С правой стороны долины были расположены горы из красной глины, сильно размытой дождями, с причудливо переплетающимися ущельями и оврагами. Склоны гор кое-где поросли редкими кустиками караганы.

Красные горы казались интересными, и я решил на них взглянуть.

Местность была красивая, но совершенно пустая. Будто все живое избегало этих голых и красных гор. И, может быть, поэтому над одиноким кустиком караганы вилось и жужжало множество различных насекомых. Куст оказался необычным, он был весь усеян точно такими же шариками, с какими я встретился в прошлом году на берегу озера с белоснежными лебедями, но они были разного размера, да и цвет их казался светлее. Уж не ради ли них над кустиком караганы вилось столько насекомых?

Я пригляделся. По веткам караганы ползало много муравьев. Они заползали на шарики, постукивали их своими усиками и слизывали прозрачные капельки жидкости. Капельки выступали как раз из того места, где располагалось точечное отверстие.

Капельками жидкости лакомились и остальные насекомые. Шумное и разноликое общество привлекла карагана. Суетились похожие на домашних полевые мухи, шныряли маленькие злаковые мухи, в их компанию шумно врывались крупные синие мухи-каллифоры. Всего лишь на несколько секунд задержалась совсем необычная муха с ослепительно белым пятном на черной голове и груди. Она была очень осторожна и, поспешно слизав сладкую жидкость, быстро исчезла. Кружились осы-аммофилы. Мелко семеня ногами, ползали жуки-коровки. Их было несколько видов. Отъявленные хищники и неутомимые охотники за тлями, они тоже лакомились тем, чем потчевали всех шарики. Всем шарики оказывали гостеприимство, выделяя, очевидно, очень вкусное лакомство. Но пиршество сладкоежек не было столь мирным, как казалось сначала.

Муравьи, непоседы и забияки, прогоняли всех, кого только привлекали выделения шариков, больше всех доставалось жукам-коровкам. Неважные летуны спасались тем, что быстро падали на землю. Но часто с коровкой падал на землю и прицепившийся к ней муравей. К нападающему подоспевали другие, кучка разбойников приканчивала несчастное насекомое.

Хорошим летунам, мухам и осам, проще спасаться от муравьев, едва их прогоняли с одного места, как они тотчас же перелетали на другое.

В общем, муравьи усиленно сторожили маленький кустик караганы, получалось так, будто сладкие выделения предназначались только для них, все же остальные были просто-напросто воришками. Для муравьев шарики были чем-то вроде тлей. Только в них оказались не тли, а щитовки, прозванные так за то, что живут под специальными щитками. Нежно-коричневый с гладкой поверхностью шарик и был щитком, под которым жило насекомое. В таком домике не страшна сухость воздуха пустыни, да и от челюстей врагов он является хорошей защитой. Только с ним, плотно приклеенным к стволу кустика, никуда не сдвинешься. Впрочем, двигаться и не надо было. Пища — соки растения — в изобилии, от врагов же нет необходимости оберегаться, к тому же находишься под охраной таких ретивых защитников, как муравьи. Интересно взглянуть, что находится под щитком. Он отдирается от коры с некоторым усилием. Под ним и находится живой комочек без глаз, без ног, без усиков. Да и зачем они нужны при таком неподвижном образе жизни! Тело комочка почти сплошь забито созревающими яйцами. У самых крупных щитовок яйца уже начали откладываться под брюшную поверхность тела. Чем больше откладывалось яиц, тем сильнее уменьшался объем тела самки: место под щитком ограничено.

Некоторые шарики, особенно потемневшие, не выделяли жидкость, под ними все занято желтенькими яичками. Их несколько сотен. Хозяйка круглого домика выполнила свое назначение: родила многочисленное потомство и сама погибла. Под некоторыми щитками все забито оболочками яиц. Среди них, образующих беловатую труху, копошатся непохожие на свою мать крошечные личинки с янтарными точечками глаз. У них вполне развиты ноги, усики и все то, что полагается иметь обычному насекомому. Личинки осторожно выбираются в то самое отверстие, через которое ранее выделялись капельки жидкости, и расползаются по кустику. Многие шарики уже опустели, в них осталась только беловатая труха, они выглядели такими, какими были в прошлом году ранней весной.

Видимо, личинки скоро присосутся к растению, покроются щитком, станут как шарики и, наплодив уйму яиц, тоже погибнут. Все потомство щитовки-шарика состоит из самок, возможно, что у этого вида не бывает самцов. У многих щитовок они неизвестны, и потомство развивается из неоплодотворенных яиц.

Теперь все стало понятным. Только неизвестно, сколько поколений развивается в году, и в какой стадии зимует эта щитовка. Может быть, на зиму муравьи уносят личинок в свои подземные хоромы подальше от врагов, стужи и ураганов. И поэтому они не зря так ретиво оберегают своих питомцев от любителей чужого добра и легкой наживы.

Брачные полеты муравьиных львов

Мы возвращаемся из пустыни. Жара все та же, но будто повеяло прохладой, стало легче дышать. Оказывается, подъезжаем к пойме реки Или. Здесь другой климат, испарение воды понижает температуру, нет того зноя и сухого воздуха.

Показались маленькие тугайчики из лоха. Они кажутся совсем темными на фоне светлой пустыни. Здесь вдоволь тени под каждым деревом. Как мы по ней соскучились! Выбираем самую большую и густую тень, останавливаемся, в изнеможении вываливаемся из машины и с чувством облегчения бросаемся на прохладную землю. Кончились наши страдания!

Здесь весной перепадали хорошие дожди. Растения хотя уже высохли, но густо покрывают землю. Вокруг тугайчика расположена большая полянка, такыр с растрескавшейся почвой, но заросший мелкой травкой. Часть растений в крохотных розовых цветочках, другая покрыта противными колючими семенами. Весной здесь было настоящее озерко, и по краям полянки прибило волнами валик мелкого мусора. Сейчас в это как-то не верится, глядя на сухую и потрескавшуюся землю.

Вечереет. Над полянкой взлетают муравьиные львы, сверкают в лучах заходящего солнца большими прозрачными крыльями, покрытыми мелкой сеточкой. Сюда собрались сотни насекомых, никогда я не видел такого их большого скопления. Вся полянка поблескивает от крыльев.

Каждый муравьиный лев занял свое местечко, пляшет над ним в воздухе вверх-вниз, немного в одну сторону, потом в другую. Конец брюшка у них в длинных, свисающих книзу отростках.

Муравьиные львы собрались сюда с ближайших барханов, где прошло их детство в ловчих воронках. Выбрали танцевальную площадку!

Какое сильное преображение претерпевает это насекомое в своей жизни. Не верится, что грациозные плясуны, теперь совершенно беззащитные, когда-то были коварными хищниками с длинными кривыми челюстями и большим плоским брюшком. Сейчас подземные жители очень зорки, осторожны, прекрасно меня видят, всюду их много, но я иду по полянке, и вокруг меня будто необитаемая зона. Поймать их нелегко. Я рассматриваю муравьиного льва через лупу и вижу выразительную головку, большие, состоящие из множества мелких глазков — омматидиев глаза, они поблескивают, отражая солнце; красивые усики торчат кверху, как рожки.

Большое и красное солнце садится за горизонт, муравьиные львы начинают бесноваться, крылья их сверкают отблесками над полянкой. Танцевальная площадка работает вовсю!

Иногда с барханов прилетают скромной внешности самки и прячутся в траву. У них нет придатков на брюшке. Но самка, попавшая в столь многочисленное мужское общество, почему-то не привлекает внимания. Танцы продолжаются сами по себе и имеют какое-то особенное ритуальное значение, предшествующее оплодотворению.

Многим насекомым для полного созревания требуется период усиленных полетов. Наверное, так и здесь. Еще, наверное (как не обойтись без предположений), широко расставленные в стороны придатки самцов источают запах, привлекающий самок. В большом обществе самцов он должен быть сильным и предназначенным для того, чтобы разноситься на далекие расстояния. Я старательно обнюхиваю кончик брюшка самцов, но ничего не ощущаю. Может быть, здесь дело и не в запахе, а в особенном излучении?

На полянке небольшая поросль вьюнка, и на ней собралось более десятка ярко-зеленых вьюнковых листогрызов. От них, не то, что от муравьиных львов, исходит сильный и неприятный запах.

Долго ли будут продолжать свои пляски муравьиные львы, они ничем не питаются и живут за счет запасов, накопленных еще в детстве.

Присмотревшись, я различаю два вида муравьиных львов. Один крупнее другого, на брюшке у него не столь длинные отростки. Оба вида мирно уживаются на одной брачной площадке, хотя одних больше в ее восточной части, других — в западной.

Еще больше темнеет. Пора прекращать наблюдения. Но во что превратились мои брюки! На них настоящая корка из цепких колючих семян. Хватит теперь мне работы. Придется служить растению, расселять его семена, сбрасывая их со своей одежды.

Рано утром муравьиных львов не видно. Забрались на день поближе к земле, прижались к стеблям растений, усики вытянули вперед, крылья тесно прислонили к телу, стали, как палочки, невидимы.

Жаль, что я не могу проследить до конца брачные дела муравьиных львов, так как давно пора возвращаться домой. Придется ли когда-нибудь увидеть такое большое скопление этих интересных насекомых? Может быть, придется!

Сто ударов в минуту

Ровная, как стол, желтая голая пустыня. Весна. Но в этом году еще не было дождя, земля сухая. Справа серые горы Богуты, слева в глубоком каньоне в чудесной зеленой оправе река Чарын. Но как к ней спуститься с высокого обрыва?

Сегодня жаркий день, и горизонт колышется в миражах. Обыденная знакомая картина… У нас кончилась вода, мы соскучились по тени и прохладе, нам во что бы то ни стало необходимо съехать с этого обрыва.

Вот едва заметный поворот с дороги по каменистой пустыне, очень опасный, крутой и неровный спуск, и мы, наконец, в зарослях тополей, ясеня, лоха, тамариска. Бурлит река, поют соловьи, покрикивают фазаны. Здесь совсем другой мир, и мы с радостью устраиваемся на бивак. А рядом, на голой глинистой площадке, бродят муравьи, рыщут в поисках добычи.

У старого пня разнолистного тополя в воронках-ловушках расположились личинки муравьиного льва. Некоторые из них заняты усиленной работой и мощными рывками головы, похожей на лопату, выбрасывают кверху во все стороны струйки земли. Какие они деятельные!

Я раскрываю походный стульчик и осторожно усаживаюсь рядом с западнёй хищника. Но ничтожное сотрясение почвы заставляет строителя ловушки прекратить работу. Личинка очень чутка, зарылась в земле, замерла. Долго мне ждать, когда она осмелеет?

Муравьи отлично знают ловушку муравьиного льва, минуют ее стороной. Я подгоняю травинкой к воронке одного, другого муравья, но они увертываются. Они хорошо знакомы с хищником. Тогда я хватаю муравья пинцетом за ногу и бросаю в воронку. А ну-ка, разбойник, прекрати свое притворство, покажись хоть чуточку из-под земли! И хищник пробуждается. Молниеносные броски песчинок, быстрые подкопы под саму жертву, и она скатывается вниз. Из песка высовываются длинные кривые, как сабля, челюсти и схватывают добычу.

А дальше? Дальше происходит необычное. Муравьиный лев ведет себя не как все. Он не тащит добычу под землю. У него совсем другой прием. Ухватив муравья за брюшко, он бьет его о стенки ловушки так быстро, что глаза едва успевают замечать резкие взмахи. Удары следуют один за другим. Видимо, слишком привычны броски головой, отлично развита ее мускулатура, выполняющая одновременно работу лопаты. Я считаю: 120 ударов в минуту. Избитый муравей прекращает сопротивление и умирает. Печально видеть, как этот труженик пустыни слабеющими движениями последний раз чистит передними ногами свои запыленные усики. Вот он совсем замер. И только тогда коварный хищник прячет свою добычу под землю и там принимается за еду.

Жаль бедняжку муравья. Стоит ли дальше продолжать опыт. Но долг экспериментатора преодолевает сомнения. Придется подбросить в ловушку еще муравья. Личинка муравьиного льва не так уж глупа, чтобы, даже будучи занятой, упустить случай поживиться. Вновь совершено нападение, еще сотня ударов, снова труп добычи зарыт в землю. Третьего муравья постигает та же участь. Только на четвертого муравья не совершается нападение. Ловушка обрушилась, и выбраться из нее не стоит труда. Тогда я оставляю в покое хозяина ловушки, а он выталкивает добычу наружу и высасывает сначала брюшко, потом вонзает кривые челюсти в грудь, через несколько минут прокалывает ими и голову. Муравей съеден, и его оболочка брошена. Хищник принимается за другого муравья. Обработав свои трофеи, он надолго насытился, теперь предается покою, не желая даже восстанавливать свою ловушку.

Сухая пустыня

Обширное, чуть всхолмленное плато Чу-Илийских гор, серое, выгоревшее на солнце. Узкой ярко-зеленой полоской тянется долинка соленого ручейка Ащису. Я стою на высоком бугре. Он покрыт красноватым щебнем вперемежку с галькой. С одной стороны бугор отвесно срезан. Отсюда видно, что земля сложена из прочно сцементированной гальки самых разных размеров и окраски. Когда-то, много миллионов лет назад, на месте этой жалкой пустыни плескалось древнее синее озеро.

На западе горизонт окаймлен далекой сиреневой полоской слегка иззубренных вершин хребта Анрахай. Солнце медленно опускается к горизонту, и вся большая пустыня, раскинувшаяся передо мной, постепенно блекнет и темнеет.

Я присел на камень, вынул из футляра бинокль. На пустыне всюду засверкали скопления ярко светящихся огоньков. Любуюсь ими, очарованный зрелищем, только не могу понять, откуда они. Потом догадываюсь, и очарование исчезает. Огоньки находятся на месте бывших стоянок животноводов, где вместо юрт остались осколки разбитых бутылок.

В человеке живет инстинкт не только созидания, но и разрушения. Отчетливее всего он проявляется в детстве. Превратить бутылку в кучку мелких осколков, видимо, доставляет удовольствие. Осколками разбитых бутылок помечены не только места стоянок, но и кратковременные ночлеги при перегоне скота с зимних пастбищ на летние и обратно.

Еще больше темнеет. Заходит солнце. Закат недолго алеет. В густых сумерках над нашим биваком пролетает крупная черная птица и садится недалеко на вершину скалы. Всматриваюсь. Это не козодой. Веселой трели этой птицы, возвещающей начало охоты, не слышно. Сидящая на скале птица — обыкновенный пустынный ворон. Необычное появление дневной птицы в темноте удивило меня. Что заставило ворона сумерничать? Охота на каких-либо ночных грызунов? Голод изменил издавна установившееся поведение.

Потом внимание отвлекло какое-то крупное, почти белое насекомое. Оно стало порхать недалеко от бивака над серой полынью, уселось на вершинку кустика. Сжимая в руках сачок, я осторожно подкрадываюсь и вижу самого обыкновенного муравьиного льва. Испуганный моим появлением, он вспорхнул, промелькнул белым лоскутком на едва заметном розовом фоне заката и, описав круг, вдруг стал невидимым.

Я никогда не видел такого неожиданного преображения муравьиного льва, не знал, что он мог светиться так ярко. Его большие в мелкой сетке жилок крылья вызвали оптический эффект. Без сомнения, это была одна из особенностей брачного лета, рассчитанная на то, чтобы показать себя и найти другого. В такой безжизненной пустыне не так легко разыскать друг друга.

Совсем потемнело. Ворон еще немного посидел на скале и незаметно исчез. Удалось ли ему добыть себе пропитание?

Воцарилась глубокая тишина, и воздух застыл. Обычно в такое время, какой бы ни была безотрадной пустыня, раздавался звонкий голосок сверчка-трубачика. Ему тотчас же, торопясь, отвечал другой, а через несколько минут уже все звенело от дружного и веселого хора неутомимых музыкантов. Но сверчков не стало. Ни одного. Пустыня угрюмо молчала.

На следующий день мы уже были в каменистой пустыне, покрытой мелким щебнем и редкими приземистыми кустиками боялыша. Местность постепенно понижалась к реке Или. У реки в самом начале Капчагайского водохранилища появилась кромка плотного солончака, покрытого твердой хрустящей коркой соленой почвы.

Когда мы подъехали к берегу, нас атаковала стайка слепней-дождевок. Прохладный пасмурный день неожиданно сменил жару. Берег в этом районе был пустынен, не видно было и следов человека. Зато всюду у реки твердая поверхностная корочка солончака была проломлена следами копыт джейрана. Здесь находился их водопой, сюда эти осторожные газели, столь нещадно преследуемые человеком, приходили утолять жажду.

На следах я вижу круглые и глубокие ямки. Это ловушки муравьиных львов. Находка неожиданна. В какой-то мере здесь связь между элегантным джейраном и маленьким сетчатокрылым насекомым. Правда, односторонняя. Муравьиные львы устроили свои аккуратные ловчие воронки в мягкой пыльной земле в следах от копыт. Многие следы были ими заняты. Джейраны выручили личинок муравьиных львов: не будь здесь их водопоя, не жить и этим своеобразным хищникам. Твердую корочку солончака не проломишь.

В небольшом тугайчике я увидел лежку зайца. Зверек наскреб среди сизой пахучей полыни сухую и белую почву, и получилась мягкая постелька. Потом на это место пришел фазан, покупался в пыли и взбил пылевую перинку еще больше.

Личинке муравьиного льва непросто найти место для ловушки, но ей повезло, встретилась лежка. Это превосходное место! Забралась в нее личинка, головой-лопатой разбросала пыль, устроила отличную воронку-ловушку и стала ожидать муравьев. Они всюду ползают. Так помогли муравьиным львам птицы и звери.

Странные путешественники

Тугаи у реки Или стали необыкновенными. Весна была дождливой, влаги много, поэтому всюду развилась пышная, невиданно богатая растительность. Цветет лох, и волнами аромата напоен воздух. Местами лиловые цветы чингиля закрывают собой всю зелень. Как костры горят розовые тамариски. Будто белой пеной покрылись изящные джузгуны, а на самых сыпучих песках красавица песчаная акация, светлая и прозрачная, оделась в темно-фиолетовое, почти черное убранство цветов. Рядом с тугаями склоны холмов полыхают красными маками, светится солнечная пижма. Безумолчно щелкают соловьи, в кустах волнуются за свое короткохвостое потомство сороки. Короткая и счастливая пора великолепия пустыни! Биение жизни ощущается в каждой былинке, крошечном насекомом.

После жаркой пустыни мы с удовольствием располагаемся под деревьями, какая благодать тут, в тени, рядом со зноем южного солнца! Отдохнув, я иду на разведку, на поиски встреч с насекомыми.

Но поиски неудачны. Насекомых мало. Сказались три предыдущих года, которые были голодными и сухими. И сейчас для кого это изобилие цветочных ароматов и ярких красок? Кое-где лишь зажужжит пчела, застынет в воздухе муха-бомбиллида. Удивительно сочетание буйства растений и малочисленности их шестиногих друзей! Пройдет год, быть может, два, насекомые воспрянут и вновь оживят лик пустыни.

Надоело приглядываться. Всюду пусто, не за что зацепиться взглядом. Интересны лишь зигзаги, тянущиеся узенькими полосками по песку, протянутые таинственными незнакомцами. Кто тут путешествовал, ползал в песке под самой поверхностью, чтобы быть незаметным для врагов и остаться неуязвимым? Я раскапываю песок, но ничего не нахожу, не могу понять, в какую сторону направлялись хозяева следов. Обидно не раскрыть загадку и возвратиться ни с чем к биваку. Эти извилистые ходы встречаются на каждом шагу, хорошо прочерчены, будто издеваются надо мной.

По-видимому, обладатели ходов бродят ночью, на день прячутся глубоко в песок, поэтому сейчас их не найти, пора бросить всю затею. Я перевожу взгляд на расцвеченные кусты чингиля, джузгуна, тамариска, слежу за птицами, убеждаю себя, что неудача мелкая, нестоящая внимания, почти забываю эти таинственные зигзаги.

Но на биваке, у машины, где мы несколько часов назад истоптали весь песок, он оказался весь испещрен зигзагами. Их проделали, когда мы все разошлись по тугаям. Тогда я снова ползаю по песку, но опять без толку. Мне пытаются помочь, песок весь изрыт, истоптан, зигзаги перекопаны, но никому не выпадает счастье разгадки.

Тогда, стараясь отвлечься, я усиленно занимаюсь другими делами, привожу в порядок коллекции, записи. На биваке наступает тишина, все разошлись по делам. Я долго вспоминаю название одного растения, случайно гляжу под ноги и вижу легкую струйку песка, вздымающуюся вверх. Впереди этой струйки толчками с остановками движется небольшой песчаный бугорок. Сзади бугорка вижу то, что искал весь день: тонкую извилистую борозду, тот самый след незнакомца. Он быстро удаляется от меня, приближается к кустику, отходит от него в сторону, прочеркивая зигзаги.

Я смотрю в бинокль с лупами и вижу такие знакомые, торчащие из песка кривые челюсти-сабли личинки муравьиного льва. Она ползет вспять, брюшком вперед, головой назад, вся спряталась в песке, а изогнутой кверху головой взметывает струйками песок, прокладывает путь, оставляя позади себя дорожку. Оригинальный способ передвижения! Даже не могу припомнить, есть ли аналогия ему среди обширного мира насекомых. Пожалуй, нет. Звери с птицами тоже не способны передвигаться вспять!

Так вот кто ты такой, таинственный незнакомец! Воронки муравьиных львов всюду виднеются здесь по пескам в тугаях. Этих насекомых миновала беда прошлых лет, но теперь и они страдают от недостатка добычи. Никто не попадает в их хитроумные ловушки, поэтому голодные личинки так часто меняют места, путешествуют в поисках несуществующих богатых угодий. Может быть, еще и находят кое-какую добычу, зарывшуюся в поверхностные слои песка. Никто ничего об этом не знает.

Чужая добыча

Рано утром на светлой горке, покрытой мелким щебнем, под кустиками боялыша и караганы я вижу много лунок муравьиных львов. Наверное, не случайно здесь обосновались эти насекомые, так как всюду видны дорожки, протоптанные муравьями-жнецами. Впрочем, разве только одними муравьями питаются эти хищники? Их большие, острые, как сабли, челюсти готовы пронзить все, что только способны осилить. Вот и сейчас я вижу, как в воронке в предсмертных судорогах бьется небольшая гусеница бабочки Оргиа дубуа. Борьба, видимо, была жестокой, так как лунка сильно разрушена. Гусеница покрыта густыми волосками, которые отлично защищают ее от врагов, но что они значат для длинных челюстей!

Личинка муравьиного льва наполовину затащила в землю гусеницу. Теперь она, наверное, упивается едой.

Среди кустов видны небольшие холмики. Это гнезда муравьев Pheidole pallidula. Они всюду бродят по земле в поисках поживы. Неудивительно, что один из них нашел торчащую из земли гусеницу, подал сигнал, и вскоре возле добычи скопилась целая орава охотников. Кроме маленьких и быстрых рабочих прибыли и медлительные солдаты с такой большой головой, что тело их кажется маленьким придатком к ней.

Гусеница — громадная ценность для таких малюток, как феидоли. Возбуждение нарастает с каждой минутой. Но муравьи беспомощны. Густые волоски являются непреодолимым препятствием. Впрочем, скоро найден выход. Кто-то хватает за волосок, усиленно его тянет, вырывает, относит в сторону и принимается за другой. Пример заразителен, вскоре все муравьи пошли ощипывать волосатую гусеницу. Стрижка идет с большим успехом, земля вокруг покрывается волосками. В это время солдаты, вооруженные мощными челюстями, не теряют времени и протискивают лобастые головы к телу добычи, намереваясь пробить в нем брешь.

Трудная и неуемная работа муравьев, наверное, скоро закончится успехом. Но вдруг, неожиданно, один за другим муравьи покидают добычу.

Что с ними? Побежали за помощью? Нет, ушли совсем!

Какой-то опытный добытчик разобрался и, хотя гусеница была лакомой добычей, подал незримый сигнал, что добыча негодная, который немедленно подействовал.

Из-под другого кустика в другой лунке муравьиного льва тоже выглядывает конец гусеницы, но не волосатой, а голой, принадлежащей совке, и какое тут столпотворение муравьев-феидоль! Личинка льва им не мешает, сидит под землей и медленно сосет другой конец гусеницы. Муравьиному льву и муравьям хватит пищи. Дело, видимо, в том, что первая гусеница невкусна, быть может, даже ядовита. Недаром она такая яркая и волосистая.

Я присаживаюсь поближе и через бинокль с надетой на него лупой смотрю, как муравьи рвут тело гусеницы, пытаясь пробраться к ее внутренностям. Сколько тратится энергии, какая спешка и какое оживление! Сейчас кто-нибудь прогрызет дырочку в покровах добычи, и тогда пойдет пир горой.

Но опять происходит неожиданное… Муравьи-феидоли прекращают нападение на гусеницу и быстро разбегаются. Все же чужая добыча им не нужна!

Но почему бы им хотя бы немного урвать пищи у хищника, затаившегося под землей? Чем опасна для таких малюток личинка муравьиного льва? Дело, видимо, в другом. Завладев добычей, личинка впрыскивает в ее тело выделения пищеварительных желез. С одной стороны, они ядовиты и убивают насекомое, с другой, действуют на ее тело, растворяя его. Может быть, эти пищеварительные соки делают добычу несъедобной для всяческих любителей чужого добра или даже опасной? Жаль муравьев-феидоль. Каково им ошибаться!

Загадочная картинка

— Кто любит загадочные картинки? — спрашиваю я своих спутников. — Видите этого палочника, посчитайте, сколько их здесь сидит на кустике?

Палочник уселся на сухой обломанной вершинке полыни и, заметив нас, стал раскачиваться из стороны в сторону, подражая колеблющейся от ветра травинке. Но в ущелье Кзылаус тихо, все замерло. Настолько тихо, что слышны далекие крики горных куропаток и звон крыльев мух. Не совершенен инстинкт палочника, не согласуется с движением воздуха!

Мои спутники расселись вокруг кустика полыни. Я предупреждаю их, чтобы они не делали резких движений, не беспокоили палочников.

— Я еще одного нашла! — заявила торопливая Зина.

— А я вижу двух, — сказала Татьяна.

Коля не торопится, молчит, внимательно всматривается в сухую траву и молча загибает пальцы.

— Восемь! — говорит он.

Тогда мы считаем все вместе. Занятие нелегкое. Чуть отведешь глаза в сторону, как палочник может тут же затеряться среди сухих растений. Всего здесь собралось десять палочников. Они нехотя переставляют длинные, как ходули, ноги, трясутся, будто в лихорадке. Тогда мы затихаем, не движемся. Палочники успокаиваются и притворяются палочками. Тот, кто был среди веточек, застыл с беспорядочно раскинутыми в стороны длинными ногами, а кто оказался на голой палочке, вытянул ноги вдоль и будто стал ее продолжением. Теперь палочники пропали из глаз, стали незаметны, как на загадочной картинке. Никто не может найти всех сразу.

Солнце начинает припекать. Замолкли горные куропатки. Мухи еще звонче зазвенели крыльями.

Для чего собрались вместе эти странные существа? Это не брачное скопление, так как здесь все самки. Палочники размножаются партеногенетически, и самцы у них неизвестны. Но один раз я нашел самца. По-видимому, они очень редки, но все же кое-когда появляются.

В нашей стране известны только четыре вида этих насекомых. Все они в природе малочисленны, питаются растениями. В тропических странах много видов палочников, некоторые из них достигают двадцати сантиметров, это уже настоящая палка!

Надо бы посидеть возле наших палочников, понаблюдать за ними. Я прошу кого-нибудь остаться, но предупреждаю, что не уверен в успехе наблюдений, так как, кажется, палочники ведут ночной образ жизни и днем малоподвижны. Но желающих нет. У кого хватит терпения. Ведь впереди такое заманчивое ущелье, а начавшийся поход так интересен.

Прощаясь с палочниками, я думаю: может быть, собравшись вместе, палочники-самки с большим успехом способны привлечь очень редких самцов? Для жизни вида, размножающегося партеногенезом, периодическое двуполое размножение имеет, очевидно, огромное значение.

Заботливые хозяева

Что делать, сидеть ли в избушке и, глядя на серое небо, заниматься мелкими делами или рискнуть, решиться на прогулку? А ветер завывает в трубе, бренчит оконным стеклом, шумит в тугаях и раскачивает голыми ветвями деревьев. На тихой речке иногда раздается громкий всплеск: в воду падают остатки ледяных заберегов. Нет, уж лучше оставаться в тепле. Ранней весной в такую погоду все равно не увидеть насекомых.

Но у далекого горизонта светлеет небо, потом появляется голубое окошко. Сквозь него прорываются солнечные лучи. От них уже золотятся далекие горы пустыни Чулак, и тогда появляется надежда на хорошую погоду.

За тугаями, в пустыне, покрытой сухой прошлогодней полынью, должны пробудиться муравьи-жнецы. Любители прохлады, они раньше всех из муравьев встречают весну, и кто знает, быть может, если посидеть возле их гнезд, удастся подглядеть что-либо интересное.

Голубое окошко растет и ширится. Стали тоньше облака, выглянуло солнце, и все сразу преобразилось. Закричали в зарослях колючего чингиля фазаны, расшумелись синицы, пробудились жаворонки, и понеслась их жизнерадостная песня над просторами пустыни.

Потеплело. Очнулись насекомые. Вот первые вестники весны: ветвистоусые комарики, ручейники, крошечные жуки-стафилины, тростниковые мухи-пестрокрылки. По земле не спеша ползают стального цвета мокрицы. Сейчас они расселяются. Всюду мелькают ярко-красные клопы-солдатики. А муравьи-жнецы трудятся давно: пока одни из них протянулись процессиями за семенами растений, другие пропалывают какую-то сорную траву со своих холмиков. Еще муравьи крутятся возле своих жилищ на сухих стеблях растений, будто кого-то разыскивают, ожидают обязательное и непременное. Странные муравьи-поисковики! Казалось, нечего им тут делать на голых растениях.

Темное с оранжевой грудкой насекомое низко летит над землей, садится на сухую веточку полыни, поводит в стороны длинными усиками и вновь взлетает. Это пилильщик, представитель особого подотряда отряда Перепончатокрылых, к которому относятся пчелы, осы, муравьи и наездники. Чем-то он мне знаком, и я силюсь вспомнить, где и когда с ним встречался. Он не один. Вот и другой промелькнул в воздухе, третий… И еще летают такие же.

В разгар весны всюду насекомые: они кишат на земле, в траве, под камнями, под корою, и к этому изобилию привыкаешь как к обыденному, полагающемуся и непременному. Другое дело ранней веной. Каждое насекомое встречается со вниманием, хочется разведать, откуда оно, чем занято, что его ожидает впереди. Вот и сейчас как бы узнать, кто этот пилильщик, зачем он так рано проснулся и отчего кажется мне знакомым?

Воспоминание приходит не сразу, но, как всегда, неожиданно. В памяти всплывает другой весенний мартовский день и воскресная загородная поездка. Тогда испортилась вначале ясная погода, из-за гор выползли тучи, закрыли небо, сразу стало пасмурно, неинтересно. Муравьи-жнецы не испугались прохлады, не прервали своих дел, и мне только и осталось глядеть на них, присев на походном стульчике. И не зря. Из темного хода вместе с трудолюбивыми сборщиками урожая выползло наверх странное бескрылое насекомое, черное, с длинными усиками и оранжевой вздутой бугорком грудкой. Оно казалось необыкновенным, и я не мог сказать, к какому отряду оно относится. Неторопливо помахав усиками, незнакомец скрылся обратно в норку.

Как я корил себя за то, что, желая поглядеть на него, упустил находку. Но счастье улыбнулось. Из темного хода среди муравьев, одетых в блестящие черные латы, вновь показались длинные усики и оранжевая грудка. Секунда напряжения — и находка у меня в руках.

В жилище у муравьев живет множество разнообразных пауков и насекомых. Они издавна связали свою жизнь с ними. Многие очень сильно изменились и стали совсем не похожи на своих родственников. Вот и это насекомое, пилильщик Cacosindia dimorfa, навсегда потеряло крылья, нашло себе стол и кров у тружеников пустыни — сборщиков урожая.

С того дня прошло несколько лет. Теперь в этой загородной поездке протянулась ниточка связи, и я вновь вижу перед собой на веточке полыни пилильщика, самца бескрылой самки. Ведь это нетрудно проверить. Она цела, покоится дома в коллекционной коробке на тоненькой булавке с аккуратно подколотой этикеткой.

Догадки идут вереницей одна за другой. Крылатые самцы сейчас покинули гостеприимных хозяев и отправились на поиски невест в другие муравейники. В своих муравейниках они не нужны, инстинкт подсказывает, что необходимо избегать скрещивания внутри рода.

Как же они будут проникать в чужое жилище? Наверное, вдоволь налетавшись, сами выберут себе гнездо и тихо проскользнут в его подземные галереи.

Но не во всяком же муравейнике живут бескрылые самки-пилильщики? Там, где их нет, муравьи, не знакомые с приживалками, могут оказать плохой прием. К тому же вегетарианцы-жнецы весной не упускают случая поживиться насекомыми ради своих кладущих яйца самок, которым полагается усиленная белковая диета.

Я ловлю крылатого пилильщика и кладу его вблизи входа. На него тотчас же бросается головастый солдат, стукает с размаху челюстями. Другой бесцеремонно хватает за усики. Пилильщик напуган, вырывается, бежит со всех ног, заскочив на былинку, вспархивает с нее в воздух. Второго, третьего встречают также неласково.

Тогда я вспоминаю: почему у некоторых гнезд жнецы крутятся на голых кустиках, будто кого-то ожидая? Не желают ли они раздобыть крылатых женихов для своих скромных квартиранток? Все это кажется чистейшей фантазией. Но проверить предположение стоит, благо пилильщиков немало.

Муравей-жнец, сидящий на кустике, будто ожидал моего приношения. Поспешно схватил пилильщика за крылья и поволок вниз. Как он неловок! Его добыча упала на землю. Неудачливый носильщик мечется, потом сам падает на землю. Но опоздал. Другие муравьи опознали неожиданного посетителя, вежливо взяли за крылья и, безвольного, покорного, поволокли в подземелье. И с остальными произошло то же. И у других гнезд со жнецами на веточках — так же. Вот и выходит, что быть скептиком и осторожным умником иногда вредно, а смелая фантазия полезна, от нее нельзя отказываться в научных поисках, она может выручить исследователя и оказать ему помощь.

Теперь сомнений нет: муравьи, в гнездах которых живут бескрылые самочки, сами разыскивают для них супругов и, поймав, заносят в муравейник.

И все же я немного сомневаюсь, на душе неспокойно. Быть может, потому, что уж очень просто и быстро раскрылась загадка черно-желтого пилильщика. Надо бы еще что-то предпринять, подтвердить предположения, раздобыть доказательства не столько для себя, сколько для обязательных скептиков.

Но как? Вот уже час я сижу возле муравейника, ожидаю и… кажется, дождался. По тропинке, заполненной снующими носильщиками с семенами солянок, один несет что-то темное и продолговатое с оранжевым пятнышком. Это пилильщик! Скрючил ноги, приложил тесно к телу длинные усики, сжался в комочек, удобный для переноски.

Я отнимаю добычу муравья. Пилильщик лежит на ладони мертв, недвижим. Все идет прахом! Я ошибся. Он не желанный гость, а обычная добыча, убитая свирепым охотником. Но дрогнула одна ножка, за ней другая, зашевелились усики и расправились в стороны, пилильщик внезапно вскочил, взмахнул помятыми крыльями и помчался, собираясь ринуться в полет.

С какой радостью я помог кавалеру-пилильщику, подбросил его на тропинку, подождал, когда его заботливо ощупал муравей, схватил сзади за крылья и скрючившегося степенно, будто с достоинством, понес в свои хоромы к бескрылым невестам.

Интересно бы узнать и дальше секреты пилильщика. Как он живет со жнецами, чем питается, приносит ли пользу своим хозяевам? Но как это сделать! Надо специально потратить время, и немало, быть может, целый год или даже больше.

А время! Как оно незаметно промелькнуло. Не верится, что солнце уже возле горизонта. И, хотя на него набегают темные тучи, на душе радостно, и хочется затянуть веселую песенку.

Саксауловый грибкоед

История с саксауловым грибкоедом началась из-за черной бабочки. Зимой 1940 года в низовьях реки Чу лесничий Коскудукского леспромхоза Кравцов, проходя по саксауловому лесу, увидел летающих черных бабочек. Он сбил шапкой несколько бабочек и спрятал в спичечную коробку. Какими-то путями спичечная коробка со странными бабочками дошла до Зоологического института Академии наук в Ленинграде и попала к ученому, специалисту по бабочкам.

Ученый открыл коробку, и сердце его учащенно забилось. Бабочки были невиданные, ярко-черные, с большой бахромкой необыкновенно длинных чешуек по краям крыльев и большими шипами на голенях передних ног. Их нельзя было отнести ни к одному известному до сего времени семейству. Все бабочки оказались самцами. Но что значат несколько экземпляров в спичечной коробке, к тому же поврежденных. Интересно поймать еще незнакомок и, конечно, самок, выяснить, почему бабочки летают зимой, и как они, такие маленькие, ухитряются жить среди холодного и заснеженного саксаулового леса.

И ученый прислал мне письмо с просьбой поискать загадочную бабочку и разведать тайны ее жизни.

День, когда мы собрались в дорогу, был теплый. Ярко светило солнце, и, хотя в тени домов холодно, по улицам кое-где пробивались ручейки талой воды. В Средней Азии зимой нередки такие совсем весенние дни. Утром следующего дня ничто не предвещало дурной погоды. Но когда город остался позади, и дорога повернула вдоль гряды холмов Курдайских гор, сразу похолодало, а тент грузовой машины стал яростно трепать ветер. По широкой Чуйской долине поползли косматые серые облака, они закрыли небо и заслонили солнце. По сугробам побежали струйки поземки. Один за другим промелькнули поселки с высокими тополями. Дальше в стороны раздвинулись горы, и шире стала заснеженная долина. В сумерках промелькнули огни станции Чу. Еще час пути, и вот уже яркий луч фар автомашины скользит по узкой дороге среди саксаулового леса, по песчаным барханам и, дрожа, уходит за горизонт в густую ночную темень. Потом сворот с дороги, остановка и сразу такая неожиданная тишина, чуткая и настороженная, жаркий саксауловый костер, устройство бивака, торопливый ужин и непривычный сон на морозном воздухе в спальных мешках.

Перед утром наша палатка начинает слегка вздрагивать, а в тонких веточках саксаула раздается посвист ветра.

Если остановка в пути произошла ночью, то рано утром интересно выскочить из палатки и осмотреться вокруг. Тогда оказывается все по-другому, чем казалось в темноте, и будто сняли покрывало с невиданной картины. Но сейчас небо закрыто белесоватой пеленой, горизонт задернут сизой дымкой. Саксауловый лес с низенькими деревьями, похожими друг на друга, раскинулся во все стороны, серый и монотонный, без единого бугорка и прогалинки.

В ветках саксаула начинает громче свистеть ветер. На землю падает крупная белая снежинка, за ней другая, и вскоре все окружающее покрыто сеткой белых линий. Можно ли надеяться в такое ненастье встретить черную бабочку?

В ожидании хорошей погоды проходит день. Потом наступает второй, такой же серый и заснеженный. Вынужденное безделье надоедает. Тогда, захватив с собой немного еды, спички и ружье, мы бредем гуськом по серому и однообразному саксауловому лесу. Не сидеть же весь день в тесной палатке. Быть может, где-нибудь появится черная бабочка и мелькнет темной точкой меж белых снежинок, несущихся по воздуху. Но лес пуст, и только снег шуршит о голые тонкие стволы.

Один раз, низко прижимаясь из-за ветра к земле, промелькнула стайка стремительных саджей. Потом далеко на ветке саксаула показалась черная точка, и мы долго шли к ней, пока она не взлетела в воздух и не обернулась канюком.

Через несколько часов монотонного пути мы втроем замечаем, что каждый из нас старается идти по своему, им избранному, направлению. А когда мы пытаемся выяснить, где наш бивак, то все показываем в разные стороны, почти противоположные, и мне кажется, что оба моих спутника не правы и надо держать путь в другом направлении. Становится ясным, что мы заблудились, и тогда приходит мысль идти обратно по собственным следам. Теперь оказывается, что наш путь совсем не прямая линия. Следы тянутся всевозможными зигзагами, и наше счастье, что здесь, в безлюдной местности, нет больше никаких следов, кроме наших, и редкий снежок их еще на замел.

Иногда в местах, поросших черной полынью, слабо припорошенные следы теряются, и приходится их подолгу разыскивать. Вглядываясь в отпечатки наших ног, я случайно вижу маленькую темную точку, мелькнувшую на стволе саксаула, и думаю, что мне померещилось. Но темная точка показывается с другой стороны ствола, пробегает несколько сантиметров и скрывается в глубокой щели дерева. Неужели действительно какое-то насекомое бодрствует в такую снежную и сырую погоду?

Насекомые — холоднокровные животные и при низкой температуре воздуха быстро коченеют. Может ли кто-нибудь из них жить на холоде без тепла и солнца?

Но по стволу саксаула короткими перебежками движутся странные создания не более трех миллиметров длиной, серые, в черных пятнышках, с большими выпуклыми глазами, тонкими, вытянутыми вперед усиками и вздутыми, как у тлей, брюшками. Они очень зорки, хорошо улавливают мои движения и прячутся от меня на другую сторону ствола. В лупу можно различить, что у некоторых есть сбоку черно-матовые зачаточные крылья. Только они очень узкие, неподвижно скреплены с телом и, конечно, не годятся для полета. Видимо, черные крылья — своеобразный аппарат, улавливающий солнечные лучи. Поэтому они так толсты и, наверное, обильно снабжаются кровью.

В лупу также видно, как эти странные насекомые подолгу останавливаются на одном месте и скусывают верхушки едва заметных грибков, растущих на коре саксаула. Обитатели заснеженного леса очень забавны, встречаясь, ощупывают друг друга усиками, а иногда бодаются, как молодые бычки, стукаясь большими припухшими лбами. Бодаются не зря: кто посильнее, тот прогоняет слабого. Только эти поединки не похожи на серьезные драки, а, скорее всего, напоминают игру, забаву. Быть может, так нужно, чтобы согреться и не замерзнуть: температура воздуха три-четыре градуса мороза. По форме тела это типичные сеноеды.

Название насекомых не всегда соответствует действительности. Сеноеды — мелкие насекомые, обитатели сырых мест. Видов их немного, только некоторые их них живут в сене, оттуда, видимо, и возникло название этого отряда. Большинство сеноедов не имеет никакого отношения к сену, все они питаются крошечными грибками.

Саксауловых грибкоедов было бы нелепо называть саксауловыми сеноедами. Они встречаются небольшими скоплениями и только на отдельных деревьях. Как жаль, что вечереет, снег грозит запорошить наши следы. Надо спешить на бивак, и как можно скорее.

Но какой уютной кажется теперь наша тесная палатка, как тепло греет в ней железная печка, весело на душе, все тревоги остались позади, и с интересом думается о странных, не боящихся зимы насекомых.

Потом грибкоеды оказываются и поблизости от бивака, и два других серых дня незаметно пролетают в наблюдениях за зимними насекомыми. Когда же наступает теплая солнечная погода, становится понятным, на каких деревьях надо искать этих странных обитателей пустыни. Они, оказывается, селятся главным образом у основания толстых стволов, там, где больше грибков, куда не падает тень и где солнце беспрерывно светит с восхода до захода. Отогревшись на солнце, грибкоеды становятся очень подвижными, ловкими, с отменным аппетитом поедают грибки, весело бодаются большими лбами. Под теплыми лучами солнца им нипочем и холод, и снежные сугробы, наметенные ветром. Но на снегу грибкоеды беспомощны, неловко перебирая ногами, соскальзывают, беспрерывно падают на бок. Видимо, они не отлучаются от заселенного ими дерева, его они не покидают всю зиму.

Почему же грибкоеды стали зимними насекомыми? И во время долгих походов по саксауловому лесу в поисках черной бабочки — я о ней не забыл — возникла такая догадка.

Жизнь грибкоедов издавна связана с саксаулом. В течение многих тысячелетий эти насекомые приучились питаться только грибками, растущими на саксауле. Летом в саксауловых лесах жарко и сухо, грибки подсыхают, перестают расти, не могут жить и грибкоеды, — влаголюбивые насекомые с нежными покровами, не способные противостоять сухости. Грибки трогаются в рост осенью, когда начинаются дожди. Растут они и в теплые дни на солнце всю зиму до самого конца весны, до наступления губительной летней жары и сухости. Благодаря грибкам и приспособились к зимней жизни саксауловые грибкоеды. По-видимому, к весне они подрастут, окрылятся, разлетятся во все стороны и, отложив яички, погибнут. Так влаголюбивые насекомые стали бодрствовать в пустыне зимой, приспособились к холоду.

Дома в лаборатории я помещаю грибкоедов в банки и кладу туда куски саксаула с грибками. На ночь банки выношу на холод, днем выставляю на солнышко в комнате. Такой ритм, видимо, подходит под веками установившийся порядок жизни на воле в саксауловых лесах, и мои пленники энергично грызут грибки, но почти не растут, хотя линяют, постепенно обрастая длинными крылышками. Потом они кладут яички и, закончив на этом свои жизненные дела, погибают. Яичкам, одетым в твердую оболочку, полагается пережить сухое и жаркое лето. Предположение, родившееся во время поисков черной бабочки, оправдалось. Еще зародилось предположение, что саксауловый сеноед, как и грибки, живущие на саксауле, приспособился к столь необычной обстановке жизни во время ледниковых периодов, посещавших нашу Землю.

По взрослым насекомым мне удалось установить, что находка представляет собой новый для науки вид. Назвал я его Mesopsocus hiemalis. Очень было бы интересно изучить физиологию устойчивости этого насекомого к резким сменам температуры, обычно губящих насекомых. Тогда, наверное, вскрылось бы что-нибудь необычное.

Черную бабочку мы не нашли. Но неудача не была горькой: поездка в саксаульники не прошла даром.

Крошечные недруги

Весна пришла в тугаи не сразу. Холода чередовались с оттепелями. Еще в марте были теплые дни, летали насекомые, петухи-фазаны кричали истошными голосами и хлопали крыльями. Постепенно зазеленели деревья и трава, а когда на лохе появились крохотные желтые цветки, ветер понес во все стороны чудесный аромат. И он был так силен, что, казалось, в это время и не было больше запахов в тугаях и пустыне. В это же время неожиданно загудели деревья от множества крыльев маленьких песчаных пчелок, самых разнообразных мух, наездников, мелких жучков-пыльцеедов, бабочек. Вся эта разноликая армия ликовала и наслаждалась чарующим запахом сладкого нектара.

Серебристые листья лоха трепетали на ветру, а желтые цветки готовились завязывать будущие плоды. Но в цветках появились крохотные обитатели. Никто их не замечал, не обращал на них внимания. А они, совсем пигмеи, меньше одного миллиметра длиной, тонкие, стройные, с ярко-красной головкой и такого же цвета полосками на продолговатом тельце, крутились среди лепестков, забирались в кладовые нектара, вгрызались в сочную ткань, как раз в то место, где происходило таинство зарождения нового плода, зачатка будущего дерева.

Испокон веков приспособились эти крошки жить на этом дереве, не принося ему заметного вреда, и вот теперь почему-то набросились на него массой. Это были трипсы, они размножались с невероятной быстротой, и желтые цветки, израненные ими, тихо умирая, падали на землю, устилая ее сухими комочками.

Прошла весна. Отцвели цветы пустыни. В укромных местах под корой в щелках, в норках, в кубышках замерли молодые песчаные пчелки, мухи, наездники, бабочки на все долгое лето, осень и зиму, до следующей весны, до появления новых цветков на лохе. Над землей повисло жаркое летнее солнце. Дремали в зное тугаи, все пряталось в тень, и только ночью шелестела сухая трава и качались былинки от насекомых.

На лохе давно пора было появиться плодам, мучнистым, терпким, немного сладким, очень сытным и вкусным. Но деревья шумели на ветру бесплодными ветвями. Весь урожай уничтожили крохотные трипсы.

Наступила долгая зима. Зря взлетали на деревья фазаны. Главный и привычный их корм исчез. От истощения и голода погибло немало птиц, и, когда пришла новая весна, уже не звенели тугаи, как прежде, голосистыми криками расцвеченных петухов. Охотники удивлялись и спрашивали друг друга, почему стало мало фазанов? Куда они исчезли? Почему не уродился лох? Но никто толком не мог ответить на эти вопросы, так же, как никто, даже энтомологи, не знал, что крошечные насекомые трипсы были виновниками гибели прекрасных птиц.

Сколько времени будут бесчинствовать трипсы, есть ли у них враги, и, если да, почему они сейчас не сдержали армию этих вредителей — никому не было известно. Жизнью крохотного трипса никто никогда не интересовался. Мало ли на свете разных насекомых! Я не мог определить трипса, то есть узнать его родовое и видовое название. В СССР в то время специалиста по этой группе не существовало.

Наука энтомология, изучающая самых многочисленных и самых удивительных созданий на нашей планете, не пользовалась популярностью. Однажды меня пригасили на собрание в школу, я сидел в зале в стороне, около меня сел мальчик, который спросил своего товарища, о чем должен быть доклад, ему ответили, что о насекомых.

— О насекомых! — с разочарованием сказал мальчик. — Значит, о всяких блошках и таракашках.

И он решительно направился к двери. Никто ему ранее не рассказал, что наука о насекомых — наука о самом большом разнообразии среди живых существ. Разговор этот происходил лет тридцать тому назад, то есть примерно в семидесятых годах прошлого столетия. Сейчас наука о жизни — биология — стала еще менее популярной. Ее стали подменять технические науки, поглощая знания о природе, породившей и человека.

Ночные пляски

Наконец солнце скрылось за желтыми буграми, и в ложбинку, где мы остановились, легла тень. Кончился жаркий день. Повеяло приятной бодрящей прохладой. Пробудились комары, выбрались из-под всяческих укрытий, заныли нудными голосами. Они залетели сюда, в жаркую лёссовую пустыню, издалека с реки Или в поисках поживы. Около реки слишком много комаров и мало добычи. Интересно, как они будут добираться обратно с брюшком, переполненным кровью, чтобы там отложить в воду яички? Испокон веков летали сюда комары с поймы реки в поисках джейранов, косуль, волков, лисиц и песчанок. Но звери, истребленные человеком, исчезли из этих мест, а комариный обычай остался.

Прилетели две стрекозы и, выписывая в воздухе замысловатые зигзаги, стали носиться вокруг нас, вылавливая комаров.

Потемнело. Давно стих ветер. Удивительная тишина завладела пустыней. Запел сверчок, ему ответил другой, и сразу зазвенела пустыня хором. Исчезли стрекозы.

Давно выпит чай. Пора разворачивать спальные мешки, натягивать пологи. Но едва на земле был разостлан большой тент, как над ним замелькали в воздухе два странных танцора. Они заметались из стороны в сторону, взлетая вверх, падая вниз; были они какие-то странные, большекрылые, с задранным кверху брюшком и очень быстрые. Невозможно было уследить за ними глазами.

Для чего воздушным танцорам светлый тент? Разве только для того, чтобы носиться над его ровной поверхностью с большой скоростью, не рискуя натолкнуться на препятствие и разбиться. Может быть, им над тентом легче показывать свои акробатические трюки и разыгрывать брачные ночные пляски?

Я озабочен. Как поймать шустрых незнакомцев. Неудачные взмахи сачком их пугают, и они исчезают. Но ненадолго. Наверное, уж очень хороша для них танцевальная площадка. Наконец, удача, один трепещется в сачке! Кто же он такой?

Всем интересно узнать, все лезут головами в сачок, мне самому к нему не подобраться.

— Осторожнее, не упустите! — предупреждаю я.

Вот, наконец, он в руках, трепещет широкими крыльями, размахивает длинными усиками с крупными булавами на кончиках. Это аскалаф, родственник муравьиным львам, златоглазкам и мантиспам. Редкое и таинственное насекомое пустыни. Образ жизни его почти не изучен.

Личинки аскалафа — хищники. Днем их не увидеть. Они охотятся на различных насекомых, поймав добычу, убивают и высасывают, а останки ее цепляют на себя. Обвешанные обезображенными трофеями своей охоты, они ни на что не похожи. В проволочном садке аскалаф всю ночь шуршал сильными крыльями, а утром уселся в уголок, вытянул вперед усики, а брюшко забавно задрал кверху. В такой позе на кустике его не отличишь от колючки. Может быть, поэтому аскалафа трудно увидеть днем. Попробуйте его заметить на сухом растении!

В барханах

Большие барханы, видневшиеся в стороне от дороги, удалось осмотреть только на обратном пути. Подъехать к ним близко невозможно: путь преграждали пески, протянувшиеся беспорядочными полосами со стороны барханов в солончаковую пустыню.

Оставив машину, идем пешком. Вот и барханы! Большие желтые бугры перевеянного ветром песка, покрытые рябью, бесконечные, раскинувшиеся до самого горизонта, оставляют впечатление простора. Редкие деревья саксаула в страшной схватке с ветром отстаивают свое право на жизнь. Барханы движутся. В одном месте они уходят под дерево, и оно повисает на длинных обнаженных корнях или падает, в другом месте растение засыпано песком. Кое-где из плена освободились потемневшими скелетами погибшие кустики. Местами же тонкие зеленые верхушки погребенных деревьев все еще настойчиво тянутся к солнцу. Над ярко-желтыми барханами небо пустыни кажется особенно синим.

На солнечном склоне бархана мечутся две осы-помпилы, но не черные, а пепельно-серые. Они что-то разыскивают и, вздрагивая крылышками, приоткрывают ярко-красные пятнышки на брюшках. Издалека кажется, будто вспыхивают и гаснут угольки, слегка прикрытые пеплом. Как всегда торопливо и деловито бежит куда-то светлый, под цвет песка, муравей-бегунок. Его почти не видно, только синяя тень выдает этого типичного жителя песчаной пустыни.

В котловине между барханами видны зверьки размером с крысу. Увидев нас, они привстали на задние ноги и вытянулись столбиками. Один из зверьков прижал передние ноги к туловищу и, вздрагивая полным животиком, запищал мелодично и отрывисто. К нему присоединился другой, но запел тоном выше, третий взял еще более высокую ноту. Это большие песчанки, самые обыденные обитатели пустыни. Они удивительно нетребовательны, им достаточно несколько кустиков саксаула или какого-либо другого кустарника для пропитания целой колонии. Песчанки никогда не пьют воду, они привыкли обходиться запасами влаги, поглощаемой с зеленым кормом.

Нередко песчанки размножаются в большом количестве и тогда оголяют пустыню, съедая растительность вблизи своих поселений. Но периодические заболевания губят зверьков, только пустующие норы и изрешеченная земля напоминают о когда-то оживленной жизни этих животных. В здешних барханах песчанок мало, всюду попадались пустующие норы. Зверьки, видимо, вымирали.

У Коли зоркие глаза, он хорошо помогает в поисках насекомых. Вот и сейчас я не заметил на ходу крохотных точек, шевелящихся у входа старой норы песчанки. Склонился над норой с лупой в руках, и вдруг будто кто-то бросил мне в лицо горсть песчинок. Я с неприязнью отпрянул, как только разглядел, что это блохи. Но, чтобы лучше познакомиться с этим сборищем, надел на бинокль дополнительную лупу. Теперь можно вести наблюдение с большого расстояния. Коля устраивается подальше от блошиной норы, что-то бормочет и все время почесывается.

— Что с тобой? — спрашиваю я.

— Наверное, блохи забрались, кусают! — ворчит он.

Что может быть интересного в этих отвратительных паразитах? Другое дело мчаться с сачком за невиданной бабочкой или, затаив дыхание, на цыпочках приближаться к поющему сверчку, следить, как помпила охотится на пауков, или, на худой конец, разрыть лопатой муравейник. Все это лучше, чем разглядывать гнусных кровопийц.

Пока Коля рассуждает примерно в таком духе, ожесточенно почесываясь и все дальше отползая в сторону, я рассматриваю в бинокль столь необычное скопление блох. Они небольшие, светло-коричневые, блестящие, с тупой округлой головой и большими прыгательными ногами. Тело блох тонкое, сжатое с боков, а брюшко совсем пустое. Видимо, блохи давно не сосали кровь и сейчас очень голодны. Сидят у самого входа в нору. Их тут собралось не менее полусотни, слабо пошевеливают ногами, вяло переползают с места на место, греются на солнце в ожидании зверька. Осенью в тени совсем холодно и можно легко замерзнуть. А тут надо в любую секунду быть готовым к прыжку: вдруг забежит песчанка, можно будет уютно устроиться в ее мягкой и пушистой шерстке. Вот почему блохи, любители сырых мест и темноты, выползли из норы на солнце.

