Олег Аркадьевич Тарутин

К НЕСЧАСТЬЮ, ТОЛЬКО ТЫ…

Наконец судьба послала ему одну удивительную встречу, послужившую началом событий.

Л. Соловьев, «Повесть о Ходже Насреддине»

Иван Андреевич Глаголев, а для тех, кто знал его получше, — Ванечка Глаголев, как вышел поутру из ворот торгового порта, абсолютно не представляя, куда он теперь и зачем, так до сих пор и не надумал этого.

Миновав какие-то улочки, посворачивав куда-то, вышел Ванечка на Фонтанку и двинулся вдоль парапета, глядя на воду: куда река, туда и он. Шел он в состоянии полной душевной прострации и полного отключения, как говорится — на автопилоте, и трезв был Глаголев, как стеклышко.

Не замечал он ни людей, ни уличного шума, не заметил даже внезапно начавшегося дождя и не вспомнил о своем шикарном автоматическом зонте, который так и провисел весь дождь на его кисти. Впрочем, дождь быстро кончился.

Когда Ванечка доходил до очередного моста, автопилот почему-то переводил его на противоположный берег Фонтанки и движение продолжалось.

Так, чередуя стороны уложенной в гранит реки, Глаголев мельком осознавал себя то на Калинкином мосту, то на Египетском, и вот теперь — на мосту Пестеля. Здесь он глянул на часы, удивившись отрешенно, что шагает больше часа и что Фонтанке скоро конец, а тут как раз автопилот развернул его от реки, направив в узкий поперечный переулок.

«Вот оно как… как оно получилось… — безостановочно и однообразно, будто заевшая пластинка, звучало в Ванечкином мозгу, — вот ведь как оно обернулось…» И весь от порта путь так: тоскливо и неустанно. Как осенний дождик над тундрой, как тиканье часов в бессонницу — как заоконное зудение мухи. А всего вернее — как бесконечный счет под наркозом.

А кончится наркоз, и всплывет в памяти, замаячит в сознании непоправимое жизненное событие, свалившееся на глаголевскую голову, как кирпич с крыши.

Случилось же с Ванечкой вот что: дней десять назад от него ушла жена. И опять же, «ушла» — не то определение, ибо и по сию пору обреталась Стелла Викторовна в бывшей их квартире вместе со своим любовником.

Ушел-то как раз сам Глаголев. Но это уже формально-территориальные нюансы, не меняющие сути. Суть заключалась в безумной и страстной любви Стеллы Викторовны, Ванечкиной ровесницы, женщины за сорок, к двадцатидвухлетнему Алику Миркину, гениальному художнику. Суть заключалась в полной невозможности жить ей без этого самого художника, а ему-без нее, а обоим им-друг без друга, и — «я не думала, что так бывает», и — «это сильнее меня», и — «прости», и — «ты не смеешь, не смеешь его осуждать!».

Все эти страсти, громыхнувшие над глаголевской головой, зародились и стремительно вызрели во время его пребывания в экспедиции на «далеком ледовом континенте», как принято писать в газетных корреспонденциях.

Вот уж чего не ждал, не предполагал многоопытный Глаголев… Ни сном, как говорится, ни духом. Проводы были как проводы, телеграммы как телеграммы: «в порядке… желаю… целую…» Традиционная посылка с обратным пароходом. Без письма, правда, но разобраться — чего ж писать, когда человек сам домой возвращается?

То, что жена не встретила его на причале в порту, тоже не очень огорчило Глаголева: возвращался он на «черненьком» пароходе, на грузовике, в числе немногих сотрудников, сопровождавших экспедиционное оборудование и авиацию, а «беленький», многокаютный красавец, забравший из Антарктиды основной состав экспедиционников, пришвартовался прямо у гаванской стенки месяц назад: его и встречали с музыкой, цветами и телевидением.

И все же слегка позавидовал Глаголев друзьям-приятелям, затисканным счастливыми родственниками, женами и детьми. В родной каюте, в галдящем, радостном многолюдье, Глаголев выпил самую малость за счастливое возвращение, за все хорошее и заспешил домой. Вещи свои он оставил на пароходе (предстояла многодневная выгрузка снаряжения), прихватив только сумку с подарками жене, заморскими напитками и кой-какой свежей корабельной снедью. Он сердечно распрощался с развеселой компанией и в радостном предчувствии покатил на такси к своему празднику. Или не заслужил он его полугодовыми суровыми буднями?

Где ж эта улица, где ж этот дом, где эта Стеллочка, что я… На которой шестнадцать лет женат? Где эта Стелла Викторовна, с которой не соскучишься?

За ездой, за разговорами с весельчаком шофером он все улыбался тому, что, мол, точно — не соскучишься, что верно, то верно. И вспоминал благодушно «нескучные» случаи из их семейной жизни. К своей половине Глаголев относился снисходительно и терпеливо, как бы признавая за ней почти законное право на взбалмошность, капризы и странности, ибо проистекали они, думал он, в силу неудовлетворенности ее ранимой творческой натуры.