Блохи откладывают яички прямо в почву. Червеобразные личинки живут в поверхностных слоях, питаются различными разлагающимися органическими веществами. Некоторые блохи способны за раз выпить много лишней крови, выбрызгивая ее, почти не переваренную, наружу. Так делается ради того, чтобы доставить пищу живущим в почве личинкам. Возможно, что собравшиеся здесь блохи еще ни разу не пили кровь и вышли из куколок, когда норы уже были покинуты.

Блохи — враги песчанок. Они не только больно кусают и сосут кровь, но, кроме того, переносят болезни, от которых эти грызуны вымирают. Известно много видов блох. В Советском Союзе их насчитывается около трехсот видов, во всем мире раз в десять-пятнадцать больше. Почти всегда каждый вид блохи способен жить только на определенном виде животного и кровью других питаться не может. Впрочем, некоторые блохи неразборчивы и могут с диких животных переходить на человека. Таковы блохи грызунов тарбаганов и сурков. Немало людей погибло от страшной болезни чумы, которой болеют тарбаганы, а в переносе ее на человека нередко повинны блохи.

Но блохи, обитающие на большой песчанке, не кусают человека. Он им не нравится.

— Поэтому, — говорю я Коле, — перестань чесаться, не нужен ты голодающим блохам!

Охота поневоле

Мы возвращались с большой солончаковой впадины у станции Копа. Ночью прошел дождь, пролились они и прежде, весенняя пустыня, на радость животноводам, покрылась ковром зелени после четырех лет засухи. Я свернул с дороги и осторожно повел машину между крутых лёссовых холмов. В это время наш фокстерьер насторожился, стал усиленно втягивать носом воздух, потом забеспокоился, заскулил и заметался по кузову. Едва машина остановилась, как он выскочил из нее и мгновенно исчез. На поверхности зеленых холмов, покрытых коротенькой травкой, собаку можно заметить издалека. Но ее нигде не было видно. Я встревожился. Но вскоре появился мой фокстерьер, измазанный светлой лёссовой пылью, возбужденный, с раскрытой пастью и высунутым языком. Я привык к охотничьим подвигам своего четвероногого друга, поэтому, удостоверившись, что пес благополучно возвратился, начал заниматься своими делами. Но мне почудилось, будто на светлой шерсти собаки мелькают какие-то темные точки. Пригляделся. Оказывается, шерсть нашего беспокойного участника экспедиции кишела множеством крупных блох. Они энергично носились по шерсти, ныряли в густое переплетение волос, выскакивали наружу, вновь скрывались и, казалось, были необыкновенно рады своему новому хозяину. Где за такое короткое время собака умудрилась подцепить столько этих несносных насекомых?

Пришлось нам оставить все дела и приняться за ловлю этих неугомонных созданий. Вскоре половина бутылочки эксгаустера из-под пенициллина была заполнена крупными блохами. Они поблескивали на солнце лакированными покровами, сцепившись в один трепещущий клубок. Никогда в своей жизни не видел я такого изобилия этих несимпатичных насекомых.

Ловля блох оказалась не столь простым делом. Стоило нам положить собаку на бок, как вся орава кровососов моментально перебегала на противоположную от нас сторону. Вскоре нам показалось, что мы основательно истребили блох. Но едва уселись в машину, чтобы отъехать в сторону, я завел двигатель, как блохи, повинуясь какому-то побуждению, вызванному, по-видимому, вибрацией машины, все дружно, как атакующие крепость воины, полезли на голову собаки, а некоторые стали бодро скакать по нашим вещам. Пришлось заглушить мотор и вновь продолжить охоту поневоле.

Теперь стало чудиться, будто блохи забрались под одежду, мы начали почесываться, проклиная нашего неразумного пса, напоминая сами шелудивых собак. А фокстерьеру хоть бы что! Он не ощущал никакого неудобства от множества паразитов, наоборот, наслаждался нашим усиленным вниманием к нему.

Ночью блохи уже явно скакали по нашим телам, мы же тщетно пытались выбраться из спальных мешков, а это, как мне кажется, усиливало их неукротимую энергию и кровожадность.

Три следующих дня мы, улучив время, продолжали охоту до тех пор, пока нам не показалось, что истребление блох было доведено до победного конца. Но блохи неожиданно появлялись, будто их запасы были неисчерпаемы. К счастью, блохи почти не кусались. Кровь человека не особенно их прельщала.

Приехав в город, я убедился, рассмотрев блох под микроскопом, что блохи Pulex irritans были человеческие. Они часто паразитируют и на крупных животных. Видимо, собака забралась в брошенную лисью нору, блохи же, изрядно поголодав, обрадовались долгожданному посетителю и дружно набросились на собаку. К лисице они настолько привыкли, что к нам отнеслись с предубеждением, чему мы, конечно, были рады. Я насчитал 195 блох. При этом в скопище беснующихся насекомых царил порядок. Самцов оказалось 98, на одного больше самок! Не зря лисица покинула свое жилище. Где ей было выдержать атаки такого могучего войска алчных кровососов.

В другой раз фокстерьер также неожиданно исчез, сколько я его не звал, не появлялся. На душе тревожно, страшные мысли тянутся вереницей. Погиб мой Кирюша, задушил его хитрый притаившийся волк, что сейчас с моим маленьким другом? Чувствую, что-то произошло. Не мог так долго он не отзываться на зов, всегда в таких случаях бросал свои дела и спешил к хозяину.

И вдруг слышу едва уловимый и слабый лай. Почудилось? Нет, лай явственный. Продолжаю звать собаку. Лай повторяется будто громче, ближе. Наконец, вижу, как из-под основания крутого бархана показывается собака, но не белая, а темно-серая и, едва взглянув на меня, вновь исчезла. Вот в чем дело! Там нора. Из нее слышу злобный лай. Нора принадлежит барсуку. Рядом располагается его характерная уборная. Норы этого зверя бывают обширными, со многими отростками и лабиринтами, со слепо кончающимися ходами. В таком ходу хозяин норы иногда успевает закупорить собаку плотной пробкой. Неумелый охотник, запутавшись и потеряв ориентир, погибает от удушья.

Изо всех сил кричу на собаку, зову ее. Наконец, пятясь назад, весь в земле появляется мой ретивый фокстерьер.

— Ну, теперь, любезный, — говорю я ему, — я тебя ни за что не отпущу!

Как он, бедняжка, лаял, плакал, бился в руках, пытаясь вырваться, пока я относил его подальше от соблазнительного места охоты. Потом Кирюшка отряхнулся, побелел и, поглядывая в сторону барсучьего бархана, стал энергично чесаться. Набрался барсучьих блох. Одну большую, черную и очень шуструю мы сообща изловили и заспиртовали, чтобы потом определить, к какому виду она относится. Другие же постепенно разбежались сами. Не понравилась им собака.

Капелька росы

Последние дни августа. Ночью уже холодно, но днем солнце все еще нещадно греет землю, и в струйках горячего воздуха на горизонте колышутся озера-миражи. Замерли желтые выгоревшие на солнце лёссовые холмы, трава, сухая и колючая, не гнется от ветра, и только позвякивают друг о друга коробочки с семенами. В стороне иногда через распадки проглядывает в зеленых берегах блестящая полоска реки Чу.

Сегодня мы заняты муравьем-жнецом. Подземное царство этого муравья легко узнать снаружи по большой кучке шелухи семян различных растений. Сбор урожая этих тружеников пустыни уже закончен, многочисленные жители подземных галерей запасли провиант на остаток лета, на всю предстоящую осень и зиму, поэтому почти не показываются наружу.

Нелегко раскапывать гнездо муравья-жнеца. Сухая лёссовая почва с трудом поддается лопате, и мелкая белая пыль поднимается облачком от каждого удара. Мои юные помощники Зина и Коля с нетерпением ожидают, когда будет сказано, что пора идти к машине. И, может быть, поэтому Зина рассеянно поглядывает в сторону.

— Ты видишь, блестит росинка? — тихо говорит она. — Какая красивая!

— Не вижу никакой росинки! — сердито отвечает Коля.

— А ты посмотри отсюда, где нахожусь я, — настаивает Зина. — Росинка как камешек в колечке.

— Откуда в пустыне росинка, — кипятится Коля, — когда все сухое.

— Нет, ты все же встань сюда. Как она чудно переливается.

Мне тоже надоела сухая пыльная земля, и я прислушиваюсь к разговору. Не так легко увидеть эту загадочную росинку. Тем более что Зина уже потеряла ее, теперь сама в недоумении.

— Может быть, и не было никакой росинки и все померещилось?

Нет, не померещилось. На сухом кустике колючки я вижу, как отчетливо вспыхивает яркая белая искорка. Не искорка, а бриллиантовый камешек сияет, как утренняя росинка… Сверкнул, исчез, снова появился, переливаясь цветами радуги, и погас.

Многие, наверное, видели, как на закате солнца где-нибудь на земле вдруг загорается будто другое маленькое солнце. Вглядываешься в него и не можешь понять, откуда оно? Потом оказывается, что маленькое солнце — оконное стекло далекого дома, отразившее большое и настоящее солнце. Или бывает так, что вдруг среди камней и травы внезапно засияет что-то, как драгоценный камень. Идешь к нему, не отрывая глаз, раздумывая и ожидая чего-то необычного, а потом поднимаешь с земли самый обыкновенный кусочек разбитой стеклянной бутылки.

Сейчас в этой маленькой искорке на сухой желтой травинке тоже окажется что-нибудь будничное и неинтересное. Но мы подбираемся к травинке и молча разглядываем ее со всех сторон.

Ничего не видно на высохшем растении. Нет, что-то все же есть. Качнулась одна веточка, и я увидел желтого, совсем неприметного богомола-эмпузу на тонких длинных ногах с большими серыми глазами и брюшком, как колючка. Вот он, длинный и тонкий, странный и необычный, скакнул на другую веточку, перепрыгнул еще, спустился на землю и помчался на ходульных ногах с высоко поднятой головой на длинной переднегруди, несуразный, длинноногий, полосатый, совсем как жираф в африканских саваннах. Затем бойко вскарабкался на кустик, повис вниз спиной, молитвенно сложил передние ноги-шпаги, повернул в сторону голову и замер, поглядывая на нас серыми выпуклыми глазами.

— Какой красавец, — прошептала Зина.

— Какой страшный, — возразил ей Коля.

И тогда, теперь в этом уже не было сомнения, на остреньком отростке, что виднелся на голове богомола, вспыхнул яркий бриллиантовый камешек и заблестел, переливаясь всеми цветами радуги.

Богомолы — хищники. Обычно они сидят неподвижно, притаившись в засаде и ожидая добычу. Когда к богомолу случайно приближается насекомое, он делает внезапный прыжок, хватает добычу передними ногами, вооруженными шипами, крепко зажимает ее и начинает предаваться обжорству.

Окраска богомолов, как и большинства хищников, подкарауливающих добычу, под цвет окружающей растительности. Только немногие богомолы, обитатели тропических стран, раскрашены ярко и подражают цветам, приманивая своей обманчивой внешностью насекомых. Наш богомол-эмпуза желтого цвета со слабыми коричневыми полосками очень легко сливался с окружающей высохшей растительностью. Это сходство усиливалось, благодаря форме тела, длинным, похожим на былинки, ногам и скрюченному брюшку, похожему на колючку.

Но зачем маленькому и желтому богомолу эта бриллиантовая звездочка, о которой не слышал ни один энтомолог?

Вооружившись биноклем с приставной лупой, я с интересом вглядываюсь в необыкновенную находку, долго и тщательно рассматриваю застывшего богомола, пока постепенно не выясняю, в чем дело. Отросток на голове богомола с передней стороны, оказывается, имеет совершенно гладкую зеркальную поверхность и отражает солнечные лучи. Эта поверхность похожа на неравномерно вогнутое зеркальце. В ширину по горизонтали зеркальце посылает лучи пучком под углом 20–25 градусов, в длину по вертикали пучок шире, его угол равен 75 градусам. Такая форма зеркальца не случайна. Если бы она была слегка выпуклой, то легче повреждалась окружающими предметами, чем зеркальце вогнутое, спрятанное в ложбинке, прикрытое с боков выступающими краями отростка, да и свет от нее отражался бы, рассеиваясь во все стороны.

Пучок отраженного зеркальцем света очень яркий, напоминает росинку и виден с расстояния десяти метров. У мертвой эмпузы, засушенной в коллекции насекомых, зеркальце мутнеет и не отражает света. Ученые, работающие с коллекциями мертвых насекомых и не наблюдавшие эмпузу-пустынницу в ее естественной обстановке, не замечали этой ее чудесной особенности. Не знали они, для чего у богомолов рода эмпуза на голове такой необычный и, казалось, бесполезный отросток.

Зачем же эмпузе нужно это зеркальце? Отражая свет, оно создает впечатление капельки росы. В пустыне роса является ценной находкой для насекомых. И они, обманутые, летят к затаившемуся в засаде хищнику, прямо к своей гибели.

— Посидим, посмотрим, как богомол ловит добычу, — предлагаю я своим помощникам.

И мы, не чувствуя жары и жажды, забыв об отдыхе, следим за притаившимся, похожим на сухую былинку, богомолом. Наше ожидание не напрасно. Небольшая красноглазая мушка внезапно падает откуда-то сверху и садится прямо на обманчивую приманку. Сухая палочка мгновенно оживает, ноги делают молниеносный взмах, красноглазая мушка жалобно жужжит, зажатая шипами ног хищника, и вот уже методично, как автомат, задвигались челюсти, разгрызая трепещущую добычу.

— Какой красавец! — восклицает Коля.

— Страшилище, — возражает ему Зина…

Потом, раздумывая, я решил, что, подражая росинке, богомолы находят друг друга, пользуясь зеркальцем во время брачного периода жизни. Я обратил внимание на то, что самка слегка складывает продольно оси свой отросток, как бы скрывая его, желая остаться незаметной.

Еще через пару лет, странствуя по пустыням, я увидел, как эмпуза рано утром подпрыгивала в воздух, сверкая зеркальцем и явно демонстрируя место своего нахождения.

Было бы интересно подробно изучить строение зеркальца богомолов-эмпуз, особенно узнать способность его к эластичности.

Избиение богомолов

Рано утром, проснувшись, я поглядел на стену комнаты и увидел на ней лучи солнца, пробившиеся сквозь придорожную аллею. Значит, сегодня будет хорошая погода, можно ехать в поле, в предгорья. Там, недалеко от города, есть участки, уцелевшие от выпаса скота.

Предгорья или, как их называют, прилавки уже начали выгорать, многие растения отцвели, но кое-где еще сохранились цветущие душица, зверобой, синеголовник и татарник. Здесь уютное, издавна облюбованное мною местечко: крутые холмы над глубоким и извилистым оврагом. Тут изобилие кобылок, кузнечиков, богомолов. Бабочек мало, так как мало цветов, но зато встречаются ктыри, сверчки, муравьи и богомолы.

Богомолы очень интересны. Прежде всего, они подкупают тем, что очень быстро привыкают к рукам человека, разгуливают по ним, поворачивая во все стороны выразительной и подвижной головой, увенчанной большими глазами, охотно лакомятся поднесенной к ним добычей, какой-либо мухой. Кобылки и кузнечики никогда себя так не ведут и, оказавшись в руках, всегда стараются спастись бегством. Чем объяснить доверие богомолов к человеку, не понятно. Хочется думать, что эти существа обладают особенными способностями, выделяющими их среди других насекомых. Не случайно бытуют в народе рассказы о том, как обыкновенного большого богомола Mantis religiosa ласточки приносят к своему гнезду, когда к нему ползет змея, вознамерившаяся полакомиться птенчиками. Богомол острым шипом на передней ноге ударяет по глазу змеи, прогоняя ее. Быть может, древнее человечество, отлично знакомое с животным миром, почитало богомолов, благодаря чему между людьми и богомолами постепенно выработалось доверие. Подобное предположение может показаться фантастикой. Но подобное же дружелюбие к человеку проявляют ежи и большие безногие ящерицы-желтопузики.

На прилавках, начиная с весны, легко проследить жизнь этих интересных созданий. Их здесь три вида, принадлежащих трем родам Mantis, Iris и Bolivaria. Меня интересует богомол обыкновенный — Mantis religiosa — самый большой и многочисленный. Сейчас, к концу лета, богомолы сильно подросли, животики у самок полные, самочки вот-вот начнут откладывать свои вычурные коконы.

Пока мы собрались в путь, приехали на место, солнце уже поднялось высоко, стало основательно припекать. Мы быстро устраиваем что-то подобное временному биваку, растягиваем тент, выкладываем вещи на брезент, постланный на земле. Я с дочерью Машей отправляюсь в поход по склонам оврага. Мы с большим трудом перебираемся на его противоположный склон, преодолевая густейшие заросли колючего и ненавистного шиповника, таволги, татарника, конопли и еще каких-то густых и мелких кустарников.

Лет тридцать тому назад на прилавках я изредка встречал обитателей степей, например, редкого и самого большого кузнечика нашей страны — дыбку Sago pedo. Изучена дыбка плохо, самцы ее почти не известны, размножение происходит практически без оплодотворения. О нем я не раз рассказывал Маше, и она непременно хочет увидеть это редкое животное, занесенное в Красную книгу, я же не прочь его запечатлеть на цветную пленку.

Мы основательно разогрелись от жары и похода по крутым склонам, солнце греет нещадно. Над горами появились облака, они медленно плывут неясной и размытой громадной, но когда от них дождешься тени!

Мы идем по не высоким, но густым зарослям брунца, ковыля, засохших ляпуль, усеянных колючками. Дочь ушла вперед, я слышу ее крик, видимо, наткнулась на какое-то «чудовище».

Зоркая Маша, к тому же маленькая, отвернула ногой в сторону оказавшийся на ее пути густой кустик брунца и заметила в переплетении веток у самой земли что-то страшное. «Чудовищем» оказалась та самая дыбка, встретить которую я уже не надеялся. Почему она забралась в густые заросли, непонятно. Я ожидал ее увидеть на одном из цветков, где она любит подкарауливать свою добычу — насекомых.

Неожиданная находка воодушевляет и радует. Есть с чем возвратиться на бивак. Там в спокойной обстановке я сделаю фотографию этого удивительного насекомого, и Маша на него насмотрится вдоволь.

В то время как мы спешим в обратный путь, тучи сползают с гор. Они какие-то необычные, слишком черные и зловещие. Видимо, быть дождю, и нам следует торопиться. Солнца уже нет. Крупные капли дождя начинают падать на землю. К счастью, мы вовремя поспеваем к машине и усталые укладываемся на брезент. Черные тучи закрыли небо, раздается грохот далекого грома. К нам приближается белесая полоса дождя. Но он нам не страшен. Пройдет туча, и снова засияет солнце. Не может сейчас, в средине августа, ненастье быть долгим.

Дождь усиливается, тарахтит по туго натянутому тенту. Неожиданно раздается какой-то странный хлопок, второй, третий… Что это такое? С неба, оказывается, падают редкие белые шарики. Вот один полоснул возле моих ног. И — пошло… Хлопки о тент раздаются все чаще и чаще. Вскоре все вокруг пестрит от крупного града.

Такой град я увидел впервые в своей жизни. Каждая градинка немного больше голубиного яйца, шаровидная, чуть приплюснутая, с небольшой ямкой на одной стороне. Опасаясь, что град разобьет лобовое стекло машины, я натягиваю над ним тент. Градовое буйство продолжается минут двадцать, наконец, прекращается, вся земля пестрит белыми шариками. Тент в одном месте провис, с него скатывается около двух ведер града.

Вскоре дождь прекратился, черная туча ушла вниз в пустыню, ее путь хорошо виден с предгорий. Где-то там, далеко, она продолжает осыпать землю ледяными подарками. Каково мелким насекомым, оказавшимся без укрытия? Крупным животным тоже беда, да и человеку тоже.

Потеплело, посветлело. Мы собираемся домой, осматриваем вокруг травы. Вот подбитая кобылка, расплющенный богомол. Один, другой, третий… Настоящее избиение богомолов устроил град. Многие из кобылок и богомолов покалечены, есть и мертвые. Больше всего пострадали те, у кого полное брюшко. Каждая градинка лежит друг от друга на расстоянии пяти-семи сантиметров. Досталось от него всему живому!

И тогда мы вспоминаем нашу находку — кобылку-дыбку. Не в предчувствии ли града она забралась в густое переплетение стеблей над самой землей? Если бы она оказалась без укрытия, то, такая крупная, погибла.

Все это произошло 19 августа 1988 года в тридцати километрах к западу от города Алма-Аты.

Поспешное расселение

Слева от дороги, идущей вдоль озера Балхаш, показались обширные солончаки. Увидев их, я остановил машину, выключил мотор, поднял капот. Пусть остывает мотор, да и надо взглянуть на пустыню, может быть, найдется что-либо интересное.

Большое белое, сверкающее солью пятно солончака протянулось на несколько километров. Кое-где у его краев синеют мелкие озерца, отороченные рамкой низенького ярко-красного растения солероса. Сейчас в разгар жаркого лета оно высыхает.

Лавируя между шершавыми приземистыми кустиками, я осторожно приближаюсь к озеру. Меня сопровождает любопытная каменка-плясунья. Она садится на кустик тамариска и, раскачиваясь на его тоненьких веточках, вглядывается черными глазами в незнакомого посетителя этого глухого места. Осмелев, она повисает в воздухе почти над моей головой, трепеща крыльями.

На вязкой почве солончака отпечатались когтистые лапы барсука. Здесь он охотился на медведок. Их извилистые ходы-тоннели, приподнявшие валиком чуть подсохшую корочку земли, пересекают во всех направлениях солончаки.

Неожиданно раздаются зычные птичьи крики: то переговариваются между собою утки-атайки. К ним присоединяются короткие, будто негодующие возгласы уток-пеганок. Завидев меня, они снимаются с воды, облетают вокруг на почтительном расстоянии и уносятся в пустыню.

Небольшое соленое темно-синее озерцо близко. От него доносятся тревожные крики ходулочников. И вот надо мной уже носятся эти беспокойные кулички, оглашая воздух многоголосым хором.

На солончаках немало высоких холмиков, наделанных муравьями-бегунками. Они переселились сюда недавно с бугров, как только весенние воды освободили эту бессточную впадину.

Вот и озерко. Вокруг него носится утка-пеганка, то ли ради любопытства, то ли беспокоится. Возможно, где-то находится ее потомство. Ходулочники отстали, разлетелись во все стороны. Иногда одна птица для порядка проведает, покричит и улетит. С воды молча снимается стайка куликов-плавунчиков. На воде у самого берега хорошо видна издали темная полоса из мушек-береговушек. Иногда они, испугавшись меня, поднимаются роем, и тогда раздается жужжание множества крыльев.

Птицы меня отвлекли, я загляделся на них. Давно следовало, как полагается энтомологу, не спускать глаз с земли. Что на ней творится! Масса маленьких, не более полсантиметра, светло-желтых насекомых мчится беспрерывным потоком от мокрого бережка, поросшего солеросами, в сухую солончаковую пустыню. Мчатся без остановки и промедления, все с одинаковой быстротой, как заведенные механизмы.

От неожиданности я опешил. Сперва показалось, что вижу переселение неведомых желтых муравьев. Но странные легионеры оказались везде, по таинственному сигналу они выбрались из мокрого бережка и теперь широким фронтом дружно понеслись вдаль от своего родного озерка с синей горько-соленой водой, очевидно, решив переселиться в другое место, которому не грозит высыхание. С каждой минутой их все больше и больше, живой поток растет и ширится. Несколько десятков торопливых созданий, оказавшись в эксгаустере, все так же быстро-быстро семеня ногами, бегут по стеклянной стенке, скользят и скатываются обратно. Они так поглощены бегом, что, оказавшись на походной лопатке и домчавшись до ее края, не задерживаются ни на мгновение перед неожиданной пропастью и без раздумий, сохраняя все тот же темп движения, срываясь, падают на землю. Ими управляет жестокий закон: никаких, даже мимолетных, остановок, вперед и только вперед!

Я всматриваюсь в незнакомцев. У них продолговатое, сильно суживающееся сзади тело с двумя длинными хвостовыми нитями, тоненькие, распростертые в стороны слабенькие ножки. Голова с большим, направленным вперед отростком, к которому снизу примыкают две острые и загнутые, как серп, челюсти. Сверху на голове мерцают черные точечки глаз. Я узнал в них личинок веснянок.

Личинки некоторых видов веснянок обитают в мокрых илистых берегах водоемов и так сильно их истачивают, что вызывают разрушение береговой линии. Подобных личинок я встречал на берегу горько-соленого озера Кызылкуль недалеко от хребта Каратау. Там земля была изрешечена этими насекомыми. В почве они охотятся за всякой мелочью. Но там они сидели по своим местам. А здесь будто произошло помешательство: внезапно вся многочисленная братия, бросив родной бережок, в исступлении бросилась бежать.

С каждой минутой поток личинок захватывает все более широкую полосу земли. Прошло минут двадцать, и они уже растянулись фронтом вдоль озера шириной около тридцати и длиной около пятидесяти метров. Сейчас примерно на каждый квадратный дециметр площади приходится от десяти до пятнадцати личинок, на всем же участке — около полумиллиона! И кто бы мог подумать, что такое великое множество личинок незримо обитало в почве мокрого бережка соленого озерка!

Сегодня пасмурно, солнца не видно за густыми облаками, хотя и тепло после изнурительных знойных дней. В воздухе душно и влажно. Рано утром, на восходе, выглянув из-под полога, я увидел вокруг солнца круг и два ярких гало. Личинки веснянок отлично сориентировались в метеорологической обстановке и выбрали подходящую погоду для своих путешествий. Что бы с ними, такими тонкокожими обитателями мокрой почвы было бы сейчас, если из-за туч выглянуло солнце, и его жаркие лучи полились на солончаковую пустыню! Веснянки будто никому не нужны. Наоборот, жители пустыни будто обеспокоены внезапным нашествием лавины пришельцев. Потревоженные массовым шествием, бегут во все стороны паучки. Заметались на своих гнездах муравьи-бегунки. Как отделаться от неожиданных незнакомцев? А они валят валом мимо их жилищ, заползая по пути во все норки и щелочки, не обращая внимания на удары челюстей защитников муравьиной обители. Лишь один храбрый вояка, крошечный муравей-тетрамориум, уцепился за хвостовую нить личинки, и та поволокла его за собою, не замедляя своего бега. Прокатившись порядочное расстояние, муравей бросил личинку веснянки.

Среди животных довольно часты случаи массовых переселений. Такой же безумствующей лавиной мчатся небольшие грызуны лемминги, обитатели тундры, массами бросаются в реки, оказавшиеся на их пути, перебираются через населенные места, попадая под колеса машин. У них одно стремление — бежать вместе со всеми в заранее взятом направлении. В годы массового размножения более разреженными массами переселяются белки. Молодая саранча собирается громадными скоплениями и путешествует по земле, а, став взрослой, тучами поднимается на крыльях в воздух, отправляясь в неведомый маршрут и опустошая на пути своих кратковременных остановок всю растительность. Цветистыми облачками носятся над землей многочисленные бабочки, совершая переселения. Давний, древний, отработанный длительной эволюцией вида могучий инстинкт повелевает животным расселиться во все стороны, когда их становится слишком много или когда условия жизни оказываются плохими. Расселяться для того, чтобы не погибнуть всем попусту от голода или от опустошительной заразной болезни, вспыхивающей там, где земля оказывается перенаселенной, расселяться для того, чтобы занять пустующие, но пригодные для жизни территории. Пусть во время этого безудержного и слепого стремления многие разойдутся друг от друга, погибнут тысячи, миллионы, миллиарды жизней, оставшиеся продолжат род.

Кисея облаков, протянувшихся над пустыней, временами становится тоньше, и на землю проникают рассеянные лучи солнца. Над Балхашом уже разорвались облака, проглянуло синее небо. Утки-пеганки привыкли ко мне, облетая, сужают круги, садятся на воду совсем близко. Ходулочники успокоились, замолкли, бродят по воде на длинных ножках.

Интересно, что будет с многочисленными путешественниками, когда выглянет солнце? Но они уже прекратили продвижение в сторону пустыни. Одни возвращаются к родному топкому бережку, другие мечутся, заползают в различные укрытия. Здесь, под сухой соленой корочкой, земля влажная, а еще глубже мокрая, и, если опереться телом на посох, он быстро погружается почти наполовину.

Проходит полтора часа с момента нашей встречи. Она уже не кажется мне такой интересной, и ожидание ее конца становится утомительным. Но все неожиданно заканчивается. Безумствующая толпа редеет, каждая личинка находит себе убежище, и земля, кишевшая ими, пустеет. Вспышка расселения потухла.

Потом всходит солнце, и сразу становится нестерпимо жарко. Пора спешить к машине.

Интересно, что будет дальше? Продолжат ли свое переселение личинки веснянки или, отдав должное безумствующему чувству, останутся на месте? Все же сигнал массового переселения был явно ошибочным, не соответствующим погоде. Инстинкт оказался как следует не отработанным природой.

Миллионное скопище

Вечером на горизонте пустыни появилась узкая темная полоска. Большое красное солнце спряталось за нее, позолотив кромку. Ночью от порывов ветра зашумели тугаи, и сразу замолкли соловьи, лягушки и медведки. Потом крупные капли дождя застучали о палатку. А утром снова голубое небо, солнце сушит траву и потемневшую от влаги землю. Кричат фазаны, поют соловьи, воркуют горлинки, бесконечную унылую перекличку затеяли удоды.

В дождливую ночь обитатели глубоких нор, трещин, любители прохлады и все, кто боится жары и сухости, выползают из своих потайных укрытий и путешествуют по земле до утра. Наверное, среди них немало и тех, кто никогда еще не попадался на глаза человеку. Поэтому, едва одевшись, я хватаю полевую сумку, фотоаппарат, походный стульчик и спешу на разведку. Будет ли какая-нибудь встреча сегодня? Чтобы не разочароваться, не тешу себя надеждами. Сколько дней прошло попусту в поисках интересного — не сосчитать!

Воздух, промытый дождями, удивительно чист и прозрачен. Далеко слева высятся громады синих гор Тянь-Шаня со снежными вершинами. Слева тянутся сиреневые горы Чулак. Застыли серебристые заросли лоха, будто огнем полыхают красными цветами кусты тамариска.

Сегодня ночью в пустыне, конечно, царило большое оживление. Еще и сейчас спешат в поисках дневных укрытий запоздалые чернотелки, мокрицы, муравьи наспех роют норы, пока земля влажна и легко поддается челюстям. Они ежесекундно выскакивают наверх с грузом. И больше нет ничего, все старое, известное. Но в небольшой ложбинке, поросшей колючим осотом, на голой земле я вижу темное, нет, почти черно-фиолетовое пятно около полуметра в диаметре. Его нежно-бархатистая поверхность бурлит, покрыта маленькими, беспрестанно перекатывающимися волнами. Пятно колышется, меняет очертания, будто гигантская амеба, медленно переливая свое тело, тянется вверх, выдвигая в стороны отростки-щупальца. Над ним все время подскакивают многочисленные крошечные комочки и падают на землю. Такое необыкновенное и чудесное пятно, что мне не хочется разгадки, не тянет приблизиться, чтобы не открылось самое обычное. Но пора все же подойти поближе…

Я вижу колоссальное скопление крошечных существ — коллембол. Каждое из них равно миллиметру. Здесь их миллионы. Как подсчитать участников этого бушующего океана?

Коллемболы — маленькие низшие насекомые. Они никогда не имели крыльев. Зато природа одарила их длинным своеобразным хвостиком, который складывается на брюшную сторону и защемляется специальной вилочкой. Выскочив из нее, хвостик ударяет о землю и высоко подбрасывает в воздух ее обладателя.

Известно, что все коллемболы — любители сырости. Жизнь их таинственна, и не разгаданы законы, управляющие скопищами этих крошек.

Пока я рассматриваю через лупу свою находку, начинает пригревать солнце, темно-фиолетовое пятно кипит еще сильнее, колышется. Коллемболы ползут вверх из ложбинки, им, видимо, надо выбраться из нее, чтобы завладеть полянкой, поросшей полынью. Каждый торопится, скачет на своих волшебных хвостиках. Но на крутом склоне маленькие прыгуны часто падают вниз и теряют пройденное расстояние.

Какой инстинкт, чувство, явное повиновение таинственному сигналу заставили их собраться вместе, ползти вверх в полном согласии, единении, строго в одном направлении!

По светлому склону ложбинки солнце нарисовало причудливый узор тени колючего осота. Забавные прыгунчики боятся солнца, оно им чуждо. Избегая встречи с его лучами, они перемещаются по узору тени, отчего темно-фиолетовое пятно становится еще темнее и ажурнее.

Мне хочется сфотографировать это буйствующее скопление, и я убираю растения. На солнце скопище приходит в величайшее смятение, серенькие комочки мечутся, скачут в поисках прохлады.

Я собираю коллембол в пробирку со спиртом, чтобы потом определить, к какому виду они относятся. Воздух упорно держится в обильных мелких волосках, густо покрывающих тело насекомых, и они в серебристой воздушной оболочке не тонут, а плавают на поверхности. Им нипочем не только вода, но и раствор спирта. Они не могут смочить их тело.

Вокруг жизнь идет своим чередом. Заводят песни кобылки, бегают муравьи. Иногда кто-нибудь из них случайно заскакивает на скопище малюток и в панике убегает, отряхиваясь от многочисленных и неожиданных незнакомцев. Солнце еще больше разогревает землю, и тень от осота становится короче, а живое пятно неожиданно светлеет, тает на глазах. Коллемболы поспешно забираются в глубокие трещинки земли. Путь наверх из ложбинки преодолен только наполовину.

Через час я заглядываю в ложбинку, но никого уже там нет, и ничто не говорит о том, что здесь, под землей, укрылось многочисленное общество крохотных существ с неразгаданными тайнами своей маленькой и, наверное, очень сложной жизни.

Прошло шесть лет. После необычно снежной и морозной зимы весна 1969 года затянулась. А когда неожиданно грянули теплые апрельские дни, мы, наспех собравшись, помчались в пустыню. Погода же разыгралась по-летнему. Солнце щедро грело землю, температура в тени поднялась почти до тридцати градусов.

С какой радостью встречаешь первое живительное тепло! Холода забыты, и кажется, уже давно настало лето. Но пустыня, залитая солнцем, еще мертвая и голая, и ветер гонит по ней струйки песка и пыли. Казался вымершим и тугай. Блекло-серый, без единого зеленого пятнышка, он производил впечатление покинутого всеми мира. Но издалека, из болотца, доносились нежные трели жаб, на земле виднелись холмики свежевыброшенной муравьями земли. Проснулись паучки-ликозиды, высвободили свои подземные убежища от земляных пробок и, разбросав катышки мокрой почвы, выплели охотничьи трубки. Среди колючего лоха на небольшой полянке засверкала огоньком бабочка-голубянка, облетела вокруг несколько раз свободное от зарослей пространство, будто настойчиво кого-то разыскивая, и исчезла.

Немного досадно, что в такую теплынь мало живого, и скучно ходить по тугаям. Видимо, еще не пришло время пробуждаться от зимней спячки. Вся шестиногая братия затаилась в земле, как в холодильнике, и весна к ним еще не подобралась. То же и с деревьями: тело в жаре, а ноги в прохладе.

Вечереет. С запада на синее небо незаметно наползают высокие серебристые облака. За ними тянется серая пелена. Завтра, видимо, будет похолодание, и, как это бывает нередко в апреле, не на один день. Рано еще настоящей весне!

На дороге, ведущей к нашему биваку, кое-где поблескивает в колеях вода, хотя земля уже сухая и твердая, как камень. В одной лужице плавают два черных пятна. Закрадывается тревога: неужели это масло от машины, откуда ему просочиться? Но беспокойство преждевременно, освободившись от полевой сумки и рюкзака, я становлюсь на колени. Довелось опять встретиться со старыми знакомыми!

На поверхности лужицы, сбившись комочком, плавают скопища коллембол. Одно из них размером с ладонь, другое поменьше. Крошечные черно-аспидные насекомые с коротенькими усиками и ножками-культяпками копошатся, образовав месиво живых тел. Утром эта лужица была чиста, я это хорошо помню. Для таких крошек пленка поверхностного натяжения воды — отличная опора. Им здесь, на совершенно гладкой поверхности, наверное, куда удобней, чем на земле, покрытой бугорками и ямками.

Большое пятно будто магнит. Оно привлекает к себе рассеянных по воде одиночек, и они, оказавшись с ним поблизости, несутся к нему на большой скорости без каких-либо усилий, лежа на боку, на спине, сцепившись по несколько штук вместе. Сначала кажется непонятной эта сила притяжения. Но потом все просто объясняется. На краю пятна поверхность воды имеет явный уклон, и, попав на него, одиночки скользят по нему, как по льду на салазках.

Каждая коллембола, попавшая в воду, находится как бы в ямке. Беспомощно в ней барахтаясь, она не может из нее выбраться. Оказывается, нелегко ей путешествовать по воде, и, уж если надо перебраться на другое место, она пускает в ход свою волшебную палочку-прыгалочку и, ударив ею о воду, подскакивает на порядочное расстояние. Вот почему иногда темное пятно будто стреляет крошечными комочками. Это прыгает тот, кому надоело шумное общество, кто ищет уединение. Не менее ретиво прыгают и одиночки, затерявшиеся вдали от скопления.

Быть может, им на воде прыгалочка более годится, чем на суше. Ножки же необходимы для движения накоротке, там, где не прыгнешь, в трещинках земли.

Сизо-черное, как бархат, скопище будто ради красоты украсилось несколькими ярко-красными пятнышками. Это клещи-краснотелки. Тело их тоже бархатное, в нежных волосках, и также не смачивается водой. Что им здесь надо, на чужом пиру?

Впрочем, если уж говорить о пире, то он у краснотелок. Будто волки, забравшиеся в стадо овец, они заняты непомерным обжорством. Растерзают одну коллемболу, бросят, возьмутся за другую, а потом и за третью. Рыскают, выбирают, какая получше, повкуснее! Коллемболам же этот разбой не страшен. Вон сколько их здесь собралось, стоит ли бояться за свою участь.

Еще в темном пятне малышек сверкают крохотные белые точки. Только через сильную лупу видно, что это маленькие гамазовые клещи, паразиты коллембол, случайно попавшие в воду вместе со своими хозяевами. Клещики беспомощно барахтаются, размахивают ножками.

Ночью я раздумываю о том, какая сила, какие необыкновенные сигналы помогли этим маленьким насекомым найти друг друга и собраться вместе. Ведь на длинной дороге тугая встреча состоялась только в одной лужице из множества других. И зачем для места свидания выбрана вода?

Коллемболы — любители сырости и влаги. Кроме того, на воде легче встретиться, сюда труднее добраться врагам, хотя и нашлось несколько клещей-краснотелок. Для коллембол сухость воздуха пустыни и жаркие лучи солнца губительны.

На реке расшумелись пролетные утки. Крикнула в воздухе серая цапля. С далеких песчаных холмов донеслось уханье филина. Крупные комары-аэдесы жужжат в палатке. Земля укуталась облаками, ночь теплая. К утру холодает. Дует ветер. Коллемболы по-прежнему в луже, только разбились на несколько мелких дрейфующих островков. Должно быть, из-за ветра. Я осторожно зачерпываю один клубок вместе с водой в эмалированную миску. Он плавает посередине ее и не пристает к ее стенкам. Возле него вода приподнята валиком, с него насекомые невольно скатываются обратно.

Теперь в палатке, вооружившись лупой, я пытаюсь разгадать секреты малюток-пловцов. Но долго ничего не могу разобрать в их сложных делах, запутался, бессилен что-либо разглядеть в хаотическом движении копошащихся тел. Прилаживаю на коротком штативе фотоаппарат, выбираю удачный кадр, освещение, не жалея пленки, пытаюсь заснять малышек крупным планом при помощи лампы-вспышки. Зеркальная камера мне помогает. Через нее все видно, и вскоре маленькая тайна народца раскрыта. Малышки собрались сюда, на воду, для свершения брачного ритуала. Наверное, и тогда, в первую нашу встречу, ради него громадной компанией коллемболы направились в далекий весенний поход на поиски хотя бы небольшой лужицы, собирая по пути все больше и больше соплеменников.

Ветер крепчает, тугай шумит громче, река пожелтела и покрылась крупными волнами. Потом пелену облаков разорвало, проглянуло солнце. Но ненадолго. Весь день был пасмурным и холодным. Коллемболам такая погода кстати. Может быть, они угадали ее заранее и собрались вместе. Не зря и наш походный барометр упал.

На следующий день — все то же пасмурное небо, спящая пустыня и мертвый тугай. Хорошо, что рядом со мною в тарелке плавают коллемболы. Да и до лужицы с ними недалеко. Поглядывая на них, я начинаю замечать странные вещи и вскоре посмеиваюсь над собой за поспешные выводы.

Во-первых, из скоплений исчезли, наверное, потонули, гамазовые клещи-паразиты, избавив общество прыгунчиков от своего назойливого присутствия. Уж не ради ли этого и предпринята водная процедура!

Во-вторых, черное пятно запестрело снежно-белыми полосками. Это шкурки перелинявших коллембол. Счастливцы, сбросившие старую и обносившуюся одежду, стали светлее, нежного темно-сиреневого цвета. Значит, скопище существует еще и ради весенней линьки, полагающейся после долгой зимовки.

В-третьих, среди скопления появились белые узкие и длинные крохотные коллемболы-детки. Они родились совсем недавно и потихоньку, едва шевеля ножками, покидают общество взрослых. У них, бедняжек, еще нет прыгательного хвостика. Значит, скопище еще и своеобразный родильный дом, чем-то удобный и безопасный на воде.

Сколько разных новостей открылось в эмалированной миске!

К вечеру не на шутку разыгрывается дождь, а рано утром, сидя за рулем машины, отчаянно скользящей по жидкой грязи, я всматриваюсь в дорогу, чтобы объехать стороной лужицу с бархатисто-черными пятнами и взглянуть на нее. Но вместо черных пятен я вижу снежно-белые, состоящие из хаотического нагромождения личиночных шкурок: сбросив старые одежды и, облачившись в новые, все участники миллионного скопища, закончив дела, бесследно исчезли. То ли разбрелись во все стороны, то ли под покровом ночи отправились в очередное совместное путешествие.

Бегство из заточения

На северном глинистом склоне гор Богуты среди выжженной солнцем пустыни я увидел темные пятна можжевельника. Здесь это высокогорное растение казалось необычным. Видимо, оно представляло собою остаток когда-то пышной растительности, покрывавшей эту местность во влажные периоды климата. Вся наша компания энтомологов пошла смотреть на можжевельник, я же не дошел до него. На небольшом уступчике мое внимание привлекла небольшая норка. За ее входом обнаружился отлично выглаженный типичный ход пчелиной норки. Он спускался почти вертикально вниз. На глубине десяти сантиметров оказался целый склад тонких темно-зеленых гусениц пядениц. К одной из них было прикреплено яичко. Склад принадлежал осе-сфексу, а гусенички предназначались для деток.

Дальше пчелиная норка, использованная осой, не шла. Но оказалось, за тонкой глиняной перегородкой располагалась другая такая же кладовая, тоже с гусеничками и яичком. Оса основательно потрудилась, изготовила сразу два продовольственных склада. А что же дальше?

Норку снова перегородила тонкая глиняная стенка. Едва я ее разломал, как из темноты показались небольшие серенькие с темными поперечными полосками крошечные коллемболы. По сохранившейся половинке норки, разрезанной вдоль, они поползли вверх узенькой лентой, будто колонна войск, все выше и выше, казалось, этому неожиданному шествию не будет конца. Колонна насекомых двигалась неторопливо. Участники ее не казались ретивыми, прыгали неохотно. Быть может, они испытали в заточении длительный голод?

До сих пор не могу простить себе, что не дал спокойно выбраться наружу обществу узников, не посмотрел, куда побредет общество малюток, и что оно будет делать дальше: разбредется ли в стороны или направится куда-либо, соблюдая походный строй своего войска. Наблюдая насекомых, не всегда сразу догадаешься, на что нужно обратить особое внимание, что является самым интересным и многозначительным. Вместо этого я бросился ловить крошек для коллекции, принялся раскапывать дальше норку, ожидая встретить в ней еще что-либо интересное и неожиданное. Норка же, опустившись вглубь почти на полметра, слепо закончилась, ничего в ней более не оказалось. Она была явно старой.

Почему же в норке очутилось в заточении столь многочисленное сборище крошечных прыгунчиков? Видимо, в поисках прохлады они избрали ее своим временным пристанищем. И было оно неплохим, если бы оса, потребительница гусениц, не вмешалась в их дела. Первая же перегородка наглухо закупорила пленников. Пробиться через нее они были не в силах. Так и мучились за двумя дверьми, пока случай не принес им избавления.

Весь этот эпизод не несет в себе чего-либо особенного и, как множество других историй, встречавшихся на моем веку, мог бы бесследно исчезнуть из памяти. Но картина неторопливого и дружного шествия вверх к свету многотысячной колонны крошечных насекомых в строгом согласии и порядке друг за другом и без излишней суеты запечатлелась так, что я могу ее восстановить в зрительной памяти в мельчайших подробностях.

Потом я часто встречал коллембол в пустыне в норках мокриц, пауков, личинок жуков-скакунов. Особенно охотно они прятались на жаркий день в норки мокриц. Интересно, что эти маленькие и примитивные создания хорошо улавливали состояние тревоги своих хозяев, и, едва я начинал раскапывать норку, как из нее целой ватагой выбирались крошечные квартиранты.

Черная пыль

Дождь испортил дороги, и мы весь день едем по лужам, объезжая трудные места. Машина вся в грязи, страшно на нее смотреть. Временами объезды опасны, почва размокла, и, хотя в колеях стоит вода, грунт под ней все же тверже. Дорога отнимает все внимание, от нее нельзя отвести взгляд. А вокруг простираются зеленые степи с ковылями и кустиками таволги, а на горизонте — синие горы.

Сперва я не обратил внимания на то, что в левой колее дороги вода будто припорошена черной пылью. Слабый ветерок прибил ее темной каемкой к одной стороне берега. И только когда проехал далеко, до сознания дошло, что это, конечно, не пыль. Откуда ей, да еще черной, после дождя здесь взяться. На сердце досада: не остановился, не посмотрел, прозевал, быть может, что-то очень интересное.

Но через несколько километров снова вижу такую же черную каемку на воде и тоже в левой колее дороги. Теперь-то я дознаюсь в чем дело. Раздумывая, я уже кое о чем догадываюсь.

Так и есть! В воде оказалось многомиллионное скопление коллембол. Они все без движения, но не тонут в воде, и легкий ветерок гонит их по поверхности. Общество коллембол разновозрастное, среди взрослых немало и малорослой молодежи.

Впрочем, кое-кто из водных путешественников шевелит ножками, вздрагивает усиками. Судя по всему, они не испытывают неудобства, оказавшись в водной стихии. Те же, кого прибило к бережку, нехотя прыгают на своих хвостатых ножках.

Неожиданная находка порождает сразу несколько вопросов. На первый из них, почему сейчас появились коллемболы, ответить просто. В сухую погоду они прячутся, в дождь же вышли попутешествовать, сменить места обитания, расселиться. Но почему коллемболы не во всех лужах, а только местами? Здесь, например, они только в одной луже, растянулись метров на тридцать. И почему они скопились только на левой обочине?

Теперь убеждаюсь, что эти насекомые-лилипутики живут скоплениями по своим особенным правилам. Самое главное их правило — держаться вместе. Видимо, для этого они общаются с помощью сигналов, звуковых, обонятельных или других, еще не известных науке. Иначе нельзя! Им, малюткам, разъединенным, как разыскивать себе подобных на громадных пространствах земли. Так и живут они целым государством, управляемым неведомыми законами, кочуя армадой.

В эту дождливую ночь ветер дул поперек дороги на запад, слева от нашего пути. Видимо, крошечных насекомых сдувало ветром в колею или они сами, подгоняемые ветром, двигались по его направлению и, попав в холодную воду, замерли. Я и прежде встречал ногохвосток в лужах после дождя. Если бы не водная преграда, ни за что бы не увидеть скоплений этих существ, незримо обитающих на земле.

Мы продолжаем путь прямо на запад по единственной дороге через совершенно безлюдные степные просторы Центрального Казахстана. Солнце щедро обогревает остывшую за ночь землю, и на чистом синем небе начинают появляться белые кучевые облака. Теперь я уже не пропускаю луж с ногохвостками. Они попадаются не часто, но почти через каждые два-три километра вижу их в колее дороги. Только теперь, обогревшись, они собираются в плотные кучки, кишат, подпрыгивают, выбираются из воды на землю.

Не одни коллемболы почтили вниманием временные водоемчики. Тут же в лужах бегают неторопливые мушки-береговушки, без устали носятся под водою шустрые водяные клопы-кориксы. Как только высохнут дороги, вся эта компания исчезнет, расселится в поисках воды. Лишь коллемболы многомиллионной армадой будут продолжать свою совместную и загадочную жизнь.

Эскадрилья стрекоз

Недалеко от нашего бивака находилось несколько заброшенных домиков. Здесь раньше было отделение совхоза. За домиками идет едва приметная дорога, растут высоченные тростники. Оттуда, напуганные нашим появлением, взлетают серые гуси, цапли, поднимаются величавые лебеди. Там озерко. Из-за скалистых холмов видна теперь уже совсем близкая полоска сверкающей синевы озера. Начался край диких степей и непуганых птиц, и я с радостью вдыхаю полной грудью запах соленой воды, водорослей и необъятного простора.

Из зарослей трав и кустарников появляются полчища больших голубых стрекоз. Они догоняют машину и летят рядом с ней. На смену отставшим поднимаются другие. Все небо в стрекозах, и, когда смолкает мотор нашей машины, раздается шорох многочисленных крыльев неутомимых хищниц. Какие они хитрые. Сопровождают машину в расчете, что она поднимет из зарослей в воздух многочисленных насекомых. Думаю о том, что здесь, где редки автомобили, в инстинкте стрекоз проявляется древняя привычка сопровождать крупных, вероятно, диких животных ради успешной охоты на свою добычу.

Сбоку от дороги снова небольшое озерко. Легкий ветер покрыл его синей рябью. Над пологими илистыми берегами озерка реют мушки. За ними охотятся стрекозы. Каждая хищница следует строгим правилам. Если добыча над самой землей, то сперва стрекоза ныряет под добычу, а потом уже бросается на нее снизу вверх. Иначе нельзя. Нападая сверху, легко удариться о землю или влипнуть в жидкую грязь.

Ущелье уховерток

Ранней весной в ущелье Карабалты Киргизского Алатау я встретил множество уховерток. Особенно их было много там, где к ручью опускались осыпи из плиточного камня. Под каждой плиткой, лежащей на земле, жили уховертки большой компанией. Как только я приподнимал камень, уховертки приходили в величайшее замешательство. Задирая вверх клешни и размахивая ими, они разбегались во все стороны в панике. Клешни на конце их брюшка — совсем не страшное оружие, если подставить под них палец, то кроме слабого, едва уловимого щипка, ничего не получится: они нежны, да и сама уховертка слаба.

Когда-то считали, что уховертки забираются в уши человека и там своими клещами могут просверлить барабанную перепонку. В далекие времена, когда человек часто ночевал прямо на земле, уховертки в поисках дневного укрытия действительно могли случайно заползти в слуховой проход спящего человека, причиняя неприятности.

Меня очень заинтересовало, почему уховертки собрались такими большими скоплениями под камнями. Прежде всего, пришлось выяснить, из кого состоят эти скопления. Десяток перевернутых камней открывает немало секретов. Оказывается, под каждым камнем находится не случайное скопление, а одна большая и неразлучная семья.

Вот глава семьи — уховертка-мать. Она заметно крупнее остальных, надкрылья у нее ярче, брюшко длиннее, клешни большие. Все остальные ее дети. Но они неодинаковы. Самые маленькие длиной менее сантиметра, надкрылья у них зачаточные, клешни едва заметные. Средние — около сантиметра, они ярче, надкрылья и клешни уже хорошо развиты. Самые старшие братья и сестры совсем как взрослые, длиной около полутора сантиметров, скоро догонят свою мать. Значит, при матери находится потомство трех яйцекладок. Все члены многочисленного семейства живут вместе.

Сейчас весна. Несомненно, уховертки родились в прошлом году из яичек, отложенных в разное время. Плоский камень, видимо, постоянное убежище уховерток. Это их дом, из-под него виден единственный и маленький выход. Только через него дом связан с внешним миром. Вот обширная комната, усеянная мельчайшей шелухой темно-зеленого цвета. Это общая столовая. Здесь дружная семейка собирается к столу. От нее в стороны идут маленькие каморки, в которых ютятся, прижавшись друг к другу, уховертки-детки. Малыши, средние и старшие держатся отдельно, хотя и рядом. Возможно, когда становится холодно, они все собираются в одну кучу. Вместе теплее.

У самого дальнего конца подземного жилища в стороне, противоположной входу, расположена небольшая норка. Проследить ее путь среди множества камней, из которых состоит почва, невозможно. Эта норка, без сомнения, ведет в зимовочную камеру — место долгой зимней спячки всей семьи.

Интересно узнать, как семья добывает себе пропитание. Для этого придется подождать вечера: уховертки днем не выходят на поверхность земли, они ночные насекомые, наступление вечера хорошо определяют даже находясь в садке, несмотря на то, что с наступлением темноты зажигается яркое электрическое освещение.

В ущелье ложится глубокая тень. Ручей шумит, бурлит, и пенится вода. Над громадными гранитными скалами проносится стайка сизых голубей. На кустике таволги продолжает распевать черный дрозд. Там, наверху, еще светит солнце, его косые лучи падают на скалы и красят их багровым цветом. Розовеют далекие снежные вершины гор.

Что происходит под камнями, не увидеть. Хорошо бы положить вместо плоского камня толстый кусок стекла. Время идет. Тихо, не спеша из-под плоских камней начинают выбираться уховертки, но только одни мамаши, они бесшумно скользят меж травинками. Пока одни возятся среди темного леса трав, другие уже возвращаются обратно. Каждая из них с травинками в челюстях. Странно, эти травинки основательно подвялены, то ли заготовлены заранее, то ли поражены грибками. Видимо, детям нужен не совсем обычный корм.

Самка заталкивает под камень кончик травинки, затем, бросив ношу, пробирается туда сама и уже из-под камня затаскивает ее в жилище. Видимо, заползать туда, пятясь, уховертка не умеет, ей мешают длинные клешни.

Как только пища занесена, я отворачиваю камень. Еда уже находится в самом центре столовой, и около нее собралось все многочисленное общество. Кое-кто запустил челюсти и начал трапезу.

Что же будет дальше с уховертками? Ущелье Карабалты находится на пути моих маршрутов экспедиционных поездок, и я решил в него заглядывать, чтобы проследить судьбу этих интересных созданий.

Начало лета. Еще цветут кое-где одуванчики, синюхи, красные маки. Уховертки основательно подросли. Младшие, средние и старшие стали взрослыми самками и самцами. Самки мне известны по весне, самцов же вижу впервые, у них длинные клешни, и они ловко ими размахивают, задрав вверх брюшко.

От когда-то изолированных семей ничего не осталось. Уховертки-матери, закончив воспитание потомства, погибли, и их трупы кое-где сохранились под камнями. Покрытые белыми грибками, они стали неузнаваемыми. Молодые уховертки разбрелись повсюду и, забираясь на день под камни, собираются большими скоплениями, так же, как в детстве, они сообща дружно поедают травинки. Но добычей провианта, когда не стало родительниц, занимаются все. Тут же вместе с уховертками пристраиваются к еде и маленькие кургузые чернотелки. Их никто не прогоняет от общего стола, по всему видно, что между чернотелками и их квартирантами существуют дружественные давние отношения. Ночью все многочисленное население уховерток выползает наружу.

Лето выдалось дождливое и холодное. Очень давно не было такого прохладного лета. Солнце было редким гостем ущелья. Многие травы продолжали летом цвести по-весеннему, многие насекомые запоздали в развитии. От недостатка тепла уховертки были вялыми, сонными, продолжали держаться скоплениями и, судя по всему, не собирались откладывать яички и обзаводиться детьми. Успеют ли уховертки подготовиться к зиме? Ведь для этого надо не только отложить яички, но и дождаться, когда из них выйдут маленькие уховертки и хотя бы немного их воспитать. Обычно насекомые приурочены зимовать в строго определенной стадии. Зима — суровое испытание.

Мой последний визит в ущелье уховерток был в начале осени. Поблекли склоны ущелья, и не стало цветов и сочной зелени. Как теперь живут уховертки? И я вижу, что под плоскими камнями пусто, уховертки, а их было здесь многомиллионное общество, куда-то исчезли. Неужели улетели?

Уховертки редко пользуются крыльями. Они тонкие, прозрачные и очень компактно сложены под маленькими покрышками на груди. Раскрыть такие крылья нелегко. Для этого уховертка использует свои клешни. Загнув их на спину, она помогает крыльям высвободиться из-под покрышек. Наверное, все уховертки покинули ущелье на крыльях, перелетели туда, где теплее. Значит, не будут в этом году зимовать уховертки в ущелье Карабалды. Кто знает, сколько пройдет лет, прежде чем они снова заселят это ущелье, бывшее раньше для них таким хорошим.

Прошло много лет. Я часто встречал уховерток в природе. Большей частью эти встречи были неприятными. Помню, как на берегу реки Или в жаркую душную ночь, когда небольшой дождь заставил нас покинуть полога и перебраться в палатку, в ней до утра нам не давали спать уховертки. Они всюду бесцеремонно ползали, забирались на тело, пытались проникнуть в нос, в уши.

В другой раз на озере Балхаш мы остановились на ночь на низком берегу, поросшем травой. Здесь кишели уховертки. Они забрались во все наши вещи, в ящики с продуктами, рюкзаки и спальные мешки. Балхашские уховертки, хотя и принадлежали к тому же виду Riparia fedchenco, оказались удивительно агрессивными и, добравшись до кожи, чувствительно щипались. После неудачного бивака несколько дней нам пришлось избавляться от непрошеных гостей, отправившихся с нами путешествовать.

И еще вспоминается одна интересная встреча с ними. После долгих странствований по жаркой пустыне перед нами неожиданно на ровном месте открылся глубокий и обрывистый каньон в красных глыбах, столбах и нишах. На дне его виднелась темно-зеленая полоска тугаев. Как оказалось, это был каньон реки Темирлик.

В каньон вела дорога. Каким раем нам показалось царство трав и деревьев, глубокая тень, влага, прохлада и шумящий веселый и прозрачный ручей! Здесь на большом развесистом лопухе я увидел уховертку. Она сидела неподвижно, наполовину свесившись в каморку, образованную молодыми распускающимися листьями и, казалось, спала. Вокруг нее прикорнули маленькие уховерточки. Было более восьмидесяти братьев и сестер, все одинаковые, черные, с короткими щипчиками-клещами. Лопух для них служил родным домом. Там, где черешок листа прилегал к стволу, в узкой и полузакрытой щелке они мирно спали кучками, и лишь немногие бродили по растению и грызли пушок, покрывавший листья, пили сок из них.

Уховертки, видимо, давно жили на лопухе. На нем они родились, вместе с ним росли, об этом можно было догадаться по черным точкам испражнений, разбросанным всюду, особенно в местах отдыха.

В самой нижней и старой щелке виднелись длинные щипчики и остатки оболочки брюшка уховертки. Это, наверное, был отец, погибший от старости, который по существующему обычаю был съеден многочисленными детьми.

По-видимому, уховертки ночью спускались вниз со своего многоэтажного дома и бродили по земле, неизменно возвращаясь обратно под родительский кров и опеку, хотя, возможно, пока подобные вольности разрешались только матери. Жизнь на лопухе имела свои особенные законы, которые отличались от законов жизни под плоскими камнями ущелья Карабалты. Я пересмотрел множество лопухов, но больше не нашел на них уховерток. Видимо, в разных местах они, смотря по обстановке, меняют свои обычаи, не совсем правы те, кто полагает, что жизнь насекомых управляется только трафаретными правилами унаследованного инстинкта. Не так уж и консервативен этот инстинкт.

О многих понемногу

Кустик астрагала

Расцвели тамариски, и узкая полоска тугаев вдоль реки Курты стала совсем розовой. Лишь кое-где в эту яркую ленту вплетается сочная, зеленая, нет, даже не зеленая, а изумрудная листва лоха. За полоской тугаев видны оранжевые пески. Я перебираюсь к ним через речку, собираясь побродить по барханам.

Весна в разгаре, и птицы славят ее, наполняя песнями воздух. Звенят жаворонки, неумолчно распевают удоды, послышалось первое кукование. Но весна сухая, травы стоят хилые, почти без цветов. Песчаные бугры тоже без цветов. Впрочем, набухли бутончики песчаной акации, скоро украсятся цветами и джузгуны. Им сухость нипочем. Длинные корни растений проникают глубоко в землю за живительной влагой.

А жизнь кипит, несмотря на засуху, постигшую землю. Всюду носятся ящерицы, степенно на ходульных ногах вышагивают черепахи. Теперь, став редкими, они изменили поведение, стали более осторожными, боятся человека, самые несмелые ползают даже в сумерках да ночью.

На песке масса следов зайцев, больших песчанок, тушканчиков, ежей, лисиц. Снуют светло-желтые муравьи-бегунки, ползают жуки-чернотелки, скачут кобылки. Из-под ног выпархивает жаворонок, ковыляет в сторону, хохлится, припадает на бок, притворяется: под кустиком в глубоком гнездышке лежат его пять крапчатых яичек. Солнце накаляет песок, он жжет ноги через подошвы ботинок; синее небо мутнеет в дымке испарений. Барханы, похожие один на другой, бесконечны и однообразны. Но вот глубокое понижение между ними, и на самой его середине весь в цвету сияет фиолетовый кустик астрагала, нарядный, яркий. Растение источает нежный аромат, и не простой, а какой-то особенно приятный и необыкновенный. Быть может, мне так кажется в этой раскаленной жаркой пустыне!

Участь кустика печальна. Его облепили со всех сторон прожорливые жуки-нарывники, гложут венчики цветов, торопятся, будто соревнуются в уничтожении растения. Для них кустик — находка: весна ведь так бедна цветами.

Еще жужжат разные пчелы, мухи. Крутятся желтые бабочки-толстоголовки, грациозные голубянки. Им всем не хватает места, они мешают друг другу.

Я присматриваюсь к пчелам. Какие они разные! Вот серые с ярким серебристым лбом. Он светится, как зеркальце, сверкает отблесками. А вот черные в белых полосках. Самые большие пчелы — желтые, как песок. В тени примостился черный с красными полосами паук. Он очень занят: поймал серую пчелку и жадно ее высасывает. Этот заядлый хищник подкарауливает добычу только на цветах. В общество насекомых шумно влетает оса-аммофила. В своем черном одеянии она кажется такой яркой в мире сверкающего солнца и света.

Но вот у кустика повисает, будто раскаленный оранжево-красный уголек, пчелка. Никогда в пустыне не встречалась такая яркая. У нее среди ровных, как палочки, усиков торчит длинный хоботок. Надо ее изловить. Но взмах сачком неудачен, и раскаленный уголек так же внезапно, как и появился, исчезает за желтыми барханами.

Теперь покой потерян. Как забыть такую пчелку? Глаза ищут только ее, больше, кажется, нет ничего интересного в этой пустыне. Но на кустике астрагала крутятся все те же самые нарывники, бабочки, мухи да разные пчелы.

Если встретился один кустик астрагала, то должны быть и другие. Я торопливо хожу с холма на холм и не нахожу себе покоя. Солнце же все выше, и жарче барханы. Долго ли мне мучить себя в поисках, не лучше ли все бросить и поспешить к биваку.

Но вот в струйках ветра почудился знакомый аромат. У меня теперь есть ориентир. Я иду против ветра, забираюсь на вершину бархана и, наконец, вижу то, что искал: весь склон бархана фиолетовый от цветущего астрагала. Вот так же, наверное, как и я, по запаху, насекомые разыскивают цветущие растения.

В большой пустыне без такого ориентира не выжить. Многие цветы астрагала уже опали, засохли, ветер смел их в ямки темно-синими пятнами. Какое на цветах ликование насекомых, какой гул крыльев и пиршество многоликой компании, опьяневшей от запаха сладкого нектара и вкусной пыльцы!

Наверное, здесь я найду мою оранжевую пчелку! И действительно: я вижу раскаленный уголек среди фиолетовых цветов, а мгновение спустя он жалобно плачет в сачке. Но в морилке я вижу не пчелу, а муху-тахину, хотя и такую же сверкающую и яркую, но в длинных жестких черных волосках.

Не беда, что вместо пчелы попалась муха. Она тоже интересна, наверное, не случайно наряжена в такой же костюм, желает походить на того, кто вооружен жалом. Теперь красная пчелка вдвойне интересна, раз у нее есть подражатели. Надо продолжать поиски. Но пчелка редка. Нет ее среди массы беснующихся насекомых. Как будто раз мелькнула — даже сердце екнуло в груди — и исчезла. Может быть, показалось?

Но вот, наконец, яркий комочек жужжит над синим цветком, застыл в воздухе, переместился в сторону, примчался прямо ко мне и повис перед глазами.

Как бы не оплошать, не промахнуться! Мгновение — и в сачке трепещет красный уголек, недовольно жужжит, бунтует, требует выпустить на волю. Я не тороплюсь насладиться поимкой, нацеливаюсь на пленника лупой и… не верю своим глазам. Опять в морилке не пчела и не муха-тахина, а муха-неместринида. Ее грудь увенчана сверкающими золотыми волосками, на оранжево-красном брюшке выделяются ярко-белые пятнышки. Она элегантна в своем изящном наряде, всем хороша красавица, но только она — не пчела и, конечно, без жала!

Быть может, она так же, как и тахина, подражает редкой обладательнице кинжала и яда?

Я и радуюсь находке, и огорчаюсь. Поиски надо продолжать во что бы то ни стало. А солнце клонится к западу. Жара быстро спадает. Замолкают жаворонки. Тише гул крыльев насекомых. На барханы ложатся синие тени. Исчезли бабочки, пчелы, мухи, замерли ленивые жуки-нарывники, повисли на растениях гроздьями. Им, таким ядовитым, некого бояться, можно ночевать на виду. Длинноусые пчелы с серебристыми зеркальцами на лбу сбились комочками на кустиках, приготовились ко сну.

Солнце коснулось горизонта, исчезла жара. Еще больше похолодало. Быстро остыл песок. Крошечные голубые лаборатории нектара прекратили работу, перестали источать аромат: цветки астрагала предназначены только для дневных насекомых. Потянул ветер, взметнул песок, зашумел сухими травами и кустарниками. Кончилась моя охота! Теперь бессмысленны поиски, хотя где-то в безбрежных барханах и живут пчелки-незнакомки, ярко-оранжевые, как угольки, с черными усиками и длинными хоботками, пчелы-кудесницы, у которых оказалось столько слепых подражателей, обитающих на тех же цветках астрагала. Кто знает, удастся ли когда-нибудь еще с ними встретиться?

Одинокая ксилокопа

Угрюмые скалистые горы пустыни Матай. Ниже них расположились бесконечные холмы, покрытые мелкими камнями. Дорога идет вдоль гор, спускаясь в глубокую расщелину с черными валунами, исчерченными древними рисунками, а иногда поднимается вверх. Всюду можно налететь на камень, разбить машину. И нет возможности повернуть к такой знакомой мне равнине с горами Калканами вдали и маленькими рощицами-оазисами Мын-Булака. А дальше, в синей дымке, видны много раз исхоженные мною места: Поющая гора, река Или, горы Богуты, Сюгаты, Соленые озера. Долго ли так будет продолжаться, сможем ли мы на легковой машине проехать по заброшенной дороге и попасть на главный путь? Может, лучше возвратиться обратно? Жаль, не у кого спросить о дороге, нет нигде живой души.

Впрочем, с высокого бугра я вижу далеко внизу что-то темное, наверное, это юрта, а рядом с ней желтое пятно — будто платочек, повешенный на куст. Надо туда пробраться. Остановив машину, я бреду вниз, поглядывая по сторонам: всюду голо, нет никаких насекомых. Даже муравьев не видно. Иногда взлетает каменка-плясунья и, сев на камень, начинает презабавно раскланиваться. Чем она, бедняга, здесь кормится?

Путь не близок. Юрта и желтый платочек далеки. Не возвратиться ли? К тому же они скрылись за холмом, и приходится идти наугад. Но вот неожиданно открываются дали, и я вижу, что юрта становится куртинкой кустарника чингиля, а платочек густым кустиком караганы в обильных желтых цветах. Здесь же у куста вижу кусочек земли, покрытый зеленой травкой, такой яркой среди унылого желтого фона пустыни. Видимо, под землей недалеко вода.

Крошечный оазис среди голой каменистой пустыни радует глаза. Кустик караганы в большом почете у насекомых, и над ним раздается неумолчный звон крыльев многоликого общества. Гроздьями висят зеленые жуки-бронзовки. Иногда они взлетают и, покружившись, вновь садятся, жадно льнут к цветкам, лакомятся нектаром. Как же иначе найти друг друга в такой большой и безжизненной пустыне. Но истинными хозяевами цветов караганы являются большие желто-коричневые пчелы-антофоры. Это их хозяйство. Только они умеют по-настоящему раскрывать цветы этого растения. Там, где «лодочка» отходит вниз, «весла» расправляются в стороны, а вверху начинает пылать красивый «парус». Пчелы переносят на своем пушистом костюме пыльцу. Блестящие гладкие бронзовки — расхитители чужого добра, от них растению нет никакой пользы.

С громким жужжанием подлетает к карагане очень крупная сине-фиолетовая пчела-ксилокопа и, покружившись, уносится вдаль. Куда? Всюду голые камни, сушь, нет нигде более цветов. Некуда деваться ксилокопе, через несколько минут она снова прилетает, потом вновь скрывается. И так много раз. Бедная одинокая ксилокопа! Затерялась в большой пустыне и боится расстаться с кусочком зелени.

Наверное, в этом маленьком мирке с цветущей караганой все хорошо знают друг друга. Увидев ксилокопу, в воздух взмывает бронзовка, и, погонявшись за пчелой, возвращается обратно. Но тут поднимается другая, и опять происходит веселая погоня в воздухе, неожиданные нападения, взлеты, повороты и пике. Что это? Игра, соревнование в ловкости или выражение вражды? Но бронзовка — не чета ловкой ксилокопе, которая будто издевается над грузными жуками-увальнями.

Весь этот эпизод мог бы показаться случайным, но жуки слишком явно гоняются за синей пчелой, а ей это будто даже нравится, она рада хотя бы такому развлечению в своем одиночестве. Только коричневые пчелы равнодушны к ксилокопе. Они очень заняты.

Неужели ксилокопа будет все время крутиться возле этого зеленого пятнышка? Или, наконец, решится и ринется в обширную каменистую равнину к реке, к очень далеким зеленым тугаям, к своим собратьям, к другим цветам, ожидающим ее, искусную опылительницу. Ведь у нее такие сильные крылья и такой быстрый полет!

Обманные цветки

Небольшой низкий выступ берега порос разнолистным тополем и сине-зеленым тамариском. Крохотные полянки между ними покрыты низкими травами. Недалеко у берега реки возвышается откос из щебня, за ним простирается до самых синеющих вдали отрогов Джунгарского Алатау обширная каменистая пустыня. Издалека я вижу полянку оранжевого цвета, видимо, украшенную какими-то небольшими цветами. Спешу к ней, так как знаю: где есть цветы, там обязательно будут и насекомые.

Сколько лет я путешествовал по пустыне, но такие цветы как будто встречаю впервые. Само приземистое растение очень напоминает широко распространенную низенькую и колючую траву цератокарпус, но оранжевые цветы на нем необычны. Их много, вся маленькая площадка полянки усеяна ими. Но ни пестиков, ни тычинок, ни лепестков не разглядеть. Скорее всего, это соцветие, собранное в шероховатый яркий комочек. Надеваю на очки часовую лупу, нагибаюсь, чтобы рассмотреть цветок, прикасаюсь к нему рукой. Цветок неожиданно оживает, начинает шевелиться и распадается на множество крохотных насекомых. Тонкие, длинные, ярко-оранжевые, с очень цепкими ногами они в спешке суетливо бегут по моей руке. Вскоре от обманного цветка ничего не остается.

Внезапное преображение обманного цветка настолько ошеломляет, что я сразу не могу сообразить, в чем дело. Разглядывая маленьких насекомых, размером не более одного миллиметра, узнаю в них личинок жуков-маек. Ранней весной большие черно-синие, с короткими надкрыльями жуки-майки вяло ползают по пустыне. Они никого не боятся, так как обладают ядовитой кровью, которую в случае опасности выделяют капельками наружу. Каждая майка откладывает в землю сразу несколько тысяч крошечных яичек. Из них выходят те самые подвижные личинки, которые и собрались яркими комочками, подражая цветам.

Становится понятным, зачем личинки забираются на кончик растения. Вместе оранжевые личинки напоминают цветок, который манит к себе пчел. Кроме того, целая полянка фальшивых цветков более привлекательна и заметна, чем одиночные цветы. Пчела, едва прикоснувшись к такому скоплению подражателей, цепляет их на себя и приносит в свое гнездо. Личинки уничтожают запас еды и пчелиных деток, а затем превращаются в больших черных жуков-маек.

Раньше мне не приходилось встречать такое громадное скопление личинок этого жука. На этой оранжевой полянке собралось потомство нескольких сотен маек. К чему нужно такое большое скопище? Может быть, на высоком откосе находится крупная колония земляных пчел? Но, осмотрев его, я нахожу лишь остатки норок. Место это давно размыло водой.

На полянке было не менее полумиллиона крохотных личинок. Они затаились в полной неподвижности и тщетно ожидали пчел. Сколько среди них окажется неудачников, особенно теперь, когда воды реки погубили колонию пчел!

Прошло несколько лет. Как-то в пустыне на полянке среди зарослей развесистого чия я опять встречаю обманные цветы. Но их немного, они красные, меньше размерами и подражают им не личинки жуков-маек, а красные клещики. Наверное, тоже ждут каких-нибудь особенных насекомых, чтобы присосаться к ним или, быть может, попутешествовать на них.

Пытаюсь сфотографировать скопление клещиков. Но предательский ветер мешает, колышет стебли растений, никак не удается улучить момент, чтобы изображение было четким и неподвижным. Клещикам ветер нипочем. Они цепко держатся друг за друга, да и выбрали стебелек, который не задевает соседние растения.

Тогда я осторожно срезаю стебелек с клещами и пытаюсь воткнуть его пониже в землю. Клещи отлично различают движение своей опоры и от сотрясения, вызванного моим вмешательством, приходят в неописуемое волнение и тотчас же разбегаются в величайшей спешке. Им, наверное, почудился тот, кого они так терпеливо ожидали.

Вскоре я нахожу еще несколько полянок с обманными цветами. Любители путешествий по воздуху избирают для своих скоплений открытые места. Здесь они заметней. Чем больше единомышленников в каждом скоплении, чем богаче расцвечена полянка обманными цветами, тем удачнее охота за своими самолетиками.

Думаю о том, что не так просто собраться маленьким клещикам в большие скопления. Как они это делают, с помощью каких органов чувств находят друг друга? Дело тут, конечно, не обходится без особенных сигналов.

Я подношу к скопищу красных клещиков насекомых и убеждаюсь, что пчелы и мухи отличают эти скопления от цветов, а сами клещики совсем не интересуются неожиданными визитерами. Потревоженные поднесенной к ним в пинцете трудолюбивой сборщицы нектара, они начинают усиленно размахивать ногами, кое-кто, не удержавшись, падает на землю. Создается впечатление, что им никто не нужен, не надо вмешиваться в их тихую жизнь, ведь они такие ярко-красные и несъедобные.

Я укоряю себя за поспешность выводов, удивляясь силе самообмана. У краснотелок интерес только к одному единственному растению с красноватыми стеблями — солянке Petrosimonia sibirica. У этого растения странные и неразличимые невооруженным глазом цветы: какой-то лиловый крошечный хвостик, обозначающий путь к сокровищнице питательных веществ. Возле этой кладовой и собирается суетливое общество клещей, дружно опустив в нее свои головки. Желающих полакомиться всегда больше тех, кто упивается угощением солянки, и над счастливчиками скопляется целая кучка ожидающих своей очереди. Столовая солянки работает по строгому распорядку, она открыта только в дневные и самые теплые часы. Склоняется солнце к горизонту, и она опустевает, клещикам нечего в ней делать, они спускаются вниз и теперь собираются уже незаметными скоплениями у самого основания растения на корневой шейке, полузакрытой землей. Здесь они будут ночевать, а потом, когда снова пригреет солнце, начнут носиться со свойственной им поспешностью, разыскивая пирующих собратьев. Судя по всему, скопления клещиков имеют еще и брачное значение.

Приносят ли клещики пользу солянке? Наверное, да. Они, вероятно, единственные ее опылители.

В лаборатории я вынимаю из пробирки со спиртом краснотелок и рассматриваю под микроскопом. Среди волосков, покрывающих их тело, видна пыльца солянки. Предположение кажется не без оснований. Но кто бы мог подумать, что и клещики могут быть опылителями, да еще краснотелки! А к обманным цветам они, оказывается, не имеют никакого отношения.

Потом я убеждаюсь в том, что красные клещики не живут одиночками, а только большими скоплениями, где каждый зависит друг от друга. В пустынях часты и многочисленны заросли солянки петросимонии, но не везде на них обитают эти загадочные красные малютки.

Предательский плен

Наконец, мы добрались до самого перевала. Вокруг голые скалы, щебнистые осыпи, низенькая редкая трава у самого снега. Дует холодный ветер. И хотя в тени зябнут руки, и все живое замерло, на солнце — тепло, весело скачет малышка-кобылочка и гложет траву, летают черные мухи и еще какие-то насекомые. Последний взгляд назад, на далекое изумрудное озеро Иссык-Куль и виднеющийся за ним заснеженный хребет Терскей-Алатау. Утомительный подъем остался позади; впереди, внизу, — ущелье Турайгыр, а за поворотом уже синеет еловый лес. Час спустя мы минуем голые каменистые осыпи, полянки с редкой растительностью, проходим через пышные луга, и, наконец, — привал, долгожданный отдых среди высоких стройных елей на обширной поляне, усеянной цветами.

Каких только тут нет цветов! Вот желтые маки, родственники красным макам пустыни, синие, как южное небо, синюхи, нежно-голубые незабудки и многие другие. Жужжат пчелы, мухи носятся друг за другом, стрекочут кобылки — все оживлены, пока светит солнце. В горах очень изменчива погода: найдет тучка, упадет тень, сразу станет холодно и неуютно, и все насекомые спрячутся.

Лежа на земле, я рассматриваю перед собой мир маленьких живых существ. Меж травинок, извиваясь, пробирается сороконожка, ползают крошечные двухвостки. На солнце греется сине-зеленая блошка, легкое прикосновение к ней кончиком травинки — и сверкающий жучок делает громадный скачок и уносится куда-то далеко в сторону. На листике приютилась ярко-красная с синими пятнами бабочка-пестрянка и тихо шевелит черными усиками. Муравей тащит свою добычу, и ему все время мешает другой. А вот маленькая моль как-то странно подергивает ногами и, чувствуется, никак не может раскрыть крылья. Необычное поведение моли привлекает внимание, и тут открывается удивительное. На высоком развесистом растении длинными кувшинчиками висят серенькие цветы. Венчик цветков полускрученный, и каждый лепесток разрезан надвое. Нетрудно догадаться, что цветок сейчас, днем, свернут, и раскрывается только ночью для тех насекомых, которые бодрствуют в темноте. Наружу торчат пять тычинок с большими пыльниками. Еще пять (видимо, запасных) тычинок спрятаны в кувшинчике. Придет время, и они выдвинутся наружу. В кувшинчике скрыт небольшой пестик с тремя нитями-рыльцами. Некоторые цветки на растении уже отцвели, венчики завяли, отлетели пыльники с обеих партий тычинок, тронулась в рост завязь с будущими семенами. Другие цветки только подготовились к тому, чтобы раскрыться. Как ловко у них завиваются друг на друга лопасти венчика, плотно закрывая от преждевременных посетителей вход в цветок!

Стебель растения тонкий, с узлами, от которых отходят узенькие короткие листочки. Он блестит на солнце. Но попробуйте к нему прикоснуться! Липкая смола пристанет к пальцам, да так сильно, что не стереть ее сразу и не отмыть. За свой липкий стебель это растение получило название смолевки и относится к роду смолевок, семейству гвоздичных. На этот стебель с предательской смолой прилипла не только моль, но и многие другие насекомые. Некоторые из них уже погибли и застыли бесформенными комочками, другие еще бьются в предсмертных судорогах. Иные попали только что и, пытаясь вырвать прилипшую часть тела, безнадежно завязают ногами, крыльями, усиками. Разнообразие жертв на растении было большое.

Вот наездник-ихневмон. Его ноги охватили ствол, склеились прозрачные крылья, поникли усики, силы истощились, жизнь покидает его. Изредка он приподнимает кверху красное брюшко. Маленькая поденочка, видимо, недолго сопротивлялась, прильнув к стволу сразу всеми ногами, грудью и брюшком с длинными хвостовыми нитями. Зеленые глаза ее еще чисты, крылья аккуратно сложены вместе, вся она, как живая, будто замерла только на мгновение. Застыл муравей, весь изогнутый, с раскрытыми челюстями, будто в страшной схватке с неожиданным врагом. Только одним крылом прикоснулась к стеблю небольшая муха, жалобно поет еще свободным и, болтая ногами в воздухе, ищет опоры. Местами стебель серый от погибших тлей, трипсов, комариков, листоблошек и других мелких насекомых. А сколько здесь мохнатых усиков, чешуек с крыльев и, особенно, ног! Это дань счастливцев, крупных насекомых. Они нашли силы вырваться из предательского плена.

Забавное растение-мухолов! Но для чего ему стебель-ловушка? Прилипшие насекомые, конечно, никак не используются растением, оно из них не высасывает соки, как это делают некоторые насекомоядные растения.

Еще раз внимательно рассматриваю цветок. Внизу стебель обычный, нелипкий. Это понятно: на смолу внизу сразу нацеплялось бы много листиков, соринок, поднимаемых с земли ветром. Свободны от смолы и листья. Нет ее и на цветках. Только один стебель липкий, и чем ближе к цветку, тем больше смолы.

Странная особенность растения может быть объяснена только одним. В цветки часто забираются мелкие насекомые. Они расхищают нектар, не захватывая слишком крупную пыльцу. Особенно вредны ползающие насекомые и среди них муравьи. Они — негодные опылители. Против ползающих насекомых и выработалась способность растения защищать свои цветки липкой смолой.

Но среди множества погибших насекомых истинных виновников — муравьев — было мало: цветки-насекомоловы скоро становятся известны ближайшему муравейнику. А вот другие насекомые, случайно попадая на стебель, по существу, расплачиваются за этих пройдох и воришек.

В наблюдениях за цветками незаметно проходит остаток дня. С наступлением вечера цветки преобразились. Полускрученные и вялые венчики будто ожили, расправились и засияли звездочками, цветки стали издавать приятный запах.

На следующий день, продолжая спуск, мы всей компанией по моей просьбе щупаем стебли растений: не найдутся ли другие насекомоловы. И когда минуем еловые леса и подходим к выходу из ущелья Турайгыр, встречаем еще одного губителя насекомых. Это дрема ночная из того же семейства гвоздичных. Росла она в одиночку и была около метра высотой с редкими ланцетовидными листьями. Цветки у дремы — почти такие же поникшие кувшинчики, как и у смолевки, только значительно крупнее, а венчик светло-пурпурный. Так же выглядывают тычинки, пестик спрятан внутри и лепестки глубоко раздвоены. У этого растения весь стебель и даже чашелистик покрыты обильными коротенькими волосками, между которыми поблескивала смола. И на ней тоже застряло множество разнообразных насекомых.

Не для всей шестиногой братии, оказывается, цветки — друзья. Есть среди них и коварные враги.

Через много лет я узнал, что смолевка, а их известно несколько видов, и дрема ночная приспособились опыляться определенными видами бабочек из рода Dianthoecia. Никто другой не способен проникнуть к нектарникам и пестику этого растения. Все другие насекомые являются нежелательными гостями, именно против них и выделяет растение липкую смолу, жестоко расправляется с неудачниками. Интересно, что гусеницы одной бабочки из этого рода воспитываются на корнях и стеблях этих растений. Так, например, тесно связали свою жизнь цветы рода смолевок с бабочкой диантоэцией.

Пустыня в цветах

Наконец, после пяти лет засухи выдалась дождливая весна, и жалкая голая пустыня, обильно напоенная влагой, преобразилась и засверкала зелеными травами и цветами.

Мы постепенно отдаляемся от гор Анрахай и едем по кромке большой пустыни Джусандала. По обеим сторонам дороги сверкают желтые лютики. Давным-давно не видал я этого растения. Внутри цветок блестящий, будто покрыт лаком, и каждый лепесток похож на параболическое зеркало, отражающее солнечные лучи, и фокусирует их на центре цветка, на пестике и на тычинках. От этого двойная выгода. В тепле энергичнее работают насекомые-опылители, а также скорее созревают семена. Сейчас же, весной, когда так коварна погода и так часты холода, маленькие солнечные батареи тепла представляют собою замечательное приспособление. Летом, когда солнца и тепла избыток, они ни к чему и таких цветков уже не встретишь.

Появился цветущий ревень Максимовича с большущими, размером со шляпу сомбреро, листьями. Встретилась одинокая чудесная ферула илийская. На ее толстом стебле красуется могучая шапка цветов. На них копошится всякая мелочь: маленькие серенькие мушки, черные муравьи-проформики — любители нектара, важно восседают зеленые клопы.

Я рад феруле, давно ее не видел и нашу встречу пытаюсь запечатлеть на фотографии. Потом случайно бросаю взгляд в сторону и вижу: вдали целое войско ферул заняло склон большого холма и протянулось светло-зелеными зарослями до самого горизонта. Тут настоящее царство этого крупного растения.

Наша машина мчится от гор в низину и вдруг врывается в красное поле чудеснейших и ярких тюльпанов. Какие они роскошные, большие, горят огоньками, хотя и приземистые. Как миновать такую красоту! И я, остановив машину, брожу в компании своих спутников по красному полю. Никогда я не видел такого изобилия тюльпанов, хотя путешествую по пустыням четвертое десятилетие. Лежали тюльпаны луковичками несколько лет, жарились на солнце, изнывали от сухости, ждали хорошей весны и, наконец, дождались, все дружно вышли на свет, засверкали своим великолепием под ярким солнцем и синим небом.

Я приглядываюсь к цветкам. Они разные. Одни большие, другие маленькие. У некоторых красный цвет лепестков необыкновенно ярок, будто полыхает растение огнем. Встречаются среди красных тюльпанов и отдельные экземпляры с желтыми полосками, а кое-где виднеются чисто-желтого цвета. Мои спутники утверждают, что у цветков разного цвета и запах разный: у одних — сладковатый, у других — кислый, есть и такие, от которых пахнет чем-то похожим на шоколад.

Я не могу похвастаться тонким обонянием, посмеиваюсь, не верю тому, что мне говорят. Тогда мне преподносят букет. Действительно, и я чувствую, что у тюльпанов разный запах.

Здесь, в этих зарослях, все тюльпаны принадлежат одному виду Tulipa greigia. Но почему же у них разный цвет и запах? Объяснение, в общем, найти нетрудно. У многих растений цветки изменчивы. Благодаря этому садоводы легко выводят разные сорта. Видимо, изменчивость цвета и запаха не случайна. Вкусы и потребности насекомых-опылителей нельзя удовлетворить при однообразии приманки. Одна и та же пища легко приедается.

Весь день мы едем среди буйства цветов. Но нам, энтомологам, поживы нет: насекомых совсем не стало после долгих лет засухи. Кто же, думаю я, опыляет такое величайшее множество растений, где же те, для кого предназначено разнообразие окраски и аромата? Растение, которое в какой-либо степени выделяется среди обычных цветом и запахом, больше привлекает внимание, и его чаще посещают опылители, и оно лучше приспособлено к конкуренции со своими собратьями.

Растения пустыни переносят невзгоды климата легче, чем насекомые. Пусть будет несколько лет засухи, перевыпаса и долго будет голой безжизненная пустыня. В пыльной и сухой почве, дожидаясь хороших времен, растения могут пролежать семенами, луковичками, корневищами, а потом ожить, не то, что их шестиногие друзья. Когда же насекомых мало — тоже беда. Очень многие цветковые растения при недостатке насекомых, принимающих участие в их брачных делах, способны к самоопылению, а некоторые и вовсе отвыкли от помощи этих маленьких мохнатых созданий. Опаленная солнцем пустыня не скоро залечит свои раны.

Татарник плохой и хороший

В ущельях, где зимует скот, всегда разрастаются несъедобные и ядовитые растения как горчак розовый, брунец, лебеда, татарник. Все вместе они глушат полезные травы.

Сегодня наш бивак пришлось поставить возле зарослей татарника и немало порубить этих колючих растений могучего роста, чтобы обезопасить себя от болезненных уколов. Татарник еще не расцвел, но соцветия его уже набухли, вот-вот раскроются зеленые чешуйки, и выглянут из-под них лиловые лепестки. Яркой окраской, скромным запахом и сладким нектаром они привлекают к себе многих насекомых. А потом цветки побуреют и превратятся в непривлекательные колючие семена, которые иногда очень крепко, иногда целыми гроздями цепляются за одежду, а уж выдрать их из шерсти собаки, гривы и хвоста лошади мучение.

Сейчас, когда татарник еще не разукрасился цветами, насекомым, казалось, нечего на нем делать. Поэтому я не стал к нему присматриваться. И ошибся. На растении оказалось целое сборище шестиногой братии, все заняты, у всех нашлись дела к этому непривлекательному сорняку.

По светло-зеленым стволикам между острыми иголками-колючками тянутся вереницы муравьев-тетрамориумов. Вниз спускаются муравьи отяжелевшие, с раздувшимся брюшком, а вверх бегут налегке, поджарые. Неужели на растении завелись тли, и их усердно доят муравьи? Но тлей нет. Муравьи усиленно трудятся, раздирают слой пушистых волосков, покрывающих тело растения, потом разгрызают толстую кожицу и добираются до сочной мякоти, из которой высасывают соки. Немало муравьев пирует и на соцветиях. Назойливые и многочисленные муравьи-тетрамориумы, оказывается, большие недруги татарника.

Очень много на этом растении черных в белых крапинках хрущей. Они очень заняты, сидят неподвижно на одном месте, погрузив переднюю часть туловища в соцветия, усиленно сосут ткань растения.

Немного меньше здесь серых слоников. В погоне за соками они выгрызают в соцветии такую глубокую пещерку, что почти полностью в ней скрываются. Увидишь серый бугорок, сразу не догадаешься, в чем дело.

Смелые, решительные, торопливые осы-веспиды очень заняты, они легко прогрызают сильными челюстями покровы растения, чтобы тоже урвать свою порцию сока. В нем, наверное, есть сахар, минеральные соли, витамины и многое другое, необходимое для питания.

Иногда прилетают на татарник коровки-семиточки. Им, бедняжкам, сейчас нелегко, нет их исконной и традиционной добычи — тлей. Приходится довольствоваться едой вегетарианцев.

Муравьи-тетрамориумы, пестрые хрущики, серые слоники, коровки, осы-веспиды делают доброе дело: портят соцветия татарника, уменьшают урожай прилипчивых семян растений, препятствуют их процветанию, сдерживают войско, отлично вооруженное колючками, от наступления на природу. И, быть может, там, где нет пустырей, где много цветов, нектаром которых питаются насекомые, есть и те, кто истребляет этот злой сорняк и мешает его процветанию.

Мы остановились возле целого войска неприступного татарника. В его заросли не заберешься, к нему не подступишься, так как весь исколешься. И все же я решил заглянуть с краю на соцветия этого сорного растения. Они еще не раскрыты, но здесь уже бродят муравьи, они чем-то заняты. Тут и бегунки, и красноголовый прыткий, и маленькие тапиномы. Неспроста крутятся муравьи, надо присмотреться внимательней, узнать, в чем дело.

Поминутно накалываясь на колючки, я осторожно рассматриваю растения. В самом центре соцветий сверху их узенькие чешуйки, плотно прилегающие друг к другу, они поблескивают, будто смазанные какой-то жидкостью. Она, видимо, вкусна, может быть, даже сладка. Ее-то и лижут муравьи. Мне вспомнилось множество случаев, когда растения выделяли сладкие вещества, чтобы привлечь муравьев и получить телохранителей, которые защищали бы от различных недругов. В горах Тянь-Шаня однажды я видел, как русский василек кормил муравьев сладкими капельками нектара, выделенными на еще не раскрывшихся соцветиях, и там, где не оказалось муравьев, растения очень сильно страдали от прожорливых бронзовок. Неужели и здесь так?

Кроме муравьев всюду сидят мухи-пестрокрылки, серые, невзрачные, с крыльями, покрытыми мелкими пестринками. Они не особенно активны, быть может, прохладная погода сделала их такими вялыми. Личинки каждого вида этих мух могут развиваться только в строго определенных растениях. И вот я вижу, как одна мушка, вооруженная черным яйцекладом, угнездилась на соцветии и погружает в него свою иголочку, кладет яички. И тогда я вижу муравья, стремительно напавшего на эту проказницу.

Не зря татарники приготовили сладкое угощение для муравьев, так как муравьи его друзья, они прогоняют врагов растения — мушек-пестрокрылок. Долг платежом красен.

Сложны и многолики взаимоотношения растений с насекомыми! В стороне от зарослей сорняков среди таволги я вижу сухой мощный татарник, сохранившийся с прошлого года. Он широко раскинул в стороны ветки, увенчанные колючими и очень цепкими семенами. С почтением гляжу я на замершего великана и вижу на одной из его колючек чудесную белую бабочку-совку. Черные ее глаза мерцают в глубине огоньком, усики распростерты в стороны, крылья сложены покатой крышей над телом. Что ей, такой красавице, понадобилось на мертвом и сухом растении? Осторожно целясь фотоаппаратом, я приближаюсь к бабочке. Но мои опасения ее спугнуть напрасны. Она давно мертва, острые шипы семян цепко ухватили ее за тело. Бедняжка отправилась вечером в полет, доверчиво уселась на куст татарника и здесь нашла свою мучительную смерть.

На семенах-колючках татарника нередко гибнут насекомые. Однажды я нашел в столь же печальном положении трудолюбивого шмеля и вооруженную крепким панцирем бронзовку. Зимой, случайно присев на татарник, насекомые попадают к нему в плен, иногда гибнут даже маленькие птички.

В одном из отщелков ущелья мое внимание привлекли заросли татарника с нарядными цветами. Отщелок был расположен так, что солнце его освещало больше, чем основное ущелье, здесь было жарче, поэтому татарник обогнал в развитии своих соседей.

На лиловых соцветиях я застал многочисленное общество насекомых: гроздьями на них висели отливающие зеленью бронзовки, крутились большие и маленькие юркие мухи, прилетали деловитые осы. Все они сосали сладкую жидкость, выделяемую растением. Груды тел жуков покрывали весь цветок, не оставляя на нем свободного места, и тогда ловкие мухи тыкали хоботками о тело бронзовок, что-то с них слизывая. Не гнушалась этим же занятием и грациозная муха-пестрокрылка. Чем же таким привлекательным была покрыта броня жуков?

Чем больше жуки терзали татарник, тем больше сока лилось из него. Бесцеремонные нахлебники кормились растением, там, где нет муравьев, им приволье!

Вечером возле бивака я вижу на нераспустившихся соцветиях татарника четырех жуков-бронзовок. Один из них с крошечным белым пятнышком, видимо, где-то запачкался. Утром этот «помеченный» жук все на том же месте. И днем тоже. Что он там делает, чем так долго занят?

Оказывается, жуки не просто сосут влагу. Она вспенилась, будто забродила, и без конца выступает на самой верхушке соцветия, где проглядывает лиловое пятно нераскрывшегося бутона. Так вот почему жуки так долго сидят на одном месте! Цветок, пораженный жуками, выделяет забродившую жидкость, как раз то, что и нужно жукам. Теперь понятно, почему многие соцветия до сих пор не раскрылись. Они послужили столовой жукам-бронзовкам и погибли.

В сухое лето плохо растениям. Все съедают овцы, там, где они пасутся, плохо всем животным, начиная с насекомых и кончая зверюшками и птицами. Мир животных прямо или косвенно зависит от благополучия мира растений. Нет растений, нечем питаться и животным.

Сильный перевыпас сразу меняет облик растительного мира. Исчезают травы, кустарники, нет цветов — нет и тех, кто питается нектаром: бабочек, пчел, ос, мух и многих других насекомых. Вместо съедобных растений, не испытывая конкуренции, развиваются растения сорные, несъедобные, ядовитые.

Сегодня я несколько часов блуждал по плоскогорью мимо сенокосов, посевов, выпасов. Хотелось найти местечко для обеда и одновременно для того, чтобы посмотреть на насекомых. Но всюду было голо и сухо. От долгих поисков мы запоздали с едой. Кое-как во впадине все же нашли ручеек, поднялись по его берегу. Но здесь основательно попаслась отара овец, и теперь вокруг ручья с одной стороны его выстроилось громадное войско крапивы, с другой — колючего татарника. Это растение почти отцвело, но кое-где виднелись его запоздалые, еще лиловые цветки, и на них нашли приют многочисленные бабочки-сатиры, голубянки, желтушки и белянки, несколько видов пчел, мухи-журчалки. Казалось невероятным, как это многочисленное общество, оживлявшее унылый ландшафт, обездоленный засухой и человеком, находило здесь пропитание.

Запоздалые цветки татарника были в большом спросе и беспрестанно посещались насекомыми. И тогда подумалось: «Татарник — вредное растение. Он занимает пастбища, и к нему, такому невероятно колючему, не прикоснется ни одно домашнее животное. Он — злое порождение перевыпаса. Но, с другой стороны, татарник — спаситель многочисленных насекомых, благодаря ему, масса бабочек, пчел и ос сохраняет жизнь и украшает землю. Выходит, татарник — не только плохое, но и хорошее растение». Нередко взаимные отношения между обитателями нашей планеты сложны, непредсказуемы и многозначны.

Непредвиденная опасность

Путь по песчаным желтым, сверкающим под знойным солнцем, холмам, покрытым редкими выгоревшими растениями, кажется бесконечным, поэтому так сильно манит к себе голубая полоска озера Балхаш, виднеющаяся за линией железной дороги. Надо остановиться, немного встряхнуться, отойти от оцепенения, снять руки с руля, размяться.

Между проселочной дорогой и железнодорожным полотном расположена полоса из кустарников пустыни: джузгуна, саксаула, курчавки. Тут же приютились низенькие растения с крохотными белыми цветочками. Местами на возвышениях они уже отцвели, выгорели и цепляются за брюки многочисленными и очень острыми иголочками, осыпают их крохотными семенами-колючками. Очень неприятны эти колючки, попадая на носки, они изрядно царапают кожу. Я наклоняюсь к земле, чтобы сбросить их с себя, и неожиданно вижу на растении застывшую в неудобной позе красивую стрекозу Libellula quadrimaculata. Ее прозрачные в мелкой вычурной сеточке крылья с темным пятном у основания перекручены, изувечены, ноги распростерты в стороны. Стрекоза еще жива, ее брюшко стального цвета с черной окантовкой еще вздрагивает, она еще дышит, в ее больших чудесных коричневых глазах отражается солнце.

Я пытаюсь освободить пленницу. Оказывается, ее крылья наколоты на мелкие колючки-крючочки и застряли в них. Но моя помощь уже запоздала. Я оглядываюсь вокруг и вижу на тех же растениях таких же стрекоз, распятых на колючках и застывших в мученических позах. За несколько минут я нахожу более десятка неудачниц. Многие из них погибли, и высохшее их тело объели муравьи.

Почему-то на колючки попались только стрекозы одного этого вида. Другие, а здесь, вблизи Балхаша, их много, избежали печальной участи и весело носятся в воздухе. Еще я нахожу нескольких погибших жуков-нарывников.

Растение обрело острые шипы-колючки, чтобы защищаться от врагов, а также цеплять свои семена на различных животных, чтобы с их помощью расселяться. Стрекозы, не различая опасности и охотясь за насекомыми, случайно запутываются в колючках своими роскошными крыльями. Но почему только они одни оказались неудачницами, непонятно? В городе я показываю растение ботаникам. Это, оказывается, знаменитая белая щирица, выходец из Северной Америки, она случайно попала к нам и стала быстро распространяться, приобрела славу злостного сорняка. Каким-то путем щирица попала и в этот глухой уголок пустыни вдоль железной дороги и укрепилась здесь. К иностранке не все приспособились, вот стрекозы доверчиво садятся на растение, чтобы передохнуть, запутываются в его колючках. Сколько надо лет, чтобы стрекозы смогли научиться оберегаться коварной гостьи, и, опасаясь гибели, перестали на нее садиться?

Кроме щирицы есть и другие растения, от которых большей частью случайно страдают насекомые. Однажды я нашел бабочку-совку, торчащую на тонком и остром шипе верблюжьей колючки. Она накололась на него, видимо, в полете. Тело бабочки, ее крылья, роскошные усики были совершенно целыми, непохоже, чтобы эту операцию с ней сделал сорокопут, заготавливающий таким способом себе впрок провиант. Иногда накалываются насекомые и на татарник. Наверное, есть и другие растения с колючками, опасные для насекомых.

Рожон

По улице носятся мальчуганы с ветками в руках. Они охотятся за бабочками. Вот вся ватага помчалась за капустной белянкой. Свистят в воздухе ветки, бабочка тревожно мечется из стороны в сторону, удачный удар — и белянка бьется в траве, трепещет поломанными крыльями. Вскоре мальчуганы убегают куда-то в переулок, и на улице становится тихо.

У придорожного арыка в тени тополей виднеется просвет. Здесь стоит умирающий тополь. Ветки дерева засохли, кора полопалась и отвалилась кусками, облетела листва, и лишь кое-где на отдельных веточках еще держатся одинокие зеленые листочки — последние признаки жизни.

Кто только из насекомых не побывал на этом тополе! Тут следы златок и дровосеков, бабочек-стеклянниц и других жителей, обитающих в древесине и под корой. Судя по лётным отверстиям, здесь жили и разные дровосеки. Вот один из них, совсем молоденький, в новом черном костюме с четырьмя желтыми пятнами, только что выбрался наружу из древесины, греется на солнце и шевелит длинными усами. Я тороплюсь засадить дровосека в морилку, а он юрко ускользает от пинцета. В это время за моей спиной раздается напряженное сопение, сбоку протягивается маленькая рука и подталкивает дровосека к морилке. Позади меня, оказывается, стоит мальчик лет семи с большой веткой в руках. Глаза его серьезны и внимательно рассматривают меня.

— Вы что, дядя, жуков ловите? — спрашивает мальчик.

— А ты что ловишь, бабочек? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Бабочек, — солидно кивает он головой и, не спеша, вытаскивает из-под фуражки картонную коробку. — Вот видите: белушка, глазатка, желтушка, царапка, голубиха. Всякие есть. Только трубочиста нет сегодня.

Через несколько минут мы уже друзья и внимательно рассматриваем дневной улов юного энтомолога.

— А вам мух не надо? А то у нас есть цветок, так здорово их ловит. И пчел тоже ловит.

Цветок, ловящий мух и пчел, насекомоядное растение здесь, в южном городе? Неужели это возможно? И я начинаю припоминать. В Советском Союзе есть несколько видов насекомоядных растений. Это росянка, жирянка, венерина мухоловка, альдрованда. Все они обитатели умеренного климата и живут в болотистых местностях. В тропических странах насекомых ловят очень многие растения. Питаясь насекомыми, они дополняют недостаток азотистых веществ в почве. Разнообразные ловушки у насекомоядных растений устроены из листьев или черешков и обычно обволакивают со всех сторон пойманное насекомое, постепенно высасывая его соки. Но ловля при помощи цветка… Странно!

— Ты что-то напутал, мальчик! — говорю я.

— Эх вы, дядя, — укоризненно качает головой малыш. — У нас вся улица приходит этот цветок смотреть. Пойдемте, покажу. Вон наш дом, за углом.

Перед домом в палисаднике на большой клумбе много разных растений. Над ними виднеется довольно высокое растение с продолговато-овальными широкими листьями, мелкими бледно-пурпурными цветками, собранными в зонтиковидное соцветие. Цветы пахнут сильно и хорошо, и рой насекомых вьется над ними в веселом хороводе. Но веселье обманчивое. Всюду на цветках сидят маленькие пленники и, будто приклеенные к ним, жалобно жужжат, не в силах вырвать завязнувшее тело. Кое-кто уже погиб и повис вниз головою. Кое-кому удается вырваться из плена. Но освобождение дается нелегко. На смену же освобожденным подлетают другие насекомые и, не подозревая об опасности, попадают в плен.

Вот стройная муха-сирфида, похожая, как и многие мухи этого семейства, на осу, повисла на секунду в воздухе и ринулась в море аромата. Она обследует нектарники всего лишь какую-нибудь секунду и начинает беспокойно дергать ногой, застрявшей, будто в капкане. Попытки освободиться безуспешны: у сирфиды вязнут остальные ноги. Раздается жалобный звон крыльев. Наконец, две ноги освобождены, на них повисли какие-то желтоватые комочки. Остальные ноги засели крепко, и, кажется, скоро у неудачницы истощатся силы, и придет конец ее мучениям.

Но сирфида делает отчаянный рывок, ноги вытащены, она свободна и, взлетев в воздух, стремительно улетает. В изумлении я смотрю на эту картину.

Нет, это не насекомоядное растение! Оно не пожирает насекомых, но ловит их для чего-то. И делает это очень ловко и безошибочно. Тот, кто покрепче, вырывается, унося что-то на ногах, кто слабее — гибнет, истощив силы. Да и способен ли цветок поедать насекомых? Надо, прежде всего, посмотреть его под большим увеличением.

Я спешу с цветком, завернутым в бумагу, к себе в полевую лабораторию. И, когда начинаю рассматривать его под бинокулярным микроскопом, все становится ясно.

У самого основания цветка расположен маленький зеленый чашелистник. Он почти не виден, так как прикрыт венчиком. Но венчик, обычно самый яркий у цветков, здесь серовато-блеклый, поникший, с полускрученными кончиками лепестков, как у малозначащего придатка. Основную массу цветка составляют бледно-пурпурные нектарники, вернее даже, мясистые выросты тычинок. Их пять. Они как глубокие чаши с узким основанием, наполненным душистым и сладким нектаром. Из каждого кувшинчика выглядывает по одному острому загнутому рожку. Посередине цветка расположен мясистый вырост — пестик. А где тычинки с пыльцой?

Тычинок в том виде, в каком мы привыкли видеть их у обычных цветков, нет. Они сильно изменены и спрятаны за выростами пестика. По бокам пестика между нектарниками видны узкие выступы. На каждом из них расположено по продольной щели. Внизу щель широка и даже начинается небольшим раструбом. Вверху же она сильно суживается. Края щели остры и эластичны. Все части цветка гладки, пожалуй, даже скользки, а вырост шероховат. Сюда, в широкую часть щели, попадает нога насекомого и защемляется в вершине. Какое замечательное приспособление! Настоящий рожон, только перевернутый.

Как делают рожон охотники. В толстой доске выпиливается остроугольный вырез. Получается что-то вроде двух остроконечных выступов, а между ними суживающаяся книзу щель. Доска вкапывается вертикально в землю. Иногда все это делается из пня специально спиленного дерева. На остроконечные выступы надевается приманка. Волк или росомаха, пытаясь достать приманку, попадают в щель ногой, защемляя ее. Рожон действует безотказно. Не зря существует поговорка: «Не лезь на рожон!». И у растения оказалось что-то вроде рожна. Им цветок защемляет ноги насекомого, когда оно пытается взлететь.

Но что за черное пятнышко на вершине щели? Это оказывается очень упругое кольцо, разрезанное в одном месте. Лапка насекомого ущемляется в этом кольце и крепко им удерживается. Кольцо это, как капкан из упругой стали. К капкану прикреплены и вытаскиваются вместе с ним наружу две оранжевые пластинки, упругие и гладкие. Это так называемые полинии — тельца, содержащие пыльцу.

Как все ловко устроено! Цветок ловит насекомых, нанизывает на них полинии, а дальше любители нектара, привлекаемые сильным запахом, рано или поздно снова прилетят на цветки такого же растения. Как ботиночками, надетыми на лапки, насекомое прикасается полиниями к цветку и, по существу, ходит на них. Узкий и гладкий, полиний попадает в продольную щель, ту самую, в которой защемляется лапка насекомого, и застревает там. Небольшое усилие — и ножка полиния, прикрепленная к капканчику, отрывается в месте перегиба, а полиний остается в пестике. Во многих щелях уже находятся застрявшие полинии. До чего же замечательно устроен цветок! Только зачем так сложно, когда у других растений все гораздо проще? Теперь надо разузнать, что это за растение. Оно, оказывается, из семейства асклепиадовых, рода Asclepias. В нашем городе его кое-кто разводит в садах, но про интересную его особенность мало кто знает.

Среди насекомых, собранных на этом растении, оказалась одна очень редкая муха львинка-эвлалия. Ни в поле, ни в городе она мне не встречалась. В надежде ее раздобыть пришлось наведаться к юному охотнику. Вдвоем мы идем к клумбе и долго высматриваем эвлалию. Проходит час-другой. На асклепиасе поймано много разных насекомых, а эвлалии нет. Наконец, и она появляется, сверкая изумрудно-зеленым брюшком с черными полосками, и через секунду уже жалобно звенит крыльями, пытаясь вырвать застрявшую ногу.

— Ага! — радуемся мы. — Наконец, и ты поймалась. Не лезь на рожон!

Осиная столовая

У самого конца узкого и длинного полуострова Солончаковый на озере Балхаш расположен небольшой безымянный островок. Он высок, скалист и обрамлен по краям зеленью. Прежде на него нельзя было попасть без лодки, а сейчас к нему от полуострова тянется темная полоска воды — просвечивает дно. В шторм по мелководью перекатываются волны.

Сегодня по озеру плыть на лодке опасно, и мы решаем прогуляться на островок пешком. Брод неглубок, немного выше колен, но от волны не увернешься. Воздух сухой, горячий, и побыть мокрым даже приятно.

На полуостров Солончаковый в выходные дни по железной дороге приезжают рыбаки-любители. Некоторые из них добираются и до островка. Поэтому я не ожидал на нем встретить что-либо интересное. Но ошибся. Островок такой же, как и все, удаленные от берега: на нем колония беспокойных крачек и тиркуш. Среди мелких камешков лежат их яички. Ступая по земле, поражаешься совершенству маскировки: гнездо как будто хорошо различимо, но только когда его увидишь. Иногда остановишься, хочется присесть, а приглядишься — вокруг лежат яички. В одном гнезде крачки оказалось другое яйцо, чуть уже, светлее, крапинки мельче. Чье оно?

Но на этом островке птицы не главное. По его краю расположены чудесные заросли цветущего кендыря с тонким нежным ароматом. Целое розовое поле. Рядом каменистая земля, вся покрыта стелющимся вьющимся ценанхумом. Его крошечные нежно-розовые цветы тоже чудесно пахнут. Маленький оазис цветущих растений так необычен, когда вокруг озера на сотни километров пустая, голая каменистая пустыня.

На цветах паломничество сфексов — ос-парализаторов. Их профессия заготавливать для своего потомства добычу — различных насекомых. Каждый из них узкий специалист, охотится только на определенную добычу. Сами же разбойницы — строгие вегетарианки, для подкрепления сил им нужен только один нектар цветов.

Осы здесь разные. Вот очень большая черная с ярко-красным брюшком. Она смела, быстра, независима. Другая, великанша, вся желтая, в тонких черных полосках. Поразила одна оса, ранее никогда не виденная мной. Темное ее тело венчала голова с большими светло-зелеными глазами. Они светились и сверкали, как огоньки. Мне бы, конечно, следовало ее поймать. Возможно, она новый для науки вид. Но рука не поднялась брать в плен такую красавицу. Пусть живет! Вдруг она очень редкая, исчезающая с лика Земли, таких сейчас немало в наш век преображения человеком природы. Потом я долго вспоминал эту осу и мучился сомнениями: стоило ли упускать находку, могущую оказаться такой ценной.

Среди ос встречались и скромные труженицы — одиночные пчелы, на камнях кое-где виднелись искусно вылепленные из мелких камешков ячейки с детками пчел-осмий.

Откуда появилось это разноликое общество специализированных ос-хищниц? Превосходные аэронавты, они, без сомнения, слетались сюда со всех сторон, и маленький островок с кендырем и вьющимся ценанхумом служил для них спасительной обителью, чем-то вроде осиной столовой.

В компании ос быстро пролетело время. Между тем набежали тучки, солнце спряталось, осы притихли. Зато появились шустрые бражники-языканы. Виртуозные летуны, они не присаживались на цветы, а, повисая в воздухе, запускали свой длинный хоботок в кладовые нектара. Пока мы были на острове, ветер изменил направление, подул в обратную сторону, нагнал воду. Теперь брод доходил почти до плеч, и пришлось немало помучиться, прежде чем удалось перебраться с островка на полуостров, опасаясь за фотоаппарат.

Звонкое дерево

Сегодня хорошо, на небе облака, и можно немного отдохнуть от жары. Вокруг же голая пустыня, солончаки, да слева ярко-желтые с белыми и красными прожилками обрывы. Еще в мареве колеблющегося воздуха маячит что-то темное: кибитка, курган или дерево.

На пухлый солончак налетел вихрь, закрутил столбик белой пыли, свил ее веревочкой, помчался дальше, наскочил на ложбинку с сухим перекати-полем, расшвырял его во все стороны. Следом пошел куролесить второй вихрь, поднял и закружил хороводом сухие растения все выше и выше, совсем высоко, метров на триста или больше.

Я загляделся не необычное зрелище, пожалел, что нет с собой киноаппарата. Такое не часто увидишь. А вышло бы здорово: на синем небе белые облака, желтые обрывы с белыми и красными прожилками, пухлый солончак, будто покрытый снегом, и вихрь с хороводом сухих растений. Я загляделся на необычное зрелище и не заметил, как ко мне подъехал на коне всадник. Вдали шла отара овец.

— Что делаешь? — спросил он меня без обиняков.

— Да вот смотрю, как ветер гонит перекати-поле.

— Чем занимаешься? — повторил вопрос всадник.

— Всем понемногу. Растения смотрю, птиц, зверей.

Старик хитро прищурил глаза.

— Вон видишь, — показал он кнутом на темный предмет на горизонте. — Посмотри обязательно. Там звонкое дерево!

— Какое такое звонкое?

— Посмотри, сам увидишь.

Улыбнулся и больше ничего не сказал. Поскакал за отарой. Забавный старик, неразговорчивый. И я шагаю дальше по жаре под ослепительным солнцем и щурю глаза от белого солончака. Темное пятно не так уж далеко, все ближе, больше, уже не колышется, и вскоре я вижу перед собой дерево пустыни, одинокий разнолистный тополь — турангу. Как он здесь оказался один в пустыне?

На дереве гнездо из груды сучьев. С него слетают два пустынных ворона и, тревожно покрикивая, кружат в небе в отдалении: боятся меня. Что может быть для них страшнее человека?

Я люблю и уважаю эту редкую птицу. Она мне кажется особенной, какой-то мудрой. Люблю за привязанность ее к самым диким и малодоступным местам пустыни, за то, что пары так преданы друг другу, всегда вместе, неразлучны. А больше всего люблю за музыкальный ее нрав. Весной в брачную пору вороны выписывают в воздухе замысловатые фигуры пилотажа, переговариваются флейтовыми голосами, кричат, каркают, позванивают по-особенному. Сколько у них этих звуковых сигналов, и каждый, наверное, имеет свое особенное значение.

Уж не из-за воронов ли назвал всадник дерево звонким? Вокруг дерева земля истоптана, валяется верблюжий помет, вся кора ствола стерта, ствол почти выглажен, отполирован. Видимо, любят о него чесать свое тело животные, измученные клещами и болячками. Где же им еще заниматься этим в пустыне?

И еще дерево, действительно, звенит тонким многоголосым писком. Он несется откуда-то сверху, потом раздается почти рядом, над головой.

Это старик виноват, внушил мне про звонкое дерево. Вот и почудился звон странным. А это самый обыкновенный рой крошечных ветвистоусых комариков. Они держатся согласованной компанией, то упадут вниз, то поднимутся кверху, метнутся в сторону резко и неожиданно. Быть может, одинокое дерево издавна служит местом встречи этих крошечных насекомых? Оно издалека видно в голой пустыне, найти его нетрудно. Комарики толкутся возле него с подветренной стороны, напевая свою несложную, но звонкую песенку крыльев. Потом прилетает большая синяя пчела ксилокопа. Она что-то ищет, грозно гудит, будто негодующе разговаривает с кем-то басом, пока, наконец, не находит в древесине свою щелочку с гнездом. Их здесь несколько, этих свирепых на вид ксилокоп. Может быть, из-за них тоже старик назвал дерево звонким?

Над стволом дерева основательно поработал дятел, выдолбил два аккуратных летка. Дерево внутри пустое, и если по нему постучать палкой, раздается глухой звук барабана.

Я заглядываю в один из летков, в тот, что пониже, но ничего не вижу в темноте. Опускаю в него былинку и слышу тонкий дружный писк птенчиков. Наверное, это семейство дятла.

Вихрь не угомонился. Примчался сюда за мной к дереву. Теперь не миновать беды ветвистоусым комарикам, до единого разметет по пустыне. От ветра дерево зашумело ветвями, потом тонко загудело и заныло. Неужели это второе дупло повыше так гудит? С комариками же ничего не случилось. Где-то благополучно переждали. Улетел вихрь, и они, как ни в чем не бывало, снова затеяли свою тонкую песенку крыльев.

Прошло много времени. Пора расставаться с деревом, хотя и хочется побыть возле него. Сколько у него сожителей: и верблюды, и вороны, и комарики, и ксилокопы, даже дятел и, наверное, еще кто-нибудь. Здесь так интересно, чувствуется биение жизни.

Но жаль воронов и дятла. Им, наверное, давно пора кормить своих птенцов или высиживать яички, они страдают, тревожатся. Лучше возвратиться на бивак, а прийти еще раз вечером, сфотографировать лампой-вспышкой ветвистоусых комариков.

А вечером! Что творилось возле дерева! Воздух звенел от великого множества солончаковых сверчков, хор их неистовствовал так громко и безудержно, что, казалось, в пустом стволе дерева отдавалось глухое эхо.

Вышагивая в темноте по едва заметной тропинке, я вспоминал старика. Что он имел в виду, посоветовав поглядеть на дерево? Ну, как бы там ни было, дерево оказалось действительно звонкое!

Маленький саксаульчик

Близ гор Чулак в тяжелый для пустыни год засухи я увидел среди унылого и однообразного желтого фона выгоревшей растительности небольшое зеленое пятно и направил туда машину. Здесь росло несколько куртинок колючего чингиля, кое-где обвитого вьюнком. Приземистые зеленые солянки покрывали землю. Что-то знакомое почудилось в этом крохотном оазисе, и две полуразвалившиеся глиняные стенки могилок напомнили место, где много лет назад в жаркие дни лета на меня напали мушки-слезоедки, а в сковороду, на которой мы поджаривали ломтики хлеба, стали падать страдающие от жажды осы, принимая блестящую поверхность налитого в нее масла за воду.

Время сильно изменило это место. Исчезли ранее роскошные и густые заросли тростника. От колодца не осталось следа. На его месте находилась глубокая воронка, образованная взрывом. Здесь ранее устраивали водоем, когда вода подходила близко к поверхности земли. Сейчас на дне воронки было сухо. Ни водоема, ни колодца не существовало. Судя по следам на земле, после взрыва воды было много, из воронки даже струился ручеек, проделав основательное ложе. Теперь вода ушла глубоко, даже корни тростника до него не могли добраться. Но растения не погибли, кое-где виднелись коротенькие, сбежавшиеся розеткой, его побеги. Многие из них пожелтели.

Нас встретило несколько мух, которые тотчас же забрались в машину. Никаких других насекомых не было.

В стороне от оазиса виднелись темными пятнами карликовые солянки саксаула. Прежде их было мало в этом месте. Теперь же они разрослись основательно, местами сплошь заняли впадины между холмами. В годы засухи и сопутствующего перевыпаса ядовитые и несъедобные растения, не испытывая конкуренции от других растений, начинают процветать. Саксаул был явно несъедобен, его никто не трогал. Засухоустойчивостью он обладал отличной.

Интересно взглянуть на это растение, на нем должен сохраниться мир насекомых, издавна приспособившийся к жизни только на нем. Мой улов невелик, сказывается конец лета. Но все же на кустарничках ползало несколько цветастых волосатых гусениц Orgya dubia. Гусеницы этой бабочки удивительно неприхотливы, многоядны, они нашли спасение на не съедобном для домашних животных растении.

Еще я увидел забавных личинок жуков-щитоносок. Ярко-зеленые, продолговатые, они удивительно хорошо маскировались под членики стеблей своего прокормителя. На кончике тела личинок красовались темные кучки, слепленные из линочных шкурок и испражнений. Эта своеобразная нашлепка имела маскировочное значение, нисколько не мешая движению насекомого. Личинки этого жука отличаются удивительной особенностью поведения: они совершенно неподвижны, прицепившись к растению и не сходя с места, они тихо и незаметно гложут его сочную ткань, тут же линяя.

Изредка на веточках белели яркие светлые шкурки личинок жука-щитоноски с острым хвостиком. Но куда же делся сам жук, неизвестно. Видимо, закончил все дела, зарылся в землю, приготовился зимовать.

Встретился еще забавный клоп-тариза с большим коричневым горбом на спине. Благодаря этому горбу, похожему на крошечный сучок, зеленый клопик отлично маскировался среди веток саксаула. Но, видимо, горб, как у верблюда и кобылки саксауловой горбатки, служил хранилищем запасных питательных веществ на случай голодовки или недоедания.

По саксаулу ползали суетливые муравьи-бегунки и степенные черно-красные кампонотусы. Они занимались незаметным делом, соскребали с растения грибки, неразличимые невооруженным глазом.

Одна находка так и осталась неразгаданной. На зеленых стволах виднелись белые комочки пены. Они слегка подсохли, стали вязкими и липкими. В одном завяз, прилип, погиб муравей-бегунок. Комочки пены, используемые как защитный домик, обычно выделяют особые цикады, прозванные за такую особенность поведения пенницами. Но под пеной никого не было. Они казались необитаемыми.

На кустах саксаула осталось немало визитных карточек птиц. Видимо, только здесь, на этих растениях, они и находили свое скудное пропитание.

Я пожалел, что раньше не обратил внимания на это небольшое растение. Наверное, к нему приспособилось немало разных насекомых. Когда-нибудь я еще встречусь с ним и обследую его, как следует.

Мох в саксаульниках

Серая земля, серый саксауловый лес, серые дали. И только глубоко синее небо скрашивает унылый пейзаж весенней пустыни.

Пустыня угрюмо молчит, безжизненна. Даже воздух застыл, и не свистит ветер в жестких веточках саксаула. Не видно на нем ничего живого. Несколько лет засухи истощили и обесплодили дерево пустыни. Да и холодно, весна еще не вступила в свои права.

Местами в понижениях среди кустов саксаула на светлой земле видны большие, почти черные, пятна, разукрашенные зелеными и желтыми крапинками. Они невольно привлекают внимание, в них чудится что-то теплое и жизнерадостное. Это мох и лишайники, низшие растения, которые мы привыкли видеть в умеренном климате, в лесу. Этот же мох приспособился к сухой и жаркой пустыне, а сейчас, пока почва влажна, и ее днем обогревает солнце, торопится жить. Он живет и зимой в теплые дни, лишь бы была влага и чуточку тепло солнечных лучей. Когда же наступит лето и жара, он замрет надолго. Очень раним и нежен этот мох. Там, где ходят овцы, он, разрушенный копытами, надолго исчезает.

Я давно приглядываюсь к скоплениям этой странной, молчаливой и скрытой жизни и думаю, что, возможно, в зарослях мха незримо и скрытно от взора обитают какие-либо крошечные существа. Надо отвлечься от бивачных дел, забыть о предстоящем сложном маршруте через однообразную, бесконечную и совершенно безлюдную пустыню, выбросить из головы опасения о нехватке бензина, воды, возможных неполадках машины, улечься на землю и погрузиться в поиски неизвестного.

Я смотрю через лупу, передо мной открываются чудесные заросли из остреньких зеленых ростков, настоящий дремучий лес, украшенный янтарно-желтыми шишечками со спорангиями, похожими на миниатюрные модели церковных куполов. Еще я вижу мох, но он другой, почти черный, собранный в круглые и слегка выпуклые лепешки. Его заросли располагаются аккуратными рядками, будто лесополосы, и над каждым ростком развеваются, слегка покачиваясь от движения воздуха, тоненькие светлые ворсинки.

Среди дремучих зарослей мха отвоевали себе участки крохотные лишайники, они ярко-желтые, как добротная киноварь, то черные, как смоль, то сизовато-голубые или нежные, кирпично-красные. По этому необычному и таинственному лесу разбросаны ярко-красные, желтые, прозрачно-белые или золотые круглые камешки-песчинки.

Заглядевшись, я забыл о серой пустыне. Необычный и ранее невиданный мир неожиданно открылся передо мной, я сам, как лилипут, отправился по нему в далекое путешествие, желая узнать, кто живет и скрывается в густых переплетениях зеленых, черных ростков мха. Ждать пришлось недолго.

Ловко лавируя между ростками, мчится крохотное, меньше булавочной головки, существо. Его компактное темно-серое, с синеватым отблеском тельце вооружено белыми, чуть прозрачными ножками. Передняя пара ног самая подвижная. Чудесный незнакомец быстро размахивает ими, ощупывает и обнюхивает все, что ему встречается. Передние его ножки предназначены совсем не для передвижения. Они заменяют чуткие усики, которых нет. Это клещ, но какой, как он называется? Об этом вряд ли скажет даже специалист, так велик, многообразен и плохо изучен мир низших клещей.

Затем пробегает небольшой паучок. Он тянет за собой тоненькую паутинную ниточку, заметную только по отблеску солнечного луча. Паучок тоже куда-то спешит, у него есть свое важное дело, которому он беззаветно предан.

Наступает долгая пауза. Крошечный лес безжизнен, никого в нем нет, и мне приходится немало попутешествовать, ползая на животе с лупой в руках. Наконец, удача! Какое-то быстрое, ярко-желтое, крошечное, едва различимое в лупу, создание несется по мху. Под лучами солнца оно то сверкает, как драгоценный камешек, то скрывается в зарослях, то, вспыхнув огоньком, снова появляется. Это тоже клещ, но какой-то вычурный, с вздутым кончиком тела и очень мохнатыми ножками. Возможно, его наряд не случаен, и его обладатель связан с желтыми лишайниками. Как бы в подтверждение моей догадки клещ забегает на желтый лишайник. Здесь он моментально исчезает из глаз, навсегда простившись со мной. Потом я вижу маленького черного, блестящего жука с красными точками. Пробегает другой такой же, только с солидным полненьким брюшком, видимо, это самочка. Они случайные посетители моховых зарослей, так как бродят всюду по светлой земле пустыни.

Снова никто не показывается под моей лупой, и я, возвращаясь к действительности, начинаю беспокоиться о своей груди, коленках и локтях, стынущих от холодной земли. Но вдруг шевельнулась одна желтая колоколенка мха, из-за нее выглянула крохотная черная головка, а за ней показалось красноватое туловище маленькой гусеницы. Она куда-то медленно шествует, не торопится. Кто она такая, какая у нее жизнь, повадки, привычки? Это узнать очень трудно, да и удастся ли из нее выкормить бабочку? В пустыне так много крошечных обитателей, пока не известных науке.

Долго я разглядываю мох, ожидая встреч с его обитателями. Еще два раза вижу красноватых гусениц, готов пролежать на земле еще несколько часов, но солнце клонится к горизонту, от саксаула по светлой земле протягивается ажурная синяя сеточка тени, становится еще прохладней.

Теперь я знаю, что мои поиски напрасны, наступает холодная ночь с морозцем, жизнь без тепла всюду замирает, поэтому, сколько ни ползай по земле, ничего больше не увидишь интересного.

Пора спешить к палатке, там так тепло и приветливо от растопленного жестяного камина.

Ревень Максимовича

Как только под лучами теплого весеннего солнца начинает зеленеть пустыня, на поверхности земли быстро появляются большие, распластанные в стороны круглые листья. Они так плотно прижимаются к земле, что порывистый, а порою и свирепый весенний ветер не в силах их поднять и потревожить. Зачем ревеню такие широкие листья?

В пустыне так много солнца и так велика сухость воздуха, что многие растения вовсе потеряли листья, чтобы не испарять влагу.

Летят дни. Пустыня хорошеет с каждым днем. Загораются красные маки, голубеют незабудки, воздух звенит от жаворонков, а на синем небе такое щедрое, теплое солнце. Листья ревеня еще больше увеличиваются, кое-где посередине вздуваются буграми, но по краю по-прежнему прижаты плотно к земле. Вскоре из центра розетки листьев выходит красный столбик, он быстро ветвится, и через два-три дня на нем пылают душистые цветы, и возле них роятся тучи насекомых — любителей нектара и пыльцы. Кого только не приманивает цветущий ревень!

Но если дождей мало, а почва суха, ревень не цветет. Тогда листья запасают питательные вещества в спрятанный глубоко в почве мясистый, крупный корень.

Еще несколько теплых дней. Маки начинают ронять потемневшие лепестки на светлую почву пустыни. Отцветает ревень, и на нем повисают бордово-коричневые семена. В это время из его полых стеблей раздается шорох. Он усиливается с каждым часом. Потом кое-где появляются темные отверстия, и оттуда выглядывают блестящие головки гусениц. Наступает ночь. Гусеницы расширяют окошки своих темниц, падают на землю и зарываются. Там они окуклятся и замрут до будущей весны. Когда же вновь зацветет ревень, из куколок выйдут бабочки и отложат яички на ревень. Но вот интересно: гусеницы появляются на ревене только тогда, когда на растении созревают семена, и повреждение стебля не имеет значения для растения. Зачем губить хозяина, от которого зависит собственное благополучие?

В дырочки, проделанные гусеницами, вскоре забираются муравьи-тапиномы и саксауловые муравьи. Они находят внутри что-то съедобное, что-то добывают для себя в этой влаге, пронизанной коричневым пушком.

Но вот наступают жаркие дни. Большие зеленые листья хотя и мало жили, но много «поработали», теперь, высохнув, стали легкими, как газетная бумага, покоробились. Подул ветер, и они все сразу заколыхались, зашуршали, приподнялись, покатились по пустыне. Налетел смерч, поднял их в воздух, закрутил и помчал дальше и дальше. Поэтому листья и были такими широкими, чтобы растение скорее успело сделать свои дела за короткую весну пустыни.

В это время муравьи наперебой бросаются на слегка обнаженный корень, на место, где были прикреплены черешки листьев, и жадно сосут влагу, одновременно выгрызая кусочки белой ткани. Для чего она им нужна?

Проходит еще несколько дней, обнаженный корень пересыхает, его засыпает пылью. Муравьям более нечего делать возле растения. Вскоре ломаются стебли, и ничего не остается от роскошного растения.

Впрочем, как ничего? В жаркой почве пустыни дремлет мощный корень ревеня, да всюду в ложбинках застряли семена. Они ждут новой весны и новой, короткой, бурной жизни. Вместе с ними все долгое жаркое лето, осень и длинную зиму ждут весну и муравьи-почитатели его кореньев, и бабочка, дремлющая куколкой, а также множество других насекомых, лакомящихся нектаром. И обязательно дождутся!

Ноев ковчег

Яркое зеленое пятно среди светло-зеленой и выгоревшей на солнце пустыни показалось необычным. Пятно сверкало на солнце и переливалось различными оттенками от светло-сизовато-зеленого до сочной зелени малахита.

Нам надоела долгая дорога, надоел и горячий ветер. Он врывался через поднятое лобовое стекло и, казалось, дул из раскаленной печи. Поэтому зеленое пятно в стороне от дороги невольно привлекло нас к себе, и мы решительно свернули к нему и вскоре оказались в обширном круглом понижении среди выгоревших пустынных холмов. Здесь, в бессточной впадине, весной скоплялась вода, образуя мелкое озерко. Обильно напитав влагою почву, оно постепенно высохло, но на его месте теперь росла хотя и коротенькая, но пышная зелень. Следы овец говорили о том, что растения здесь не раз были объедены, но они упрямо боролись за свою жизнь и тянулись кверху.

Зеленая чаша разноцветная. Снаружи ее окружала сизоватая татарская лебеда. К средине от нее шло широкое зеленое кольцо мелкого приземистого клевера. К нему примыкала узкой каймой светло-серая птичья гречиха, и, наконец, весь центр этого большого роскошно сервированного блюда занимала крошечная темно-зеленая травка с миниатюрными голубыми цветочками. Между этими поясами, разделяя их, располагались узкие кольца голой земли.

Мы с удовольствием расположились среди зелени. Здесь даже воздух казался влажнее, чище и дышалось легче.

Меня не зря потянуло в этот небольшой уголок пустыни размером всего лишь в какие-нибудь триста метров в диаметре. Физики и любители парадоксов назвали бы его антипустыней, настолько он резко контрастировал с нею. Здесь кипела разноликая жизнь. Сюда с окружающих земель, обреченных на прозябание в ожидании далекой весны, собралось все живое.

Едва я ступил на зеленую землю, как с низкой травки во все стороны стали прыгать многочисленные и разнообразные кобылки, большей частью молодежь, еще бескрылая, большеголовая, но в совершенстве постигшая искусство спасения от опасности. Кое-где среди них выделялись уже взрослые, серые, с красноватыми ногами, кобылки-прусы. Отовсюду раздавались короткие трели сверчков. До вечера и поры музыкальных соревнований было еще далеко, но им уже не терпелось. Представляю, какие концерты устраивались в этом маленьком рае с наступлением ночи!

Кое-где на высоких травинках сидели, раскачиваясь на легком ветерке, сине-желтые самки листогрыза Gastrophisa polygonica. Они так сильно растолстели, что их крылья едва прикрывали основание спинки и казались нарядным жилетиком на толстом тельце. Ленивые, малоподвижные и совершенно равнодушные ко всему окружающему, они рассчитывали на свою неотразимость подчеркнуто яркой одеждой, предупреждающей о несъедобности.

Над зеленой полянкой порхали бабочки-белянки и бабочки-желтушки. Перелетали с места на место ночные бабочки-совки, пестрые, в коричневых пятнышках и точках. Они собрались большой компанией на одиноких куртинках шандры обыкновенной и жадно лакомились нектаром. Странно, почему бы им не заниматься этим с наступлением темноты, как и положено бабочкам-ночницам! Возможно, потому, что здесь не было растений, цветущих ночью, а шандра выделяла нектар только днем. Ничего не поделаешь, пришлось менять свои привычки. Среди совок не было ни одного самца. Мужская половина этого вида ожидала темного покрова ночи.

Тут же на цветах этого скромного растения шумело разноликое общество разнообразных одиночных пчел, почитателей нектара: грузные антофоры, пестрые халикодомы, маленькие скромные галикты. Красовалась смелая и независимая крупная оранжево-красная оса-калигурт, истребительница кобылок. Шмыгали всегда торопливые осы-помпилы. Не спеша и степенно вкушали нектар осы-эвмены. Сверкали яркой синевой бабочки-голубянки. Нежные светлые пяденицы тоже примкнули к обществу дневных насекомых. Тут же, возле маленьких лабораторий нектара, зачем-то устроились клопы-солдатики и клопы-пентатомиды. Что им тут надо было — непонятно. Может быть, на высоком кустике не так жарко?

К обществу насекомых незаметно пристроились пауки-обжоры. На веточке застыли пауки-крабы: кто в ожидании добычи, а кто занятый пожиранием своих охотничьих трофеев. Молодые паучки Argyopa lobata смастерили свои аккуратные круговые тенета, и в каждом из них висело по трупику очередного неудачника, плотно запеленатому в белый саван, сотканный из нежнейшей паутины.

На каждом шагу встречались разные насекомые. Вот громадный ктырь уселся на веточке, пожирая кобылку. Вот его родственники, крошечные ктыри, сидят на земле, сверкая большими выпуклыми глазами. Как ягодки красовались красные в черных пятнах божьи коровки, уплетая толстых и ленивых тлей. Слышалось тонкое жужжание крыльев осы-аммофилы. Парализовав гусеницу, она принялась готовить норку для своей очередной детки, используя своеобразный вибратор. В бешеном темпе носилась над землей пестрая оса-сколия, исполняя сложный ритуал брачного танца. По травинкам, не спеша и покачиваясь из стороны в сторону, как пьяный, пробирался молодой богомол, высматривая большими стеклянными глазами на кургузой голове, зазевавшегося насекомого.

Всюду копошились насекомые. Они собрались сюда, будто на Ноев ковчег, спасаясь от катастрофической засухи в умирающей пустыне.

Среди этой ликующей братии, не торопясь, бродили маленькие и толстобрюхие жабята, лениво, на ходу, как бы нехотя смахивая с травы в свой объемистый широкий рот зазевавшихся неудачников. Иногда жабята выскакивали из-под ног целыми стайками и неторопливо разбегались в стороны. Некоторые, увидев меня, прежде чем скрыться, на всякий случай оставляли позади себя мокрое пятнышко. В одном месте шевельнулась трава, и поползло что-то большое. Я догнал, посмотрел: осторожная гадюка попыталась избежать встречи с человеком. Она забрела сюда не случайно: вот сколько добычи для нее, предпочитающей кобылок любой другой пище.

Видный издалека небольшой серый камень давно привлекал мое внимание. Как он сюда попал? Случайно? Вдруг я заметил, что он шевельнулся. Это, оказывается, молоденькая черепаха пожаловала в этот оазис. Мигая глупыми подслеповатыми глазами, она вовсю уплетала сочную зелень. Все ее родичи давно зарылись в норы, заснули до следующей весны, а эта, вопреки принятой традиции, продолжала предаваться обжорству.

В этих джунглях растительности незримо, на самой земле, копошилось величайшее множество мелких насекомых: крошечных трипсов, мушек, комариков, жучков. Их было здесь так много, что казалось, если собрать сюда энтомологов разных специальностей, всем бы нашлась работа, каждый для себя составил бы удачную коллекцию. Это был настоящий, хотя и крошечный заповедник! И в этом изобилии форм и красок время летело быстро и незаметно.

Но пора было спешить к машине. Едва мы расстелили тент и приготовились завтракать, как на него сразу уселось множество крохотных кобылок, не преминувших занять место на свободной площади. На дужке чайника угнездилась большая светло-зеленая стрекоза. Посидела немного и улетела: уж очень горячим ей показался чайник. Появились крохотные мушки и закружились в погоне друг за другом, устроив подобие веселого хоровода. Тент им очень подошел для этого занятия. Слетелись большие мухи. Они бесцеремонно полезли в кружки, миски, садились на ложки, вели себя самоуверенно и нагло. Когда же мы собрались продолжать прерванное путешествие, они забрались в машину, проявив удивительную проворность, и без промедления принялись слизывать капельки пота с наших лиц.

С сожалением мы тронулись в путь. Оглянувшись назад, я бросил последний взгляд на сверкающее зеленью пятно среди желтой пустыни, на зеленый оазис с живущими в нем насекомыми.

Одноногий скакун

Что может быть чудесней заброшенных и слабонакатанных дорог в незнакомой местности! Все ново, неожиданно, за каждым холмом ожидает что-нибудь интересное. Вот и сейчас после скалистых угрюмых гор пустыни, каменистых ущелий с испуганно бегущими по осыпям кекликами, настороженно выглядывающими из-за вершин рогатыми архарами внезапно открывается широкая долина со змейкой желтых прошлогодних тростников. Здесь проносятся стремительные чирки, неохотно поднимаются с земли журавли, присевшие отдохнуть после долгого пути на северную родину.

Дорога упирается прямо в ручей. Воде мы рады: можно пополнить иссякнувшие запасы в бачке, очистить от грязи и пыли машину. Ручей в тростниках немалый, и сейчас, весной, он предстал перед нами во всей своей мощи. Поэтому радость поездки омрачается заботами, потому что я знаю по опыту, что прежде чем выйти из ущелья, дорога должна пересечь ручей несколько раз и, кто знает, сможет ли наша машина пересечь его. Приходится разуваться и лезть в холодную воду.

Дно здесь каменистое, а вода выше колен. Трудно будет проехать это место. А дальше может быть еще хуже. Обидно возвращаться обратно. Наспех разбив палатку, мы отправляемся на разведку, обследуем броды, тщательно осматриваем объезды, убираем с пути большие камни. В прозрачной воде мелькают стайки рыб. На отмелях, где вода теплее, греются водяные ужи. Ущелье то широко расходится, то сужается, и тогда черные скалы подступают к самой воде и тростникам. Но вот ущелье становится совсем широким, ручей уходит влево, дорога идет по высокому правому берегу. Разведка закончена, нам предстоит пересечь шесть бродов.

Прежде чем вернуться к биваку, мы забираемся на вершину горы и смотрим на выход из ущелья в ту сторону, куда бежит ручей: на обширную пустынную равнину, уходящую на сотни километров к едва различимой полоске горизонта, задернутой сизой дымкой. С горы хорошо видно, как много всюду красно-оранжевых тюльпанов, ярких красных маков и ревеня Максимовича с громадными плоскими листьями. По небу плывут кучевые облака, по бескрайней желтой пустыне тихо ползут от них синие тени. У выхода из ущелья синяя тень заползает на черную гору, а там, где она была раньше, появляются какие-то светло-желтые пятна.

— Сайгаки! — с возбуждением восклицает Николай.

Пятна как будто слегка передвигаются с места на место, сходятся вместе, расходятся в стороны. Может быть, просто светлые камни кажутся живыми? Надо посмотреть подольше, тогда все выяснится. Но тихо подплывает еще одна синяя тень и закрывает пятна.

— Определенно, это сайгаки, — заверяет мой спутник.

Солнце стало клониться за горы. Пора торопиться обратно, чтобы по теплу перейти через холодную воду.

Так мы и не узнали в тот день, что это были за пятна, и, конечно, никто из нас не подумал, что это одноногие скакуны. Впрочем, мы тогда о них ничего не знали.

Первая половина дня ушла на переправы, к выходу из ущелья мы добрались только к обеду. Здесь ярко светило солнце, тюльпаны казались маленькими язычками пламени, пробивающимися из земли. Кое-где большие листья ревеня захватили дорогу и скрипели под колесами машины. А там, где вчера почудились сайгаки, стояли в цвету высокие илийские ферулы.

Ферулы — замечательные растения. Толстый их стебель с блестящей поверхностью, не утончаясь и не ветвясь, шел от земли до вершины и заканчивался развесистой, круглой, как шар, шапкой мелких веточек, усыпанных желтыми цветами. Каждый цветок нес широкий рубчик. Снаружи стебель был покрыт тонкой, но прочной оболочкой, внутри же заполнен очень пористой и легкой белой тканью. Все растение, вырванное из земли, очень легкое. И как только оно удерживается в почве, когда в пустыне разгуляется ветер! Ферула илийская — типичное растение пустыни, развивающееся в короткое время только ранней весной, как и красные тюльпаны, маки, ревень Максимовича и многие другие растения. Семена этого растения обладают ценным свойством увеличивать отделение молока у коров.

Цветы ферулы издают сильный и приятный аромат. На этот запах слетаются насекомые пустыни. Тут пчелы, осы, наездники, мухи, жуки, бабочки. Весь этот многоликий мир насекомых жужжит над желтой шапкой цветов, сверкая разноцветными нарядами. Когда налетает ветер, желтые цветы слегка вздрагивают, потревоженные насекомые поднимаются роем и толкутся в воздухе.

Вскоре мы расстались с ферулой. Но не навсегда. Пришло время второй встречи. Она произошла в разгар жаркого лета.

Над пустыней висело ослепительное солнце и нещадно обжигало сухую пыльную землю. Горный ручей в ущелье, который доставил нам столько хлопот в начале прошлого лета, неузнаваемо обмелел. По сухим тростникам прогулялся кем-то пущенный огонь, а на месте сгоревших растений выросли новые, пышные, зеленые тростники с серебристыми метелочками. Над тихими мелкими заводями реяло множество синих и зеленых стрекоз-стрелок, беспрерывно подлетали к воде страдающие от жажды осы, пчелы и мухи. В густых тенистых зарослях спрятались комары и замерли в ожидании прохладной ночи. Даже почуяв нас, они не рисковали вылетать из своих укромных уголков, слишком жарко и сухо было для этих любителей прохлады и сырости.

Пустыня выгорела, как-то не верилось, что еще недавно она была покрыта яркими цветами тюльпанов и маков. Большие листья ревеня высохли, ветер их поломал и разметал, как клочки бумаги. Куда же делась красавица ферула? Она куда-то исчезла, и только обрывки сухих листьев кое-где застряли на редких кустиках солянки боялыша. Неужели кто-то заготовил ее как топливо или еще для чего-нибудь? Вряд ли она могла пригодиться путнику и для костра, ведь от большого и очень легкого растения мало тепла.

Налетает ветер, шуршит сухими коробочками семян, поднимает в воздух сухие обрывки листьев ревеня, взметывает их вверх и несет по пустыне к горам.

— Скачет, кто-то скачет, смотрите! — кричит Николай.

То, что я увидел, было неожиданным. Не сайгаки неслись по пустыне, не лисица выскочила из-за пригорка. Через кусты боялыша, перекатываясь по ветру на круглой шапке высохших пружинящих ветвей, мчится ферула. Вот она уткнулась в кустик, зацепилась за него и, влекомая ветром, повернулась боком, взмахнула в воздухе толстым стволом, уперлась им о землю, перескочила на одной «ноге» через препятствие и помчалась дальше. Опять на ее пути препятствие: снова взмах ногой, упор, скачки и стремительный бег.

Мы бросаемся на поиски одноногих скакунов, находим среди них еще не полностью вырванных ветром, а в глубоких ложбинах натыкаемся на целые завалы застрявших путешественниц.

Сухая ферула очень легка, несмотря на свои крупные размеры, кажется невесомой. Круглая шапка — хороший парус. Ветер раскачивает ферулу. В том месте, где ствол переходит в корневую шейку, погружается в землю, образуется воронка. Ткань корневой шейки какая-то другая, чем в пористом и легком стволе, странно, но она слегка влажна на ощупь. По-видимому, она гигроскопична из-за обилия в ней солей. Достаточно пройти небольшому дождю, как влага скопляется в воронке, а потом попадает на корневую шейку.

Для чего же нужна влага корневой шейке? Ответ на этот вопрос прост. На влажной ткани растет какой-то зеленовато-синий грибок. Легкий запах плесени подтверждает его существование. Грибок разъедает ткань корневой шейки. Дунет ветер, шейка сломается, одноногий скакун на свободе: скачет по пустыне, рассеивая по пути свое потомство — плоские семечки. Скачет до тех пор, пока не сломается парус, и от всей круглой шапки останутся коротенькие пеньки на верхушке сухого толстого ствола. Как все замечательно устроено у ферулы! Форма шара ветвей и широкая поверхность семян — это парус, чтобы катиться по ветру; очень легкий и прочный ствол — нога, чтобы перескакивать с ее помощью через кустики и мчаться как можно дальше, чтобы разнести семена в места, где возможна жизнь; впитывающая влагу корневая шейка вместе с грибком — волшебный замок, открывающий и отпускающий на волю отцветшее растение.

Интересно узнать, живет ли кто-нибудь в сухой феруле? Я нашел овражек, сплошь забитый сухой ферулой, вооружился ножом и стал разрезать ствол растения на мелкие кусочки.

В сухой феруле оказались насекомые. В сердцевине жили крупные, серые, с длинными хоботками слоники. Разве мог такой теплый, да еще и подвижный домик остаться незаселенным. Слоники проникали из земли в корень и ствол еще личинками, выедали широкий продольный канал, в котором и окукливались. В стадии куколки они совершали вместе с ферулой путешествие по пустыне. Ради этого они и поселялись в ней. Потом, став жуками, прогрызали отверстие в плотной стенке и покидали убежище.

Небольшие мохнатые пчелки, кажется, только и ждали, когда слоники проделают в стволе отверстие и покинут его. Как всегда озабоченные и деловитые, они заползали в ствол, выгрызали в мягкой сердцевине продольные ходы и заполняли их ячейками. Между ячейками они устанавливали небольшие перегородки из уплотненной сердцевины стебля растения. В каждой расположенной одна над другой ячейке пчелка заготавливала пыльцу, смешанную с нектаром, и клала яичко.

Новое поколение пчелок выходило из старых, поломанных стволов ферулы почти через год, когда отцветала новая ферула, а слоники выбирались из нее наружу.

В широкие продольные ходы, оставленные слониками, на зиму набивалось еще много разного шестиногого народца, спасающегося от стужи, снега, холодных ветров и, главное, от резких смен температур.

До чего замечательно устроена ферула, это совершенное дитя пустыни, и сколько насекомых связало с ней свою жизнь!

Параболическое зеркало

В ущелье гор Чулак мы заехали поздно, чтобы переночевать. Рано утром сперва раздалось характерное квохтанье кекликов. Птицы шли на водопой. Потом совсем рядом с палаткой послышались громкие звуки какого-то покрякивания. Пришлось подняться с постели. Через капроновую сетку дверки палатки я увидел забавную картинку. На большом камне, в нескольких метрах от нашего бивака собралась целая стайка забавных каменных куропаток. Вытянув шейки, они будто с недоумением разглядывали желтую палатку, нерешительно переступая с ноги на ногу.

Обозрение необычных предметов, столь неожиданно появившихся на знакомом водопое, продолжалось долго, пока мое неосторожное движение не напугало птиц, и они, будто по команде, с громким шумом разлетелись и, приземлившись, побежали по склону ущелья.

Солнце только взошло, осветило вершины гор ущелья, а на дне его еще лежала глубокая тень и прохлада. Мой фокстерьер, любитель поспать в тепле, дрожа от прохлады, быстро сообразил, где можно погреться, и помчался на солнечный склон.

Долго и медленно приближалась к нам по склону солнечная полоска, когда она дошла до ручья, неожиданно над зарослями татарника и мяты пробудились многочисленные насекомые, зареяли бабочки, загудели шмели и пчелы, стали носиться юркие мухи.

Пора было продолжать наше путешествие и возвращаться обратно в пустыню. Медленно спускаясь по ущелью, лавируя между камнями, опасаясь задеть их машиной, я поглядываю по сторонам. Вон по склону горы поскакал зайчишка и переполошил фокстерьера. Пронеслась стайка молодых розовых скворцов. Десяток сорок, наверное, семейный выводок, опустился в ущелье откуда-то сверху. Что-то усиленно раскапывали на склоне горы кеклики. Увидев машину, они с громким шумом разлетелись в стороны. Вместе с кекликами искала поживу и парочка удодов и несколько каменок-плясунь. Потом почти отвесно сверху вниз упала черная, странная птица, раскрыла крылья у самой земли, изящно спланировала и села на камни. За нею стремительно упала сверху вторая птица. Я узнал в них жителей гор — альпийских галок. Захрюкал на все ущелье сурок и, потряхивая полным тельцем, неуклюже поскакал к своей норе. Ручей кончился, исчезла сочная зелень.

Солнце светило сзади, и тень от машины бежала впереди нее. Среди темно-лиловых цветков василька бросились в глаза сверкающие на солнце ярко-белые чашечки. Растение созревало не сразу, некоторые его цветки еще цвели, и над ними трудились пчелы, другие же поблекли, в третьих уже созревали семена, которые начали разлетаться в стороны. От некоторых цветков остались одни чашелистики. Они были широко раскрыты, образовав подобие неглубокой, аккуратной, красивой чаши. Внутренняя ее поверхность была белой и гладкой, будто отполированной, она поблескивала и отражала солнечные лучи. Была она похожа на параболическое зеркало, в центре которого сходились солнечные лучи. Не случайно в одной такой чашечке я увидел греющегося после ночной прохлады клопа-черепашку, а в другой — большую серую муху. Насекомые нашли себе теплое местечко.

Но не для них так устроен цветок. Тут было какое-то другое значение. Видимо, гладкие чашечки существовали ради того, чтобы семена-пушинки легче соскальзывали в стороны от легкого дуновения ветра. Кроме того, быть может, отражение тепла солнца способствовало созреванию семян, расположенных в центре соцветия. Как бы там ни было, насекомые недурно использовали это своеобразное параболическое зеркало для того, чтобы согреться после прохладной ночи и поскорее приступить к активной жизни.

Розовая долина

Желтые бесконечные холмы пустыни. Давно высохла растительность, скупо греет солнце, по сухим холмам гуляют пыльные смерчи, завиваясь, поднимаются вверх и, неожиданно обессилев, падают на землю. Вдали, пригнув головы, пробегают горбоносые сайгаки и исчезают за горизонтом. Из распадка меж холмами выскакивает лисица и убегает, но, прежде чем скрыться, останавливается и, обернувшись, долго смотрит на нашу машину.

Сперва темным пятнышком, потом узкой полоской показываются впереди фиолетовые горы. Они колышутся в струящемся воздухе, меняют очертания. По мере приближения полоска гор становится все выше, постепенно темнеет, вскоре показываются красные скалистые вершины и черные осыпи мелкого щебня. Это горы Анрахай. За ними, я знаю, располагается обширная пустыня Джусандала, еще дальше — пески Тау-Кумы и, наконец, где-то совсем далеко от нас — синее озеро Балхаш в опаленных зноем желтых берегах.

Круче становятся холмы, рядом с красными скалами тянется ущелье, а на дне его — широкая, извивающаяся ярко-розовая полоса заполнила всю узкую долину. Кто бы мог подумать, что осенью в пустыне так пышно зацветают розовые цветы!

По сухим каменистым руслам, там, где лишь после неожиданных и редких гроз промчится сверху грязевой поток со щебнем, растет серый и невзрачный кустарник — курчавка. Приземистый и мохнатый, он слегка покрывается весной маленькими редкими листочками и остается таким на всю короткую весну, пережидает долгое знойное лето, а осенью неожиданно преображается. В это время наступает «весна» курчавки. Серенькая, невзрачная, она покрывается густыми ярко-розовыми цветами и закрывает ими свое прежнее убожество.

В пустыне немало растений, цветущих осенью. Это те, которые приспособились жить в короткий период осенних дождей, холодных ночей и еще теплого осеннего солнца. Они терпеливо ожидают эту пору, и бывает так, что ожидание оказывается напрасным: осенние дожди не выпадают, а зимний холод опускается прямо на сухую черствую землю. К таким растениям и относится курчавка. Только, в отличие от других, курчавка ухитряется и в сухую осень добывать себе воду из-под земли, и там, где растет курчавка, в глубине струится живительная влага, скрытая от человека и домашних животных.

После желтых и пыльных холмов хорошо отдохнуть среди зарослей курчавки. Пахнет цветущая курчавка почти так же, как гречиха в цвету. В этом сходстве сказывается родственная близость этих растений: оба они принадлежат к семейству гречишных. Цветы курчавки очень мелкие, сложены из розовых крошечных околоцветников. Кто же пользуется этой массой цветков, для кого так нарядно оделось растение и кому щедро струит заманчивый аромат?

В кустарнике почти не видно насекомых. Иногда прожужжит маленькая пчелка, сорвется с ветки муха. Изредка летают большие мухи-жужжалы. Что тут делать этим великанам возле крохотных цветочков? Наверное, приспособились своими длинными хоботками добывать ничтожные капельки нектара. Может быть, мелкие насекомые укрылись в густых ветвях? Надо помахать над розовыми кустиками сачком, как говорят энтомологи, «покосить» им насекомых. Несколько быстрых взмахов, и на дне сачка в кучке сбитых цветов копошится целый рой насекомых.

Кого только тут нет! Всех быстрей вырываются на свободу маленькие жучки-пестрокрылки с черными звездочками на каждом крыле. Их здесь очень много. Как и все другие представители семейства пестрокрылок, они откладывают яички в завязи цветов, в которых потом развиваются личинки. Но, кроме того, я подозреваю, что они щедро расплачиваются с растением за стол и кров, опыляя его цветы. Немало в сачке и мух-зеленушек. А вот и комар. Он, видимо, случайно залетел из соседнего ущелья с горным ручьем и тростниками. Копошатся желтые с черными полосками на груди и брюшке цикадки. Они, не спеша, ковыляют по стенкам сачка и, сделав неожиданный скачок, стрелою вылетают из плена.

Легко вылетают из сачка маленькие черные с длинным яйцекладом наездники. Они тоже лакомятся нектаром, набирают силу. Костюм их гладок, и пыльца на нем не держится. Но все же они отплачивают растению добром. На стеблях курчавки видны большие вздутия — галлы. В их полости живут гусеницы бабочек. Из этих галлов я вывел немало таких наездничков. Они помогают курчавке, губят гусениц, избавляют растение от врага.

Зашевелились розовые цветочки, и на поверхность выбралась желтая оса. Почистилась, расправила помятые крылья, примерилась к кусочку синего неба, видному со дна сачка, и вылетела. За нею поспешил большой черный наездник-ихневмон.

Отовсюду ползут совершенно розовые клопики. Среди цветков их сразу не заметишь. Не зря эти мелкие хищники носят защитную одежду: в ней легче маскироваться. И достается же всяким мелким насекомым от острых клопиных хоботков!

Немало здесь и плоских коренастых пауков. Им все нипочем, лишь бы насытить объемистое брюхо. Жадные к еде, они тут же, в сачке, воспользовались всеобщим замешательством: ухватили каждый себе по мушке или цикадке и жадно высасывают добычу. Эти пауки — настоящие засадники, а по манере охоты — самые коварные. Ловко спрятавшись в цветках, они терпеливо поджидают добычу и, чтобы стать незаметными, как хамелеоны, подражают окраске цветков. Природа одарила этих хищников способностью изменять цвет тела. Вот и в сачке добрая половина пауков густо-розовая. Другие же — светлее (видимо, раньше охотились на белых цветках). Еще в сачке ползают розовые тли, вялые, толстенькие. Другие, помоложе, — светло-зеленые, это те, которые не успели еще сменить одежку. Случайно я замечаю несколько необычных цветков. Они увеличены, будто вздуты. Вскрываю их под лупой и вижу крохотные розовые личинки комариков-галлиц. Они, галлообразователи, — враги курчавки. В кучке цветков и копошащихся насекомых на дне сачка трудно разглядеть улов. Не повесить ли сачок на куст? Пусть каждый сам выползает наружу. По белым матерчатым стенкам сачка, то изгибаясь петлей, то распрямляясь, степенно вышагивают кверху розовые палочки. Это гусенички бабочек-пядениц, или, как их еще называют за забавную манеру движения, землемеры. Их много, только выбираются они не спеша. Ползут неуклюжие и толстые гусеницы бабочек-совок, тоже розовые, в белых продольных полосках. Они недотроги, от легкого прикосновения свертываются плотным колечком и надолго остаются неподвижными.

Розовые клопики, тли, гусеницы пядениц и совок — исконные жители курчавки и, судя по одежке, давно приспособились к жизни на ее розовых цветках. В своей покровительственной окраске они незаметны даже для острого глаза хищника.

Среди цветков много созревших семян, таких же розовых, только чуть потолще и тверже на ощупь. Некоторые из этих семян вдруг ожили и начали потихоньку расползаться в стороны. В лупу видно, как из семян высовывается маленькая коричневая головка и три пары ног крохотной личинки жука-слоника. Наверное, личинка с готовым домиком-семечком заползет в укромное местечко, окуклится, пролежит зиму, весну, лето, а к осени, перед тем как зарозовеет долина, выйдет слоник и начнет откладывать яички.

Земля под кустами курчавок устлана черным щебнем. Здесь мало других растений. Кое-где виднеются пожелтевшие стебли давно засохших трав да сине-зеленые пятна эфедры.

Расцвели тамариски, и узкая полоска тугаев вдоль реки Курты стала совсем розовой. Лишь кое-где в эту яркую цветистую ленту вплетается сочная, зеленая листва лоха. За полоской тугаев видны оранжевые пески. Я перебираюсь к ним через речку, собираясь побродить по барханам.

Весна в разгаре, птицы славят ее, наполняя песнями воздух. Звенят жаворонки, неумолчно распевают удоды, послышалось первое кукование. Но весна сухая, травы стоят хилые, почти без цветов. Песчаные бугры тоже без цветов. Впрочем, набухли бутончики на песчаной акации, скоро украсятся цветами и джузгуны. Им сухость нипочем. Длинные корни растений проникают глубоко за живительной влагой.

А жизнь кипит, будто не чувствует невзгоду, постигшую землю. Всюду носятся ящерицы, степенно на ходульных ногах вышагивают черепахи. Они, теперь редкие, изменили поведение, стали более осторожны, боятся человека, самые смелые ползают в сумерках да ночью.

На песке масса следов: зайцев, больших песчанок, тушканчиков, ежей, лисиц. Снуют светло-желтые муравьи-бегунки, ползают жуки-чернотелки, скачут кобылки, из-под ног выпархивает жаворонок, ковыляет в сторону, хохлится, припадает на бок, притворяется: под кустиком в глубоком гнездышке лежат его пять крапчатых яичек. Солнце накаляет песок, жжет ноги через подошвы ботинок, синее небо мутнеет в дымке испарений. Барханы, похожие один на другой, бесконечны и однообразны. Но вот между ними глубокое понижение, а на самой его середине весь в цвету нарядный, яркий фиолетовый кустик астрагала. Растение источает нежный аромат, он как-то особенно приятен и необыкновенен. Быть может, мне так кажется в этой раскаленной жаркой пустыне!

Участь кустика печальна. Со всех сторон на нем сидят прожорливые жуки-нарывники, гложут венчики цветов, торопятся, будто соревнуются в уничтожении прекрасного. Для них кустик является находкой, ведь весна так бедна цветами.

Еще жужжат разные пчелы, мухи. Крутятся желтые бабочки-толстоголовки, грациозные голубянки. Им всем не хватает места, они мешают друг другу.

Я присматриваюсь к пчелам. Какие они разные. Вот серые с серебристым лбом. Он светится, как зеркальце, сверкает отблесками. Вот и черные в белых полосках. Самые большие пчелы желтые как песок. В тени примостился черный с красными полосами паук. Он очень занят, поймал серую пчелку и жадно ее высасывает. Этот заядлый хищник подкарауливает добычу только на цветах. В общество насекомых шумно влетает оса-аммофила. В своем черном одеянии она кажется такой яркой в мире сверкающего солнца. На бархан ложатся синие тени, исчезают бабочки, пчелы, мухи, ленивые жуки-нарывники замирают и повисают гроздями. Длинноусые пчелы с серебристыми зеркалами на лбу сбиваются комочками на кустиках, приготавливаются ко сну.

Солнце коснулось горизонта, исчезла жара. Еще больше похолодало. Быстро остыл песок. Крошечные голубые лаборатории нектара прекратили работу, перестали источать аромат цветки, предназначенные только для дневных насекомых. Потянул ветер, взметнул песок, зашумел сухими травами и кустарниками.

В стороне по черному щебнистому косогору тянется розовая полоска. Она извивается и колышется из стороны в сторону. Очень красивая эта розовая змейка, и не сразу догадываешься, что это — вереница черных крупных муравьев-жнецов направляется с ношею к своему гнезду. Все население муравейника сейчас занято уборкой созревшего урожая семян курчавки. У черных жнецов жилье просторнее, и все, что снято с растения, они сразу заносят под землю.

Вот сколько разных насекомых кормится около розовой курчавки!

Старые тополя Бартугая

В урочище Бартугай весеннее утро встречает нас шумом горной реки и хором лесных голосов. Поют скворцы, пеночки, неумолчно кричат галки, фазаны, угрюмо воркует сизый голубь, с гор доносится квохтанье кекликов.

В одном месте урочища на краю большой поляны расположилась небольшая густая рощица лавролистных тополей. Она будто состоит из нескольких поколений деревьев. Вот маленькие хлысты, чуть выше человеческого роста, вот деревья постарше, стройные, с гладкой серой корой, а вот и коряжистые старики: темные, шершавые, покрытые трещинами. Старые деревья в большом почете у птиц. Между птицами из-за них происходят ссоры. Самые большие дупла раньше всех заселили совки-сплюшки. Дупла поменьше высмотрели галки. Скворцы — разборчивые квартиранты, им нужны дупла с небольшим летком.

Интересно узнать, какие насекомые приютились под корой старых тополей. Вооружившись топором и пробирками, я отправляюсь осматривать деревья.

В трещинах коры, почти снаружи, сверкают изумрудно-зеленые слоники. Но они все мертвы. Не вынесли зимовки. В трещинах поглубже сидят слоники с длинными загнутыми хоботками. Эти живы, хотя кое-кто притворился мертвым, даже оказавшись в пинцете.

Больше всего насекомых под корой. Одно дерево целиком заполнили малиново-розовые коровки. Это их дерево. Здесь они испокон веков зимуют, и новое поколение летит осенью на этот тополь, разыскивая его среди тысячи точно таких же. Как они его находят? То ли по запаху скопившихся собратьев, то ли все по тому же загадочному инстинкту.

Коровки беспробудно спят. Лишь кое-кто, очутившись на свету, шевелит ногами, расправляет усики, медленно просыпается. Многие, прилетев на зимовку, уже больше с нее не возвращаются: тут же, под корой, видны остатки давно умерших коровок. Дерево жизни одновременно служит и деревом смерти. Быть может, по запаху тех, кто не пробудился весной и погиб, осенью, собираясь на зимовку, находят это дерево.

Очень много под корой коконов пауков. Большей частью они пусты, но иногда в них, как за шелковой занавеской, сидят хозяева. Коконы необходимы не только для зимовки, но и для самого трудного в жизни — для линьки. Вот почему во многих коконах видны линочные рубашки пауков.

Из одной щели молниеносно выскочил небольшой серый паук, по расцветке он похож на кору дерева и совершенно плоский. Быстро перебежал на другую сторону и там замер. А когда я его снова нашел, перескочил опять на противоположную сторону ствола. Паук — типичный подкорник, а плоский он потому, чтобы пробираться в узкие щели. Он очень ловок, быстр, умелый маскировщик. Здесь его родина, обитель, его охотничье хозяйство.

Много под корой спящих и бодрствующих мелких насекомых: красногрудый жук-щелкун, серые бабочки, черные, как торпедки, пупарии мух. Большинство пупариев изрешечено дырочками: в них похозяйничали наездники. Кое-где бархатистая нашлепка из коричневых волосков прикрывает яйца злейшего врага леса — непарного шелкопряда. Тут же и остатки оболочек его куколок. Но чаще всего возле старой шкурки гусеницы шелкопряда громоздятся массой белые коконы наездников. История жизни непарного шелкопряда здесь становится понятной. В этом лесу живет его неумолимый враг и не дает ему размножаться в массе. Не потому ли эта бабочка — отъявленный вредитель леса, для которой так характерны массовые размножения, — здесь немногочисленна.

Интересно бы узнать, кто этот замечательный наездник. Быть может, его следует перевезти и в другие районы земного шара, где не знают, как избавиться от шелкопряда, и тратят на его истребление громадные средства.

Кое-где сверкают перламутровые яички клопов. Они очень похожи на миниатюрные бочонки. Яички все пусты, и аккуратно подогнанные крышечки их открыты. Изредка под корой встречаются и взрослые клопы, они зеленые, с белой изящной каемкой вдоль тела. В узкие глубокие щели забрели целой компанией странствующие уховертки, перелиняли здесь, оставив кучку прозрачных рубашек. Хорошее место выбрали уховертки для линьки!

Иногда попадаются изящные домики пчел из глины. Они слеплены из аккуратно скатанных круглых крошечных катышков, похожи на дом, построенный из кирпичей. Внутри каждого домика находятся ячейки. Стенки их выстланы тонким и очень прочным желтым лаком. Сейчас в каждой ячейке спит куколка пчелы. Молодым пчелам еще не пришла пора появляться на свет, весна только началась, цветов мало, возможны заморозки, поэтому полагается спать.

В глубокой щели заснула личинка охотницы на тлей — мухи-сирфиды. Заснула она очень крепко, не хочет просыпаться, ведь тлей еще нет. Но вот, наконец, нехотя потянулась, сверкнула серебристыми трахеями, свернулась колечком, расправилась и поползла.

А сколько всюду потешных ложноскорпионов: прижали к телу большие клешни, как боксеры руки, приготовились к нападению, кажется, вот-вот начнут наносить удары. Оказавшись на свету, ложноскорпионы незамедлительно оживляются и мчатся искать убежище: кто боком, кто вспять, а кто и как обычно, лишь бы выставить в сторону ожидаемой опасности свое оружие — длинную клешню. Попав в укрытие, они мгновенно замирают. Ложноскорпионы — исконные жители лавролистного тополя. Здесь, под корой, они рождаются, живут, старятся и умирают.

Даже клещ-дермацентор, самое отвратительное существо урочища, торчащий на сухих травинках в ожидании, чтобы к кому-нибудь прицепиться и потом присосаться, взобрался на дерево, но запутался в маленькой паутинной сети. Паучок, хозяин тенет, не стал связываться с клещом, он, такой отвратительный и невкусный, ему не нужен. Потрогав клеща, паук убежал в свое логово, предоставив кровососу самому выпутываться. По стволу рыскают, забираясь в его узкие щелки в поисках поживы, рыжие муравьи-разбойники. Некоторые из муравьев забрались на крону в поисках перезимовавших тлей, чтобы взять их под охрану, воспитать стадо послушных коровушек и потом получить от них сладкое молочко.

Что это за странный засохший муравей с четырьмя белыми пятнышками на брюшке? А вот еще второй. Здесь много мертвых муравьев, среди них есть самка. Неужели это Dolichoderus quadripunctatus — четырехпятенная долиходера? Почему погибла вся семья? Этот вид муравья известен в лиственных лесах Кавказа, Европейской части СССР, а в Казахстане и Средней Азии его никто не находил. Вот так находка! Но где живые муравьи? Как разыскать их муравейник? Четырехпятенный муравей очень скрытный, живет небольшими обществами в древесине деревьев, в ходах, проделанных личинками усачей и рогохвостов.

Прошло не более часа, как я обследую старые лавролистные тополя, но как много интересных находок! Сколько же на дереве живет насекомых? Одни из них точат древесину, грызут корни, объедают листья, въедаются в стебли. Другие охотятся за насекомыми-врагами дерева. И если их собрать всех вместе, то получилась бы большая и разноликая коллекция шестиногого народца.

Тайное убежище

Не спится. Быть может, виновата луна? Светит она особенно ярко и медленно-медленно движется по небу от одного края ущелья к другому, освещая застывшие горы, темные камни, кустики таволги и караганы. Сейчас, весной, желтая ферула заняла все ущелье и при лунном свете красуется свечками. Беспокойно и уныло кричит филин. Осторожная птица ни разу не приблизилась к нам, спящим на земле возле машины. Наверное, многим обитателям ущелья, в котором мы заночевали, стало известно о появлении самого опасного существа — человека. Временами запевает козодой. Нежная барабанная трель его доносится то издалека, то совсем близко, она то усиливается, то затихает.

Пролетают жуки с низким и внушительным гудением крыльев. Судя по звуку полета, их два вида. Одни большие, по-видимому, гигантские навозники — гамалокопры — стремительно проносятся с запада на восток. Другие, поменьше, летят с юга на север. Это переселение имеет какую-то скрытую цель, наверное, очень сложную, унаследованную от далеких предков с давних времен, когда на земле еще не было человека. Ко второй половине ночи жуки смолкли, пролетели.

Иногда раздавался тонкий и нудный звон крыльев комаров, которые летели со стороны низины. А до нее было не менее двадцати километров. Сколько времени путешествовали бедняги-кровопийцы. Комары не примеряются, куда сесть, а, усталые, из последних сил плюхаются на лицо. Когда комару везло он, отяжелевший от крови, гудел уже по-другому, улетая в обратном направлении.

Один раз со склона горы звонко, как металл, зазвенели мелкие камни под чьими-то ногами. Но в глубокой черной тени ущелья никого не видно. Только потом на горе показались неясные силуэты горных козлов. Они застыли на мгновение и растаяли в темноте. Рядом, в сухом русле, кто-то очень громко зашумел. Пришлось посмотреть. Луч карманного электрического фонарика выхватил из темноты маленького, добродушного, веселого пустынного ежика с бусинками черных блестящих глаз.

Наступило время, когда все звуки замерли, и изумительная тишина завладела пустынными горами. Тогда стало слышно тихое и неясное гудение. Этот гул был где-то рядом, в себе. Быть может, так звучала кровь, переливающаяся по сосудам, то, что мы не в силах услышать даже в ночной тишине спящего города.

А ночь все шла. Большая медведица уходила влево, постепенно поднимая кверху хвост. Луна, наконец, переползла над ущельем, приблизилась к вершинам гор, скользнула по черным зазубренным скалам и скрылась. В ущелье легла тень, и потухли ферулы-свечки. Но небо оставалось все таким же чистым и прозрачным с редкими звездами и небрежными серебристыми росчерками перистых облаков. Когда же заалел восток, как-то сразу проснулись все жаворонки, и их дружные крики показались нестерпимо громкими после долгой тишины. Наступил рассвет. Долгая бессонная ночь кончилась.

О чем только не передумаешь, когда не спится. Ферулы напомнили, что основание каждого листа, отходящего от стволика, покрыто глубокой продольно вытянутой чашечкой, тесно смыкающейся своими краями. В этой чашечке, в отличном и темном убежище, на день затаиваются разные насекомые. Интересно бы сейчас на них взглянуть.

Едва позавтракав, я перехожу от ферулы к феруле. Вот паучок-скакунчик забрался в чашечку и сидит в ней, ожидая добычу. Другой завил себя со всех сторон нежной тканью, очень занят, линяет. Некоторые из пауков закончили эту трудную операцию, покинули убежище, оставив шелковый домик. Но больше всех здесь уховерток. Они всегда путешествуют компанией, если займут ферулу, то всю, битком набиваются в ее пазухи: в них безопасно, солнце не печет, и, главное, влажно, не слишком сушит воздух пустыни. Каждый раз, как только я открываю убежища уховерток, они приходят в возбуждение и, грозно размахивая клещами, в волнении и спешке разбегаются во все стороны. А когда ферулы завянут, уховертки переселятся под камни и начнут выводить потомство. И так, видимо, повелось исстари, обычай поддерживается из года в год в этом ущелье.

В пазухах листьев я нахожу больших зеленых гусениц с белой каемкой по бокам. Многие из них больны, покрылись ржавыми пятнами, а некоторые погибли, сморщились. Неужели гусеницы устраиваются сюда только на время болезни! Ведь кое-кто из них выздоровел и, покинув убежище, оставил в нем после себя типичные серые комочки испражнений, сейчас здравствует.

Забрались сюда крошечные муравьи-пигмеи, они оживленно снуют, что-то ищут, к чему-то присматриваются. Они не едят растение, не сосут из него влагу и не собираются здесь устраивать гнездо. У них отличное старое жилище в земле с многочисленными камерами, сложными лабиринтами и переходами. Что им тут надо? Можно бы расстаться с ферулой, но загадка муравьев не дает покоя. Но вот, наконец, найден на нее ответ. Большой отряд крошечных подземных жителей, оказывается, переселил наверх с корней растения своих кормилиц — больших черно-коричневых головастых цикад с длинными хвостиками. Видимо, цикадам нужен новый корм или пришла пора размножаться. Но как муравьи-лилипутики перегнали сюда свою скотинушку? Наверное, с помощью каких-то особенных приемов. Цикады — их достояние. От них зависит благополучие муравьиной семьи, поэтому, когда я раскрыл убежище, наполненное ими, маленькие труженики, растерянные и обеспокоенные, с большой энергией заметались, спасая свое добро.

Жизнь ферулы скоротечна. Она, такая большая, выросла совсем недавно, пройдет еще немного времени, когда от растения останутся одни сухие палочки, которые ветер развеет по пустыне.

Припекает солнце. Поднимается легкий ветер и раскачивает растения. От ферулы начинает исходить тонкий и нежный аромат. По струйкам запаха к ее цветам мчатся со всех сторон многочисленные насекомые, жадно льнут к нектарникам, расхватывают желтую пыльцу. Они тоже, как и ферула, очень торопятся в эту короткую весну пустыни.

Неизвестные музыканты

Я всегда возил с собой магнитофон и не упускал случая записать голоса животных. Охота с магнитофоном была очень интересной и добычливой. Вскоре у меня возникла целая фонотека голосов насекомых. Иногда в этой охоте были неудачи, о некоторых из них я расскажу.

Я свернул с дороги на светлый и почти чистый от растений такыр для того, чтобы сменить колпаки передних колес «газика». Рядом тянулась полоска густых зарослей чингиля, из нее неслась трель соловья и несложная мелодия крохотной пеночки.

Я не мог поверить, что сейчас, ранней весной, когда только что появились красные маки, мог так громко распевать какой-то кузнечик. Вся поющая братия насекомых пустыни появлялась позже, летом. Сейчас же всюду бодрствовала молодь, не владеющая искусством музыкальных состязаний.

Видимо, этот таинственный музыкант обладал ловкостью, если не боялся пеночки, распевая рядом с нею, судя по силе звука, он обладал внушительными размерами.

Вооружившись магнитофоном, я забрался в колючие заросли, приготовился к томительному ожиданию. Но таинственный незнакомец почуял меня, замолк и более не пожелал демонстрировать свой талант. Очевидно, он обладал отличным зрением и слухом.

Когда мое терпение истощилось и я выбрался из зарослей на такыр, он, будто издеваясь надо мною, тотчас же снова запел свою громкую песенку. И так повторялось несколько раз.

Мне нужно было бы остаться здесь на ночлег и довести дело до конца, но где взять свободное время, когда оно летит и не желает останавливаться? Потом я долго жалел, что не обнаружил неизвестного музыканта и не записал его песни. Впрочем, как его изловить, такого чуткого в густых и непролазных колючих зарослях чингиля и лоха. Но все же песенку его я записал, хотя и с большого расстояния.

Ранняя весна в саксауловом лесу. Деревья только что начали зеленеть. Между ними светлая лессовая почва украсилась красными маками и желтыми ромашками. Днем жарко, греет солнце. Мир насекомых оживлен. Но пустыня еще тихая. Сверчки, кузнечики, кобылки молоды, растут, им не до песен. И вдруг из густого куста саксаула раздалось стрекотание. Оно было таким неожиданным!

Распевал кто-то один. Ему никто не отвечал. Я осторожно кружил вокруг куста, напрягая зрение, пытался разглядеть загадочного музыканта. Но он, такой осторожный, почуял неладное, замолк.

Остаток дня я прислушивался, не зазвучит ли еще такая же песенка. Ждал и на второй день, но не услышал ничего, не узнал исполнителя.

Жаркий день кончался, когда мы спустились с каменистых гор пустыни Богуты к обширным белым такырам, которые казались необычными и ровными после нагромождений скал. Такыр прорезали полоски редкой растительности, кое-где торчали кустики саксаула. Мы с удовольствием расположились здесь на ночлег, разостлав с радостью постели на гладкой поверхности.

Наступила ночь. На небе загорелись звезды. Пустыня быстро погрузилась в тишину. И тогда на ближайшем кустике послышалось отчетливое стрекотание неизвестной кобылки. Музыкант старательно выводил свои нежные трели, посылая сигналы в темноту ночи. Вскоре ему ответил другой.

Кобылки всегда поют днем. А эти завели концерт в темноте! Кто они такие? Сон пропал. Но что можно сделать с карманным фонариком с осевшими батарейками? Да и музыкант был очень чуток, сразу замолкал при моем приближении. А жаль! Так хотелось повидать эту распевающую ночью кобылку.

Когда мы из раскаленной дневным жаром пустыни переехали на Кегенское плоскогорье на высоту около двух тысяч метров над уровнем моря, то сразу же почувствовали свежий и прохладный воздух, хотя ярко светило и жарко грело солнце. Роскошные луга, расцвеченные цветами, обилие зелени, снежные вершины гор — все казалось необычным после сухой пустыни.

Ночевать мы остановились в пологом распадке среди невысоких холмов. На свежем воздухе спалось хорошо. Под утро стало слегка прохладно и, когда забрезжил рассвет, я услышал совсем близко от нашего бивака очень странную песню кузнечика или сверчка. Это был нежный переливчатый негромкий звон, но весьма отчетливый, похожий на колебание струны. Звук продолжался недолго и вскоре замолк.

Я быстро выбрался из спального мешка, схватил полевую сумку, сачок, приготовился, стал ожидать.

Заря медленно разгоралась, солнце осветило розовым цветом снежные вершины далеких гор Кунгей Алатау, на траву легла роса. Вспомнилась поэтическая строка из недавно изданной рукописи «Велесова книга», написанной в четвертом веке нашей эры: «Разгорелась зорька и стала нанизывать на свое ожерелье драгоценные камни».

Неизвестный музыкант молчал. Так я и не дождался его пения.

Август. Слегка пожелтела пустыня. Лёссовые обрывы над рекой Или покрылись колючим цератокарпусом, а в овражках, сбегающих к тугаям, стали ярче и заметней густые заросли терескена и курчавки. Отсюда, с высокого берега, открывается лента реки, зеленые тугаи и желтые песчаные отмели.

Всю ночь звенел хор сверчков. Иногда они умолкали, но через час-два снова заводили свои песни.

Рано утром под лучами солнца совсем стали розовыми лёссовые обрывы. Воздух застыл, а река засверкала ярче. Царила тишина, иногда прерываемая звуками. Прокричали вороны, далеко откликнулась стайка галок, испуганно заквохтал фазан, всплеснулась рыба.

И вдруг в овражке, рядом с биваком, раздалось неожиданное нежное стрекотание, даже легкое потрескивание крыльев. Такая же призывная песенка прозвучала и немного подальше от первой. Такого пения мне никогда не приходилось слышать. Уж не принадлежало ли оно особенному, очень редкому насекомому? Прежде незнакомец был очень малочислен, в этот же необычный год, богатый осадками и травами, его стало больше. Может быть, удастся его встретить?

Я подкрался к овражку. Но песни двух чутких музыкантов сразу оборвались и больше уже не повторялись. Вскоре над пустыней поднялось солнце, стало жарко. Может быть, они, эти неизвестные певцы, распевали всю ночь, но звуки их музыкальных произведений тонули в хоре сверчковых состязаний. Кто же они такие?

Многие поющие насекомые необычайно осторожны и, благодаря своей необыкновенной чуткости, определяют близость стоящего молча человека по биению его сердца или по инфракрасному излучению, исходящему от его тела, а, может быть, еще от чего-то другого, нам неизвестного. Ощущают поющие насекомые даже спящего на земле человека. Я провел много ночей в степях и пустынях, и никогда поющие насекомые не подавали своего голоса вблизи бивака.

Строгая очередь

После дождей и штормовых ветров выдался удивительно тихий солнечный день. Тугаи замолкли, словно устав метаться от ветра, застыли травы, кусты и деревья. В тростниковых зарослях раскричались скрипучими голосами камышевки. Чудесные песни завели соловьи. Звонко закуковала кукушка. Иногда раздавался далекий крик фазана: брачная пора у этих птиц уже закончилась.

Но вот солнце склонилось за реку, за сиреневую зубчатую полоску далеких гор Чулак, розовая заря отразилась в воде, на темном небе загорелись первые звезды. С тихой проточки, возле которой был разбит бивак, раздались первые трели травяной лягушки, вскоре громкое нестройное кваканье разнеслось над тугаями. Сразу же замолкли соловьи, затихли камышевки. Неожиданно крикнул фазан, ему со всех сторон откликнулось все фазанье население большого тугая. Странная перекличка длилась не более десяти секунд и замолкла.

В эту ночь плохо спалось, мешали спать неумолчные лягушки.

Прислушавшись, я заметил, что пение их было похоже на сложный и длительный переговор. Короткие нотки перемежались с длинными музыкальными фразами, они не были одинаковыми, а носили разнообразный звуковой оттенок. Интереснее всего было то, что, несмотря на многочисленность участников хора, наступало дружное молчание на короткое мгновение почти с равными промежутками. Кваканье обитательниц тихой проточки было не таким простым, как казалось с первого раза. В нем чудилась определенная система, отработанная тысячелетиями жизни и передававшаяся от поколения к поколению. Наверное, концерты лягушек, к которым мы настолько привыкли, что перестали обращать на них внимание, — сложнейшая сигнализация. Если ее разгадать, то можно прикоснуться ко многим тайнам жизни этих пучеглазых созданий.

Ночь тянулась мучительно долго. Иногда раздавался тонкий писк, нудно звенел комар, каким-то путем забравшийся в полог. На песчаной косе пел одинокий сверчок.

Исчез месяц. Еще раз устроили перекличку фазаны. Крикнула спросонья кукушка. Соловьи молчали.

К трем часам ночи хор лягушек стал постепенно слабеть, лишь отдельные солисты подавали голоса. Вскоре лягушки замолкли. Как только воцарилась тишина, громко и вдохновенно запели соловьи. Теперь им уже никто не мешал. До самого рассвета они пели на все лады.

Казалось, выступление певцов совершалось по заранее установившейся строгой программе.

Долгой бессонной ночью я вспомнил аналогичные случаи и среди насекомых, которые наблюдал во время своих многочисленных путешествий.

В солончаковой низине вблизи Курдайского перевала на сочной зелени у зарослей тростника завели несложную перекличку кобылки Chortippus apricarius. Мирное стрекотание неслось со всех сторон. Всюду виднелись и сами музыканты, старательно работающие своими смычками. Но вот налетел ветер, пригнулись, зашуршали высокие тростники, все хортиппусы, будто по команде, замолкли на полуфразе, остановили свои инструменты, оборвали песни. Затих ветер, и снова полился многоголосый хор. И так много раз.

Поведение кобылок, в общем, было понятным. Зачем петь попусту, когда шумит тростник? Все равно никто не услышит.

Это наблюдение над лягушками и соловьями, много раз мною проверенное, я рассказал задолго до публикации этого очерка писателю М. Звереву, который написал о нем в одном из своих рассказов.

На большом солончаке у песчаных холмов вблизи реки Или настоящее царство солончаковых сверчков. С ранней весны они завладели всем солончаком, и дружная громкая песня их неслась с сумерек до рассвета. Но наступило лето, вода ушла из низины, рядом с солончаком образовалось болотце, из него понеслась оглушительная песня лягушек. Их громкое пение заставило замолчать сверчков. Прошла неделя, сверчки переселились от шумного болотца в сторону, скопились на противоположном краю солончака, здесь их трели уже не смолкали до самой осени. Два хора — лягушачий и сверчковый не могли исполнять свои произведения вместе.

На северном и диком берегу Балхаша царит жаркое солнце. Полыхает жаром и пустыня. Сверкает изумрудной синевой величавое озеро. Все живое попряталось в тень, залезло под кустики, забралось в норы. Только цикадам жара нипочем. Они будто даже ей рады, забрались на куст саксаула, завели свои безобразно скрипучие и громкие песни.

Но вот всколыхнулась синева озера, покрылась белыми барашками, покатились одна за другой гряды волн на берег. Озеро очнулось от сна, загрохотало прибоем. И сразу замолкли цикады. Разве в таком шуме можно распевать песни!

Шторм продолжался несколько часов. Когда же солнце стало клониться к горизонту, ветер угомонился, постепенно затих прибой, цикады будто очнулись, заорали во всю мощь своих цимбал. Только ненадолго. Вскоре солнце зашло за горизонт, прочертив по воде огненную дорожку, похолодало, замолкли и цикады. Не в их обычае распевать вечерами, и без того концерт был начат слишком поздно.

Когда потемнело, от озера повеяло прохладой, из прибрежных кустиков раздалась скрипучая песенка кузнечика-зичии, на нее откликнулась другая, и завели свои долгие концерты эти странные пустынные музыканты.

Ночью опять налетел ветер, озеро зашумело прибоем, и замолчали кузнечики-зичии.

Выходит так, что музыканты могут исполнять свои произведения только в тишине. Как же иначе! Музыка насекомых — еще и сложный разговор, а он должен быть услышан.

Зимние насекомые

Никто из нас не ожидал сегодня пасмурного дня. Еще вчера ярко светило солнце, таял снег, почернели дороги, обнажилась голая земля, и, как здесь бывает даже в январе, повеяло южной настоящей весною. Теперь же серое небо низко повисло над городом и заслонило с одной стороны горы, с другой — далекие низины Чуйской равнины. В неподвижном воздухе ощущалась сырость.

Но все уже было заранее подготовлено к поездке, и поэтому отложить ее было невозможно. Может быть, подует ветер, разорвутся облака, выйдет солнце, и вновь станет тепло? Но за городом облака будто опустились еще ниже, и машина помчалась в тумане с включенными фарами.

Чем ниже мы спускаемся в Чуйскую долину, тем гуще туман, и тем бессмысленней кажется наша зимняя поездка за насекомыми. Промелькнул мост через реку Чу, мы проехали несколько поселков. Чувствуется подъем к отрогам Заилийского Алатау, Курдайским горам. Туман редеет, исчезает. Теперь это низкие облака, закрывшие небо. Через десяток километров пути за пеленой облаков неожиданно мелькает слабый блеск солнца, круче становится подъем, и вот кажется, что мы вышли из темной комнаты на улицу. Все внезапно исчезло, впереди нас Курдайские горы, залитые солнцем, над ними голубое безоблачное небо. Сзади очень красиво, мы будто очутились на берегу моря, по которому медленно, во всю ширину Чуйской долины, плывут волны облаков, а за ними высится сиренево-синий заснеженный и далекий хребет — Киргизский Алатоо. Где-то там, за пеленой облаков, скрыты дороги и поселения. Там сейчас нет солнца, пасмурно, сыро, а здесь лицо ощущает тепло солнечных лучей, и яркий свет слепит глаза.

На Курдае часты солнечные дни. Южные склоны, на которые солнце как в тропиках шлет отвесные лучи, почти всю зиму без снега. Иногда закрутит метель, пойдет снег, и Курдай станет белым. Но с первыми же солнечными днями опять появляется голая земля, и темнеют южные склоны, хотя рядом, здесь же, в ложбинках, на северной стороне лежат сугробы, расцвеченные глубокими синими тенями.

В тени возле сугробов прохладно, и термометр показывает 3–7 градусов мороза. На солнцепеках же рука ощущает теплоту камня, и поверхностный слой влажной почвы нагрет до 8–12 градусов тепла.

Южные склоны Курдая — типичная каменистая пустыня. Мелкий, черный и блестящий щебень прикрывает землю, кое-где видны низкие кустики солянок, засохшие еще с лета стебли низких трав. Летом в каменистой пустыне земля суха и горяча, камни нагреты так, что едва терпит рука, царит зной, и ощущается жаркий ветер.

Солнечные склоны Курдая давно привлекают мое внимание. Не живут ли здесь зимой какие-либо насекомые? Кто они такие? Проваливаясь по колено в снег, я спешу к этим темным пятнам земли, зажмуриваясь от яркого солнца, отраженного снегом. Серебристые волны далеких облаков, закрывших долину, чуть колышутся и вздымаются вверх космами, а заснеженный хребет Киргизский Алатоо голубеет.

В воздухе скользят какие-то темные мухи. Они плавны, медлительны, тихо летают над освещенными сугробами, садятся на снег и прячутся в его мелких пещерках, вытопленных солнцем. Этих странных зимних мух довольно много, но мне непонятно, зачем им обязательно нужно жить зимой. Потом на снегу оказывается много и других разных насекомых. Вот крупный, желтый жук-блошка с синими ногами. Он, видимо, отогрелся на земле, полетел и, случайно сев на снег, закоченел от холода. Нескольких секунд тепла ладони достаточно, чтобы возвратить ему бодрость, он, сделав громадный прыжок, уносится вдаль. Это один из случайных жителей зимы, поддавшийся обманчивому теплу. Здесь немало таких пробудившихся насекомых: ползают всюду черные и серые слоники. Впрочем, некоторые из них довольно энергичны. Тут есть черные жуки-плоскотелочки. Вот ползет большой короткокрылый жук-стафилин. Летают маленькие черные мухи-пестрокрылки. В какой-то мере черная одежда помогает согреваться этим насекомым, позволяет полнее использовать солнечные лучи зимой.

Вблизи полузамерзшего ручья, бегущего в скалистом ущелье, на снегу расселось множество черных, как уголь, ветвистоусых комариков. Самцы их с большими пушистыми и нарядными усами. Личинки комариков развиваются в воде, сами комарики влаголюбивы, очень боятся сухого воздуха и, быть может, поэтому приспособились жить в пустыне не летом, а зимой.

Черные комарики умышленно садятся на белый снег, и многие выбирают ямочки. Здесь, видимо, вдвойне теплее: черное их тельце греет солнце сверху, и солнечные лучи отражаются со всех сторон ярким снегом. На белом снегу, кроме того, легко разыскивать друг друга по черной одежке.

И еще ползают на снегу странные, черные, как уголь, маленькие длинноногие насекомые с длинными хоботками и какими-то неясными тонкими отростками вместо крыльев. Попробуйте-ка к ним прикоснуться! Ноги их мгновенно складываются вместе, совершается небольшой прыжок, и гладкое, как торпеда, блестящее и черное тельце проваливается в ноздреватый снег, исчезая из поля зрения. Эти странные насекомые — бореусы или, как их еще называют, ледничники. Они принадлежат к своеобразному отряду скорпионовых мух, названных так за то, что кончик их брюшка загнут кверху почти как у скорпиона. В этом отряде известно мало видов. Бореусы — влаголюбивы, и многие из них живут высоко в горах на ледниках, другие встречаются весной на снегу. Моя находка очень интересна. Видимо, здесь, в каменистой пустыне, только такими теплыми зимними днями и возможна жизнь бореусов.

На чистом белом снегу хорошо заметны насекомые, а вот на черной земле, покрытой щебнем, ничего не увидишь. Но нужно смотреть только на темную землю, а не бросать взгляд на яркие снега Киргизского Алатау. Когда же глаза отвыкают от яркого света, то становится видно многих насекомых. Меж камнями скачут, взлетают в воздух, вихрем проносятся мелкие цикадки. Как поймать их, таких маленьких и стремительных? Может быть, сачком? Не странно ли косить сачком по маленькому кусочку щебнистой пустыни, окруженному глубокими снегами? Несколько взмахов сачком — и на дне его копошатся маленькие ярко-желтые цикадки с черными полосками, а также другие: коричневые, с резко очерченными пятнами, они немного больше. Оживленное поведение цикад и их большое количество заставляет подозревать, что они являются не случайными обитателями зимы, отогревающимися на солнце, а исконными зимними насекомыми. Но почему им нужна зима? Это остается загадкой.

Меж камнями промелькнула чешуйчатница. Здесь их большое скопление. Это своеобразное бескрылое насекомое, покрытое тонкими блестящими чешуйками. Она легко выскальзывает из пинцета. Чешуйчатницы ловко пробираются между камней, забираются в тонкие щелочки. Иногда, почуяв опасность, чешуйчатница замирает, тогда ее трудно отличить от черных камней. Если же притронуться к замершей чешуйчатнице, она делает внезапный большой скачок при помощи тонкой своеобразной вилочки. Очень влаголюбивы эти насекомые, летом здесь жить они не могут, а забираются в глубокие щели и впадают в спячку. Сейчас же они энергично ползают меж камнями, собираются большими скоплениями. Тут же бродят и серые пауки. Они охотятся за чешуйчатницами.

Разыскивая чешуйчатниц, я принимаюсь перевертывать камни. И сколько здесь оказывается бодрствующих насекомых! Вот красные клопики-солдатики. Иногда они собираются в большие скопления и так вместе зимуют. Вот такой же красный, похожий на них, большой клоп-хищник. Очень часты под камнями и серые клопы. Под невзрачными крыльями у них скрыто ярко-красное брюшко. Эти клопы издают слабый, но отчетливый аромат, чем-то напоминающий запах карамели. Их называют конфетными клопами. Встречаются клопы совершенно черные. Они, выбравшись из-под камней, греются на солнце. Очень интересны клопы-палочки с узеньким серым тельцем. Под большими камнями приютились крупные черные жужелицы. Муравьи выбрали для себя плоский камень. Под ним тепло. Здесь они, маленькие и коричневые труженики, устроили обогревательное помещение. Их муравейник расположен глубоко под землей, там, конечно, холоднее, чем здесь. Оказавшись на свету, муравьи в замешательстве мечутся, разбегаются в разные стороны, а затем поспешно, один за другим, скрываются в подземные галереи.

Незаметно бежит время, и каждая минута приносит что-нибудь новое, интересное. Я бреду по солнечным склонам, перевертывая камни, вспугивая стайки горных куропаток-кекликов. Птицы добывают себе корм на свободных от снега склонах, не будь этой оголенной земли, пришлось бы им голодать. На горизонте холмов, вытянув длинные шеи, пробегают осторожные и зоркие дрофы. Сюда они собираются на зиму и, как кеклики, пасутся на солнцепеках.

Облака, закрывшие долину, приходят в движение, громадные их волны колышутся, ползут вниз, длинными космами поднимаются выше к синему хребту. Начинает дуть свирепый курдайский ветер. Чтобы позавтракать, приходится прятаться в затишье за большую розовую скалу, у ее основания я вижу маленького коричневого богомола-эмпузу с большими застывшими серыми глазами, молитвенно сложенными передними ногами. Он покачивается из стороны в сторону, как былинка, трепещущая от ветра, и настороженно смотрит в мою сторону. Неосторожное движение, богомол быстро перебегает по камню, прыгает, а через секунду уже раскачивается на сухой веточке полыни. Он очень забавен и как-то несуразен со своими передними ногами-шпагами. Кто бы мог подумать, что этот житель жаркого лета может пробудиться зимой и сидеть в засаде, ожидая добычу.

Я подношу к богомолу на пинцете жужжащую муху. Голова богомола медленно поворачивается в сторону пинцета. Молниеносным взмахом передних ног муха схвачена и зажата между острыми шипами.

Солнце склоняется к горизонту. Пора трогаться в обратный путь. Спускаясь с Курдайских гор, мы ныряем в волны облаков, попадаем в туман, потом серые блеклые тучи повисают над нами. Сегодня в городе весь день был пасмурным. Как-то в это не верится.

На следующий день я рассматриваю пойманных насекомых. И тогда оказывается, что из кусочка земли, случайно захваченного в сачок при ловле чешуйчатниц, выползает маленький и очень забавный клещ, он круглый, с двумя большими покрышками по бокам. Потревоженный клещ прячет под ноги крылышки, плотно прихлопывает их и становится похожим на шарик. Под покрышками же находятся его дыхальца. Попав в морилку, клещ захлопнул покрышки, тем самым уберегся от ядовитого газа цианистого калия, от которого быстро погибли все пойманные насекомые. Этот клещ влаголюбив, поэтому как цикады, чешуйчатницы, бореусы, ветвистоусые комарики и многие другие приспособился жить в пустыне зимой, когда там не жарко и нет сухости.

Избушка в Бартугае

Надоел долгий путь, обледенелое асфальтовое шоссе и унылые поля, чуть припорошенные снегом. Наконец-то мы нашли поворот в Сюгатинскую равнину. Здесь как-то веселее: безлюдье, простор, проселочная дорога петляет в разные стороны. Она приближается к горам, а иногда уходит от них. Вдали показалась темная полоска леса. Там река Чилик, тугаи, урочище Бартугай. Потом идет крутой спуск с холмов и, наконец, мы в торжественном тихом лесу среди высоких старых лавролистных тополей, облепихи, ив. Здесь больше снега, чем на открытых местах. Перебегают дорогу зайцы, фазаны, на полянке застыла, как изваяние, грациозная косуля Машка. Она старожил этого леса: выросла у егеря, потом немного одичала.

Рядом с домиком егеря стоит пустующий домик, в котором я так люблю останавливаться. Солнце зашло за горы, но его прощальные лучи еще золотят самые высокие вершины хребта Турайгыр. Быстро холодеет, пощипывает за уши мороз. На небе, которое кажется таким чистым и синим после города, зажигаются яркие звезды.

Дел всем хватает. Спешно разгружаем машину, заготавливаем топливо. Главное — сладить с капризной печкой. Труба не пропускает дым, и он, едкий, пахнущий ивами, валит клубами в комнату. Но вот тепло пробило холодные дымоходы, веселый столбик дыма поднялся вверх из трубы над избушкой. Хотя стены промерзли, от плиты уже веет приятным теплом, хорошо, уютно и приветливо потрескивают в печке дрова. От света керосиновой лампы по комнате мечутся длинные тени.

В домике с самой осени никто не останавливался. Но зато его заселили на зиму многочисленные обитатели горного тугая. А теперь их, невидимых и незаметных, пробудило неожиданное тепло. Поползли по белым стенам яркие цветастые жуки-коровки, забрались на стол с едой, на одежду, на наши головы. Милых жуков мы складываем в коробку и выносим в сени. Не время им бодрствовать, пусть продолжают спать.

За коровками проснулись златоглазки. Их неудержимо влечет язычок пламени керосиновой лампы, в нем они ощущают тепло, символ весны, пробудившегося солнца. Размахивая зелеными в ажурной мелкой сеточке крыльями, они слетаются к свету со всех сторон, чуть не доглядишь, обжигаются о горячее стекло, падают на стол. Жаль бедных златоглазок. Их тоже приходится переселять в сени.

Иногда раздается низкий гул, и по комнате стремительно проносится большая черная муха. Спросонья она стукается о стены и, упав на пол, вздрагивает ногами, переворачивается, вяло ползет и вновь принимается за безумный полет. Мухи поменьше, продолговатые, ведут себя спокойнее. Они не желают летать и, найдя потеплее местечко, принимаются охорашиваться, чистят ножками тело, тщательно протирают ими грудь, брюшко, крылья, голову и большие выпуклые глаза.

Клопов-солдатиков мы не сразу заметили. Вначале они ползали по полу и лишь потом, разогревшись, забрались на стены, знакомясь с необычным миром, в котором они так неожиданно оказались по воле судьбы. С потолка незадачливые засони стали падать вниз, и кое-кто приземлился в посуду с едой.

Позже всех пробудились маленькие изящные стрекозы-стрелки. Как и златоглазок их влекла к себе лампа, и они бесшумно и неожиданно появлялись возле нее из темноты комнаты, принимаясь неторопливо реять вокруг таинственного светила.

Еще появился какой-то серый слоник, пробежала уховертка, на белой стене застыл сенокосец, распластав в стороны длинные ноги. В общем, жарко разогретая печь разбудила всех крошечных обитателей лесной избушки, и мне порой казалось самому, будто закончилась зима, лес очнулся от зимнего покоя и наполнился весенними запахами и шорохами.

Потом в бревенчатой стене рядом с печкой послышалось тихое, но отчетливое тиканье часов, и я пожалел, что сразу открыл своим изумленным спутникам секрет необычного звука. Это очнулся маленький жук-точильщик в своих ходах, проделанных в древесине, и стал ловко постукивать головой о дерево, сигнализируя таким же, как и он, жучкам, что мол «наступила весна, я здесь, проснулся, не пора ли нам всем выбираться из своих темниц, встретиться». В давние времена проделки таких жуков в западноевропейских странах называли «часами смерти» и верили, что там, где в дереве начинают таинственно тикать часы, кто-нибудь из членов семьи должен обязательно умереть. Кто знает, быть может, немало людей, страдающих суевериями и мнительностью, отправлялись в потусторонний мир из-за ни в чем неповинных жучков-точильщиков.

С интересом мы поглядывали вокруг себя, ожидая увидеть новых наших сожителей, а когда раздались звуки, похожие на стрекотанье, все бросились на поиски таинственного музыканта. А он, такой осторожный, не желал объявляться, где-то спрятался и продолжал свою бесхитростную песенку. Временами казалось, будто он затаивался на столе среди посуды и свертков с продуктами, иногда его песня неслась из-под стола или даже из дальнего угла домика. С карманными фонариками в руках мы ползали по полу, сталкиваясь лбами. Иногда кто-нибудь вскрикивал: «Да тише вы! Вот, он, кажется, здесь!». И тогда все застывали в различных позах, затаив дыхание, боясь пошевелиться, прислушиваясь. Но музыкант будто издевался над нами. Мне он представлялся то необычным кузнечиком, то странной кобылкой, то особенной цикадой.

Трудно сказать, сколько бы времени продолжались наши поиски (желание открыть незнакомца было так велико), если бы случайно моя голова не оказалась рядом с керосиновой лампой. Тихое и мерное стрекотанье шло из ее головки, и в такт ему едва заметно вздрагивало пламя. Здесь, очевидно, воздух проникал толчками в ее резервуар или выходил наружу.

Неожиданное открытие музыкальных способностей керосиновой лампы всех развеселило. Как же незаметно пролетело время! Давно пора спать.

Наконец, все угомонились, забрались в спальные мешки. Наступила тишина, такая непривычная для жителей города. В печке угасло пламя, небольшой желтый лучик просвечивал через щелку ее дверки, он слегка вздрагивал, метался по стене. Иногда сонно гудела муха. Через окно сияло темной синевой небо с яркими звездами.

Ночью я проснулся от легкого стука в окошко. Домик нагрелся, стало жарко. Прислушался. Нет, не почудилось. Осторожный стук настойчиво повторился. В такт ему позвякивало оконное стекло. Неужели что-то случилось, и меня, не желая будить остальных, вызывал к себе егерь?

Сон мгновенно исчез, я мигом выбрался из спального мешка, оделся. За окном никого не было. В лунном свете сияли чистые синие снега, темнел лес, молчаливый и застывший. Когда стук раздался над моей головой, я увидел, что в окошко настойчиво билась своей большой круглой головкой стрекоза-стрелка, желая лететь навстречу луне, очевидно, приняв ее за весеннее солнце. Мне вспомнилось стихотворение поэта-натуралиста Ю. Линника: «Стук в окно. Испуг со сна. Кто метнулся у окна? Это бабочка-ночница. Это совка. Жаль, она не успела научиться понимать, что здесь стекло темный воздух рассекло, словно твердая граница».

На следующий день почти не было насекомых. Многих мы вынесли в сени, другие сами покинули теплый домик.

И так каждый день

Середина октября. Высоко в горах до самой синей полоски еловых лесов выпали снега. Там уже наступила зима. А ниже — только ее начало, и ночью на сухую траву ложится серебристый иней.

Иней — на хорошую погоду, я спешу на давно заброшенную горную дорогу, проложенную по крутому солнечному склону.

Еще рано, солнце только что заглянуло в глубокое ущелье, скользнуло по гранитным скалам, зажгло свечами желтые осинки: некоторые их них еще не сбросили листву и от легкого бриза трепещут золотыми листочками. Красный, как кумач, зарделся урюк. Трава давно побурела, и нет на ней больше ни одного цветка. На дороге, на лужах тонкий звонкий ледок, и мокрую землю сковало морозцем. Сейчас в пустыне еще тепло, а здесь чувствуется дыхание зимы и влияние высоты в две тысячи метров.

С шумом взлетают стайки куропаток и, планируя, уносятся в ущелье, в пропасть. Раскричались звонкими голосами синички, засвистели снегири-урагусы. На громаду серых камней сел изящный стенолаз, похожий на большую бабочку, увидел человека и, сверкнув яркими малиновыми крыльями, умчался. Где-то далеко крикнул ворон. И еще разные птицы. Нет только насекомых, даже муравьев. Холодно.

Но солнце постепенно разогревает землю, и хотя там, на северных склонах, сверкает иней, здесь с каждой минутой теплеет. Вот, наконец, и появились маленькие жители гор. Выполз на дорогу черный в белых крапинках жук-скакун. Он, всегда такой быстрый, ловкий, теперь сам на себя не похож: едва шевелится, вялый, неуклюжий. В больших глазах скакуна играет бликами солнце, светится голубое небо. Запорхали бабочки-перламутровки. Но крапивниц, лимонниц и павлиньего глаза нет, наверное, уже зазимовали.

На поблекших травах зашевелились разноцветные жуки-коровки. Здесь, в горах, они будут зимовать, а потом, весной, спустятся в равнины. И не только коровки. На гранитной скале ползают красные клопы-солдатики.

Это те, кто недавно прилетел из пустыни. Остальные давно забрались в щели. Там их полным-полно. Один клоп только что пожаловал. Видимо, летел издалека, почуял скопище своих собратьев, круто завернул, шлепнулся на камни и сразу принялся обследовать зимовку. Его крылья еще не улеглись на спинке, как следует, слегка торчат в разные стороны, поэтому вместо одной белой точки на черном пятне — две. Почистил свой костюм, потер одна о другую ноги, потом захлопал передними ногами как в ладошки. Рядом два клопа, будто тоже очнулись, тоже «захлопали в ладошки». Я впервые вижу подобные манипуляции. Что они означают? Может быть, особенный сигнал? Как жаль, что нет с собой киноаппарата. Заснять бы. А так, кто поверит?

Прилетела муха-эристалия. Откуда она взялась? Ее подружки уже навсегда заснули холодной ночью с заморозками. Покрутилась, повертелась: где цветы, как жить без нектара? Солнышко стало припекать, тепло, хорошо!

Из зарослей бурьяна на чистую дорогу одна за другой повыскакивали кобылки-хортиппусы. Кое-кто из них уже настроил музыкальные инструменты, завел несложную песенку. Проснулись и муравьи, выползли на дорогу, занялись делами. Одна семья их переселяется на новое место, рабочие в челюстях несут несмышленых сожителей. Другие охотники разыскивают поживу — тех, кто не выдержал мороза и заснул навсегда холодной ночью.

С равнин в горы потянул ветер и принес городскую дымку, заслонил ею и высокие снежные вершины, и темные леса, и побуревшие полянки. Иногда он налетает порывами, закружит сухими листьями и помчится дальше. Песни кобылок все громче и громче. Что стало с певунами, летом так не было! В солнечной ложбинке собрался целый легион кобылок. Музыкантов хоть отбавляй, стрекотание несется из каждого кустика, каждой травки.

Вдруг среди хаоса звуков неожиданно раздается тонкая, чистая, как хрусталь, звонкая и нежная трель самого прославленного певца гор — сверчка-трубачика. Он, бедняжка, одинок, остался один на все большое ущелье, ему никто не отвечает, пережил всех, скоро и сам замолкнет. Но не унывать же перед смертью, лучше славить до последнего мгновения минувшее лето!

Осенний день короток. Солнце опустилось к Мохнатой сопке, длинные холодные тени закрыли глубокое ущелье. Потом оно коснулось краем верхушек елей и будто упало за гору, скрылось. Сразу стало холодно, сумрачно и скучно.

Попрятались муравьи, жуки-скакуны, бабочки-перламутровки. Оборвался звон сверчка-трубачика. Одна за другой замолчали кобылки, заснули, замерли, окоченели. Теперь им лишь бы пережить холодную ночь и снова встретиться с солнцем.

И так каждый день на южных склонах гор до самой глубокой осени, до самой зимы и сильных морозов.

Брачные пляски

Мы не предполагали, что окажемся в таких глухих местах. Более сотни километров тянется желтая пустыня Сарыарка с выгоревшей травой и редкими кустиками караганы и таволги. Дорога то взметывается с холма на холм, иногда пересекает низинку с пятнами соли и редкими солянками, то отклоняется в одну и в другую сторону. Нигде нет ни следов жилья, ни ручейка, ни колодца, ни души на целые сотни километров. Долго ли так будет, скоро ли озеро Балхаш, к которому мы так стремимся, измученные бесконечной дорогой и нестерпимым зноем. Вокруг полыхает горизонт, колышется обманными озерами.

Вот, наконец, на горизонте показывается неясная голубая полоска, и в это время дорога поворачивает на восток и идет параллельно озеру. Что делать? Ехать напрямик через солончаки, сухие колючки, кустики солянок и ухабы? Может быть, где-нибудь дорога приблизится к озеру или от нее появится сворот в нужном направлении? Озеро же кажется совсем рядом. Но как верить глазам, если далеко от мнимого берега на мнимой воде торчит высокая топографическая вышка.

И опять тянутся километры долгого бесконечного пути. Все же нашелся съезд в сторону озера. Мы катимся по нему под уклон, и озера-миражи расходятся в стороны, уступая место настоящему озеру. Вот оно, такое большое, ослепительно бирюзовое, какой неестественно яркой кажется небольшая полоска тростников у самого берега. После желтой пустыни мы совсем отвыкли от зеленого цвета.

Кругом на многие десятки километров ни души, и бирюзовое озеро в красных и розовых берегах кажется каким-то очень древним, издавна застывшим. Медленно плещутся волны, нагоняя на галечниковый берег аккуратную полоску белой пены, медленно пролетают мимо белые чайки, степенно взмахивая узкими крыльями. Где-то далеко от берега маячат черные точки нырков. И все озеро, такое большое и спокойное, замерло в горячих красных берегах и каком-то равнодушии и величии.

Настрадавшись от жары и духоты, мы, запыленные и грязные, бросаемся в воду.

Вскоре стихает легкий ветер, и озеро становится совершенно гладким. Царит тишина. Все устали, угомонились, забрались в полога, молчат. Лежа на спальном мешке, я слушаю музыку природы. Издалека крикнули журавли, зацокал козодой, просвистели кроншнепы. Сперва робко, потом смелее запел сверчок. Откуда-то издалека ему ответил другой. Всплеснулась в озере рыба. Нудно заныли комары. Прогудел какой-то крупный жук. Потом незаметно появился непрерывный шорох и легкий нежный звон. С каждой минутой он становился все громче и громче.

На небе загорелись звезды и отразились в озере. Клонит ко сну. Мысли путаются. Все же надо перебороть усталость, выбраться из-под полога, узнать, откуда нежный звон и шорох. На фоне еще светлого заката над самой машиной я вижу стайку крупных насекомых. Это ручейники. В безудержной пляске они мечутся из стороны в сторону. Сколько сил и энергии отнимает этот беспокойный полет!

Иногда в рой ручейников влетает грузная с длинным брюшком самка и тотчас же спускается на землю, сопровождаемая несколькими самцами.

Немного в стороне от ручейников, тоже над самой машиной, плавно колышется, будто облачко дыма, стайка мелких насекомых. Это крошечные ветвистоусые комарики. Они тоже собрались в брачной пляске. И еще одна компания насекомых крутится над машиной. Здесь пилоты держатся немного поодаль друг от друга, каждый совершает замысловатые пируэты в воздухе. Это крылатые самцы муравья-тетрамориума.

Удивительно, почему рои ручейников, комариков и муравьев собрались над самой машиной, какой от нее прок? Чем она могла им понравиться?

Пока я рассматриваю летающих насекомых, муравьи-тетрамориумы усаживаются на меня, сильно щекоча кожу. Их целая пропасть, этих муравьев. Надо скорее от них спрятаться под полог!

Засыпая, я продолжаю думать о загадке брачных роев. Она не столь сложна и легко разрешается. Хотя сейчас неподвижен воздух, и спит озеро, но в любой момент может налететь ветер, как тогда сохранить рой, как продолжить брачную пляску, если нет никакого укрытия, за которым можно спрятаться? Кроме того, если рой рассеет ветром, легче найти друг друга, пользуясь таким заметным ориентиром, как машина. Времени же для брачных плясок так мало, так коротка жизнь!

Скоро темнеет, смолкает трепет крыльев. Брачные пляски насекомых закончились. Наступила ночь. Пустыня и озеро погрузились в сон.

Ловушка паука

Один из распадков на южном склоне небольшого хребта перекрывается поперек длинной и ровной, как натянутая веревочка, грядой причудливых красных скал. Под ними крутой склон засыпан крупными обвалившимися камнями.

Ветер дует с юга, врывается в распадок, налетает на красную гряду, мчится дальше через горы и скалистые вершины. Стоит на редкость теплая осенняя пора, солнце греет как летом, хотя ветерок свеж и слегка прохладен.

Над красной грядой собрались вороны, парят в восходящих токах воздуха, зычно перекликаются, затевают веселые игры. Появилась пара планирующих коршунов. Вороны попытались с ними затеять игру. Но хищники, ловко увертываясь, широко распластав крылья, важно поплыли к югу. Им некогда, скоро нагрянет непогода, надо спешить в заморские страны.

Взлетела пустельга. Ловкая, быстрая, лавируя в воздухе, покрутилась с одним вороном и исчезла. Торопливо промчалась стайка сизых голубей. Из скопления камней, упавших на землю, с шумом вспорхнула стайка кекликов. Птицы расселись на красной гряде и стали перекликаться. А вокруг просторы, безлюдье, тишина, извечный покой. Подъехал к машине чабан. Заметил, что мы рассматриваем птиц, и, указывая кнутом на белое пятно на красных скалах, сказал:

— Вот там каждое лето беркут живет!

Я иду вдоль гряды, приглядываюсь к скалам. Кое-где они необычные, в глубоких ячейках, выточенных ветрами в течение тысячелетий. Гнезд хищников немало, и они издалека видны по белым пятнам гуанина. Но гнездо беркута, на которое показал чабан, самое большое, по всему видно, что оно не пустует летом. Место для него выбрано хорошее. К гнезду не подобраться.

Подняв голову вверх, я рассматриваю притон степного разбойника. Он тут, оказывается, не один. Снизу под выступом, на котором устроено гнездо, прилеплена изящная глиняная чашечка скальной ласточки. Близкое соседство с орлом ей не мешает. Чуть сбоку тщательно залеплена в камне небольшая ниша, а в глиняной перегородке устроен круглый ход. Это гнездо веселого крикуна, бойкого жителя гор скального поползня. Рядом с гнездом орла на земле видна большая кучка помета, а глубокая щель над нею вся занята гнездами сизого голубя. Ниже орлиного и ласточкиного гнезд из двух глубоких ниш торчат соломинки. Тут живут каменки-плясуньи.

Удивительное место! Хищные птицы обычно никогда не трогают возле своего гнезда других птиц. Быть может, в этом сказывается особенный резон: когда приблизится враг, соседи дадут знать, поднимут суматоху. И, будто рассчитывая на этот благородный этикет взаимной помощи, здесь собралось разноликое общество. Тут голуби, поползень, каменки, ласточки — все ищут высокого покровительства у царя птиц.

Гряда красных скал манит продолжать поход. Мы бредем вдоль нее и будто читаем интересную книгу. Вот и находка! Над глубокой темной трещиной натянуты беспорядочные крепкие паутинные нити. И на них повисли жалкие останки прекрасных бабочек, ночного павлиньего глаза. На обтрепанных крыльях сохранились выразительные глазчатые пятна, у некоторых еще целы роскошные перистые усики, и светло-серые глаза глядят, как живые. Одного за другим я освобождаю несчастливцев от паутины. Их девять. И все самцы. Почему чудесные бабочки, отличные пилоты, такие сильные, большие попали в эту глубокую черную щель, завитую липкими нитями? И почему только самцы? Пытаюсь найти ответ. Самцы — обладатели роскошных усиков — разыскивают самок по запаху и находят их с очень большого расстояния. Не мог же паук имитировать такой запах? Впрочем, надо покопаться в тенетах, посмотреть на останки пиршества толстого обжоры. Так и есть! На земле лежит высосанный трупик единственной самки. Видимо, она, бедняжка, первая в ночь брачных полетов попалась в ловушку и, продолжая источать призывной запах, привлекла на погибель еще девять кавалеров на утеху пауку. Бедные бабочки!

Иду дальше вдоль красной гряды. Возле большого камня, лежащего ниже гряды, вьется и пляшет рой ветвистоусых комариков. Их свадебный ритуал совершается по стандарту: каждый танцор мечется в быстром темпе рывками из стороны в сторону, непостижимо ловко избегая столкновения с партнерами. Иногда в это скопище изящных танцоров влетает крупная светло-желтая самка и падает на землю, увлекая за собой избранника.

Поглядев на комариков, я собираюсь идти дальше, но случайно спохватываюсь, откуда здесь, в сухой каменистой пустыне, почти в ста километрах от реки могли появиться ветвистоусые комарики? Вряд ли они могли выплодиться в прохладных и мелких родничках, пересыхающих летом, текущих кое-где по ущельям.

Я взмахиваю сачком по рою, расстраиваю слаженную пляску самцов, они разлетаются в стороны, и мне немного жаль этих крошечных созданий, удел которых погибнуть после исполнения своего долга.

А что же в сачке? Вот так комарики! Моему удивлению нет конца. Я вижу крошечных крылатых муравьев-самцов, это жители каменистой пустыни Pheidole pallidula. Какое удивительное совпадение! Насекомые, принадлежащие совсем к разным отрядам, выработали сходные правила брачного роения и, наверное, за время эволюции приобрели и сходные органы, посредством которых рой посылает сигналы призыва самок.

Я присматриваюсь к земле возле камня. Как будто никого нет. Ползает забавная личинка аскалафа, похожая на личинку златоглазки. У нее такие же длинные кривые челюсти, вся она увешана сухими панцирями муравьев, это ее охотничьи трофеи. Это только вначале показалось, будто нет никого на земле возле камня. Почти всюду укрылись светлые с длинным и объемистым брюшком самки феидоли. Кое-кто из них уже распростился с роскошными крыльями, сбросил их с себя, как ненужный свадебный наряд, и озабоченно снует между щебнем в поисках удобных укрытий.

Брачный полет этого муравья пустыни поздней осенью является для меня новостью. Ну что же! Тем самым самкам-крошкам представляется изрядный запас времени: осень, зима и весна для обоснования собственного муравейника до наступления жары и сухости пустыни.

Солнце прячется за горы. Тянет холодком. Красной гряде все нет конца. Придется кончать поход. Пора к машине, на бивак, готовиться к ночлегу.

Маленькие обитатели ущелья Кзылаус

Ущелье Кзылаус гор пустыни Чулак многоводное. Ручей местами трудно перейти, не замочив ноги. Иногда он, падая с небольшой высоты, образует что-то подобное небольшому водопаду. Высокие травы подступают к самому берегу, над водой склоняются ветви раскидистых ив. Немного поодаль от них растут боярка, железное дерево, значительно реже — яблоньки. Иногда высокие кустарники эфедры образуют труднопроходимые заросли. Колючий шиповник цепляется за одежду. В густых зарослях поют соловьи, летают, сверкая ярким оперением, сизоворонки, много юрких славок. В воздухе реет множество стрекоз, порхают крупные желтые махаоны. У самого берега ручья ползают черные слизни. Медлительные, вялые, они, встречаясь друг с другом, долго шевелят рожками. Ущелье — прекрасный оазис среди громадных скалистых гор, опаленных сухим зноем пустыни.

По листьям железного дерева, боярки и ивы ползают волосатые гусеницы с черными, красноватыми и белыми пятнами. Они жадно обгладывают зелень и оголяют ветки. Под деревом покачнулась травинка, и блестящая сине-зеленая жужелица быстро взбежала по стволу. Заметила гусеницу, остановила бег, шевельнула усиками и, раскрыв острые челюсти, накинулась на нее. Через десяток минут от добычи осталась сморщенная волосатая шкурка, а фиолетовая жужелица помчалась дальше разыскивать следующую жертву.

По характерному рисунку в гусенице нетрудно узнать потомство бабочки непарного шелкопряда. Бабочка является отъявленным врагом леса, она широко распространена по всей планете. Непарным шелкопряда называют за разницу во внешнем виде самцов и самок. Первые охристо-желтые, вторые ярко-белые с темноватыми линиями. Жужелица относится к роду красотелов, Calosoma, представители которого известны как враги бабочек. Быстрая, энергичная, очень прожорливая эта жужелица уничтожает много гусениц. В этом ущелье красотел был довольно обычен, и деревья обязаны своим благополучием этому жуку, он охранял их от массового нападения шелкопряда.

Если осторожно, чтобы уберечься от острых челюстей, схватить с боков красотела, то, как большинство жужелиц, он, защищаясь, выпустит едкую коричневую жидкость. Обычно, эта жидкость обладает очень неприятным запахом. Но у местного красотела запах положительно приятен, по крайней мере, для обоняния человека и напоминает что-то среднее между ароматом дорогого трубочного табака и духов. Когда-нибудь этот красотел будет более подробно изучен, а его переселение и акклиматизация в районы, где шелкопряд постоянно вредит лесам, быть может, окажутся необходимыми.

Весь день в воздухе носятся разнообразнейшие стрекозы. В Кзылаусе их особенно много. Полноводный ручей, по-видимому, неплохое место для жизни их личинок. Впрочем, прекрасные летуны, они проникают далеко от мест своего выплода, например, высоко в горы, а также вглубь безводной пустыни. Днем в нестерпимую жару стрекозы усаживаются на ветви деревьев в тени и отдыхают. Изредка стрекоза, заметившая добычу, взлетает и тотчас же возвращается обратно. Под вечер все многочисленное стрекозье население реет в воздухе, истребляя разнообразных мелких насекомых. Достается, конечно, и комарам. Благодаря стрекозам, мы совсем забыли об этих маленьких мучителях, спим под пологами только из-за возможных неприятностей от скорпионов да каракуртов.

На склоне горы, у самого бивака, среди высохших, торчащих, как столбики, больших зонтичных растений, со всех сторон раздается странное скрипучее стрекотание, напоминающее песни кобылок. Я слышу их впервые, да и певцы, по-видимому, не попадались ни разу на глаза. Я осторожно приближаюсь в сторону звука, но он замолкает, подкрадываюсь к другому певцу, но и тот прерывает несложную песенку. Вот третий, менее чуткий, поет рядом со мной. Но где же он? И я, напрягая зрение, тщательно просматриваю все сухие палочки и, подозревая обман, даже ощупываю их руками. Нет, певцы невидимы, будто в насмешку над неудачным охотником, их песни раздаются со всех сторон.

Проходит немало времени в поисках, пока я слышу загадочный звук у самого уха: «Вот где ты, попался!» — радуюсь я, осторожно поворачивая голову, но рядом со мной стебель высохшего зонтичного растения, никого на нем не видно. Где же он, загадочный певец?

В нижней части стебля темнеет свежая круглая дырочка, ниже ее сухой листик присыпан мелкими опилками. Уж не жителю ли сердцевины сухого стебля принадлежат стрекочущие звуки? Придется поработать ножом. Два-три срезанных стебля — и все становится понятным. В белой тонкопористой сердцевине растения проточены ходы, забитые плотной буровой мукой. Вверху, в конце хода, под самой поверхностью стебля сидит скромно окрашенный серенький слоник размером не более одного сантиметра. Ему совсем осталось немного потрудиться, чтобы выбраться наружу. Вскоре я становлюсь обладателем десятка слоников и удивляюсь, как они в одно время затеяли свое освобождение, в одно время прогрызли боковые ходы, добрались до поверхности своей темницы. Возможно, ради того, чтобы выбраться сразу всем вместе в одну-две ночи и легче встретиться в большом мире, в котором так легко затеряться и так трудно найти друг друга? Не для этого ли и посылаются четкие сигналы, похожие на стрекотание кобылок, обозначающие начало выхода взрослых жуков из детских колыбелек?

Из-под ног вспархивают кобылки-пустынницы. Они будто летающие цветы пустыни. Мне кажется загадочным то, как равномерно они распределены в местах своего обитания, и нигде не встретишь рядом, допустим, скопления скальных пустынниц или кобылок мозера. Может быть, прислушиваясь и приглядываясь друг к другу, каждый держится своего места, как вороны своего гнездового участка. Орел — охотничьей территории, лисица и многие другие звери и птицы своего обжитого района. Допустимо ли такое сравнение существа, стоящего на низкой степени развития, с птицами и зверями, животными более высокоорганизованными!

Мне удалось доказать, что каждая кобылка строго придерживается избранного ею места, об этом было рассказано в очерке «Обжитое место», в главе о кобылках и кузнечиках. Когда мы видим вспархивающих из-под ног кобылок, то это вовсе не паническое бегство от преследователя, а более простая реакция на приближение крупного животного, которое может раздавить в траве маленькое насекомое. В степях и пустынях всегда паслись табуны диких травоядных животных, и сейчас пасутся домашние животные. Поэтому многие кобылки, чтобы зря не прыгать, уступают дорогу, поднявшись же в воздух, одновременно трещат крыльями, привлекая своих подруг.

Однажды из-под моих ног легко и с треском вылетела голубокрылая кобылка мозера, высоко поднялась в воздух, собираясь потрещать крыльями. В стороне сидела каменка. Она кинулась на взлетевшую кобылку, но в самый последний момент заметила меня и, сконфузившись, быстро спланировала в сторону. Кобылочка мозера мгновенно упала вниз, забилась в густой кустик, я долго топал возле нее ногами, шевелил ветвями, но она не желала покинуть своего укрытия. Реакция на крупное животное исчезла. Может быть, кобылочка была настолько напугана нападением своего врага, что у нее затормозились все рефлексы. Этот случай невольно напомнил одну встречу с горными куропатками-кекликами. Случайно я вспугнул стайку этих птиц. На поднявшихся в воздух кекликов внезапно налетел ястреб-тетеревятник и, отбив одну из них в сторону, понесся за ней. Перепуганный кеклик упал на каменную осыпь и забился между крупными камнями. Ястреб пронесся дальше, а кеклик был настолько ошеломлен, что не стал спешить выбираться из укрытия, чтобы присоединиться к стае, а свободно позволил взять себя в руки.

Вечерами, когда ущелье звенит от песен сверчков, среди хаоса звуков выделяется нежная треть колокольчика. Певец начинает свою песню позже всех, когда сгустятся сумерки, он пробует силы вначале робко и неуверенно. Песня его всегда раздается со стороны каменных осыпей. Но вот первому смельчаку отвечает второй, третий, и вскоре ущелье звенит нежными колокольчиками.

Я пытаюсь обнаружить певца, стараюсь тихо к нему подойти, но он вовремя успевает замолкнуть. Сколько бы ты ни стоял, затаившись, уже не услышишь его песни.

Осторожный певец отнял у меня много времени на его поиски, но добыть его все же не удалось. На день он прятался в многочисленные щели каменных осыпей, где разыскать его не было никакой возможности. Так и остался неизвестным исполнитель нежной трели колокольчика в ущелье Кзылаус.

Все, что я рассказал о маленьких обитателях ущелья Кзылаус, это ничтожная частица великого разнообразия жизни, воплотившегося в самых многочисленных и разнообразных жителях нашей планеты — насекомых.

На озере Кзылкуль

Синее-синее озеро в ярко-красных берегах сверкало под жарким солнцем. Наверное, оно так называлось из-за красных берегов. Много миллионов лет назад, когда на Земле были совсем другие животные и растения, здесь тоже плескалось озеро. Теперь от него осталась только вот эта красная глина. Может быть, это озеро — жалкий остаток древнего озера-великана.

Я иду вдоль берега, сопровождаемый тоскливыми криками куличков-ходулочников. Иногда налетают крачки, кричат неприятно и пронзительно. Что им надо? Испытывают мои нервы, желают от меня избавиться? Издалека поднимаются осторожные белые цапли и утки-атайки. Птицы не доверяют человеку, откуда им знать, что у него нет смертоносного оружия, а в руках фотоаппарат, сачок и самые добрые пожелания всему живому, приютившемуся на этом соленом озере среди глухой и высохшей пустыни.

На мокром песке пологого бережка у самой воды угнездились тучи мушек-береговушек. Это какой-то особенный вид, они очень крупные, никогда мне ранее не встречались. Испокон веков они тут живут и некуда им переселяться: далеко вокруг раскинулась сухая и жаркая пустыня. Мушки-береговушки поднимаются передо мной и сразу же садятся позади. Подниматься высоко над землей не в их обычае, можно попасться какому-нибудь хищнику. Так и иду я, нарушая их покой, и сопровождаемый роями. Мушки очень заняты. Что-то вытаскивают из ила.

По бережку бегают белые трясогузки. Они очень заняты, озабочены, охотятся за береговушками, хотя мух масса, поймать их, таких вертких, нелегко, разве что попадется какая-нибудь нерасторопная. Согнувшись, перебежками, мечутся трясогузки по бережку, а сами поглядывают черными бусинками глаз на меня, боятся, близко не подпускают. Тоже не верят человеку. Слепит солнце, жарко, тихо. Берег становится обрывистым, нависает крутой стеной. Не хочется выбираться наверх в пустыню, там сухо, еще жарче, поэтому я бреду под кручами по колено в теплой и приятной воде. Легкий ветерок протягивается синими полосами по озеру, налетает на берег, и я вздрагиваю от неожиданности: раздается шелест, будто встрепенулись листья высокого дерева. Я с удивлением осматриваюсь и вижу, что красный обрывистый берег местами почти серый, так много на нем высохших шкурок больших личинок стрекоз. Это они шелестят от ветра. Здесь личинки выползли из воды и, чтобы не достаться многочисленным куличкам, бродящим по самому мелководью, забирались повыше. Потом у них лопалась на спине кожа и, оставляя старую, некрасивую шкурку, выходила чудесная большая ярко-синяя стрекоза.

Здесь несколько тысяч шкурок, а стрекоз ни одной. Лишь иногда промчится одиночка над самым берегом, сверкнет крыльями и исчезнет. Чем тут питаться? Нет возле озера мелких насекомых, а мушек-береговушек не возьмешь с земли. Вот и покидают стрекозы озеро надолго, разлетаются во все стороны на охоту. Что им, прекрасным летунам! Придет время, прилетят обратно на свою родину, туда, где прошло детство, и отложат в синее озеро яички.

На песке я неожиданно замечаю странное насекомое. Небольшое, темно-желтое, без крыльев, с двумя длинными хвостовыми нитями и коротенькими усиками. Это, оказывается, личинка веснянки. Она быстро несется к песчаному уступчику над плоским берегом и там исчезает. Я вглядываюсь в это место и вижу, что оно пронизано мельчайшими ходами, все ноздреватое, а когда поддеваю лопаткой, то передо мной открывается множество таких же личинок. Они копошатся в земле, пробуравили ее во всех направлениях норками, их тут несметное количество, миллионы, нет, миллиарды. Что они тут делают, откуда берут пищу, что с ними будет потом? Это я никак не могу понять. Странные личинки, загадочна их жизнь! В одном месте берега, продырявленные и ослабленные ими, обвалились, не выдержали напора волн. Кто бы мог подумать, что насекомые способны разрушать береговую линию? Да еще такие крошечные. Чем же они, такие многочисленные, питаются?

Жарко, пора искупаться. В прозрачной воде вблизи от берега застыл таинственный лес водорослей, не шелохнется. Среди его дебрей мечутся стремительные крошки, водяные клопы-гладыши. Как их здесь много! И каждый в движении, нет у них ни секунды покоя: мгновенный заплыв вверх, быстрое движение, схвачен маленький пузырек воздуха, тогда снова стремительное погружение в воду.

Странное озеро стрекоз, мушек-береговушек, таинственных личинок веснянок и клопов-гладышей!

На Поющей горе

О Поющей горе можно писать бесконечно много. Более двадцати лет я посещаю этот изумительный и глухой уголок песчаной пустыни юго-востока Казахстана, и каждый раз испытываю ощущение соприкосновения с необыкновенным миром.

В последнюю поездку мне не повезло. В долинке между двумя скалистыми горами Большим и Малым Калканами местность оказалась неузнаваемой. Узкую полоску тугая из разнолистного тополя, лоха и тамариска безжалостно вырубили. Ручей — единственный источник воды в этом диком и безлюдном месте — почти исчез, заилился, его забросали различным хламом. А когда-то сюда с Большого и Малого Калканов приходили ночью на водопой осторожные архары, а из пустыни джейраны. Теперь архары почти истреблены, а от многочисленных стад диких животных остались только тропинки, тысячелетиями пробиваемые в камнях копытами. Следы на камнях — немой укор человеку, столь беспечно относящемуся к природе. Из-за того, что исчез тенистый уголок для стоянки, пришлось двинуться дальше к Поющей горе или, как ее еще называют, Песчаному Калкану. Самая правая, едва приметная и опасная дорога, заманила нас в непроходимые пески. Отсюда видны и сиреневые горы Чулак, и обширные пустыни с далеким хребтом Заилийским Алатау, и сами суровые Калканы с Поющей горой. Здесь, подальше от изувеченного ручейка, мы решили устроить бивак. Но вместо отдыха после долгого и длинного пути пришлось несколько часов напряженно потрудиться, чтобы вызволить из плена застрявшую в песке машину. На следующий день рано утром я уже вышагиваю по чистому и прохладному песку к вершине Поющей горы мимо стройного белого саксаула и длинных корней растений, обнаженных ветром. Песок чистый, бархатистый, без единой соринки, с мелкой ажурной рябью еще не тронут ветром. Он истоптан многочисленными ночными жителями пустыни. Следы повсюду, они самые разные: маленькие нежные узоры-строчки жуков-чернотелок, причудливые зигзаги-перебежки тушканчиков, ровные цепочки осторожной поступи лисицы, отпечатки копыт джейранов, беспорядочные поскоки зайца. И еще много разных, непонятных и даже загадочных следов.

По чистому песку хочется пройтись босиком, я сбрасываю обувь. На солнечной стороне ноги ощущают ласковое тепло, на теневой — приятный холодок.

Из-под куста джузгуна выскакивает песчаная круглоголовка, отбегает вперед, останавливается, внимательно рассматривает меня, презабавно скручивая и развертывая свой длинный и тонкий сигнальный хвостик.

Каких-то две крупных черно-желтых осы вьются надо мной, ни на секунду не отлучаются, не отстают. Что им надо? Да это бембексы, известные истребители слепней! Они отправились в путь со мной в надежде добыть поживу. Но слепней нет, бедные осы попусту и так щедро тратят свои силы.

Начинается подъем на самую высокую часть Калкана. Я, балансируя руками и стараясь не оступиться, иду по вершине острой, как хребет навеки замершего гигантского ящера, горы. Чем выше, тем шире горизонт, яснее синие дали со снежными пиками гор над жаркой и сухой коричневой пустыней и прозрачной узкой полоской реки Или.

По самому коньку горы тянутся следы тушканчика, ящерицы и лисицы. Животные, быть может, так же, как и я, пришли пробежаться по самому верху гигантской туши горы.

Чистый ровный песок, необъятные дали и чувство простора. Кажется, что ты летишь над землей, такое странное ощущение! Песок течет из-под ног вниз струйками, слегка завывает и вибрирует. Мой спаниель Зорька не в меру резва, носится по горе. Журчащий песок ей кажется, наверное, чем-то похожим на воду, она хватает его ртом, пробует на вкус. Вот забавная!

Впереди (как я сразу не заметил, заглядевшись по сторонам) по острому хребту горы перебежками мчится песчаная круглоголовка. Остановится и настороженно глядит на меня из-за гребня бархана внимательным немигающим глазом, будто пытается понять, кто этот невиданный посетитель голого песка, дневного зноя? Странная ящерица, неужели любопытство заставляет ее следовать по моему пути? Я крадусь к ящерице. Животное быстро понимает мои намерения, пугается и, метнувшись вниз молнией, исчезает, тонет в песке, оставляя четкий и предательский след погружения. Я трогаю концом сачка песок в том месте, где кончается след, он взрывается облачком, из облачка выскакивает ящерица и, напуганная, несется вниз в сопровождении собаки, возбужденной преследованием.

Царство голого песка — край погибели для многих насекомых-путешественников. Вот странные извилистые валики над поверхностными подземными ходами. Нетрудно проследить их путь. В одном из концов извилистой полоски я нахожу в песке блестящую белую личинку жука-чернотелки. Для нее эта ночь была последней в жизни. В громадном бархане нет поживы — корней растений, и обессиленное насекомое погибло, истощив силы. Лежит на песке мертвый фиолетово-коричневый жук-навозник со скрюченными ногами. Валяются жужелица, клоп-черепашка, синяя муха, крохотная цикада. Многие попали сюда на крыльях и, упав на раскаленный песок, погибли от нестерпимого жара, другие пришли пешком и тоже не нашли сил выбраться из этого мира голодной пустыни.

За мной по-прежнему неотступно летят двое ос-бембексов в надежде добыть слепней, мне жалко их, неудачниц. Легко перелетают через Калканы желтый махаон, бабочка-белянка, какой-то большой и стремительный жук. Светлая, как песок, почти белая оса летает над самой поверхностью горы и что-то ищет. Скачет маленькая кобылочка-песчаночка, увидев меня, закапывается, наружу выглядывают только голова и спинка. Откуда-то снизу прилетает черная, как смоль, большая муха и пытается назойливо усесться мне на брови. Она заметила на них сверкающие капельки пота и, страдая от жажды, намерена их выпить. Как ей не жарко в такой темной одежде?

Солнце уже высоко поднялось над Калканами, и синяя дымка испарений затянула просторы пустыни и далекие горы. С каждой минутой становится горячей песок, по самому гребню уже нельзя идти, так как на солнечной стороне он жжет ступни ног.

Вот и главная вершина. Пора начинать спуск. Я сажусь и качусь вниз вместе с лавиной поющего песка. Гора начинает реветь и содрогаться мелкой дрожью. Песок обжигает ноги, он нестерпимо горяч. Несколько мучительных прыжков под аккомпанемент ревущей горы, и я с облегчением падаю в спасительную тень куста саксаула. Здесь уже лежит моя Зорька. Ей тоже досталось.

Внизу же царит тишина и покой. Пустыня полыхает жаром. Во рту сухо. Очень хочется пить. Скорее бы забраться в хорошую тень. По-прежнему крутятся осы-бембексы, продолжают путешествие со мной. Наконец, одна, счастливая, схватила слепня, упала на мгновение с ним на землю, но, быстро поднявшись, взмыла в воздух. От куста к кусту перелетают какие-то странные черно-белые бабочки, не спеша и деловито, порхают муравьиные львы, носятся черные мухи, подобно молнии, мелькают необыкновенно быстрые, желтые, как песок, и различимые только по тени муравьи-бегунки. Появилась на мгновение и скрылась в кустах джузгуна змея-стрелка. По горячему песку медленно вышагивает гусеница пяденицы, а на полыни греется на жарком солнце жук-нарывник.

Скорее бы к машине! Путь к ней кажется бесконечно долгим. Собака, упав под тень кустика, присматривается к очередному кусочку тени и, отдохнув, стремительно мчится к нему.

Через несколько десятков минут пути я падаю под растянутый тент, жадно пью воду, молчу, вспоминая поход на Поющую гору, посматриваю на ее вершину, похожую на раскаленный добела металл.

Еще жарче и суше воздух, и ослепительнее солнце. Чтобы сократить тяготы знойного дня пустыни, я пытаюсь найти какую-нибудь работу и сажусь писать. Как долог этот сверкающий солнцем день!

Необитаемые острова

Более пятнадцати лет пролежала в бездействии моя складная лодка байдарка. И вот сейчас на берегу Балхаша мы пытаемся ее собрать. Великое множество давно забытых терминов, упоминаемых в инструкции, привело нас в смятение. Где бимсы, что такое шпангоуты, что считать штевнем и куда запропастились фальшборты? Постепенно мы разбираемся в премудростях конструкции нашего суденышка, радуясь его добротности, которая сочетается с элегантностью внешнего вида.

И вот над нами синее небо, жгучее солнце, вокруг голубой простор воды, а впереди темная полоска нашей цели — первый островок из многочисленных островов озера Балхаш: больших, маленьких и совсем крошечных. С непривычки грести нелегко, но наша байдарка без груза легко скользит, рассекая небольшие волны, а темная полоска острова растет, ширится, и вскоре мы ступаем на его таинственный берег.

Больших островов, где не было бы человеческих поселений, уже нет, а вот на небольших людей нет, и они у меня всегда вызывают интерес. В них чудится особенный мир, животные и растения устроились здесь вольно, как жили их очень далекие предки. Там все должно быть не так, как на материке, жизнь островитян складывается для каждого клочка земли, окруженного водой, по своим неповторимым и часто случайно сочетаемым сложным законам.

Наш первый остров небольшой, метров двести в длину, пятьдесят в ширину. Его берега сложены из крупных белых камней. С одной его стороны высится крупная скала, с другой его край заняли тростники. К ним примыкают небольшие заросли тальника. На остальной части — типичные растения каменистой пустыни. Но они не такие, как там, на материке. Здесь они чистые, целенькие, раскидистые, не тронутые скотом, благоденствуют. Цветет дикий чеснок, брунец, какие-то астрагалы. Разукрасилась семенами курчавка, светло-зелеными куртинами пышно разрослась пахучая полынь.

Я знакомлюсь с птичьим населением острова. Здесь живет пара ворон, их гнездо на самом густом деревце. На земле под ним валяется скорлупа крупных яиц: видимо, вороны основательно поразбойничали. Они большие мастера красть яйца у птиц. В тростниках монотонно скрипит камышевка и, видимо, ради нее прилетела сюда и кукушка. Парочка горлинок испуганно вылетает из прибрежных кустиков и уносится вдаль. И больше никого. Ни ящериц, ни жаб, ни лягушек, ни змей.

Кто же самые маленькие жители острова? Их тут достаточно. Вся земля кишит от множества красноголовых муравьев Formica subpilosa, под каждым камнем их личинки, куколки, яички. Весь остров занят этими муравьями, они его хозяева. Только у самого берега приютились несколько семей крошечного муравья Tetramorium caespitum. И еще сверчки! Очень много сверчков. Шустрые, они с величайшей поспешностью разбегаются из-под поднятых камней.

У самок крылья самых разных размеров. У большинства крылья-коротышки. На таких не полетишь. Их обладатели прикованы к острову, покинуть его уже не смогут. Совсем мало длиннокрылых. Когда-то остров был заселен такими сверчками-авиаторами, прилетевшими с материка.

Чем же питаются сверчки и муравьи? Видимо, те и другие поедают комариков-звонцов. Остров является для комариков местом брачных встреч, без него они обойтись не могут.

Недолго я брожу по острову. Вскоре все его дела ясны и понятны. Странный остров, муравьино-сверчковый. Второй остров больше первого, он дальше от берега, с него наша машина и палатки видны едва заметными точками. Как только мы причалили к его берегу, в воздух поднялась стая крачек, раздались визгливые крики и причитания. Очень не понравилось крылатым поселенцам наше появление. Подняла тревогу парочка черно-белых с красными клювами куликов-сорок.

Птицы сильно встревожились. Кое-кто из них выпустил на нас белую жидкость. К счастью, среди защитников этого маленького мирка не оказалось хороших снайперов, и мы с честью выдержали испытание.

Птицы, оказывается, не напрасно беспокоятся. На самом высоком месте острова (какая предусмотрительность) множество гнезд. Собственно самих гнезд нет, просто в едва заметных ямках на земле лежат желтовато-охристые яйца с темно-коричневыми пятнами.

Красноголовых муравьев и сверчков на острове не оказалось. Что-то здесь не способствовало их процветанию. Не было и других насекомых. Может быть, в этом были повинны сами крачки? В общем, другой остров и другая на нем жизнь!

Прячущиеся на день

Самые маленькие обитатели побережья и островов озера Балхаш — пауки и насекомые — на день прячутся во всевозможные укрытия, проводят день в полусне. На ярком свету опасно, под солнцем очень жарко, на раскаленной земле спечешься.

На берег озера волны выбрасывают крупные куски скатанных корней тростника. Где-то на южном, низком, более илистом берегу беспокойные воды Балхаша размывают старые тростниковые крепи, долго их носят по воде, потом, выбросив на каменистый северный берег, катают их вперед и назад, придавая форму округлых цилиндров длиной до метра и более. Во время сильного шторма они, отброшенные далеко от воды, остаются лежать на берегу, иногда слегка прикрытые песком и щебнем.

Сегодня я решил основательно поворочать эти, как мы их назвали, «окатыши», посмотреть, кто под ними прячется. Обитателей тростниковых окатышей оказалось очень много, причем самых разных. Ближе к берегу на влажном песке под ними скрываются прибрежные уховертки. Задрав над собою клешни и размахивая ими, они молниеносно разбегаются во все стороны в поисках укрытия от жарких лучей солнца. Там, где почва более сухая, под окатышами прячутся уховертки темно-коричневые, почти черные с двумя пятнами на надкрыльях. Это уховертки Федченко. Они, неукоснительные ночные бродяги, на день собираются большими скоплениями по сотне особей или даже больше. Оба вида уховерток процветают там, где много комариков, самой легкой для них добычи. Здесь, на Балхаше, эти насекомые, считающиеся исключительно растительноядными, стали заядлыми потребителями животной пищи. Вместе с уховертками часты жуки-жужелицы и жуки-чернотелки. Еще дальше от берега под окатышами иногда спят фаланги и скорпионы. Оказавшись на свету, фаланга угрожающе подскакивает, поскрипывая своими острыми челюстями, потом мчится искать тень. Если вокруг голая земля, фаланга мчится прямо на меня, я отбегаю в сторону, но она как бы продолжает меня преследовать. Тот, кто не знает в чем дело, невольно испугается. Фаланге же нужен хотя бы кусочек тени, в которой можно было бы укрыться от солнца и горячей нагретой земли, а человека она воспринимает как неодушевленный предмет.

Скорпион спит крепко и не сразу пробуждается. Очнувшись, проявляет неожиданную прыть и, подняв над собой хвост с ядоносной иглой на конце, также спешит куда-нибудь скрыться.

Однажды из-под перевернутого валиком тростника выскочили два птенчика-пуховичка чайки-крачки. Под одним окатышем было пять маленьких ярко-розовых комочков, каждый не более полутора сантиметров. Комочки вяло ворочались. Мельком взглянув на неведомые существа, я опешил от неожиданности: никогда не видел таких необычных созданий, не мог понять, кто они такие. Так получилось из-за того, что я настроился на поиски насекомых и паукообразных. Приглядевшись, я узнал в розовых крошечных комочках новорожденных и еще слепых мышат.

И еще много других обитателей берегов озера Балхаш прячется на ночь под гостеприимные окатыши.

Чаепитие

В пустыне уже в мае бывают такие жаркие дни, что все живое прячется в спасительную тень. В жару горячий чай утоляет жажду и, вызывая испарину, охлаждает тело. Наши запасы воды иссякли, дел предстояло еще немало, каждая кружка воды была на учете, поэтому горячий чай казался роскошью. В такое время у нас объявились неожиданные гости: маленькие комарики-галлицы, из-за личинок которых появляются различные наросты на растениях. Покружившись над кружкой, они садились на ее край и с жадностью утоляли жажду сладкой водой. Их тоненькие и длинные узловатые усики с нежными завитками волосков трепетали в воздухе, как бы пытаясь уловить различные запахи, а иногда одна из длинных ног быстро вздрагивала. Так и пили мы чай вместе с галлицами.

Это чаепитие напомнило одну из давних велосипедных экскурсий по Казахстану. Загрузив багажник спальным мешком, пологом и продуктами, я тронулся в путь, намереваясь добраться в тот же день до озера Сорбулак. Судя по карте, до него было около пятидесяти километров.

В безлюдной пустыне дорог множество, и каждый развилок вызывал сомнения и раздумья. Больше доверяя компасу, я продолжал путь.

Через несколько часов на горизонте появилось странное белое зарево. Уж не там ли Сорбулак? Свернув с дороги, я пошел целиною по направлению к нему, лавируя между кустиками терескена и верблюжьей колючки. Еще час пути, и открылась обширная впадина диаметром километров десять, искрившаяся белой солью. Кое-где по ней разгуливали легкие смерчи, поднимая в воздух белую пыль. Впадину пересекала казавшаяся на белом фоне черной узенькая полоска воды, окаймленная реденькими тростниками. При моем приближении с нее снялась стайка уток.

Ручей оказался соленым. Но вблизи его истока виднелось маленькое болотце, в центре которого из-под земли выбивались струйки почти пресной воды, более или менее сносной. У этого источника я и остановился.

Обширная площадь жидковатой грязи, прикрытая белым налетом, кое-где сверкала длинными и причудливыми кристаллами соли. Полнейшее безлюдье и тишина производили своеобразное впечатление.

Было очевидно, что весной эта впадина заливалась водою и становилась настоящим озером, но с наступлением жарких дней быстро высыхала.

Здесь оказалось много разнообразных насекомых, которые приспособились жить на солончаках и солянках, окружавших полосой всю впадину. Пресное болотце, судя по следам, посещалось многими жителями пустыни. Я увидел отпечатки лап барсука, лисицы и даже волков. Но пить сырую воду было невозможно: она сильно пахла сероводородом. По опыту я знал, что этот привкус легко исчезает при кипячении.

Остаток дня прошел незаметно. По берегам озера среди солянок оказалось много нор тарантулов, которыми я тогда особенно интересовался.

Наступил вечер. Высоко над землей стали быстро проноситься какие-то бабочки. При полном безветрии все они летели безостановочно в одном направлении, на запад. Каждая бабочка летела сама по себе, в отдалении от других. Ни одну из них поймать не удалось, и участницы переселения остались неизвестными. Массовые перелеты бабочек хорошо изучены в некоторых странах. Нередко бабочки летят осенью на юг, где зимуют, а весной, подобно птицам, возвращаются на родину. Но о бабочках пустыни, совершающих массовые перелеты, никто ничего не знал.

Потом стали раздаваться легкие пощелкивания о брезентовый верх спального мешка: что-то падало сверху почти отвесно, подобно дождю. Вот падения стали учащаться, и вокруг на земле закопошились маленькие жужелицы. Жуки, видимо, летели тоже на большой высоте.

Дождь из жужелиц продолжался недолго. Возможно, жуки тоже переселялись, и их рой, пролетая над пустыней, внезапно снизился. Подобное поведение нехарактерно для жужелиц, обычно не склонных ко всякого рода скоплениям.

Еще больше сгустились сумерки. Начала гаснуть вечерняя зорька и, как бывает на юге, быстро наступила ночь, и загорелись первые звезды. Теперь, когда день закончился, пора кипятить воду и вдоволь напиться чаю после жаркого дня и тяжелого путешествия.

Топлива было мало. Все же из мелких палочек и сухих стеблей я разложил маленький костер и повесил над ним котелок с водой.

Стояла удивительная тишина, было слышно тиканье карманных часов. Иногда раздавалось гудение, отдаленно напоминавшее звук мотора самолета. Потом гудение стало громче, раздалось совсем рядом, мимо пролетело что-то большое и черное, шлепнулось у костра. Это был самый крупный из наших жуков-навозников Gamalokopr, бронированный красавец с широкими передними ногами-лопатами, в блестящем черном костюме, отражавшем пламя крохотного костра. Вслед за ним, покружившись в воздухе, попал прямо в костер второй жук, разбросав горящие веточки. Третий стукнулся о дужку котелка и свалился в него. Потом воздух наполнился жужжанием крыльев, и высохшая трава пустыни зашевелилась от множества жуков.

Костер был потушен жуками, а красавцы навозники ползли и летели со всех сторон. О чае не приходилось и думать.

Попив тепловатой и пахнущей сероводородом воды, я залез в спальный мешок. Лёт жуков постепенно затих, а те, что приземлились возле меня, расползлись или улетели.

Ночью с холмов раздался заунывный и долгий вой волков. Хищники были явно недовольны мною, занявшим место водопоя. Потом что-то крупное стало разгуливать по спальному мешку. Пригляделся. На брезенте уселась большая фаланга. Я попытался ее сбросить, двигая ногами в мешке, но она, такая наглая, помчалась к голове и, по пути хватив за палец челюстями, скрылась в темноте.

На озере я провел еще один день. Царапина от укуса фаланги в сухом и солнечном климате пустыни быстро подсохла. Впрочем, о ней я не беспокоился: фаланги не имеют ядовитых желез, и слухи об опасности этих паукообразных вымышлены.

На следующий вечер дружного полета больших навозников уже не было, жуки не мешали кипятить чай, не летали и бабочки, не падали сверху жужелицы, и вечер казался обыденным. Видимо, большие навозники и жужелицы оказались готовыми к брачному полету в один и тот же день. А это немаловажное обстоятельство: попробуйте в громадной пустыне встретиться друг с другом.

Прошло двадцать лет, и так случилось, что я за это время ни разу не бывал на Сорбулаке.

Весна 1969 года была необычно дождливая и прохладная, пустыня покрылась обильной весенней травой и цветами. Асфальтовое шоссе прорезало холмы вместо проселочных дорог, по которым когда-то я путешествовал на велосипеде. По шоссе мчались автомашины. Велосипедом теперь на столь большое расстояние никто не пользовался. И сам я сидел за рулем легковой машины, загруженной массой вещей, обеспечивающих удобство экспедиционного быта и работы. Вокруг зеленели всходы пшеницы: сельскохозяйственные посевы заняли большие площади в этой, когда-то глухой и обширной, пустыне. Иногда по пути встречались поселки совхозов.

Сорбулак казался все таким же на просторах пустыни. Только на месте солончака блестело, отливая синевой неба, озеро. Снежная зима и весенние дожди заполнили водой почти до самых краев эту бессточную впадину. На кромке голого топкого берега виднелись влипшие в грязь погибшие большие навозники — потомки тех, кто когда-то разбросал мой крохотный костер. Только на вязком берегу уже не было видно ни следов барсуков, ни лисиц, ни волков. Не летали и утки. Лишь когда зашло солнце, сверкнув красным закатом по полоске воды, на Сорбулак прилетели осторожные утки-атайки и долго в темноте переговаривались гортанными голосами.

Что влекло к Сорбулаку этих жуков? Они — ночные жители, днем не активны. Ночью же, когда стихал ветер, от озера во все стороны тянуло густым запахом сероводорода. Этот газ образуется от гниения органических веществ, навоза и разлагающихся трупов. Не запах ли сероводорода привлекал к озеру больших навозников? Летом домашних животных перегоняли на горные пастбища, и бедные жуки явно голодали. К тому же, как я недавно выяснил, брачные дела навозники справляют совсем в другой обстановке. Самцы разыскивают самок в вырытой ими норе и с запасенным большим навозным шаром.

Кусочек пустыни

Подъем в горы пустыни оказался очень крутым и долгим. Натружено ревел мотор. Временами казалось, что у него не хватит сил, он задохнется, что тогда делать с нашей машиной на крутом склоне? Но вот путь стал положе, можно остановиться и оглядеться.

Пред нами открылся совсем другой мир. На обширном плоскогорье царство буйных трав, щедро разукрашенных цветами, и одиночные деревца арчи. Поют жаворонки и желчные овсянки. Ветер перекатывается волнами по степному простору и разносит во все стороны густой аромат цветов. А позади в дымке потонула жаркая пустыня, не верится, что там все по-другому, совсем другая жизнь.

В это лето в горах выпало много дождей, поэтому особенно роскошны луга. Синий шалфей и синюха, желтый зверобой и коровяки, белая сныть — какое необыкновенное богатство!

Я брожу по холмам плоскогорья, подбираюсь к его краю и на южном склоне вижу реденькую травку и голую землю, покрытую щебнем. Сюда лучи солнца падают отвесно, как в тропиках, здесь настоящий маленький кусочек пустыни. И жители его тоже не горные, а из далеких пустынь. Степенно вышагивают по земле муравьи-жнецы, на траве раскачивается богомол-боливария, бредет большая чернотелка. Под камнями тоже старые знакомые муравьи-тетрамориумы. Сложив сбоку от себя хвост, лежит бледно-желтый и мрачный скорпион Butus eupeus. Как, он исконный почитатель жары и сухости, попал сюда, на высоту две тысячи метров? Постепенно приковылял с низин и прижился.

А вот и гнездо муравьев-бегунков. Небольшой валик с входом, расположенным в самом центре. Возле него суетятся хозяева гнезда: все рослые, большие, не чета пустынникам. Жизнь здесь привольнее, чем на родине, и добычи больше. Рядом с муравейником лежит большой плоский камень. Поднимаю его и вижу столпотворение бегунков, кучки яиц, личинок, куколок и крылатых воспитанниц. Тут, оказывается, специальное помещение, муравьиный инкубатор.

Каменная крыша — отличнейшая вещь! Она хорошо прогревается и долго хранит тепло. Высоко в горах тепла не так уж и много по сравнению с пустыней. Под такой крышей не страшен и дождь. Камень к тому же надежная защита. Под ним все в безопасности, никто их не раздавит. Замечательный камень у муравьев в этой маленькой высокогорной пустыне. Не будь таких камней, не жить здесь и муравьям-солнцелюбам.

Пока под каменной крышей, которую я поднял, муравьи в спешке прятали свое добро, затаскивая его в свои подземные галереи, над горами появились облака. Они набежали на солнце. Сразу стало холодно, подул ветер, спрятались все насекомые. И тогда (вот неожиданность) все камни стали пестрыми от множества небольших мелких серых мушек. Что с ними стало?

Хотя спряталось в облака солнце, стало прохладно, но камни все еще хранят тепло, и оно хорошо ощущается рукой. Мушки, наверное, также из пустыни, в поисках тепла они используют по-своему крышу муравьиных жилищ. Приспособились!

Ловчая яма

Среди красных скал Калканов, на голубой полянке, поросшей пустынной полынью, я вижу большой холм желтой земли и торможу мотоцикл. Что там такое? Это, оказывается, не холм, а кольцевой вал, и внутри него зияет круглая яма с совершенно отвесными стенками. Я подхожу к ней ближе, неожиданно мои ноги проваливаются в желтую землю почти по колено, в яме раздается шум, и наружу один за другим стремительно вылетает добрый десяток пустынных воробьев. Кольцевой вал весь пронизан норами большой песчанки, в стенках же ямы, пожалуй, ее правильнее было бы назвать колодцем, каким-то образом воробьи нарыли глубокие норы, натаскали туда травы и устроили гнезда.

На дне колодца кто-то копошится. Надо присмотреться, не отводя взгляда, отвыкнуть от яркой пустыни. Там вяло ползает множество крупных жуков-чернотелок. Они, видимо, давно в плену, истощили силы, смирились с судьбой и медленно умирают. Среди них находится и единственный жук-скарабей. Он карабкается по отвесным стенкам, срывается, падает на спину, барахтается, пытаясь встать на ноги, упрямо борется за жизнь, стараясь выбраться на свободу. Среди узников бродят еще мелкие жучки, и множество каких-то мельчайших насекомых усеяло все дно. А в самом углу прижалась к земле ящерица-агама и, повернув голову набок, смотрит вверх на меня немигающим глазом.

Жаль бедных чернотелок и агаму. Интересно, кто такие эти мелкие насекомые, почему их так много? Я подвожу мотоцикл к яме, привязываю к нему веревку, делаю на ней узлы и осторожно спускаюсь вниз.

В яме тишина, прохлада, сумерки. Совсем не так, как наверху, в пустыне. Какой-то воробей остался в своей норе, но сейчас не выдержал, вырвался и, едва не задев меня, вылетел наружу. В гнездах птиц лежат светлые с черными крапинками яички. Видимо, птичьи пары не отличаются добрым нравом, среди них случаются драки, так как на земле валяется немало разбитых яиц. Все их содержимое выели голодающие жуки.

Я собираю чернотелок пригоршнями и выбрасываю наверх. Какие они легкие! Скарабей совсем как перышко. Доходит очередь и до агамы. Ящерица угрожающе раскрывает рот, шипит, ее подбородок синеет.

Еще я вижу полуистлевший труп замечательного прыгуна — мохноногого тушканчика, останки желтого суслика и зайца-песчаника. И еще припорошены землей шерсть, кости, маленькие рожки джейрана. Бедное животное первым из крупных зверей пострадало в этой могиле.

Когда-то в яму угодил волк, лиса или собака. Пытаясь выбраться, узник вырыл довольно большую нору, а потом ему, наверное, посчастливилось, как-то освободился, так как трупа его нет. Нора вся сплошь забита чернотелками, этими ночными бродягами пустыни.

А маленькие насекомые оказались жуками-стафилинами. Их тут, наверное, несколько тысяч. Они голодают. Кое-кто, сцепившись, затевает драку. Победители наслаждаются, поедая побежденных. Долго ли они будут так жить? Тот, кто еще не обессилел, пытается подняться на крыльях, но, ударившись о стенку колодца, падает на землю. Лететь строго вертикально вверх никто из них не умеет.

Пора выбираться обратно. Немного жутко в этой камере смертников. Вот сейчас оборвется веревка, и я останусь здесь вместе со стафилинами в этой глухой пустыне. Без лопатки отсюда не выкарабкаться. Но путь назад легче, и наверху я еще застаю разбегающихся в стороны чернотелок. Агама же не ушла далеко, ее длинный хвост торчит наружу из кустика.

Как попали в яму стафилины? Одна за другой приходят разные догадки. В этом году массовое размножение этих насекомых, их много всюду ползает по земле в пустыне. Крохотные жуки, наверное, сваливались в яму случайно.

Судя по всему, яма представляет собою шурф, вырыта геологами не так давно, в прошлом или позапрошлом годах. И за это время она уже оказала свое пагубное влияние на судьбы маленьких жителей пустыни. Сколько еще трагедий разыграется в ней из-за оплошности, нерадивости и равнодушия человека к природе!

В оврагах песчаной пустыни

Когда-то здесь, на северной окраине урочища Карой, ветер нес струйки песка, и барханы медленно передвигались с места на место. Но климат изменился, чаще стали перепадать дожди, быть может, исчезли и травоядные животные, а растения постепенно укрепились в подвижных песках, завладели их поверхностью, тонкими корешками укрепили почву, остановили барханы. Сейчас здесь растет серая полынь и маленькая травка рогач или, как ее называют ботаники, цератокарпус. Вблизи зимовок скота и в местах перевыпаса на месте серой полыни, съеденной скотом, пышно разрослась черная полынь. Темно-коричневыми пятнами она покрывает осеннюю пустыню.

Местами пустыню прорезают овраги. Талые воды и весенние дожди скатываются в ложбины и, размывая песок, мчатся к реке Или.

Воздух прохладен и чист после недавних дождей и осеннего похолодания. Насекомые замерли. Но солнце еще ласково греет, и ожили те, которые летом прятались в жаркое время дня под кусты, в щели и норы, а деятельны были только ночами. Теперь они выбрались наверх днем, занялись своими делами.

Овраги для насекомых как ловушки. Кто в них свалился, тот вынужден путешествовать по дну, предпринимая безуспешные попытки выбраться из неожиданной неволи. Карабкаться вверх почти бессмысленно. Стенки оврагов очень круты, сыпучий песок выскальзывает из-под ног.

Я вышагиваю по дну оврага и с интересом разглядываю его вольных и невольных обитателей. Насекомых масса. Всюду скачут кобылки. Самые разные. Многие ленивы, вялы и малоподвижны. Их дни сочтены, хотя жизнь еще теплится в их телах. Кое-кто из них уже свел счеты с жизнью, закончил дела, погиб, валяется на песке. Некоторые еще полны сил и поднимаются на крыльях из оврага наверх. Бегут кургузые чернотелки в мелких шипинках, покрывающих надкрылья. Они торопливы, деятельны и полны энергии. Аппетит у них отменный. Наткнувшись на погибшую кобылку, чернотелка начинает ею лакомиться и основательно ее обгладывает. Достается и собратьям, таким же чернотелкам-старичкам, закончившим жизнь. В пустыне ничего не должно пропадать попусту. Я подозреваю, что эти чернотелки нарочно собираются в овраге, где легче поживиться.

Иногда мне навстречу быстро несется чернотелка-бляпс и, завидев меня, принимает позу угрозы, устрашая своим химическим оружием. Торопливо вышагивает небольшой богомол-эмпуза весь в шипах и отростках, забавный и несуразный. Ему предстоит зимовка. Пробежала очень занятая и деловитая оса-немка. Но какая она маленькая, не более двух миллиметров. Никогда такой не приходилось встречать. Ей, бескрылой, трудно выбраться из оврага.

Куда-то торопится коричневая, блестящая, круглая, как шарик, какая-то незнакомая крошка, отпечатывая на песке едва заметную черточку следов. Как ее изловить и поглядеть на нее, чтобы познакомиться, не придумаешь сразу. Оказывается, это песчаный клоп Birsinus fossor, как мне потом определили специалисты. Его короткие ноги в длинных и крепких щетинках — типичные ноги жителя рыхлой песчаной пустыни. Они будто лыжи, предназначены для того, чтобы легко бродить по такому сыпучему грунту. Блестящий и гладкий костюм клопику тоже необходим. В нем легче зарываться в песок и выбираться из него, когда надо или когда ветром задует.

Пока я рассматривал забавного клопика, по его едва заметному следу на песке примчался другой такой же. Неужели он разыскал своего собрата по запаху?

Забавные клопики меня заинтересовали. Но больше их нет. Ну и не надо! Мало ли других интересных насекомых. Вот по песку, забавно прочерчивая его следами-узорами, быстро семеня ножками, ползут разные слоники, почти белые, серые в крапинку, пестрокрылые и черные. Еще ползают маленькие жужелицы. Немало сюда забралось и муравьев. Бегунки разыскивают трупы насекомых, жнецы — семена трав. Интересно, как они выбираются отсюда наружу?

Навстречу ползет еще один такой же крошечный песчаный клопик. Может быть, и он тоже по следу мчится, руководствуясь запахом? Надо понюхать клопика. Я взял его в руки. В нос ударил резкий клопиный запах. Маленькая крошка, оказывается, сильна, на всю ладонь распустила свои ароматы. Наверное, метит свои следы в пустыне, желая встретиться со своими. Иначе ей, такой крошке, и нельзя.

Среди всей овражной братии почти нет ни одного, кто бы умел летать. Все они, ползунки, случайные и невольные посетители оврагов песчаной пустыни. Представляю, сколько бы еще встретилось разных насекомых, если походить по этим ловчим оврагам целый день.

На границе жизни

Вокруг горного зеленого озера на крутых склонах растут строгие стройные ели. Выше озера ели редеют, а на самом верху лишь жалкие одиночки смогли угнездиться на склонах, еще выше идут зеленые луга с гранитными скалами и каменными осыпями, а уж совсем высоко расположилось мертвое царство камней, ледников и вечного холода.

Большую гору возле озера прорезала желтая полоска дороги. Далеко вверху видно легкое облачко пыли, впереди него, как крошечная козявка, движется грузовая машина. Она медленно забирается вверх. Неужели и мы сможем там оказаться? И мотор мотоцикла трудится в меру сил, зеленое озеро все дальше и дальше, мы уже высоко над ним, еловые леса остались внизу, уже совсем близко голые камни с вечными снегами.

Стрелка спидометра медленно отсчитывает километры подъема. Вот и перевал. За ним видны снеговые горы, угрюмые дикие скалы, ущелье, а далеко внизу, как тоненькие палочки, ели. Три с половиной тысячи метров. Воздух прозрачен и прохладен. Совсем рядом снега и голые каменные осыпи. Здесь граница жизни.

Я смотрю на эту холодную пустыню, где зима тянется около девяти месяцев, и как-то не верится, что там, далеко внизу, за желтой дымкой изнывает от жары и сухости другая пустыня. Она видна отсюда, неясная и громадная, как море. Две пустыни: холодная и жаркая, разделенные поясом гор.

Слабо журчит ручей, сбегающий с ледника, прерывая тишину, где-то внизу кричат альпийские галки, и хрипло свистят сурки. Вдруг будто раздался выстрел, грохот не прекратился, а стал громче. С угрюмых скал сорвались камни и покатились вниз лавиной, пока не скрылись в ущелье. И снова тишина.

Здесь только что миновала весна, и наступило короткое лето. Всюду царство цветов: скромные эдельвейсы, желтые альпийские маки, оранжевая астра и еще множество крохотных белых, голубых, сиреневых и синих цветов поднимают свои головки над короткой зеленой травкой. Почему-то эти, удивительно милые и незнакомые крохотные цветы, кажутся окрашенными в необычно яркие и чистые тона.

Взойдет солнце, пригреет землю, и сразу же понесется по ветру аромат цветов. Найдут тучи, станет холодно и исчезнет аромат. К чему он? Насекомые, для которых предназначены яркие краски цветов, запах и сладкий нектар, в холод прячутся и замирают. Все множество разнообразнейших цветов-малюток смотрится на солнце и следует за ним головками. Иначе нельзя. Насекомое, сев на цветок, не должно оказаться в тени и мерзнуть.

Здесь кипит жизнь, и маленькие крылатые создания снуют во всех направлениях. Лениво гудят и бесцеремонно усаживаются на одежду неторопливые черные слепни. Даже сюда забрались! Порхают маленькие белые пяденицы, желтые крошечные крапивницы, оранжевые толстоголовки. Черная с красным бархатница села возле меня на цветок, но, едва я к ней прикоснулся, она выбрызнула из брюшка длинную струйку белой жидкости. Долго бабочка держала при себе эту жидкость на случай опасности! Какая-то черная муха нагло лезет в лицо. Она ничего не боится, ее невозможно прогнать и проще взять пальцами и отбросить. По траве лениво ползают ярко-зеленые, толстые и неповоротливые кобылки-конофимы. У них нет крыльев, им нечем распевать, они немы. На эдельвейсах расселись красные с крупными черными пятнами жуки коровки-спилодельфы. Тлей, пищи коровок, нет, поэтому завзятые хищники поедают пыльцу цветов. В траве шмыгают черные жуки, пауки-ликозы с синевато-дымчатыми коконами, прикрепленными к концу брюшка, и пауки-скакунчики.

Я безуспешно ищу под камнями муравьев. Их здесь нет. Муравьи не в силах перенести тяжелые условия высокогорья. Их царство располагается ниже, где немного теплей. Уж не поэтому ли здесь так много хищников — жужелиц и пауков?

Немало живности и под камнями. Здесь больше всех темно-зеленых с металлическим отблеском жужелиц. Не уступают им и черные блестящие жужелицы. Встречаются и крупные с отлично развитыми ядоносными челюстями сороконожки. Извиваясь, сверкая гладкими кольцами тела и размахивая сразу всеми ногами, они поспешно скрываются в ближайшее укрытие. Часто попадаются черные, узкие, длинные с короткими надкрыльями жуки-стафилины. Вся эта компания хищников находит здесь укрытие и пищу. Камни — надежная защита на ночь, когда холод сковывает землю, и все живое окоченевает. Под камнями же легко отогреться. Когда солнце освещает перевал, под ними можно спрятаться или зарыться в землю с наступлением зимы и морозов.

Очень странные, совершенно черные, сенокосцы с короткими ногами, вооруженными острыми, как у богомола, шипами на передних ногах, тоже хищники. Они необычны, придется немало покопаться в книгах, чтобы узнать их название. Сенокосцев масса, они всюду под камнями и в траве.

Снизу к плоскому камню прочно прикреплена какая-то светло-зеленая, размером с ладонь, мохнатая лепешка. Я притрагиваюсь к ней и невольно отдергиваю руку: из лепешки выскакивает темная пчелка, мелькнув на небе точкой, скрывается. Зеленая лепешка изготовлена из нежного пушка, собранного с каких-то растений. Среди теплой обкладки лежат коконы с личинками. Все сооружение принадлежит пчеле-шерстобиту. Уютный домик построила пчелка для своего потомства. Но в жилище шерстобита завелся враг. Мелкие личинки какого-то наездника уже съели половину ее деток.

Погода здесь неустойчивая, все время меняется. Набежала тень, сразу стало холодно, померкли краски, перестали источать аромат цветы. Нудные слепни упали в траву, скрючились. Оранжевая бабочка уселась на камень, распростерла крылья, чтобы скорее согреться, когда выйдет солнце. Большая белая в коричневых полосках бабочка силится улететь при моем приближении, но не может. Тогда, сложив крылья, она падает в глубокую расщелину между камнями и лежит там как мертвая. Только одни шмели неустанно трудятся, перелетая с цветка на цветок. Им не страшен холод. Они согреваются беспрестанной работой крыльев.

Серые космы облаков опустились ниже, потом упали на горы, и все закрылось белой пеленой. Похолодало. Но вскоре налетел ветер, разорвал облака, прогнал тучи, и опять засверкало солнце, заблестели снеговые вершины, и засветились цветы по зеленому полю.

В воздухе в брачной пляске закружились какие-то комарики. Они, как пауки, сенокосцы, жужелицы, пчелы-шерстобиты и многие другие, одеты в черную одежду. Черный цвет самый практичный. В царстве холода, дождей и капризной погоды черные насекомые быстрее согреваются, когда проглядывает южное солнце. Тот же, кто не приспособился пользоваться короткой лаской солнечных лучей, не может здесь жить.

И еще одна удивительная черта. Все, кто умеют летать, не поднимаются высоко, а только перепархивают с травинки на травинку, будто боятся оторваться от земли. И опасность в этом, действительно, большая. Подует ветер, унесет на вечные снега и ледники или в жаркую пустыню. Кобылка-конофима, чтобы избежать такой опасности, вовсе лишилась крыльев.

Под камнями встречаются большие серые коконы. В их паутинную оболочку вплетены черные колючие волоски, а снаружи прикреплены палочки и травинки. А вот и сама гусеница, она еще не успела окуклиться, забралась под камень. Она довольно эффектна, вся в длинных колючих волосках, сверху черная, сбоку в красных и оранжевых пятнах, на последнем сегменте тела расположены два оранжевых сосочка. Окукливаясь, гусеница сбрасывает с себя черные волоски, вплетая их в оболочку. Зачем пропадать защитной одежке, пусть продолжает служить делу.

Интересно бы посмотреть, как гусеница плетет кокон. Я принимаюсь переворачивать камни и рассматривать коконы. Гусеницы, оказывается, отдают предпочтение не каждому камню. Они больше всего любят камни плоские, не слишком маленькие, но и не очень большие. Самый хороший для них имеет размер обеденной тарелки. Такой камень быстро прогревается под солнцем. Но как же гусеница умеет определять пригодность камней для своих целей?

В коконах находятся одни блестящие куколки. Но они разные. Одни из них большие, светлые, другие маленькие, совсем черные. Что бы это могло означать? Тут таится какая-то загадка.

Теперь я с еще большим рвением переворачиваю камни и ищу коконы. Как много у бабочек врагов! Некоторые гусеницы, хотя и выплели коконы, но не окуклились, а покрылись блестящими сверкающими, как стеклышки, капельками росы и сморщились. Гусениц поразила какая-то болезнь. Большинство же их съедено мелкими скользкими личинками какой-то мухи. Они копошатся густой массой, им не хватает еды, крупные личинки пожирают мелких, так происходит до тех пор, пока не остается несколько победительниц, насытившихся в этой братоубийственной схватке. Очевидно, мухи-мамаши перестарались, отложили яичек больше, чем следует. Быть может, так и полагается, пусть разыгрывается сражение, определяются в нем сильнейшие, достойные дальнейшего существования.

Немало гусениц, пораженных наездниками. Их личинки все сразу дружно выходят наружу и рядом друг с другом свивают белые коконы.

Я заинтригован, кто же хозяин кокона? Хочется увидеть эту бабочку. И тогда я увидел то, чего не мог и предполагать. Из одного кокона с останками большой куколки вывалился светлый пушистый комочек. На одном его конце видны слабенькие коротенькие ножки, непригодные к ходьбе, и едва заметная головка. Крыльев нет. Это типичная недоразвитая самка-мешочек, набитый яйцами. Слово бабочка как-то не подходит к ней. Самка уже приступила к яйцекладке, и в коконе лежат несколько белых, круглых яиц с небольшим вдавлением в центре. Другая такая же самка основательно похудела и снесла кучку яиц. Она, заботливая мать, сбросила с себя длинный белый пушок, построила из него под оболочкой кокона что-то вроде второго очень теплого футляра и в нем поместила потомство. Наверное, оно будет зимовать. До яичек трудно добраться различным врагам: снаружи кокона расположены комочки земли, палочки, соринки, колючие черные волоски, переплетенные паутинной оболочкой, и, наконец, войлок из нежных волосков.

Кто же самцы? Как хочется взглянуть на этих таинственных бабочек! Сколько времени я потратил на их поиски. Правда, в пробирке уже было собрано несколько маленьких коконов, из которых должны были вывестись крылатые бабочки. Но вдруг они поражены наездниками? Да и перенесут ли они перемену обстановки? Время же бежит, пора спускаться вниз, возвращаться на бивак. Там меня уже давно ожидают.

Тогда появляется еще одна слабая надежда. Я ищу летающих бабочек. Вот знакомая белая пяденица, черная бархатница, защищающаяся струйкой белой жидкости, оранжевая толстоголовка. Вот бабочка в черных крапинках. Может быть эта? Но бабочка очень осторожна, поймать ее трудно. Я совершаю несколько быстрых перебежек за нею, и сердце усиленно колотится, схватывает дыхание. Сказывается высота в три с половиной тысячи метров.

На биваке я разбираю и сортирую коконы. Один из них мне кажется необычным. В нем кроме бабочки-мешочка просвечивает еще кто-то. Разрезаю оболочку кокона. Бабочка-мешочек легко вываливается наружу. Я вижу еще одну бабочку. Это самец с чудесными перистыми усиками, большими черными глазами, прекрасно развитыми крыльями! Он забрался в кокон к самке, и здесь его застала смерть.

Точно такие же бабочки летали и там, высоко в горах. Жаль, что я не наловил их! Известна ли науке эта высокогорная бабочка?

Соленая пустыня

Когда мы спустились с каменных холмов, покрытых мелким щебнем, перед нами открылась обширная солончаковая пустыня. Здесь дорога раздваивалась. У поворота направо на дощечке, прибитой к невысокому колышку, было написано: «Дорога на Топар. Шофер, имей запас воды, бензина, лопату и доски».

К счастью, все это у нас имелось. Кроме того, стояла сухая осенняя погода, и дороги были вполне проходимы.

Никогда не видел я такую обширную солончаковую пустыню. К горизонту уходила гладкая и ровная площадь, сплошь покрытая белой, как снег, солью. Справа все поросло селитрянкой и солянкой-анабазисом. Росли они на некотором расстоянии друг от друга большими куртинами на возвышении. В течение многих лет ветер гнал пыль по ровной пустыне, она задерживалась, оседая в этих кустарниках, постепенно образовалось что-то похожее на курганы, называвшиеся чеколаками. Между ними находилась совершенно голая земля. Только эти два растения и могли существовать в этом царстве влажной земли и соли.

Когда-то здесь, очевидно, был залив озера Балхаш или одно из больших озер, связанных с ним. Теперь уровень воды понизился, и в этом месте она ушла под землю. Испаряясь, вода оставляла на земле свои соли. С каждым годом соли становилось все больше и больше, пока все не покрылось сплошным белым налетом.

Странной и мрачной кажется солончаковая пустыня, ничего нет, кроме жалких кустарников. Нет ни птиц, ни зверей, ни цветов. Нигде не видно и следов человека. Только проселочная дорога петляет между чеколаками.

Солончаки перемежались сыпучими песками. Местами они протягивались длинными полосами и преграждали путь. Тогда напряженно гудел мотор, машина с трудом преодолевала препятствие. Мне вспоминалось написанное на дощечке предупреждение о бензине, воде, лопате и досках.

Но кто-то все же жил в этой угрюмой солончаковой пустыне. На ровных площадках между чеколаками очень часто попадались аккуратные холмики земли с углублениями в самом центре, они были похожи на кратеры крошечных вулканов. Были еще какие-то кучки земли, расположенные правильными колечками, с диаметром около двадцати пяти сантиметров то в виде подковы, то в виде двух полуколец, направленных открытыми сторонами друг к другу.

Надо бы остановить машину, взять лопатку и немного покопаться в земле. Но приближался вечер, и мы торопились выбраться из этого безрадостного места, чтобы успеть засветло стать на ночлег. Косые лучи заходящего солнца уже окрасили багрянцем солончаки. Мы очень спешили, но все-таки пришлось останавливаться в темноте на соленой земле между колючими чеколаками.

Нет ничего хуже, чем разбивать бивак и готовить ужин ночью. В темноте каждая вещь кажется пропавшей, а ее поиски сопровождаются спорами и бестолковой суетой.

Но, наконец, разостлан большой брезент, на нем разложены спальные мешки. Готов ужин. Яркое пламя карбидного фонаря вспыхивает, отражаясь на окружающих предметах.

Оказывается, не мертва солончаковая пустыня, и холодная осенняя ночь не помеха насекомым. Прежде всех на огонек фонаря прилетают стремительные ночные бабочки. Совершив несколько быстрых кругов, они падают около фонаря на брезент, трепеща крыльями и роняя золотистые чешуйки с тела. Большие черные глаза бабочек, отражая свет, горят красноватыми отблесками. Это бабочки-пустынницы в скромной светло-серой одежде. Они относятся к семейству совок. Я знаю зеленых с белыми полосками гусениц этих бабочек. Они питаются различными солянками и грызут листочки ядовитого анабазиса. К осени гусеницы окуклились, а теперь, в холодные темные ночи, происходят их брачные полеты и откладывание яичек.

Совсем незаметно со всех сторон к огоньку подбираются светлые, чуть желтоватые, пустынные большеголовые и черноглазые сверчки. Все они из вышедшей на прогулку молодежи с недоразвитыми крыльями и без звукового аппарата. Старики давно отпели звонкие песни и кончили существование. Молодые перезимуют, весной еще раз перелиняют и тогда продолжат концерты своих родителей.

В тишине раздался тихий звон, и на руку садится совсем светлый комар. Он прилетел сюда по ветру на охоту откуда-нибудь с прибалхашских озер или с протоки Топар, потому что поблизости нет пресной воды, и комариным личинкам жить негде. Судя по карте, до ближайшей воды отсюда не менее двадцати километров. Издалека он пожаловал!

Потом на свет фонаря стали наведываться другие случайные гости солончаковой пустыни. Отвесно сверху падают маленькие клопы-кориксы, обитатели воды. В это время года как раз происходит их расселение. Несколько лет назад, такой же холодной осенней ночью, я видел настоящий дождь из падающих на свет костра кориксов. Только тогда был другой вид, крупнее этого в два-три раза.

Очень много прилетело небольших желтых навозников с блестящей черной головой и переднеспинкой. Они тоже прилетели откуда-то издалека, так как в этом мертвом пространстве не было скота и навоза.

Внезапно с шумом пожаловал большой черный красавец — жук-сильфида. Упав на спину, он стал энергично барахтаться, перевернулся, поднял свои черные блестящие надкрылья, зажужжал, взлетел, и мы едва успели его поймать. Черные глаза сильфиды казались совершенно гладкими, только под большим увеличением в них было видно множество мелких глазков, не менее двадцати-тридцати тысяч в каждом. Сильфиды питаются мертвыми животными, но многие из пустынных сильфид растительноядные.

Пока мы ужинаем и попутно ловим насекомых, посветлел горизонт, и появилась луна. Быстро холодеет, иней покрывает землю и чеколаки. Лёт насекомых прекращается. Все затихает.

Если бивак разбит ночью, то утром оказывается все совсем не таким, как представлялось ранее. Гладкая площадь, покрытая солью, ушла к горизонту, недалеко от нас застыло море песчаных холмов, за ними виднелись большие барханы, покрытые реденьким саксаулом. Чеколаки здесь особенно крупные, диаметром три-четыре метра, а высотой в рост человека. Между ними я вижу кратерообразные холмики, которые заметил вчера с машины.

В солончаковой пустыне легко рыть землю. Сверху слой почвы рыхлый, а дальше идет влажная земля, без труда поддающаяся лопате. В норке, окруженной валиком, показываются головки муравьев-жнецов и поводят во все стороны усиками.

Единственный ход норки вскоре разветвляется на множество ходов, переходов, соединяющих плоские горизонтальные камеры. Они сейчас пусты, все население муравейника со своими запасами находится на глубине одного метра в горизонтальных камерах, почти над самым уровнем воды.

Чем же они питаются в этой мрачной пустыне? Все их запасы состоят из семян солянки-анабазиса, которые собираются впрок на целый год до нового урожая, так как никаких других растений, дающих семена, здесь нет.

Кратерообразный холмик сделан из земли, вынутой при строительстве подземных ходов, и служит своеобразной дамбой, защищающей жилище муравьев от дождевой воды и жидкой солончаковой грязи.

Интересно узнать, кем сделаны земляные валики в виде кружочков, полуколец и подков? Они состоят из отдельных круглых комочков земли диаметром около полсантиметра. Комочки очень рыхлые и рассыпаются при легком прикосновении к ним. Они вынесены из-под земли, но возле них не видно никаких следов норок. Может быть, они чем-нибудь прикрыты? Я прощупываю землю палочкой. В самом центре площадки, окруженной валиком, палочка легко погружается в глубокую норку. Копаю рядом с ней яму, потом слоями срезаю почву. Норка обнажается в вертикальном разрезе: вверху у входа, прикрытого землей, она сильно сужена и почти прямо опускается вниз. В верхней части она выстлана тонким шелковистым слоем длиной около двадцати сантиметров. Как раз на эту глубину почва рыхлая и рассыпчатая. Значит, выстилка укрепляет стенки жилища и предохраняет их от осыпания. Я не знаю, кто находится в черной глубине подземного жилища, но шелковистая оболочка сплетена из паутины, и мастером, изготовившим ее, должен быть паук.

Еще несколько срезов лопатой, и из норки в яму выскакивает большой тарантул с тонкими гибкими ногами. Он совершенно светлый, почти такой же белый, как соленая пустыня, настоящий, исконный ее житель.

Ядовитость солончакового тарантула не изучена. Его родственник южнорусский тарантул Licosa singoriensis широко распространен в южных районах Советского Союза. Для человека он слабо ядовит. Паук интересен, и я усаживаю его в баночку со спиртом.

Теперь понятно происхождение кольцевых валиков. Прежде чем залечь в спячку, пауки углубляют свои жилища. Откусывая землю ядоносными крючками, они оплетают ее в маленькие круглые тючки, вытаскивают на поверхность. Тючки связаны кое-как, лишь бы их донести до верха, поэтому легко рассыпаются.

Почему же нора оказалась закрытой сверху? Паук запечатал свое жилище на всю долгую зиму и уже стал погружаться в спячку. Поэтому он такой вялый и сонный. Но как он мог сузить выход норы и закрыть его тонкой пробкой снизу?

Пока я перебираю в уме множество различных предположений, над песчаным барханом появляется край солнца. Косые лучи легли на участок земли с кольцевым валиком, и при боковом освещении сразу обнаружился сложный узор тонких полосок, идущих от центра пробки во все стороны. Это следы работы длинных ног паука. Собираясь закрывать свое жилище, паук со всех сторон сгребал к себе землю и, обвивая ее паутиной, сначала сузил выход из норы, а потом рыхлой землей засыпал само отверстие. Но самый конец образования пробки не совсем понятен. Тут не обошлось без участия паутинной обкладки, которая была стянута.

Гладкая влажная земля, покрытая белой солью, только два растения на буграх-чеколаках. Что может быть беднее и суровей этой соленой пустыни! Но и в ней оказалась жизнь. Наверное, исконные обитатели этих мест привыкли к своей бедной родине и ни за что не променяют ее на другую.

Семиножка

Вот, наконец, и большой старый еловый пень, а рядом с ним горный родник. Здесь мы, участники похода, должны встретиться. Но возле пня никого нет, я поторопился, пришел первым, придется запастись терпением, ждать. Впрочем, после ходьбы по крутым горам неплохо передохнуть. Вид отсюда прекрасен. Внизу в жарком мареве тонут далекие пустыни, вверху среди голых камней сверкают снега и ледники, а вокруг еловый лес, нежная перекличка чечевиц и цветы. Ручей навевает сладкую дрему, мысли начинают путаться, сон сковывает тело. Долго ли он продолжался?

Очнувшись, я не чувствую усталости, готов снова вышагивать по горам. Но вместо этого надо ждать. Скучно. Машинально рука тянется к отставшей коре. Под ней среди мелких грибов-круглячков и плесени я вижу какое-то странное маленькое бескрылое насекомое. Темно-коричневая, гладкая, будто тщательно отполированная, головка несет коротенькие усики. Глаза ничтожно малы, их хозяин едва отличает свет от тьмы. Туловище устроено просто, из одинаковых сегментов. Небольшие ноги вооружены короткими коготками. На самом конце брюшка расположены две нити, а между ними виднеется презабавный вырост. Он ветвится на маленькие отростки и очень похож на руку человека с растопыренными пальцами. Это, наверное, личинка какого-то жука, быть может, даже хорошо известного, но я впервые встречаю ее в своей жизни и поэтому рассматриваю с любопытством. А она очнулась от неожиданности, быстро семеня коротенькими ножками, пытается скрыться. И тогда я вижу, как личинка легко упирается своей лапкой с растопыренными пальцами, подталкивает ею длинное туловище. Вот так седьмая нога! Это крохотное тельце, как и человек, имеет многомиллионную историю своей жизни, каждый на нем членик, щетинка, хвостик, ямка, бугорок и вот эта забавная нога созданы длительным и сложнейшим процессом развития всей органической жизни на Земле.

Мне хочется разыскать еще таких личинок, поэтому я вытаскиваю из-за пояса топорик и принимаюсь снимать кору со старого пня.

Под сырой, гниющей корой множество всяких жителей. Здесь свой особенный мир. Больше всех сороконожек. Сверкая кольцами тела и изгибаясь, они в спешке разбегаются в стороны. Их крохотным и почти прозрачным деткам тоже не нравится солнце, и они всеми силами стараются спрятаться от него в укромные места. Бегают крошечные, прозрачные нежно-розовые клещи с очень длинными передними ногами. Эти ноги как усики. Ими клещи усиленно размахивают, ощупывая все вокруг себя. Два обеспокоенных клеща случайно столкнулись вместе и долго размахивали ногами, поколачивая ими друг друга, будто что-то сообщая важное.

Больше всех здесь колембол, покрытых блестящими серебристыми волосками. А вот какой-то мешочек из полупрозрачной паутинной ткани, в нем копошится что-то темное. Мешочек вздрагивает, перекатывается. Вдруг из него высовываются черные ноги, тонкая кисея разрывается, и наружу выскакивает шустрый паук. Он, оказывается, под корой сплел себе уютное гнездышко и в нем перелинял, оставив старую рубашку.

Еще ползают какие-то прозрачные и длинные черви, личинки грибных комариков, суетятся крохотные муравьи.

Весь старый пень очищен от коры, но больше нигде нет личинки-семиножки. Тогда я осматриваю другие пни. Они все разные. Вот слишком старый и весь источенный. У его основания пристроился молодой муравейник Formica sanqinea. Муравьи-разведчики отважно бродят по темным галереям, проделанным различными насекомыми, тащат все живое, доступное их челюстям, они очень заняты. В сухом пне с плотной корой, присохшей к древесине, живут муравьи-древоточцы и выглядывают наружу через дырочки-окошечки, сбрасывают вниз на землю свежие опилки. Они тоже заняты, делают новые камеры для подрастающего потомства. В свежем пне искать нечего. Он еще пахнет смолой, его только начали обрабатывать короеды, а осы-рогохвосты сверлят яйцекладом кору, откладывая яички.

В поисках пней я отхожу от горного ключа, вот подошли товарищи, зовут меня. Наш бивак далеко, нужно торопиться, пока не село солнце.

Так я и не нашел семиножки. Но пришла зима, я долго разглядываю семиножку под микроскопом и вспоминаю короткий отдых возле горного ключа, а также многочисленных насекомых под корой старых еловых пней.

Неудачное место

Много раз я собирался заглянуть в ущелье Караспе в горах Богуты, но всегда что-нибудь мешало. Сегодня, изрядно помотавшись по горам, увидел его издалека и решил заехать. Не беда, что дорога оказалась очень скверной, нельзя ни на минуту отвести в сторону взгляд из опасения налететь мотоциклом на камни. Сухие желтые горы с зелеными пятнами можжевельника быстро приближались, и вот, наконец, за узким проходом открылось ущелье, отороченное скалистыми воротами. Дальше дороги нет, груды камней перегородили путь.

Какое разочарование! Вся растительность съедена овцами, склоны изборождены тропинками, и земля обильно усыпана пометом животных. А от ручья осталась только большая грязная лужа. В ней кишели мелкие дафнии. Они толкали друг друга и дружно нападали на красных личинок ветвистоусых комариков, теснились возле трупов потонувших насекомых. На воду беспрерывно садились осы и жадно утоляли жажду. Тут же крутились жуки-вертячки. Всюду по черному илистому берегу бегало множество мух. Рядом, в небольшой куртинке, цвели борец и мята, жужжали шмели, порхал желтый махаон с обтрепанными крыльями, летал неутомимый бражник. Он был очень красив, с красными и белыми перевязями и полупрозрачными крыльями. Ни на мгновение он не прекращал работы неутомимых крыльев, повисал в воздухе то на одном, то на другом месте, тщательно обследуя белые цветы борца и запуская в них свой длинный хоботок. Посетив все цветы, он начинал их облет снова. И так до бесконечности. Летал, чтобы найти крохотные капельки живительного нектара, выпивал их, чтобы найти силы для полета. Еще на цветы садились бабочки-белянки, перламутровки и толстоголовки.

Один раз прилетела изумительная оса-эвмена, тонкая, гибкая, в ярко-желтых перевязях, с особенно длинной талией, на которой блестел бордово-красный фонарик-узелок. Оса необычная, невиданная, я досадовал, что она, напуганная моим промахом, поспешно скрылась.

Может быть, вернется? Надо посидеть, подождать.

Погода портилась. В скалах засвистел ветер. Из-за гор выползли белые кучевые облака и медленно, величаво, как лебеди, поплыли к западу по синему небу. За ними потянулись длинными полосами серые космы туч, а потом пошла их черная громада. Солнце скрылось. От жары не осталось и следа. Похолодало.

Напрасно я сидел у куртинки борца и мяты. Постепенно их стали покидать насекомые. Исчез нарядный бражник, куда-то спрятался махаон. Забились в самую гущу растений белянки, бархатницы и толстоголовки. К грязной лужице больше не прилетали осы. Перестали быстро носиться жуки-вертячки, а вяло кружились на одном месте. Даже дафнии успокоились и оставили в покое красных личинок. Оса-эвмена так и не прилетела. Какая досада! Быть может, когда-нибудь она будет найдена и описана, и специалист, прочтя этот очерк, улыбнется и назовет ее латинское название.

Тучи все темнели и темнели. Временами доносились далекие раскаты грома. Где-то шла гроза. Здесь, в этих жарких пустынных горах, был только край фронта непогоды. Когда же стало смеркаться, ветер неожиданно прекратился, и над горами застыла удивительная тишина. Было в ней что-то тревожное. Ничтожный звук казался громким шумом. Урчание желудка маленького спаниеля Зорьки чудилось рыканьем барса. Ручные часы тикали так, будто в кузнице молоточек звонко бил по наковальне. В городе не знают такой тишины. Она не бывает там такой даже ночью.

Откуда-то появились две небольшие стрекозы и стали носиться в воздухе, выделывая сложные пируэты. Потом раздался низкий дребезжащий звук крыльев таинственного аскалафа. Но ни странные сумеречные стрекозы, ни аскалафы, жизнь которых так плохо изучена, не завладели моим вниманием. Низко над землей металось какое-то странное насекомое. Чтобы его увидеть, приходилось ложиться на землю. Его толстое кургузое тело спереди было увенчано длинными, тонкими и разведенными в стороны усиками, а большие и широкие крылья неудержимо трепетали в быстром полете, издавая нежный и какой-то удивительно приятный шепот. Когда загадочное насекомое пролетало вблизи, что-то странное происходило с моими ушами: барабанная перепонка вибрировала, будто по ней беспрерывно били молоточками.

Мое напряженное внимание, неудачные и резкие броски с маленьким походным сачком, страстное желание завладеть незнакомым пилотом передались спаниелю Зорьке. Она видела в сумерках значительно лучше меня, но, не обращая внимания на странное насекомое, принялась гоняться за аскалафами, высокого подпрыгивая и лязгая зубами.

Когда совсем стемнело, и наступила ночь, оглушительно громко запели сверчки, в слаженный хор множества голосов начала вплетаться нежная трель сверчка-трубачика, стало бессмысленно продолжать охоту. Загадочное насекомое, а оно было, наверное, очень редким, осталось недосягаемым. Кто знает, удастся ли с ним когда-нибудь встретиться, и сколько пройдет лет, пока оно попадется какому-нибудь энтомологу.

Быстро растянув полог и расстелив спальный мешок, я улегся спать. Громко всю ночь кричали сверчки, из-за их непрерывного пения не было слышно нежного шепота крыльев незнакомца. Впрочем, один раз сквозь сон мне почудилось, будто он раздался над самым пологом.

Рано утром, едва пробудившись, я увидел сквозь марлю полога полосы ярких солнечных лучей на высоких скалах и подумал, что тучи ушли, и опять будет изнуряющий зной и беспощадное жаркое солнце. Но лучи солнца быстро погасли, небо закрыли облака, в скалах зашумел ветер, раскачивая борец и мяту.

Я собрал вещи, уложил их в коляску мотоцикла и присел на походный стульчик, чтобы привести в порядок путевые заметки. Но писать не удалось, так как что-то большое и неприятное поползло по моей ноге и укололо. Осторожно, стараясь не придавить к телу, я захватил рукой вместе с материалом брюк неприятного посетителя и сильно сдавил пальцами. Послышался легкий хруст. В складках одежды оказался полураздавленный скорпион. Он еще судорожно размахивал хвостом с ядоносным оружием, шевелил клешнями. На месте укола виднелось маленькое красное пятнышко. Боль, неприятная, жгучая, пронизывающая, становилась сильней с каждой минутой.

Когда-то я немного изучал жизнь скорпионов, изучал действие их яда на морских свинках. И вот теперь пришлось испытать на себе. Чтобы отвлечься от боли, я сел на мотоцикл и поехал по трудной дороге, усыпанной камнями.

Сколько неудач пришлось испытать в этом месте. Чудесная оса-эвмена все еще стояла перед моими глазами в великолепном изящном костюме с бордово-красным фонариком. Таинственный пилот так и остался мучительной загадкой, я не мог даже назвать отряд насекомых, к которому он принадлежал. И, наконец, этот скорпион! Откуда он мог взяться? Наверное, в сумрачное и прохладное утро он, ночной бродяга, не любящий солнечный свет и жару, продолжал свое путешествие и незаметно заполз на меня, когда я сидел на стульчике. Не поэтому ли рядом со мной трудились любители прохлады муравьи-жнецы, ползали между камнями чешуйчатницы, степенно перебирались от кустика к кустику жуки-бляпсы.

Несколько часов боль не стихала. Я думаю, что я легко мог бы перетерпеть боль от укуса этих мрачных и неприятных обладателей яда, если бы в моей морилке лежала восхитительная оса-эвмена и таинственный ночной незнакомец.

В жару и прохладу

Нестерпимое жаркое солнце повисло над горячей пустыней, и она, освещенная его лучами, будто замерла, пережидая зной. Колышется горизонт в струйках перегретого воздуха, пышет жаром раскаленная земля.

На кустиках вблизи реки расселась стайка стрекоз. Все они замерли в странных позах: брюшко поднято почти вертикально вверх, крылья слегка опущены. В таком виде маленькие охотницы похожи на зенитные орудия, нацеленные в небо.

Оказывается, стрекозы так спасаются от жарких лучей солнца. В этом положении площадь освещенного тела уменьшена до предела. Но две забавные стрекозы изобрели свой, особенный способ. Повернулись к солнцу и отражали жаркие лучи большими глазами, занимающими всю поверхность головы. За ними спрятана грудь, а брюшко согнуто вниз под углом так, что тоже находится в тени. Эта поза хуже защищает от солнца, но зато так лучше видно добычу. Заметив мелькнувшую на фоне светлого неба темную точку, хищница срывается с причала, совершает короткий бросок, с добычей возвращается обратно и опять садится, отражая многочисленными фасетками глаз солнце. Очевидно, стрекозы, сидящие головой к солнцу, голодны, а те, которые сидят брюшками, сыты.

Кузнечики и кобылки спрятались в тени камешков, травинок. Многие забрались в норки мокриц, песчанок. Там прохладней. Там, где есть трава, все, будто подражая друг другу, засели на теневой стороне стебельков. Здесь все же чуточку прохладней.

Бабочки тоже страдают от зноя. Плотно сложили крылья и направили их остриями на солнце: так происходит меньшее соприкосновение с его лучами. Некоторые бабочки сбились стайками в кусочек тени в небольшом обрыве и там замерли.

Пустынный аскалаф нашел себе веточку с листиком и тоже устроился в тени. Солнце медленно перемещается по небу, медленно движется и тень от веточки с листиком, за ней незаметно передвигается и аскалаф. Что поделаешь, как-то надо прятаться.

Забрались в свои гнезда и муравьи пустыни. Нет ни одного возле входа в подземелье. Даже муравьи-бегунки, которые не боятся жары, исчезли. Но один разведчик запоздал, где-то далеко бродяжничал и сейчас, бедняжка, мчится домой по раскаленной земле. Как он только переносит такую высокую температуру? Но бегунок умел. Заскочил на попутную травинку, посидел там, размахивая усиками, остыл и опять помчался в путь короткими перебежками до следующей травинки.

Жарко и личинке муравьиного льва в своей раскаленной ловушке-воронке. Где найти прохладу, когда земля так нагрета? Не бросить же свое сооружение? И личинка углубляет западню, выбрасывая головой-лопатой землю вверх. От этого жилище хищника становится не таким, как обычно, а напоминает полузасыпанный колодец. Он не особенно хорош для ловли добычи, зато в нем есть кусочек тени, в котором все же можно спрятаться, выставив наружу из земли на всякий случай кончики острых челюстей. Перемещается по небу солнце, перемещается и тень, движется за ней и страдающая от жары личинка муравьиного льва.

Но склонилось солнце к горизонту, и сразу похолодало. Ночью ярче сверкают на черном небе звезды. Под утро совсем становится прохладно. Я замерз, заворочался в спальном мешке, протянул руку к тужурке, чтобы набросить ее на себя сверху.

Всходит солнце. Постепенно пробуждается жизнь. За ночь остыли насекомые. Стрекозы больше не целятся на солнце брюшками-зенитками, распластав в стороны крылья, они вытянули тело на солнышке, ждут, когда согреются, чтобы взмыть в воздух и снова начать охоту.

Кобылки и кузнечики забрались повыше на травинки, устроились боком к солнышку, отставили в стороны большие ноги, чтобы не заслонить ими брюшко, тоже соскучились по теплу. Черно-синяя оса-помпила, парализатор пауков, выползла из ночного укрытия и легла на песочек боком, подставив свое озябшее тело живительным лучам. Сразу не догадаешься, что это за странная поза, невольно подумаешь, уж не заболела ли оса?

Озябли и бабочки. Каждая нашла себе солнечное местечко на земле, широко расправила в стороны цветастые крылья и уселась так, чтобы лучи солнца на них падали перпендикулярно. Иногда бабочка приподнимает нарядные крылья и отставляет их под небольшим углом. Теперь солнечные лучи отражаются от крыльев, как от зеркальца, и падают на тело. И так происходит несколько раз. Некоторые бабочки почему-то пренебрегают этими приемами и, желая согреться, запросто ложатся на бок, подставляя тело солнцу.

Соскучился по солнцу и теплу аскалаф. Куда делась его смиренная поза? Переместился на освещенную сторону своей травинки, широкие крылья расправил в сторону под углом к солнцу, обнажил черное брюшко. Так скорее согреешься.

Муравьи не боятся ночной прохлады, так как проводят ночи в тепле, в своих подземельях и теперь, когда теплые лучи солнца заскользили по остывшей за ночь земле, они выбрались наверх и принялись за бесконечные дела.

Змеям и ящерицам, как и насекомым, тоже плохо от утренней свежести. Песчаный удав выбрался наверх и, чтобы скорее согреться, стал совсем плоским и широким. Как только он умеет так делать? Милая ящерица, такырная круглоголовка, еще с вечера приготовилась встретить солнце. Забралась на восточную сторону камешка и, как только лучи солнца побежали по пустыне, окрасив ее в розовые тона, сразу же, как и удав, расплющила тело, прижалась к камешку, застыла как изваяние.

Плохо, когда слишком много тепла источает солнце. Плохо, когда его не хватает, холодно. Вот и приходится по-разному изощряться в жару и прохладу.

Ужин

Солнце склонилось к пыльному горизонту пустыни, и сухой, резкий ветер стал стихать. Желтым выгоревшим холмам будто нет конца, и синяя полоска гор впереди почти не приблизилась. До воды далеко, сегодня до нее не добраться, и стоит ли себя мучить. В коляске мотоцикла лежит дыня — последнее, что осталось от продуктов. Сколько раз сегодня вечером хотелось съесть эту соблазнительную дыню, почему себе не позволить эту маленькую роскошь, если завтра конец пути.

Я сворачиваю с дороги в небольшую ложбинку с едва заметной полоской растительности по ее середине: уж если есть дыню, то так, чтобы покормить ее семенами муравьев-жнецов.

Жнецов здесь сколько угодно. На голой земле с жалкими растениями отлично видны их гнезда среди кучек шелухи от зерен когда-то собранного урожая. У входа, сверкая гладким одеянием, толпятся черно-красные муравьи. Им нечего делать. Дождей выпало мало, пустыня прежде времени выгорела, урожая нет. Тяжелый год.

Нож легко входит в мягкую дыню, на пальцы пролилась капля сладкого сока. Как он дорог, когда фляжка из-под воды давно опорожнена и так сильно хочется пить.

Кучку семян я положил возле входа в муравейник. Рядом с ней одну за другой пристроил дынные корки. Среди муравьев тотчас же возникает суматоха, один за другим подаются сигналы тревоги, из узкого подземного ходя ручьем выливается кучка муравьев. Они мигом все обсели, жадно впились в остатки дыни, сосут влагу.

Небольшие, продолговатые, в очень прочном панцире жуки-чернотелки часто крутятся возле гнезд жнецов. Они ковыряются в шелухе, что-то там находят съедобное. Что делать, если пустыня такая голая в этом году! Иногда муравьи бросаются на чернотелок. Не нравятся им посторонние возле их жилища. Но жуки вооружены мощной броней, ничего им не делается. Сейчас же оставили шелуху, отлично сообразили, отчего у муравьев переполох, и тоже обсели дынные корки.

Муравьи соседних муравейников всегда следят друг за другом. Весть о богатой добыче быстро дошла до ближнего гнезда жнецов, и добрый десяток смельчаков вторгся в чужие владения. Но возле каждого чужака кольцом собираются хозяева гнезда и один за другим награждают непрошеных гостей ударами челюстей.

Чужаки уступать не собираются: они умелые охотники и в таких переделках бывали не раз. Несмотря на усиленную охрану, кое-кто из них уже подобрался к дынным коркам, впился в них челюстями.

А вот и еще гость! Я вижу его издалека. Большой кургузый жук-чернотелка, весь в крохотных острых шипах, расположенных продольными рядками. Он, без сомнения, учуял издалека еду и добрался до нее по пахучим струйкам, текущим по ветру.

Кургузой чернотелке нелегко. Она не привыкла к нападению муравьев и вздрагивает от каждого удара их челюстей, но упорно добивается своего места у общего стола и вот уже рвет сочную ткань. А потом еще появляются такие же кургузые чернотелки.

Сколько сразу собралось сотрапезников! Кургузых чернотелок около десяти, узкотелых чернотелок десятка три, а муравьев — да разве их сосчитаешь! Наверное, несколько тысяч. Вся земля от них почернела. Но жаркий, сухой и предательский ветер сушит дынные корки, и они одна за другой скрючиваются скобочками. Все равно ужин вышел на славу, и все остались им довольны!

Опасная лужа

В горах Тянь-Шаня везде уклон, нет ровного местечка, поэтому воде негде задержаться, и она сбегает вниз. Здесь нет луж, никогда не бывает и комаров: негде им выплодиться. Но по склону крутого ущелья зигзагами провели дорогу, и на ее ровной поверхности, на выбоинах от колес машин, после дождей появились лужи. Одна, самая большая, никогда не просыхала, так как дожди доливали все время в нее воду. Дорога глухая, едва ли раз в неделю по ней прогудит грузовик и взмутит лужу.

Насекомые — жители гор, они никогда не встречались со стоячей водой, и не знают, насколько она опасна. Поэтому лужа оказалась для них чем-то вроде ловушки. В ней я нашел целую коллекцию утонувших и тонущих. Распластав в стороны крылья, лежали бабочки, а вокруг каждой на воде расплылся ореол нежной пленки из тончайших чешуек, упавших с тела. Плавали самые разнообразные мухи. Раскрыли крылья клопы. Жук-бронзовка, как он оплошал, такой большой, затонул у самого берега, вытянув вниз ноги. Черная крошечная пчелка не сдавалась, изо всех сил гребла и освободилась из плена.

Все пытались спастись, барахтались, боролись за жизнь, расставляя в стороны крылья, ноги, усы. Но толстая уховертка быстро пошла ко дну. Ей нечего расставлять в стороны: ноги короткие, а крылья упакованы под покрышками в плотные тючки.

Сборище неудачников в луже было разнообразным. Многих насекомых я встретил здесь впервые: разве разглядишь всех обитателей травяных джунглей. Одна цикада показалась мне странной: слишком длинным было ее брюшко и коротенькими крылья. Пришлось ее извлечь из воды и положить в баночку.

В мутной воде носились какие-то красные клещики. Мелькнув точкой, они быстро скрывались. Возле утопленников их толпилась масса. Здесь они находили богатую еду.

Многим насекомым принесла опасная лужа гибель. Только бабочки-голубянки и осы толпились у ее берегов и жадно сосали хоботками влажную землю, богатую солями. Для них лужа была счастливой находкой.

На биваке, разгружая полевую сумку, я вспомнил о маленькой цикаде, но не узнал ее, так как она изменилась: стала коротенькой, с обычным маленьким брюшком. Оказывается, в воде она то ли сильно разбухла, то ли напилась, теперь же, освободившись от лишнего груза, энергично искала выход из плена. Пришлось ее отпустить на волю.

Пустыня в воде

В ущелье Капчагай строители электростанции и водохранилища наращивают платину, а здесь, на месте реки Или, уже разлилось большое море, и берега его едва видны. Вода наступает на левый низкий пустынный берег, на десяток километров в новом водохранилище пестрят островки незатопленных бугорков и песчаных барханчиков.

Я бреду по берегу, если можно так назвать пустыню, к которой подступила вода, присматриваюсь.

На мелководье слетелось множество птиц. Чайки носятся стаями или сидят на островках так плотно прижавшись друг к другу, что кажутся ослепительно белой полоской снега. При моем приближении поднимаются в воздух осторожные утки. Бродят в воде ходулочники. Замысловатые пируэты выделывают в воздухе чибисы. Вся пернатая братия слетелась сюда ради поживы, а ее здесь немало: масса терпящих бедствие насекомых плавает в воде, барахтается, пытаясь выбраться из неожиданного плена.

Весенняя пустыня зазеленела недавно. Отцвели первые белые тюльпанчики, сейчас на смену им пришли желтые. Они горят яркими свечками среди сизых кустиков полыни, а некоторые колышут свои нарядные венчики над водой. Цветут они последний раз в своей жизни. Скоро их накроет вода.

Местами предательская солончаковая почва топка, в ней легко завязнуть. Когда я попадаю в ловушку, спасаюсь только тем, что сразу ложусь на землю и выбираюсь ползком из опасного места.

Я осторожно пытаюсь пробраться на один маленький островок. На нем меня ждет сюрприз: здесь собрались примерно двадцать степных гадюк. Они вяло ползают, некоторые переплелись друг с другом в клубок. Сегодня прохладно, солнце давно закрыли облака.

Вода постепенно прибывает. Она топит подземные жилища муравьев, и они, подгоняемые ею, поднимаются все выше и выше. У кромки воды муравьи собираются в поверхностные прогревочные камеры. Муравьи-жнецы спешно расширяют камеры. Они привыкли испокон веков так делать, когда почва становится влажной. Чем больше камер, тем скорее происходит обмен воздуха, тем суше они становятся. Никто из муравьев не собирается переселяться, не чует неминуемой гибели. За всю историю их жизни не бывало подобных потопов, а если и бывали во время необычных катастроф, то случались настолько редко, что не оставили следа в инстинкте.

Птицы начеку. Там, где собралось много муравьев под тонкой корочкой почвы, они хозяйничают, ковыряются клювом в земле, набивают зоб обильной пищей. По берегу много таких муравьиных поселений, разрытых птицами, со случайно уцелевшими и растерянно бродящими одиночками.

Разведали о муравьиной беде и барсуки. Печатая свои когтистые лапы на топкой почве, стали разгребать муравейники, поедая страдальцев. Добычи много, поэтому вся семья собралась вместе в одну плотную кучку. Вздумали лакомиться муравьями и лисицы, они, как и барсуки, отведали эту необычную пищу.

Муравьи-бегунки заядлые теплолюбы. Чем жарче, тем им лучше. Но сегодня в прохладе они тоже работают, расширяя ходы затопляемого жилища. Ничего не поделаешь, что-то надо предпринимать против излишней влаги.

Прошлый год был хорошим для пустыни. Обильные весенние дожди напоили землю, выросли высокие травы, пищи стало вдоволь, и расплодились пустынные мокрицы. Здесь их особенно много. Норки отстоят одна от другой на расстоянии десяти сантиметров, а некоторые почти впритык друг к другу. В каждой норке сидят молодые самка и самец, сторожат свое жилище. Один из супругов угнездился во входе своего молодежного дома, изнутри заперев выход передней частью туловища.

Интересно, сколько здесь мокриц? Я начинаю подсчитывать. В среднем на квадратный метр площади приходится около трехсот норок, значит, на гектаре их почти три миллиона! Каждая мокрица весит немного, три миллиона мокриц весят килограмм. Какое количество биологической массы способна производить пустыня!

Я давно знаю, что это место изобилует мокрицами, но такое большое скопление вижу впервые. Год расцвета этих интересных сухопутных ракообразных, ведущих строго семейный образ жизни, совпал с предстоящей гибелью. Скоро всю низменность затопит вода, тогда множество супружеских пар, приготовившихся встречать появление многочисленного потомства, будет погружено под воду и погибнет.

Они тоже не желают расставаться со своими норками, сильно к ним привязаны! Да и строить их очень трудно. Чтобы проделать вертикальную норку в сухой почве пустыни, приходится ее смачивать слюной, потом грызть челюстями, заглатывая почву в кишечник, только после этого выносить ее наверх.

Когда вода подходит к жилищу, охрана входа не снимается, но когда вода заливает норку, тогда хозяева выходят из нее. Даже очутившись под водой, мокрицы не желают расставаться друг с другом. Семейная пара пытается переждать наводнение.

К удивлению, мокрицы очень стойки к неожиданному водному плену, хотя дышат воздушными жабрами. Они, любители солончаковых низин, нередко оказываются под водой после проливных весенних дождей.

Мокрицы очень полезные обитатели пустыни. Они рыхлят почву, облегчая доступ влаги и воздуха в нее, а также удобряют почву. На местах поселений мокриц вскоре начинают расти кустарники. Сами мокрицы питаются грибками.

Временами налетает ветер, он гонит мелкую волну, поднимает со дна тонкую взвесь глины, и она закрывает самоотверженных владельцев норок, пытающихся пережить несчастье. Темнеет. На западе сгустились тучи, черной громадой постепенно закрыли небо. На полотнище палатки упали первые капли дождя. Ночью дождь не на шутку разошелся, и рано утром, опасаясь раскисших солончаков, мы быстро готовимся к бегству. Прежде чем покинуть место стоянки и забраться в машину, я по привычке обхожу место стоянки. Мокриц у входов нет. Ни одной. Все они сняли охрану и спустились на дно жилища. И в этом особый расчет. Пусть дождь капает в нору, смачивает сухую землю. Потом будет легче ее рыть. Откуда им знать, что скоро снизу придет другая вода, от которой несдобровать.

На мокрой и потемневшей почве остался светлый квадрат от только что свернутой палатки. Здесь мокрицы, над норками которых мы благополучно переночевали, как и прежде сидят во входах. Еще не уловили дождя. В самом центре сухого квадрата я вижу гадюку. Она приползла сюда ночью. Нашла теплое и сухое местечко под нами!

Покидая равнину, я бросаю на нее последний взгляд. Вода подступает. До самого горизонта ее поверхность пестреет крошечными островками незатопленной земли, где, наверное, продолжают спасаться многочисленные обитатели пустыни.

Желтый поток

Предгорные холмы у западной окраины Заилийского Алатау в этом году неузнаваемы. Середина июля, а роскошная сизая полынь, как бархат, покрыла светлую землю, и ее чудесным терпким запахом напоен воздух. Между холмами длинный холодный распадок заняла буйная поросль осота, развесистого чия, а по самой серединке — узкая полоска приземистого клевера.

Видимо, не столь давно, может быть неделю тому назад, прошел дождь, и у небольшого лёссового обрывчика, испещренного норами, среди зелени блестит небольшая мутная лужица. Здесь водопой жаворонков. Нежная роспись следов птиц испещрила узорами мокрую глину. И не только жаворонки посещают лужицу, быть может, единственную на несколько километров, видны еще четкие отпечатки лап барсука и колонка. Ежеминутно, грозно жужжа крыльями, прилетают большие оранжевые осы-калигурты, черные осы-сфексы, множество общественных ос. Сосут влагу из мокрой земли нежные бабочки-голубянки. Над водой реет большая голубая стрекоза, присядет на минутку на сухую ветку, покрутит головой и, заметив добычу, стремительно взмоет в воздух. В воде кишат дафнии, снуют во всех направлениях, сталкиваются друг с другом. Сколько их здесь, этих крошечных рачков!

По самому краю лужицы в тонкой взвеси ила, пробивая в нем длинные извилистые поверхностные ходы-траншеи, ползают очень забавные с длинным раздвоенным хвостиком — мощным выростом, похожим на перископ подводной лодки, личинки мух. Мелькают красные личинки комариков-звонцов. Муравьи-тетрамориумы патрулируют вдоль берегов лужицы, что-то собирают, может быть, пьют воду. Навещают ее и муравьи-бегунки. По воде бегают мушки-береговушки.

Солнце печет по-летнему, лужица высыхает на глазах. Вот сбоку от нее отъединилось крохотное, размером с чайное блюдце, озерко, вода быстро испарилась из него, осталась мокрая глина, в которой гибнут ее обитатели. Весь этот мир с дафниями, личинками мух и комаров доживает последний день, и завтра к вечеру ничего от него не останется.

Но я, кажется, ошибся. С далеких гор по небу протянулись белые полосы прозрачных облаков. Вот они добрались до солнца и прикрыли его. За ними поползли темные тучи. Стало пасмурно. Послышались отдаленные раскаты грома. Упали первые капли дождя.

Разве в такую жару быть дождю? Сейчас, как обычно, прошумит гром, на этом все закончится. Но капли дождя все чаще и чаще — и полил настоящий дождь, по склонам холмов заструилась вода, мокрая глина стала скользкой, как густое масло. Теперь я не храбрюсь и не жду солнца, а торопливо раскладываю палатку. Но, как бывает в таких случаях, дело не спорится, где-то в коляске мотоцикла запропастились колышки, перепутались веревки. Совсем мокрый, я забираюсь в палатку, переодеваюсь в сухую одежду, раскладываю вещи и облегченно вздыхаю: у меня отличный дом, я не боюсь дождя, пусть он льет хоть весь день и всю ночь. А проливной дождь шумит о крышу палатки целый час и навевает сладкую дрему. Но вот он как будто затихает, мелкие капельки уже не барабанят по крыше, а поют нежную песенку почти шепотом, и, когда она смолкает, становится очень тихо, так тихо, что слышно тиканье ручных часов и еще какой-то звук. Я силюсь его узнать, вспоминаю, что-то в нем есть очень знакомое. Да это журчит вода! Скорее из палатки!

Небо пасмурное, темные облака поднялись высоко. Мимо, не спеша, течет желтый поток. Он затопил зеленую полоску клевера, добрался до чия и осота. Сколько в нем терпящих бедствие насекомых! Плывет жужелица и неудачно пытается уцепиться за веточки растений. На кустик взобрались осы-калигурты, осы-сфексы, клопы-солдатики, серые слоники, божьи коровки — всех не перечтешь. Упала в лужу белоголовая муха-сирфида, крутится, трепещет крыльями, пытается перевернуться и взлететь. Увидела тонущую сирфиду водомерка, стала ее атаковать, ударять головой о голову, будто решила ее потопить. Что это такое, трудно понять: игра от избытка сил или расчет с намерением поживиться потонувшей добычей? Иногда она убежит на своих ходульных ногах далеко, потом снова проведает мушку и боднет ее, бедную. И так много раз.

В одном месте все кустики черные. Они облеплены копошащейся массой жуков. Это красноголовые шпанки Epicauta erythrocephala. Как я их сразу не заметил? Грудь жуков темная, голова темно-коричневая, надкрылья в продольных ярко-белых и черных пятнах. Одежда красноголовой шпанки, как и у всех представителей семейства шпанок, заметная издали, она предупреждает о ядовитости. Для чего шпанки собрались большой компанией? Нужно посмотреть внимательно, сколько тут самцов и самок. Они легко различаются друг от друга. Самцы меньше, усики их толще, да и устроены они по-другому. В скопищах, оказывается, преобладают самцы. Те жуки, которые отлетают от него — самки.

Видимо, жуки чем-то сильно пахнут. Дует легкий ветерок, и с подветренной стороны на химический сигнал несется к скопищу новое пополнение. Интересно, за сколько километров жуки уловили призыв, почувствовали скопление своих собратьев?

Скопище жуков не случайное, а брачное. Оно, видимо, будет существовать еще несколько дней, пока постепенно не рассеется. Самцы потом погибнут. Самки отложат в землю яички и тоже прекратят существование. Все это произойдет скоро, сейчас, весной. Из яичек потом выйдут маленькие и очень подвижные личинки и разбредутся во все стороны. Личинки этого вида развиваются на яйцекладках или, как их еще называют, кубышках саранчовых. В поисках их многие личинки гибнут, истощив свои силы, некоторым же удается добраться до своей цели. Как только кубышка найдена, личинка жадно принимается поедать яйца, вскоре она линяет и приобретает совершенно другую внешность. Дальше происходит странное превращение, смысл которого трудно объяснить. Личинка второй стадии снова линяет и становится слабо подвижным толстым червячком. Потом следует еще линька без особенных изменений, потом еще одна, очередная, после которой из личинки выходит что-то похожее на куколку. Эта ложная куколка опять линяет, из нее вновь выходит подвижная личинка. Наступает шестая линька, и подвижная личинка превращается, наконец, в настоящую куколку. К этому времени все яйца в кубышке съедены. Куколка замирает на зиму, весной из нее выходит жук, красноголовая шпанка, и взлетает в воздух в поисках брачного скопища.

Красноголовые шпанки сильно уничтожают саранчовых, принося в этом отношении пользу.

Вода продолжает журчать. По ней бегают пауки-ликозы. Они нисколько не боятся воды, передвигаются по ней, как по гладкому асфальту, кто порожняком, а кто и с тяжелым коконом, подвешенным к кончику брюшка.

Я иду вдоль ручья по направлению к лёссовому обрыву, где была пересыхающая лужа. На ее месте образовалась глубокая яма, заполненная водой, и сверху в нее, журча, вливается маленький водопадик. Ничего не осталось от лужицы, и все ее обитатели: маленькие дафнии, личинки мух, красные личинки комариков — расселились по распадку и теперь, когда пройдет вода, будут долго жить в таких же маленьких лужицах, пока их не высушит горячее солнце.

Кто и как роет песок

Песчаная пустыня подобна альбому следов, составленному ее многочисленными обитателями. Днем ветер разглаживает песок, причесывает его легкой рябью, приготавливая чистые страницы песчаной книги. Теперь, дорогие жители барханов, пишите, рисуйте, рассказывайте о своих делах. Утром весь песок оказывается исписанным самыми разными ажурными строчками следов.

Ночью в песчаной пустыне кипит неуемная жизнь, когда же наступает день, все спрячутся в норки, щелочки, под кустики, в заросли трав или просто зарываются в песок. Он рыхлый, копать его легко.

Следов очень много. Начнешь разбираться в них, сразу запутаешься. Но сейчас разговор не о следах, а о том, кто и как умеет рыться в песке, выбрасывать его наружу, строить убежища, путешествовать в них, не желая показываться наружу.

Вот кучка песка размером с чайное блюдце или немного больше его, выложенная аккуратным кратером. Песок вынесен из глубины еще влажным. Он весь состоит из аккуратных круглых комочков. Строители подземного убежища, прежде чем вынести груз наверх, делали из него округлые тючки. Для чего? Понятно. Песок рыхл, просто так его не вынесешь наружу, рассыплется. Кто же строитель?

Из центра маленького кратера показалась черная головка и с недоумением пошевелила усиками. За нею высунулась вторая такая же, третья. Все они недолго размахивали у входа усиками, и вскоре выползли наружу головастенькие муравьи. Я хорошо знаю их. Они вегетарианцы, питаются зернами, собирая урожай с растений пустыни, относятся к роду messor. Ходы роют очень глубокие, обязательно добираются до грунтовых вод. На нижней стороне головы муравьев-жнецов расположен ряд крепких близко сидящих щетинок. Они образуют как бы корзиночку для песка или, как ее называют, псаммофор. Ее и набивают грузом строители. Песок, выброшенный из такой корзиночки, прежде чем высохнуть, сохраняет вид округлого комочка. Работают землекопы, лучше было бы назвать их пескороями, ночью. Днем, когда солнце всходит над пустыней, и пробуждается ветер, комочки подсыхают, рассыпаются и становятся холмиками выброшенного наверх песка.

На пути еще один свежий холмик. Он небольшой, размером с куриное яйцо, но зато круглый, как шарик, а комочки, из которых он сложен, большие, размером с горошину. Я тщательно рассматриваю находку сначала просто глазом, а потом с помощью лупы. Приготовить из песка такой большой шарик и вытащить его наружу непросто, для этого необходим какой-то особенный прием. Честно говоря, холмик жнеца меня не удивил, я давно знаю этого жителя пустыни. Сейчас же передо мной загадка!

Я прикасаюсь к одному, к другому комочку пинцетом, они тотчас же рассыпаются. Под лупой на поверхности некоторых я вижу что-то похожее на тончайшие паутинные нити. Неужели ими обвязывается этот сыпучий грунт? Беру лопаточку, готовлюсь к раскопке. До чего же интересно узнать подземного строителя! Сейчас он, наверное, мне откроется.

Под холмиком из шариков открывается норка. Она идет вниз довольно глубоко. Но вот в темноте хода засверкали цветами радуги несколько крошечных изумительных огоньков, показалась серая мохнатая ножка, и в вырытую мною ямку прыгнул сам хозяин подземелья — серый, в темных крапинках и полосках, паук-ликоза. Так это, оказывается, он связывал песок кружками при помощи паутинных нитей и выносил ношу наружу! На конце его брюшка располагается несколько сосочков, усеянных многочисленными порами. Это паутинный аппарат. Паук воспользовался им в своих строительных делах.

На песчаном берегу реки Лепсы мне повстречалась удивительная кучка песка. Она состояла из влажных песчаных цилиндров длиной два-три сантиметра. Соприкасаясь концами в основании, они слегка расходились в стороны и вверх, образуя подобие звездчатой фигуры. Посередине ее торчал один центральный цилиндрик. Я насчитал более десяти таких цилиндров. Здесь, судя по всему, строитель вел один ход, а песок выталкивал наружу снизу определенной порцией, не больше его веса, но и не меньше, чтобы не делать лишней работы.

Солнце только что взошло над пустыней и стало прилежно разогревать землю, цилиндры из песка, подсыхая, стали постепенно рассыпаться. Под ними оказался аккуратный круглый ход. Он опускался вниз наклонно, через тридцать сантиметров в его конце я увидел самого строителя — светло-желтую, тщедушную на вид речную уховертку. Защищаясь, она слегка ущипнула меня за палец своими клешнями, расположенными на конце брюшка, от неожиданности я выпустил ее из рук.

Эта уховертка встречалась мне и прежде. Дела ее были для меня ясны. Самочка собиралась на дне сооруженной ею норки отложить яички. Потом ей предстояло охранять свое потомство, дождаться появления из яичек крошечных уховерток, затем кормить их, воспитывать, а потом уже всей семьей отправиться бродить по белу свету, разыскивая обильную еду. Обычно, речная уховертка устраивает свое жилище под лежащими на земле камнями, кусками дерева и другими различными предметами. Здесь их не было, и заботливая мать построила норку просто на чистом песке. Но песок она выбрасывала по-особенному, выталкивая его цилиндрами вверх.

Очень аккуратные, идеально правильного конуса ямки на песке знакомы очень многим. Кто в них живет, не сразу увидишь. Лишь иногда можно заметить кончики двух черных, острых, как иголочки, челюстей. Но стоит подбросить в ямку какое-либо небольшое насекомое, как мгновенно снизу вверх полетят струйки песка, и пленник, попытавшийся выбраться наружу, будет моментально сбит, схвачен и утащен в песок. Чаще всего в такую ловушку попадаются муравьи, за что владелец ловушки и получил громкое название муравьиного льва. Внешность его своеобразна. Голова вооружена двумя изогнутыми, как турецкие сабли, челюстями, а сама она будто лопата, прикрепленная на подвижной и гибкой груди. Поддев головой-лопатой снизу песок, муравьиный лев ловко подбрасывает его вверх и в сторону. Так, пуская струйки песка в стороны, он строит свою ловушку.

Среди многочисленных следов, оставленных жителями песчаной пустыни на барханах, самыми загадочными для меня долго были те, которые оставлял кто-то не сверху, а под поверхностью. Слегка приподнятый валик песка, извиваясь, иногда тянулся на большое расстояние, неожиданно появляясь и неожиданно исчезая. Где начало, где конец следа понять было невозможно. И кто его делал — тоже. Долго я охотился за таинственным пескороем. Им оказалась личинка жука-чернотелки. Она, толщиной с карандаш, светлая, почти белая, обладала идеально гладкой блестящей поверхностью. В такой одежде было легко путешествовать под песком.

Под самой поверхностью барханов для личинки нет никакой поживы. Зато легче передвигаться в поисках мест, пригодных для жизни. На самую же поверхность ей, такой беззащитной, выбираться опасно: быстро найдут и съедят.

В пустыне живет множество разнообразных кобылок. Большей частью они сидят на кустарниках и травах, опасаясь опуститься вниз на раскаленный дневным зноем песок. Но одна кобылка особенная. Она небольшая, серенькая, под цвет песка. При ярком солнечном свете ее, сидящую на поверхности, выдает только тень. Она, приземлившись после короткого перелета, шоркает несколько раз по песку сильными задними ногами и, выбросив из-под себя грунт, погружается в него так, что остается видна только серенькая головка да спинка. И врагу незаметней, и прохладней, когда поверхностный и самый горячий слой песка отброшен в сторону.

Закон расселения

Сегодня, десятого марта 1965 года, небо ясное и, наверное, после долгого ненастья будет теплый день. Солнце взошло над тугаями и пустыней, и сразу почувствовались его ласковые лучи.

Высоко в небе к Соленым озерам тянутся стаи уток, кричат в кустах фазаны и хлопают крыльями, заливаются щеглы и синички-лазоревки. Только насекомых не видно. Еще не отогрелись после утреннего заморозка.

Но с каждым часом теплее. От ручейка на берег выползает темно-серый ручейник. На его спине два отростка — зачатки крыльев. Он очень торопится, забирается на тростинку, крылья его вырастают, расправляются, складываются на спину, вскоре он, справляя весну, уже трепещет в воздухе.

Сверкают на солнце крыльями жуки-стафилины, какой-то большой жук с гулом проносится мимо. Куда он спешит, зачем так рано проснулся?

Открыл крышечку своего подземелья люковой паук, принялся за ремонт зимней квартиры, соскребает ядоносными крючками комочки земли, опутывает паутиной, собирает в тючки и выбрасывает наружу.

Муравьи еще спят в подземных убежищах, ждут, когда к ним в глубину проникнет тепло, не верят весеннему дню. Еще будут морозы, холода, дожди, быть может, даже снега. Зато любители прохлады муравьи-жнецы все пробудились, выбрались наверх и принялись заготавливать семена тех трав, которые осенью были несъедобны, а теперь, после зимы, как раз кстати. Кое-где возле входов в гнезда греются их зоркие и чуткие крылатые самки и самцы. Едва упадет на них тень, все они, сверкнув крыльями, мчатся в спасительные подземные лабиринты.

Кончился сон у пустынных мокриц. Прощайте, зимовочные норки и тесные скопища! Наступила пора расселения, свадебных путешествий и заботы о потомстве. Не беда, что еще будут холода, весна все же наступила, ее дыхание чувствуется во всем.

Над небольшой полянкой среди высокого лоха реют в воздухе клопы-солдатики и садятся на землю. Желтая сухая трава колышется от множества красных телец. Они тоже расселяются, сюда залетают со всех сторон по пути.

В ложбинках, где скопилась вода, в мелководных лужах копошатся клопы-гладыши, кориксы, жуки-водолюбы. Они прилетели на мелководье, прогретое солнцем, из холодных речек в ледяных берегах. Когда наступит засуха, вся эта братия переселится обратно.

Солнечные лучи становятся еще жарче. В тени уже более двадцати градусов. Яркие цветистые фазаны по-весеннему раскричались в кустах чингиля. На сухом суку завел веселую и звонкую трель пестрый дятел. Прилетела сорока с веточкой в клюве для гнезда. Высоко в небе просвистели крыльями шеренги уток-шилохвосток. Сверху донеслись крики журавлей. Большие птицы, медленно взмахивая крыльями, неслись на север, на родину. Когда же стих ветер, и чувствовалась только едва заметная и плавная тяга воздуха, на паутинках поднялись паучки и полетели в дальние странствования. Полетели все: крошечные юнцы-малыши, едва вышедшие из родительских коконов, и те, кто еще осенью начал самостоятельную жизнь и удачно перезимовал. Поднялись в воздух и пауки-волки из семейства ликозид. Молодая самка ликоза, размером с горошину, медленно проплыла мимо. За ней стал постепенно набирать высоту другой пилот — бродяга-скакунчик. Земля запестрела от паутинных нитей, а небо расчертилось сверкающими нитями. Никто не знал о том, что пауки-ликозы и скакунчики тоже умеют летать. Так неожиданно открывается маленькая тайна паучьей жизни.

Поднимаются на крыльях в воздух мириады мелких насекомых, пробудившихся после зимнего сна, их маленькие моторы беззвучно работают и несут повсюду бездумных переселенцев. Буйство расселения завладело всеми, казалось, будто в природе во все стороны разносится гул набата и взывает: «Разбегайтесь, разлетайтесь, расползайтесь, прощайтесь с насиженными местами, занимайте все места, где только возможна жизнь. Не беда, если кто-то окажется неудачником, жизнь обязана заполнить все закоулки, где только она возможна!».

Незаметно склоняется к горизонту солнце, розовые лучи падают на далекие снежные вершины гор Тянь-Шаня. Когда солнце прикасается к горизонту большой молчаливой пустыни, все старые сухие травы начинают сверкать паутинными нитями. Это ранее незаметное богатое убранство, эти следы переселенцев светятся, мерцают и медленно гаснут вместе с наступающими сумерками. Первый весенний день пробуждения и расселения закончился!

Отличная еда

Едва только начинают сгущаться сумерки, изо всех укромных уголков, из-под камней и кустиков, а больше всего из прибрежных тростниковых зарослей Балхаша выбираются комары и спешат к нашему биваку. Днем они не решаются покидать укрытие, опасаясь гибельного зноя и сухости. Где им, таким маленьким, да с тонкими покровами, летать в жару! — Слабаки! — с презрением говорит о них мой спутник. Но мне кажется, лучше комары, чем гнусные слепни.

Мы сидим под тентом, пережидая страшный зной, а вместе с нами снизу на тенте примостились слепни. Предугадать их нападение невозможно. Тихо и незаметно, один за другим они садятся на тело и вонзают в кожу свой массивный хоботок. И успевают вовремя увернуться от удара. Из-за слепней нельзя сбросить с себя лишнюю одежду. От них, начавших охоту на человека, не отвяжешься. Слепень будет тихо, тайно и настойчиво продолжать попытки нападения. Даже в лодке, вдали от берега, нет от них спасения. Отличные летуны, они, видимо, с берега замечают добычу. Быть может, такая способность выработалась у этого кровопийцы с давнего времени, когда дикие животные, спасаясь от гнуса, забирались в воду.

Почему слепни нападают на человека? Найдется ли человек, который выдержит, когда такая большая муха пронзит кожу толстым хоботком и напьется крови? Был ли хотя бы один слепень-удачник, который дал потомство, напившись человеческой крови? Подобное же недоумение вызывают иксодовые клещи. Ни одного из них, раздувшегося до размера фасоли за несколько дней сосания крови, не потерпит ни человек, ни даже его давнишний обезьяноподобный предок. И все же они продолжают бессмысленное нападение на человека. Впрочем, есть исключение: очень быстроногие пустынные клещи-гиаломмы, преследуя человека, заползают на него, но, как бы опознав ошибку, присасываются исключительно редко. Слишком давно этот клещ обитал совместно с человеком и приобрел к нему инстинкт спасительного равнодушия.

Когда спадает жара и приближаются сумерки, слепни исчезают. Но в это время появляются комары. Природа мудро распределила время деятельности кровососов: одни деятельны днем, другие — в сумерки и ночью.

— Слабаки, — продолжает храбриться мой спутник, отмахиваясь от комаров, но сам поспешно прячется от них под полог, не удосужившись как следует подготовиться к ночлегу.

Сегодня особенно жарко, и поэтому так назойливы слепни. Кровопийцы охотятся за нами, и мы отплачиваем им тем же.

К концу дня я с удивлением замечаю, как со всех сторон к нашему биваку поспешно и деловито мчатся муравьи-бегунки. Раньше их не было. Неужели этих неугомонных созданий привлекли остатки нашей еды? К подобным продуктам, я знаю, они равнодушны. Что-то случилось в муравьином обществе!

Загадка оказалась несложной. Муравьям-охотникам удалось притащить в муравейник убитых нами слепней, и тогда был объявлен аврал. Слепень — отличная еда. И свеж, и мягок, и нетяжел. И… пошла заготовка провианта!

Ночные гости

Когда наступили сумерки и глаза перестали различать окружающие предметы, обострился слух. Вечер всегда начинался звуками. Запевали сверчки. Сначала песню заводил какой-нибудь один из них, робко и неуверенно ему отвечал другой, и вскоре все ущелья гор пустыни заполнялись громкими песнями, сливавшимися в один общий многоголосый хор. Потом, когда еще больше темнело, раздавались цокающие звуки, и мимо костра бесшумно пролетала небольшая птица размером с кукушку и иногда садилась поблизости на камень. Это был козодой. Маленькие ноги, крохотный клюв, большой рот и большие черные глаза выдавали в нем ночную птицу, охотника за летающими насекомыми. Сев на землю, птица прижималась к ней всем телом и становилась неразличимой.

Затем раздавалась удивительно мелодичная и слегка тоскливая песня крошечной совки-сплюшки. Слышались и звуки едва различимого звона камней под копытами горных козлов. Иногда они были близки и заставляли выскакивать из палатки и хвататься за бинокль. Животные бродили вокруг нас, но были невидимы.

Перед тем, как забраться в спальные мешки, мы зажигали карбидный фонарь, а я клал сачок для насекомых рядом с морилкой. Привлекаемые ярким светом, на бивак бежали, ползли и летели многочисленные ночные гости, прятавшиеся на день в укромных местах от сухости и жары.

Самыми первыми появлялись муравьиные львы, напоминающие по внешнему виду стрекоз. Приплясывая на одном месте, они улетали так же внезапно, как и появлялись. Казалось, что свет их мало привлекал, попав в него из темноты, они только чуть-чуть задерживались на одном месте.

Потом появлялись бабочки. Стремительно подлетая, они с размаху ударялись о фонарь, роняя в воздухе сверкающие золотистые чешуйки, покрывающие тело и крылья. Бабочки были самые разные. Нежные пяденицы, похожие на дневных, сероватые совки, стремительные и плотно сложенные превосходные летуны-бражники, напоминающие своим обликом стрижей, и многие другие. Медленно приползали жуки.

Бегая около фонаря, уховертки размахивали клешневидными придатками. Весь день они проводили под камнями во влажных местах и только ночью отправлялись путешествовать. Иногда прилетали вялые мухи, звеня крыльями. Свет потревожил их сон.

Редкими гостями были палочники. Осторожно, как бы нерешительно, все время раскачиваясь из стороны в сторону, они медленно приближались на длинных ногах-ходулях к яркому свету. Днем очень трудно заметить это оригинальное насекомое. Узкое длинное тело, длинные нитевидные ноги, вытянутые вперед и назад вдоль тела, буро-зеленая, неприметная окраска делали палочников необыкновенно похожими на сухие палочки, неразличимые среди засохшей растительности. Потревоженный палочник вытягивался и замирал.

Изредка, шумя разноцветными крыльями, на свет прилетали большие богомолы. Они казались какими-то древними насекомым с большой головой, длинной грудью и примитивными крыльями. Как и палочники, богомолы двигаются медленно, покачиваясь на тонких ногах, поэтому днем их заметить трудно. Обычно медлительный и внешне спокойный, богомол преображается при приближении добычи: наносит молниеносный удар передними ногами, вооруженными острыми шипами, крепко захватывает ее и тут же начинает пожирать. Аппетит у богомолов всегда отличный, съев крупную добычу, хищник принимается ловить другую.

Палочников, богомолов и мух, дневных животных, будил и привлекал к себе яркий свет. Возможно, палочники и богомолы бодрствуют ночью.

Неприятным было посещение фаланги. Большая, серо-желтая, с крупной мускулистой головой, вооруженной темно-коричневыми челюстями, она прибежала поспешно, будто куда-то сильно торопилась, и начала стремительно носиться вокруг фонаря. Я не особенно опасался фаланг, так как они лишены ядовитых желез, но фалангу иногда путают с тарантулом и каракуртом, считают ядовитой.

Скорпионы на свет не шли, но иногда во время ночного путешествия случайно попадали в полосу света. Тогда они останавливались, надолго замирали в неподвижности, поблескивая панцирем, и принимали боевую позу готовности к обороне с занесенным над головой ядоносным хвостом.

Летели на свет и маленькие комарики-галлицы, но, обжигаясь о горячее стекло фонаря нежными, тонкими усиками, тут же падали. Вместе с ними прилетали и крохотные бабочки-моли размером не более трех миллиметров.

Много других обитателей пустыни появлялось на свет фонаря, обогащая наши коллекции. Случалось так, что, собираясь перед сном почитать книгу, приходилось откладывать ее в сторону и приниматься за ловлю насекомых — ночных гостей. А гости все прибывали и прибывали. Порою их было так много, что о чтении и думать не приходилось.

В пустыне, высушенной изнурительным зноем, многие насекомые ухитряются жить в сравнительно прохладном климате: днем спят, спрятавшись в тенистых и прохладных уголках, а ночью бодрствуют.

Обманщики

Пыльная, белая, бесконечная дорога, жаркое солнце и высокие сухие травы. В такт шагам поскрипывает полевая сумка, звякает о лопатку морилка. Этот ритм шагов, скрип и позвякивания тянутся уже давно.

На дорожной пыли всюду видны следы. Вот гладкая извилистая полоска. Это проползла змея. Вот короткие закорючки, а посредине них тонкая линия. Это пробежала ящерица. Вот странные запятые, собранные в кучки, — это ковыляла жаба. Мелкий узор из нежных штрихов — прополз какой-то жук.

На самой середине дороги неподвижно застыл большой серый слоник с длинным хоботком. Жив ли он? Я поднимаю жука, рассматриваю в лупу. Мои манипуляции не производят на него впечатления. Он неподвижен, но его конечности гибки, в ногах чувствуется сила, усики едва-едва трепещут.

— Перестань притворяться, — говорю я своему пленнику и подбрасываю его в воздух, поглаживаю по спинке, расправляю цепкие ноги.

Но слоник по-прежнему ко всему равнодушен, его черные глаза невыразительно и тупо смотрят на окружающее.

На дороге копошатся муравьи-жнецы, выскакивают из своего подземелья, но, убедившись в том, что царит жара, заползают обратно. Недавно было пасмурно, прохладно, и жнецы работали, а вот сейчас печет солнце, все, кто выползли наверх, спешат обратно в прохладное помещение. Муравьи, такие опытные сигнализаторы, на этот раз не сумели сообщить всем, что солнце вышло из-за тучи и опалило жаром землю. Может быть, выскакивают наверх только одни неугомонные? Интересно посмотреть, сколько времени будет так продолжаться! Но путь еще далек, пора проститься со слоником и прибавить шагу. Я кладу своего пассажира около входа в муравейник.

Жнецы — мирные вегетарианцы. До слоника никому нет дела. Но он почуял муравьев. Куда делось его притворство? Затрепетали усики, вздрогнули лапки, зашевелились ноги, замахали в воздухе. Жук перевернулся и помчался во всю прыть от мнимой опасности. Да так быстро, что нельзя уследить глазами. Вот какой обманщик!

В рюкзаке, в котелке, есть остатки пшенной каши. Надо дать ее муравьям. Каша — отличное угощение, ведь пустыня голая, зерен нет, муравьи обрадуются моему подарку. Скоро возле каши появляется масса жнецов. Для всех нашлась работа, нужно тащить добычу домой.

Будто поняв причину суматохи, наверх выползла большая волосатая личинка жука-кожееда — приживалка муравьев. Добралась до каши и впилась в нее челюстями. Видимо, не сладко ей жилось в голодающем муравейнике. Но как она поняла муравьиный язык, как узнала, что наверху богатая добыча?

По ветру летят жуки-нарывники и часто садятся на меня. Жуки надоели. Я беру одного и бросаю на кучку муравьев. На этот раз жука сразу заметили, скопились возле него, стали щупать усиками, хватать за ноги челюстями. Жук испугался, скрючился, замер, притворился мертвым. Большеголовый солдат, старый и бывалый, стукнул его челюстями и резко отпрянул в сторону, снова приблизился и опять повторил тот же маневр, продемонстрировал перед всеми отвращение к нарывнику. Это был своеобразный сигнал, который можно было перевести на человеческий язык словами: «для еды негоден!». С таким сигналом я был знаком. Нарывников никто не ест, их кровь ядовита. В подобном положении муравьи-древоточцы заскакивают на несъедобное насекомое и спрыгивают с него. Если пример не понят, сигналящий муравей оттаскивает товарищей от негодной добычи. Почти так же поступает и рыжий лесной муравей. Жест муравья-жнеца менее показателен: ему приходится иметь дело с зерном.

Отвращение к ядовитому жуку продемонстрировали еще два жнеца. Наверное, их поняли, так как толпа муравьев, собравшаяся возле нарывника, рассеялась в стороны. Но наиболее ретивые не угомонились, стали оттаскивать пришельца подальше от жилища. Нашелся еще запоздалый глупышка. Не разобрался, в чем дело, потянул жука в гнездо. Иногда жнецы не прочь похищничать. Но ему не справиться одному!

Жук чувствует опасность, его терзают, куда-то волокут, надо защищаться по-другому, раз не действует притворство. И выпустил из сочленений голеней с бедрами янтарно-желтые капельки ядовитой крови. Жнец-солдат случайно притронулся челюстями к капельке, отскочил, затряс головой, стал отчаянно тереться о землю, чтобы снять следы противной жидкости.

К тому времени нарывника оттащили от гнезда и оставили в покое. Он, скрючившись, полежал еще некоторое время, затем мгновенно вскочил на ноги, поднял красные с черными пятнами надкрылья, загудел и понесся по ветру подальше от опасности.

Оса, богомол и муравей

В каньонах Чарына, на берегу реки, располагаются рядом два мира. В одном глубокая тень, прохлада, шумный поток воды и высокие деревья, переплетенные ломоносом, влага, запах воды, леса. В другом жаркое солнце, редкие кустики саксаула да голые светлые полянки между ними. Я выбрался из прибрежных зарослей и зажмурил глаза от яркого света. Наверное, поэтому сразу не заметил, что происходит возле моих ног. А когда пригляделся, то увидел, что из прибрежных зарослей в пустыню небольшая оса-тахисфекс волочит за голову ярко-зеленого богомола-ирис. Его тельце казалось вялым и безжизненным. Оса парализовала свою добычу ударом жала и капелькой яда в нервные сплетения для того, чтобы отложить на его тело яичко.

Как обычно, ловкая охотница очень торопилась. Но что-то странное происходило с ее ношей. Она будто цеплялась за окружающие предметы, камешки и соринки, доставляя осе массу неприятностей, заставляя ее напрягать силы.

Но вот оса оставила добычу, подскочила в воздух, бросилась на нее, ударила головой по брюшку, отскочила и вновь совершила пикирующий налет. Что за странные наклонности у осы, зачем бить уже парализованную добычу? И тогда, приглядевшись, я заметил, что к одной из задних ног богомола крепко-накрепко прицепился смелый муравей-бегунок. Пружиня тело, одетое в черную броню, он изо всех сил цеплялся за землю, тащил чужое добро в свою сторону. Оса явно опасалась схватиться с воришкой на земле и наносила сильные короткие удары по нему с воздуха. Видимо, не полагалось с муравьями связываться накоротке, чего доброго прицепятся или пустят в рот струйку яда.

А муравью хоть бы что! Он терпеливо сносил побои и самоотверженно, не жалея себя, продолжал дело. Таковы все муравьи. Страх смерти им неведом, ради благополучия семьи они готовы пожертвовать жизнью. Долго продолжалась борьба осы с бегунком. Хозяйка добычи пронесла свою ношу с прицепившимся к ней муравьем около двух метров. Но в одну из атак муравей изловчился и так далеко оттащил в сторону богомола, что оса замешкалась, разыскивая его, этой короткой заминки оказалось достаточно, чтобы принадлежащее осе добро оказалось еще дальше.

Так оса и не нашла богомола. Впрочем, она скоро бросила поиски, умчалась. Видимо, ее терпение истощилось. Ей легче было найти и парализовать новую добычу, чем продолжать состязание в упорстве со смелым воришкой.

Бегунок-победитель знал свое дело. Торопясь и прилагая все силы, он тащил все дальше и дальше свою добычу. Скоро к нему примкнули муравьи-помощники, случайно оказавшиеся на пути, и богомол поехал в логово черных разбойников.

Наблюдая эту сценку, я невольно вспомнил почти такие же приемы воровства добычи этого быстрого муравья у ос-аммофил. Какой ловкий и настойчивый этот юркий и неутомимый житель пустыни. Но бедная оса! Вместо того чтобы заготовить впрок корм для своей детки, она преподнесла подарок бегункам-разбойникам.

Белое безмолвие

Весной сюда, в глубокое понижение между холмами, сбегалась талая и дождевая вода, и получалось временное озерко. Жаркое летнее солнце высушивало воду, и на месте озерка возникала большая, ровная белая площадь солончака. Поверхность его мягкая, влажная, и лапы волка и джейрана, пробежавших здесь ночью, оставили четкие отпечатки. Солончак сверкает на солнце, и, наверное, поэтому небо над ним кажется особенно синим, а берега, поросшие редким саксаулом, темно-зелеными.

Солончак мертв, нет на нем никакой жизни. И все же, выбравшись из пустыни, поросшей засохшими колючими растениями, приятно прогуляться по этому белому безмолвию. Здесь тихо. Лишь иногда прошумит в ушах слабый ветерок. Вдали от берега на солончаке расположен сложенный из черного щебня островок. Я иду к нему и вижу, что от островка к берегу высохшего озера быстро мчатся черные соринки, будто подгоняемые ветром. Да и соринки ли это? Конечно, нет! Это муравьи-бегунки один за другим отправились на охоту со своего крошечного владения на Большую землю. Среди черного прокаленного солнцем щебня виден светлый холмик земли, вынесенной из подземных ходов муравейника. На острове диаметром около десяти метров растут лишь несколько чахлых кустиков солянок боялыша, а больше нет никакой жизни. Странное поселение!

Островок оставлен позади, меня вновь окружает со всех сторон белая площадь. Но почему она вся в мелких бугорках? Это тоже выносы почвы. Под каждым бугорком чья-то норка, их тут несколько миллионов, и в каждой кто-то живет. Кто бы мог подумать, что здесь есть жизнь, хотя, возможно, и замершая на долгое время засухи.

Надо браться за раскопку. Трудно проследить крохотный ход диаметром в один-два миллиметра, который опускается на половину метра. После многих неудачных попыток у меня, наконец, находка. Хозяевами норок оказываются крохотные жужелицы. Они закопались на все лето в мокрую почву и, видимо, будут там ждать осени или весны. Проследить бы их дальнейшие дела! Но для этого нужны многочисленные раскопки, проведенные в различное время года.

Потом я вижу еще кучки земли из катышков диаметром два-три миллиметра. Кто-то собирал ношу тючками, прежде чем выбросить их на поверхность из сооружаемой норки. Возле каждой кучки располагается круглый вход в норку. Он строго вертикален, и травинка, не изгибаясь, в него легко проходит. Таких норок немало. Но выброс почвы разный: или две кучки, расположенные рядом по обе стороны входа, или одна большая кучка в стороне из разбросанной земли обязательно в одном направлении.

Надо поискать хозяина норок. Пока я рою землю, он, таинственный незнакомец, показывается во входе. Но поддеть его лопаткой не удается, он быстро падает вниз. Наконец, на глубине полуметра я вижу его. Это забавная, горбатая, с толстой мозолью на спине, с длинными острыми челюстями личинка жука-скакуна. В норках с разными выбросами земли как будто обитают одинаковые личинки. Но кто знает! Быть может, они принадлежат разным видам или в такой мелочи поведения отражается характер будущих самок или самцов жуков.

Какую же здесь ловят добычу личинки скакунов в своих норках, когда вокруг голая, мертвая и белая земля, покрытая солью.

И опять находка! Возле кучки светлой земли из мелких катышков я замечаю прочную черную дверку, вылепленную из глины. Она плотно прикрывает вход в жилище. На дне норки застаю перепуганного моим неожиданным вторжением светлого сверчка. С ним я знаком. Он очень хорошо поет, голос его прекрасен, и ученый, впервые его описавший, назвал по латыни Eugrillus odicus. Слово odicus означает «сладкозвучный».

Сверчок маленький и молоденький. Он нашел здесь, вдали от зеленого берега, спокойное место, чтобы в выстроенном им убежище спокойно совершить важное дело — сбросить старую одежку и облачиться в новую. Мысленно я извиняюсь перед ним. На какое только злодеяние не способен натуралист, чтобы открыть секрет жизни своей находки.

Вот еще кучка из мельчайших комочков земли. Возле них я с трудом нахожу круглое отверстие. Оно ведет в извилистый ход, соломинку в него не воткнешь. Ход приводит в большую камеру, настоящий зал, а далее вновь становится узким. Здесь я вижу маленького, черного и блестящего муравья-жнеца. Он поспешно хватает свое сокровище — единственную личинку — и мчится с нею, пытаясь избежать страшной катастрофы. Мне все понятно. Здесь находится зачаточный муравейник самки муравья-жнеца. Она пришла сюда, на голую землю, желая избежать опасности, и вырастила первую помощницу. Маленький муравей-жнец — первая дочь-помощница. Мать-героиня находится глубже, я ее искать не буду, оставлю в покое, быть может, ей удастся обосновать большую семью, тогда она обязательно переселится на Большую землю.

Солнце высоко поднялось над пустыней. Его горячие лучи, отраженные от сверкающей белой площади солончака, режут глаза. Пора кончать раскопки и поиски. Кстати, я не одинок в своих находках. Когда я только начинал раскопки, как возле меня показались небольшие мухи. Они тотчас же слетелись на влажную землю и принялись высасывать из нее влагу. Откуда только они взялись? Раньше их не было видно. Жаркая пустыня научила их находить воду. Не только мухи, но и я начинаю страдать от жажды. Покинув белое дно бывшего озера, я спешу к биваку, подумывая о том, что, наверное, здесь живут скрытно еще многие обитатели пустыни.

Насекомые и техника

За долгие годы изучения насекомых со мной произошло несколько забавных историй, о которых можно было бы рассказать в одном очерке.

Я вспомнил далекие послевоенные годы, когда я с товарищем путешествовал по горам Каратау на велосипеде. Наш путь проходил по проселочной дороге, ведущей в какое-то селение. В пустыне царила весна, зелень перемежалась с пятнами красных маков, жарко грело солнце. Дорога казалась долгой и утомительной, надоело крутить педали тяжело загруженного велосипеда. Рядом с дорогой тянулась линия телеграфных проводов. Столбы шли почти до самого горизонта, затем сворачивали вправо. Горы Каратау позади, впереди ровная степь, не за что зацепиться взглядом. Но вот возле телеграфных столбов показалось что-то темное: нагретый воздух, поднимаясь струйками вверх, исказил предметы. Темное все ближе, оно шевелилось, и мы увидели двух человек, они тоже оказались велосипедистами. Встреча показалась необычной, к незнакомым путникам мы почувствовали симпатию, свернули с пути к ним.

Молодые ребята с интересом нас разглядывали, расспросили, кто мы такие и откуда. Удовлетворив их любопытство, мы тоже приступили к расспросам. Наши велосипедисты оказались телеграфистами. Им пришлось выехать в очередной рейс на борьбу с воронами. В степи много пищи, а гнездиться негде. Вот и устраивают вороны гнезда на телеграфных столбах. Натаскают на вершину веток, переплетут их, вот и готово жилище. Но пройдет дождь, мокрые ветки начинают замыкать провода, связь нарушается. На столбе, на который собрались забраться телеграфисты на железных кошках, расположилось гнездо ворон, а обеспокоенные птицы летали вдали.

— Вороны — это ерунда, — рассказывали ребята. — Разоришь их гнездо, тем и кончится дело. Гораздо хуже синие шмели, они изгрызают столбы, сверлят дыры, после этого столбы падают. Да так ловко грызут, делают такие ровные круглые ходы, будто пользуются специальным сверлом.

— Кто же они, эти синие шмели? — заинтересовался я.

— Да вот он летит, — показал рукой велосипедист.

Схватив шапку, он бросился за пролетающей мимо пчелой-ксилокопой. Ксилокопы — самые большие пчелы в нашей стране. Иссиня-черные, с металлическим отблеском они с громким жужжанием носятся от цветка к цветку, не обращая внимания на стоящего рядом человека. Их еще называют пчелами-древогрызами за то, что они высверливают в древесине цилиндрические ходы, в которых устраивают ячейки с цветочной пыльцой и медом. В каждую ячейку откладывается яичко. В ходах ячейки располагаются одна над другой. Обитают ксилокопы в южных степях нашей страны. Они прекрасно живут и без деревьев, устраивая гнезда в глиняных обрывах, хотя, возможно, так умеют себя вести другие близкие виды.

Мне вспоминается рассказ одного натуралиста, жившего в Таганьяке (Африка). В своей книжке он рассказал, что слоны, обитающие там, забавляются тем, что сваливают на землю столбы телеграфных линий.

— Ваше счастье, что в нашей стране не живут слоны! — успокаиваю я телеграфистов, рассказав им про Таганьяку.

После этой встречи я долго присматривался к столбам и только один раз нашел в них ксилокоп. Столб был очень старым и трухлявым. Мне кажется, эти пчелы никогда не трогают здоровую и крепкую древесину, а селятся только там, где она уже тронута тлением. В ней легко сверлить ходы. Пчелы охотно заселяют старые погибающие деревья, пни, изрешеченные личинками жуков-дровосеков и златок. Поэтому телеграфисты неправы, труженицы-ксилокопы выбраковывают те столбы, которые давно пора менять.

Вспоминается крутое горное ущелье Талгар, расцвеченное цветами, заросшее урюком, дикими яблонями, сливами и высокими травами. Наш бивак располагался в глухой и узкой Золотовской щели. Солнце в нее заглядывало только часам к десяти утра и рано исчезало. Но это не смущало многочисленных насекомых. Всюду копошились муравьи, распевали свои несложные песни кобылки, а вечерами каменный противоположный склон звенел от дружного хора сверчков-трубачиков. Здесь часто шли дожди, и мы, соскучившись по теплу, подумывали о том, как бы сбежать с гор и спуститься в пустыню. К несчастью, неожиданно вышел из строя наш радиоприемник, и во время дождя совсем стало скучно в палатке. Но когда появлялось солнце, горы начинали сверкать чистотой, с такой радостью вокруг пели дрозды и синие птицы, так оживлялся шестиногий народ, что мы забывали обиды на непогоду. В такие часы в палатке появилась оживленная черная оса-трипоксилон. Я не мог понять, что ей здесь было нужно. Впрочем, один раз я успел заметить, как она, пробираясь среди рюкзаков и экспедиционного снаряжения, тащила убитого ею паука.

Желание погреться на жарком солнышке заставило нас покинуть горы, и через несколько часов мы оказались в пустынных горах Богуты. Половины дня нам хватило для того, чтобы просушить свои отсыревшие вещи. Мне захотелось покопаться в нашем умолкнувшем приемнике.

Сложнейшее переплетение всяческих проводов, множество транзисторов, резисторов, сопротивлений представляли для меня загадку. Все же я осмелился освободить приемник от корпуса и тогда заметил, что в одном из его углов красуется попавший каким-то образом изрядный комок глины. При внимательном осмотре комок оказался скоплением изящных домиков осы-трипоксилон, слепленных из крошечных комочков глины. В каждом домике находились парализованные паучки и белая личинка-детка заботливой матери-парализатора, пожирающая приготовленные впрок живые консервы. Пришлось осторожно освобождать приемник от глиняных домиков нашего квартиранта. Я думал о том, что вдруг я зря разрушаю плоды кропотливого труда осы, да и заговорит ли после этого наш транзистор?

Из пяти домиков два раскололись, глиняная оболочка их оказалась непрочной. Три других остались целыми и были уложены в щелку под камень. Наш радиоприемник после этой несложной операции заговорил.

Забавная оса-трипоксилон, будто умышленно, устраивает свои гнезда в самых неожиданных местах. Как-то из села Тула, расположенного недалеко от города Новосибирска, мне прислали целую пригоршню гнезд осы-трипоксилон, которая ухитрилась их пристроить в улье. Как трудолюбивые сборщицы нектара терпели свою квартирантку, непонятно! Вреда она им никакого не приносила. Может быть, поэтому пчелы были к ней благосклонны?

Рано утром над озером Балхаш алеет восток, сон проходит, и рука по привычке тянется к радиоприемнику. Он в этом глухом районе Казахстана — наша единственная связь с миром, с ним веселее, он скрашивает одиночество, мы постоянно в курсе всех событий страны, чувствуем пульс ее жизни. Но сегодня наш друг молчит, что-то случилось в его сложном и хрупком чреве, не слышно привычного гула динамика. Надо смотреть, искать причину неисправности, хотя радиотехника является для меня неведомой областью.

Вот снята задняя крышка, и тогда я вижу, как из сложнейшего переплетения проводов выползает толстая уховертка и, размахивая клешнями, мчится искать убежище. Она очень недовольна, всю ночь бодрствовала, нашла на день пристанище, сладко заснула, а теперь ей нужно убираться. Она не одна. За ней выскакивает вторая, третья, здесь целое скопище уховерток. Я вытряхиваю их из приемника, продуваю его со всех сторон, подбрасываю в воздух и даже кричу в него страшным голосом. Кажется, всех выгнал, одну, раздавленную, вытащил. А что теперь будет?

Сердце радостно екнуло: из приемника раздался легкий гул, и послышался спокойный и знакомый голос диктора. Как раз успели к передаче последних известий и сводке погоды. Теперь будем беречь от уховерток радиоприемник, прятать его на ночь под полог, тем более что эти многочисленные и внешне неприветливые насекомые имеют обыкновение бродить большой компанией в поисках дневного убежища, забираться куда попало.

Едва заметная дорога среди барханов Кызылкумов неожиданно раздвоилась. Измученные жарой, горячим ветром и жаждой мы остановили нашу полуторку и предались раздумьям. Воды и горючего у нас мало, Сыр-Дарья осталась далеко позади. Стоит ли нам продолжать путь дальше? Не пора ли прекратить продвижение, как нам казалось, в глубину таинственной пустыни по-старинному и давно заброшенному Чимбайскому тракту? Саксаул, вредных насекомых на котором я тогда изучал, всюду казался однообразным и не предвещал новых находок.

В это время из-за бархана раздались какие-то странные гортанные звуки: то ли песня, то ли разговор. Потом послышался окрик, и показался всадник на верблюде.

Это был степенный старик, одетый в толстый ватный халат, столь необычный в жару, с нашей точки зрения, но, наверное, предохранявший своего хозяина от знойных лучей солнца и сухого воздуха пустыни. Лицо старика было приветливое, от всей его фигуры веяло добротой и прямодушием, не вязавшимся со злобным выражением морды верблюда, опасливо косившегося на нас и на нашу перегретую полуторку, от мотора которой пыхал жар.

Старик не торопился отвечать на наш вопрос, по какой дороге ехать, он степенно поглаживал седую бороду, внимательно оглядел нас, нашу машину, спросил, кто мы такие, по какому делу едем. Потом он сказал: «Направо пойдешь, воды не найдешь. Налево пойдешь, совсем пропадешь!». Это короткое и выразительное заключение произвело на нас такое сильное впечатление, что шофер Вася, никого не спрашивая, принялся разворачивать машину. Ему удалось развернуть машину среди сыпучих барханов, но вдруг мотор заглох и перестал заводиться.

Начались поиски неисправности. Искра была отличной, конденсатор был исправный, крышка трамблера поставлена новая, заменена была и бобина, не внушавшая доверия, но машина продолжала упрямиться. На всякий случай прочистили карбюратор, проверили поступление горючего. Солнце же нещадно жгло наши спины, пот струился по телу, и не было нигде крохотного кусочка тени, где можно было бы спастись от безжалостного бога пустыни. После чистки карбюратора машина завелась, и мы с облегчением уселись на свои места. Но напрасно. Она снова безнадежно заглохла.

Дальше начались странные вещи. После каждой чистки карбюратора мотор издавал несколько энергичных фырканий, после чего снова замолкал. Загадка подачи горючего казалась необъяснимой.

Во время очередной разборки карбюратора я внимательно стал рассматривать главный жиклер. Мне показался странным какой-то полупрозрачный выступ в его канале. Осторожно манипулируя тонкой соломинкой, я вытащил и положил на ладонь крыло комара! Самого настоящего, как потом оказалось, кровососущего комара-аэдеса. Ему, наверное, не удалось напиться нашей крови, но испортить ее все же довелось. Наверное, прилегая к стенке канала, он при поступлении горючего играл роль своеобразного клапана. Крохотное крылышко было причиной недуга нашей машины. Излеченная, она бойко заработала, и свежий ветерок, врываясь в кабину и кузов, облегчил наши тела от страданий. Наш водитель, любивший пофилософствовать, никак не мог успокоиться, возмущаясь, что во всех бедах виновато поганое крылышко комара.

После жарких и безводных такыров нам захотелось подобраться поближе к реке Или. Она была где-то за лугами, поросшими редкими деревьями каратуранги. Дорога петляла между деревьями, как будто вела в другую сторону, и мы решили двигаться напрямик через зеленую траву, поросшую на месте бывшего весеннего разлива. Почва была здесь ровная, гладкая, твердая, машина катила не раскачиваясь, почти как по асфальту. Из травы выскакивали кобылки. Их здесь было много. Напуганные машиной, они прыгали и разлетались во все стороны. Вскоре наш путь перегородили пески, через которые мы с трудом перебрались к реке. Здесь, в тени лоха и густых ломоносов, распевали соловьи, куковали кукушки, пахло влагой, водным простором. Соскучившись по воде, мы с удовольствием расположились на ночлег.

На следующий день мы тронулись в обратный путь рано утром, чтобы легче проскочить полоску барханов. В это время песок прохладен, и в нем не так сильно грузнет машина. Наш расчет оказался верным, барханы мы миновали благополучно, но машина перегрелась, вода в радиаторе нашей машины стала легко закипать, уничтожая запасы воды.

— Ничего страшного, — утешал я шофера. — Наверное, во всем виновен попутный ветер. Вот выберемся на хорошую дорогу, прибавим скорость, все будет хорошо.

Но и на хорошей дороге стрелка температуры воды на приборе настойчиво приближалась к ста градусам. Шофер помрачнел. Ему показалось, что неисправен мотор, это самое скверное, что может случиться вдали от поселений.

Пришлось остановиться и заняться осмотром машины. А дело оказалось простым. Ячейки радиатора сплошь забились кобылками. Они попали в машину, когда мы ехали по целине, по густой траве. Пришлось вооружиться пинцетами и очищать радиатор от погибших насекомых!

Зависящие друг от друга

Ночь выдалась душной. Через тонкую ткань палатки светила луна. По крыше палатки бесшумно ползали какие-то продолговатые насекомые. Капчагайское водохранилище затихло. Безумолчно звенели, распевая свои брачные песни, рои комаров-звонцов. Как только возникло водохранилище, в нем развилось множество этих безобидных насекомых, которых нередко путают с комарами-кровососами. Только к утру посвежело, и ночная духота сменилась приятной прохладой, так сильно ощущаемой в жаркой пустыне. Подул легкий ветерок, тихое озеро пробудилось, зашелестели волны, набегая на низкий берег. Рассветало. Я выбрался из палатки, наспех оделся и пошел бродить по берегу.

Обширный простор и безлюдье навевали особенное настроение. С севера простиралась каменистая пустыня, голая и выгоревшая, и скалистые горы Чулак, с другой стороны было зеленовато-голубое озеро, а далеко за ним виднелся Заилийский Алатау. За несколько лет на берегах водохранилища выросли кусты тамарисков, появились травы, и ярко-зеленая полоска отделила озеро от желтой пустыни.

С берега снялась цапля. На щебнистую косу уселись серебристые чайки. Стайка быстрокрылых саджей-копыток прилетела на водопой.

Когда-то здесь, среди пустыни, река Или текла в обрамлении зеленой полоски лугов и тугайных зарослей. Но все изменилось. Река с тугаями исчезла, и среди пустыни возникло большое озеро-водохранилище. Вода подступила к пустыне, кое-где подмыла холмы, образовала высокие обрывы. Я иду вдоль них, присматриваюсь. В первые годы образования Капчагайского водохранилища появились мириады комариков-звонцов. Я их не вижу, попрятались на день в кусты тамарисков, а сейчас, потревоженные, звеня крыльями, поднимаются в воздух. Вскоре за комариками на обрывах водохранилища развелась масса паучков-тенетников. Помню, как в лучах заходящего солнца сверкали стены обрывов, сплошь облепленные паутиной. Это была одна сплошная коллективная сеть, сплетенная множеством маленьких хищников. Все это было необычным. Таких же паучков я встречал на озерах Балхаш, Алаколь и Сассыколь, но только на прибрежных кустах, пауки там плели тоже совместные сети. Неприязни, обычной для пауков, среди них не было. Пищи всем хватало, комарики водились в изобилии.

Здесь в первые годы существования водохранилища на берегах еще не росли кусты, и пауки, изменив обычаи, стали жить на обрывах. Да и сами комарики могли прятаться на день только сюда. Прошло несколько лет, и там, где возле обрыва появились заросли кустарников, не стало сплошной паутинной оболочки на обрывах. На кустах же всюду висят массами коконы. Местами они тесно прилегают друг к другу, образуя светлые шелковые комья. Кое-где среди коконов бродят и сами небольшие, серенькие паучки. Еще всюду на уцелевшей старой паутинной сети висят скопления мертвых комариков. Здесь, оказывается, паучки стали возвращаться к образу жизни своих предков, начали заселять прибрежную растительность.

Я иду по берегу водохранилища, присматриваюсь. Солнце быстро поднимается над горизонтом. От кромки воды к обрывам, не спеша, ковыляют молодые жабы и деловито прячутся во всевозможные укрытия. Вдоль берега возле воды тянется серо-желтая каемка. Она сплошь состоит из комариков и линочных шкурок их личинок. Погибая после откладывания яиц, насекомые падали в воду, и их трупики вода прибивала к берегу. Значит, и для жаб нашлась здесь обильная пища, вот почему их здесь развелось так много.

И еще новость! С каждой минутой на берегу появляются жуки-чернотелки. Длинноногие, шустрые, они поспешно и деловито патрулируют вдоль кромки берега, иногда останавливаются и гложут трупики комариков. Чернотелки, исконные жители пустыни, изменили свое поведение так же, как пауки и жабы, они приспособились питаться дарами озера, не случайно их путь лежит только по самой кромке воды. Кроме длинноногой чернотелки ремеслом пожирания комариков и их личинок занимается и другая чернотелка, она поменьше размерами и более коротконогая. Так вот почему стало так много этих жуков и у берега озера.

Я хорошо помню эти обрывы, обработанные волнами. Они сложены из щебня и глины — продуктов разрушения гор, которые были вынесены селевыми потоками и талыми водами. Геологи называют их пролювием. Два года назад я нашел в этих обрывах следы древнейших костров. Сейчас, приглядываясь к этим обрывам, вижу необычное. Рыхлые прослойки песка и глины, кое-где тянущиеся среди щебня в обрывах, все изрешечены многочисленными норками. Прежде их не было.

Я вынимаю из полевой сумки лопатку и принимаюсь за раскопку. Вместе с песком и мелким гравием на берег вываливается множество коричнево-желтых, почти взрослых, уховерток. Им не нравится яркий свет и горячее солнце. Они поспешно разбегаются в стороны, прячутся во всевозможные укрытия, прежде всего, в уцелевшие от моей раскопки норки.

Эта уховертка хорошо мне знакома. Она живет по берегам водоемов, привязана к воде, за это и получила название прибрежной, а по латыни Labidura riparia. Она и прежде жила по берегам реки Или, но была малочисленна, рыла норки на песчаных косах, начиная строить свое убежище под камушком, валежником или под каким-либо другим твердым прикрытием. Но жила поодиночке, никаких коллективных скоплений не устраивала, в таком изобилии никогда не была.

Я вновь копаюсь в изрешеченных уховертками берегах, нахожу среди молодежи старых, но уже погибших родителей. Значит, в колонии не случайный приют. Тут же, в коллективном убежище, оказываются и скорпионы Buthus eupeus. Они заявились на берега этого озера из жаркой пустыни не случайно: здесь можно найти обильную поживу! Скорпионы хорошо упитаны, с раздутыми брюшками.

И еще неожиданная находка! Среди норок в большой каморке засел самый крупный паук нашей страны — южнорусский тарантул Lycosa singoriensis. Этого я не ожидал! Тарантул роет вертикальные норки, в которых проводит время, никуда не отлучаясь в ожидании добычи, которая на день заползает во всякие укрытия, прячась от жарких солнечных лучей. А этот отказался от обычая, принятого в его племени, и поселился здесь. Зачем рыть большую норку, ждать в ней долго и терпеливо какого-нибудь жука-глупышку, когда так много добычи, весь берег кишит уховертками.

Мне понятно изобилие уховерток. Они тоже питаются комариками-звонцами, которых прибивает к берегу, и теми, кто забирается во входы норок на день.

Еще я встречаю уховерток маленьких. Им не больше месяца от роду. Кто они? Потомство матерей, почему-либо запоздавших с родительскими делами, или, может быть, с взрослыми уховертками произошло необыкновенное: некоторые из них на обильном питании стали за сезон воспитывать второе поколение?

Правила жизни уховерток довольно однообразны даже у разных видов. К осени, став взрослыми, уховертки сами роют норки, кладут яички, плодят из них крошечных деток, кормят их и холят до зимы, вместе, окоченев от холода, зимуют, а весной и летом, закончив воспитание потомства, погибают. Интересно, нет ли сейчас среди молодого поколения тех, которые стали взрослыми и приступили к организации своей семьи?

Вскоре я нахожу отдельные норки. В них и самец, погибший после исполнения своего жизненного назначения, и самка, сидящая на кучке блестящих яичек, нашлись и самки, у которых из яичек недавно вышли крошечные и еще светленькие детки, не успевшие окрепнуть.

Как изменило свое поведение это одиночное насекомое. Оно перешло к общественному образу жизни, и я не сомневаюсь, что если прежде времени погибнет одна из матерей многочисленного семейства, оно не останется без присмотра, а разбредется по чужим семьям и будет принято ими. Впрочем, другие виды уховерток, обитающие в полупустынях, например, уховертка Федченко Oreasiobia fedtschenkoi и уховертка азиатская Anechur asiatica всегда живут небольшими скоплениями, образуя своеобразные маленькие общества.

В природе все тесно взаимосвязано. В новом озере тотчас же размножились личинки комаров-звонцов, этому способствовало обилие растений и мелких животных, то есть органических веществ, затопленных водою. Ими, конечно, стали питаться разные рыбы, от числа комариков, без сомнения, и сейчас зависит улов наших рыболовов, значит, и благополучие человека. Размножение комариков способствовало массовому появлению паучков-тенетников, жаб, скорпионов, тарантулов и уховерток.

Что же будет дальше? Прошло много лет. Массовое размножение комариков-звонцов погасло. Теперь они стали обычными, как в любом другом водоеме. Редкими стали и паучки-тенетники, уховертки и все остальные животные, питающиеся комариками, в том числе и рыбы. И все стало как прежде, как говорят, «возвратилось на круги своя».

Асфальтовая лужа

Ранее я писал о случаях неожиданного пристрастия насекомых к необычным запахам. В очерке о Сорбулаке я рассказывал о поразивших меня крупных жуках навозниках-гамалокопрах, летевших в сумерках в эту бессточную впадину. По-видимому, их привлекал запах сероводорода, исходивший из топких, илистых с черной грязью берегов этого озера, ныне ушедшего под водохранилище. Гамалокопры как-то были обнаружены в автобазе поселка Илийский, расположенного в зоне пустыни, в противне, заполненном керосином. В нем обмывали от масла различные детали машин перед их ремонтом. В ущелье Тайгак пустынного хребта Чулак на этюд, написанный масляными красками, на запах белил прилетела масса жучков — туркестанских мягкокрылов. Необычным было нападение на бивак двух жучков-навозников, привлеченных запахом бензина. И вспомнилось еще одно наблюдение.

В жаркий и душный июльский день мы катили по направлению к низовьям реки Или с компанией кинодеятелей. С нами были кинооператор, его помощник, попросился в поездку сотрудник Института зоологии энтомолог Ермек. На 195 километре от Алматы мы съехали в сторону от дороги и остановились среди барханов песчаной пустыни. Я знал, что здесь находится отличный, давно мне знакомый муравейник жнецов, и очень обрадовался, что он оказался здравствующим, как и прежде. Я насыпал вблизи от него полоску пшена длиной пять метров. Среди муравьев вскоре наступило оживление, потом страшный переполох разбудил все население муравейника, все, кто мог, высыпали наружу, и началась заготовка неожиданного приношения. Кинооператор устроился над муравейником и начал снимать на камеру интересные моменты заготовки зерна, а я отправился побродить по пустыне и тотчас же увидел вдали среди барханов большую лужу воды, сверкающую синевой отраженного неба.

Находка необычна. Откуда могла появиться вода в безводной пустыне? Дождь был давно, если бы вода и стекла сюда, в понижение среди барханов, то давно бы высохла. Я решил, что это вовсе не вода, а типичные следы преступной халатности и невежества наших дорожников. В цистерне остался неиспользованный гудрон, чтобы не везти его обратно и сохранить выполнение наряда на запланированную работу, водитель с согласия бригады съехал в сторону с шоссе и слил в пески содержимое цистерны, совершив обыденное жульничество.

Я много раз встречал такие гудроновые лужи. Сколько гибнет в них всяческой живности! Уж если я ошибся, приняв гудрон за воду, то чего ожидать от животных, страдающих от жажды в песчаной жаркой пустыне. Я встречал в этих ловушках смерти погибших розовых скворцов, ящериц, мелких грызунов!

И эта лужа собрала богатый урожай смертников, вся ее поверхность площадью около двадцати квадратных метров была сплошь покрыта прильнувшими друг к другу погибшими небольшими навозниками — онтофагусами. Сколько их здесь, наверное, не менее пяти или десяти тысяч! Еще завязли и погибли две черепахи. Эти попали случайно, просто так, шли, как обычно, в заранее выбранном направлении и, не сворачивая в сторону, завязли. Погибли три милых и редких зверька — карликовые тушканчики. Попали они в эту лужу, как и черепахи, случайно. Один еще шевелился, пытаясь выбраться из неожиданного плена. Как он, бедняжка, страдал.

На мой зов прибежал Ермек, он вытащил тушканчика, попытался снять с него гудрон, почистил тряпкой, смоченной бензином, но ничего у него не получилось, обессилевший зверек был уже не в силах сопротивляться своему концу, он был равнодушен и к воде, которую мы поднесли к его мордочке. Как он, ведущий ночной образ жизни, мучался от жарких лучей солнца!

А навозники? Они не могли принять лужу за воду, ведь они никогда не летят на нее, необходимую влагу добывают из навоза. Их сюда привлек обманный и резкий запах гудрона. И здесь произошла ошибка загадочного инстинкта.

Легион кровососов

Красное солнце медленно опускается в воду и постепенно тонет за полоской ровного горизонта. Стихает ветер, смолкает озеро. Угомонились неуемные стрекозы. Над берегами постепенно вырастает тонкий, нудный комариный звон. Но не комаров-звонцов, мирных, с пушистыми усами, а других, наших недругов. Они будто ожидали, когда заснут их заклятые враги-стрекозы, и полчищами обрушиваются на нас. По-видимому, их опять занес сюда ветер с противоположного низкого берега Балхаша.

Нападение злобных кровососов застает нас врасплох.

— Не могу я больше выносить это издевательство! — жалуется мой юный спутник. — Не хочу ни Балхаша, ни пустыни.

Ему действительно основательно достается. Все тело в волдырях.

Почему же дремлют стрекозы? Неужели днем достаточно другой добычи? Жаль, что нельзя посадить такую ораву охотниц на голодный паек. В других местах, я знаю, стрекозы охотятся и в сумерках, тогда от них достается комарам.

Я подхожу к зарослям шиповника. Они усеяны множеством спящих стрекоз. Потревоженные, они большой стайкой поднимаются в воздух, мечутся надо мной, но быстро исчезают. Две стрекозы падают прямо на полог и замирают. Нет, им не до охоты, они смертельно устали за день и хотят только спать, да и не в обычае в этих краях преследовать добычу в сумерках.

Рано утром стрекозы медленно летят вдоль берега против ветра. Им так удобнее использовать подъемную силу планирующих крыльев. Когда же ветер поворачивает и дует с озера, они продолжают лететь вдоль берега, но уже боком. Похоже, что они, истребительницы мелких летающих насекомых, направляются в комариное царство в устье Аягуза. Сколько же их, воздушных пиратов! Неисчислимое множество: сотни тысяч, может быть, даже миллионы.

Оглавление

О книге «В мире насекомых» … 6

От автора … 7

Предисловие 7

Как я стал натуралистом 8

Глава первая

Охотники и парализаторы … 9

Осы … 9

Загадка осы-аммофилы … 10

Аммофила-маскировщица … 13

Отчаянные воришки … 13

Замечательный такыр … 14

Глиняные домики … 17

Закрытые двери … 19

Камень в дупле … 20

Красный камень … 20

Неожиданный конкурент … 21

Квартиранты осы-сцелифрона … 22

Синий сцелифрон … 24

Осторожные сфексы … 26

На такыре … 27

Предусмотрительная оса … 28

Охотник за охотником … 29

Многоэтажные домики … 30

Красноглазая тахина … 32

Длинные ноги и длинные челюсти … 33

Дорога без ориентиров … 34

Неутомимые охотники … 35

Оса-полист … 36

Оса-изобретательница … 37

Осы, чувствующие взгляд человека … 38

Осиная община … 39

Компасное чувство … 40

Настойчивая оса … 40

Перепутали … 41

Борщевик … 42

Маленький оазис … 42

Бутылочные пленники … 43

Жажда ос и заблудившиеся мушки … 44

Осы-глиссеры … 45

Талая вода … 47

Осиный домик … 48

Таинственный бугор … 49

Домики ос-эвмен … 50

Мирные соседи … 51

Незнакомка … 51

Оса-сколия … 52

Камбас … 52

Добытчица … 54

Дурная помпила … 55

Заблуждение … 56

Трудные поиски … 57

Ретивая охотница … 58

Охотник за сверчками … 59

Ошибка рогохвостов … 59

Странная оса … 60

Глава вторая

Самые быстрые. Комары и мухи … 60

Двукрылые … 60

Длинноусые. Призывный звон … 61

Поющая пещера … 62

Над бурлящим потоком … 62

Вечерние пляски … 64

Несостоявшееся свидание … 65

Комарик-невидимка … 66

Пляска малышек 66

Крошечные кровососы … 67

Комары-вегетарианцы … 69

Комары на пляже … 71

Равнодушные комары … 71

Укусы с расчетом … 72

Две галлицы … 73

Вывеска галлицы … 74

Живая цепочка … 76

Дерево пустыни, его враги и друзья … 76

Одинокое дерево … 79

Исчезнувшие галлы … 79

На озере Балхаш … 81

Ночные огоньки … 82

Комариные пляски … 83

Куст шиповника … 84

Глава третья

Короткоусые … 86

Коварная мушка … 86

Кладбище улиток … 87

Мухи спутницы … 89

Сумеречные мухи … 90

Предусмотрительные мухи … 92

Мушиная приманка … 92

Белоголовая неместринида … 93

Сирф-геликоптер … 94

Двухэтажный рой … 95

Длинное насекомое … 96

Долина калампыров … 97

Кендырь-убийца … 98

Игра ктыря … 99

Наши защитники … 100

Хитрый ктырь … 101

Чудесная пестрокрылка … 101

Аварийные жужжала … 102

Юркие жужжалы … 103

Сверкающее зеркальце … 103

Странное колечко … 104

Под защитой колючек 105

«Не зная броду, не суйся в воду» … 106

Ошибка … 107

Предрассветный гул … 109

Полет кверху ногами … 110

Не боящиеся холода … 111

Мушки-береговушки … 112

Мушиный рой … 113

Игра мушек … 114

Уголовная история … 115

Любящие слезы … 116

Голубая корова … 117

Глава четвертая

Неуемные прыгуны. Кузнечики, кобылки, сверчки … 118

Триперстки … 118

Прямокрылые … 118

Кузнечик-зичия … 119

Немилостивая супруга … 120

Неуклюжий пузатик … 120

Кузнечик-хищник … 121

Старички … 122

Подкаменный разбойник … 122

Симпатичный толстяк … 123

Дневные концерты … 124

Забавная особенность … 125

Мой веселый трубачик … 126

Утопленники … 127

Неуловимый воришка … 128

Песни сверчков … 130

Сверчковая трагедия … 130

Одинокий музыкант … 132

Охотник за охотником … 133

Двухголосые солисты … 134

Триперстки-прыгунчики … 135

Любители яблок … 136

Процветающие прусы … 136

Птичьи крики … 138

Неумолчная трескотня … 139

Струнная серенада … 140

Обжитое место … 142

Первое купание … 144

Добровольные калеки … 144

Потерявшие тень … 145

Переселенцы … 145

Секреты маленькой летуньи … 146

Крошечный островок … 147

Страх перед копытами … 148

Необычные наклонности … 149

Задача по геометрии … 150

Звон проводов … 151

Прокормители … 152

Озеро на острове … 153

Холмики слепушонки … 153

Зимние песни … 154

С магнитофоном за кобылками … 155

Глава пятая

Покрытые чешуей … 157

Бабочки … 157

Бабочки-паникерши … 158

Спасительный уголок … 160

Полеты белянок … 161

Причуды белянок … 162

Неудачное путешествие … 163

Пешая бабочка … 163

Плененные крапивницы … 164

Нападение аполлонов … 165

Полянка аполлонов … 165

Последняя боярышница … 165

Испорченный чай … 166

Нежелательные гости … 167

Кольчатый шелкопряд и длинноусые пчелы … 167

Утренняя физзарядка … 171

Сверкающие растения … 171

На каменном острове … 172

Настойчивые поиски … 173

Разделка туши … 175

Красные кусты … 176

Туркестанская златогузка … 177

Гусеница-собачка … 178

Бражник и сетка … 178

Языкан-дальтоник … 179

Забавная обманщица … 179

Бабочка-путешественница … 180

Беспокойная ночь … 181

Дружные строители … 182

Гусеница-невидимка … 184

Ловкая гусеница … 184

Сухая палочка … 185

Живые запасы … 185

Убежище в колодце … 187

Жизнь в трубочке … 187

Лунка серебристая … 189

Строители тоннелей … 190

Неопалимая купина … 192

Крылатый враг … 193

Обманщицы … 197

Золотые блестки … 199

Ожидающие ветра … 199

Бабочка-улитка … 201

Дружный поход … 203

Три загадки … 204

Изумрудная псиллида … 205

Красноглазая псиллида … 207

Остров Кашкантюбек … 209

Струнная серенада … 210

Почетный эскорт … 212

Загадочные шарики … 213

Брачные полеты муравьиных львов … 214

Сто ударов в минуту … 215

Сухая пустыня … 216

Странные путешественники … 217

Чужая добыча … 218

Загадочная картинка … 219

Заботливые хозяева … 219

Саксауловый грибкоед … 221

Крошечные недруги … 223

Ночные пляски … 224

В барханах … 224

Охота поневоле … 225

Капелька росы … 227

Избиение богомолов … 228

Поспешное расселение … 229

Миллионное скопище … 231

Бегство из заточения … 234

Черная пыль … 235

Эскадрилья стрекоз … 235

Ущелье уховерток … 236

О многих понемногу … 238

Кустик астрагала … 238

Одинокая ксилокопа … 239

Обманные цветки … 240

Предательский плен … 241

Пустыня в цветах … 243

Татарник плохой и хороший … 244

Непредвиденная опасность … 245

Рожон … 246

Осиная столовая … 248

Звонкое дерево … 248

Маленький саксаульник … 250

Мох в саксаульниках … 250

Ревень Максимовича … 252

Ноев ковчег … 252

Одноногий скакун … 254

Параболическое зеркало … 256

Розовая долина … 257

Старые тополя Бартугая … 259

Тайное убежище … 260

Неизвестные музыканты … 261

Строгая очередь … 263

Зимние насекомые … 264

Избушка в Бартугае … 266

И так каждый день … 267

Брачные пляски … 268

Ловушка паука … 269

Маленькие обитатели ущелья Кзылаус … 271

На озере Кзылкуль … 272

На Поющей горе … 273

Необитаемые острова … 275

Прячущиеся на день … 276

Чаепитие … 276

Кусочек пустыни … 278

Ловчая яма … 279

В оврагах песчаной пустыни … 279

На границе жизни … 280

Соленая пустыня … 283

Семиножка … 285

Неудачное место … 286

В жару и прохладу … 287

Ужин … 288

Опасная лужа … 289

Пустыня в воде … 289

Желтый поток … 291

Кто и как роет песок … 292

Закон расселения … 294

Отличная еда … 294

Ночные гости … 295

Обманщики … 296

Оса, богомол и муравей … 297

Насекомые и техника … 299

Зависящие друг от друга … 301

Асфальтовая лужа … 303

Легион кровососов … 304

Content

Павел Иустинович Мариковский
В мире насекомых
Кто они такие?
Маленькие жители нашей планеты?..

От автора

Предисловие

Как я стал натуралистом

Глава первая Охотники и парализаторы

Глава вторая Самые быстрые

Глава третья Короткоусые

Глава четвертая Неуемные прыгуны

Глава пятая Покрытые чешуей

О многих понемногу