Стелла Викторовна считала себя неудачницей и мучилась этим сознанием. Так много желать и обещать и так ничтожно мало преуспеть на музыкальной ниве! Жалкий итог неудачницы — музыкальный кружок при задрипанном клубе! «Да чем же он задрипанный? — спорил поначалу Глаголев. — Кружок как кружок, клуб как клуб. Учишь людей, занимаешься любимым делом, ну и занимайся на здоровье!

Не всем же лауреатами быть. Ведь не брал же я с тебя такого обязательства перед свадьбой? Да ты хоть шваброй маши на лестницах, хуже для меня не станешь». — «Шваброй? — трагически переспрашивала она. — Ты прав: шваброй было бы честнее… И доходнее! Доходнее, да? Это ты имеешь в виду, это?» И текли слезы, и Стеллины зубы стучали о стакан с водой, и долго потом томил Глаголева тошнотворный запах сердечных капель.

Впрочем, все эти «музыкальные трагедии» разыгрывались только перед ним, в качестве необходимой эмоциональной разрядки творческой натуры. Он же, со всеми его «электронными ящиками» (имелась в виду аппаратура), со всеми его экспедициями, льдинами и самолетами, считался в доме натурой нетворческой. Кружковскую же свою работу, как быстро понял Ванечка, Стелла Викторовна любила, отдаваясь ей всей душою, не считаясь ни с каким временем. Особой страстью ее было выискивать молодые таланты, а выискав, пестовать их и лелеять. Вечно вокруг нее гомонили и топотали всевозможные дарования из сопредельных областей искусства: какие-то юные фотографы-художники, студийцы-чеканщики, какие-то скульпторы и чтецы…

Был, помнится, даже один драматург, нервный и дерганый студент-заочник. Стелла Викторовна опекала этот молодняк как мамаша, восторженная жизнь которой в любимых чадах.

Вечно она кому-то что-то доставала, для кого-то что-то узнавала, кого-то ссужала деньгами («Он голодает, понимаешь, голодает!»), из-за кого-то смешно конфликтовала с начальством.

А то, допустим, часами висела на телефоне, проникновенным голосом убеждая в чем-то жену своего подопечного, улаживая очередную семейную неурядицу гения, беспомощного в житейских делах. («Она его просто губит, эта дура!»)

Всю эту высокоинтеллектуальную возню и топотню в своем доме, все эти звонки и посиделки с черным кофе, всю неустроенность семейного быта Глаголев сносил с завидным терпением и юмором. Но порою эти игры переставали его забавлять, становясь поперек горла. «Алло! — говорил он тогда в телефонную трубку, обзванивая ближайших друзей. — Алло! Мы ищем таланты!» Этот клич, ставший паролем в их компании, собирал под Ванечкины знамена человек пять полевиков-коллег, готовых хоть до утра восседать за столом и петь лихие скитальческие песни.

— Ну кто они, эти твои собутыльники? Ну что они собой представляют?! — криком вопрошала потом Стелла Викторовна и расплескивала из стакана накапанное лекарство.

— Хорошие люди, — лаконично ответствовал Ванечка.

— Эти вечные дикие песни, эти дурацкие воспоминания! — рыдала жена.

— Это наши подробности, — вставлял. он.

— …а Эдик собирался читать раннего Лоскутова! Лос-ку-то-ва! — расчленяла она на слоги знаменитую фамилию. — С таким трудом достал, принес…

— Это ваши подробности.

— Ну, Иван!

Стелла Викторовна вскакивала и, посовав в хозяйственную сумку первые попавшиеся свои вещи, хлопала дверью. К матери ли на Петроградскую, к подруге ли в Зеленогорск — по-разному это практиковалось. И на разный срок. Мириться и просить прощения приходилось Глаголеву, а вернувшаяся супруга говорила, что кабы не ее любовь к нему, грубияну и обывателю, то… И махала рукой безнадежно. Правда, тишала она потом на какое-то время.

Что ж, главное-любовь. В постоянных разлуках Стеллины странности вспоминались даже с удовольствием.

…Ну, вот эта улица, вот этот дом! Спасибо, друг, держи монету! Дети есть? Вот передай им бананы. Из Африки, от дяди Вани. Не за что, дорогой, будь здоров! А вот и ворота родной усадьбы. Н-да… Стелла-то Викторовна, похоже, в нетях…

Странно. Должны же были с работы позвонить. Неужели не предупредили? Ничего, на этот случай у нас свой ключ имеется. Сезам, отворись! Привет родной квартире!

Ванечка бросил сумку за кухонный порог, прошелся по квартире, такой просторной после каюты, вышел на балкон. Он оглядел с семиэтажной выси соседние жилые коробки, высоковольтную линию, шеренги деревьев и кустов, гаражи, скамейки, извечную — от зимы и до зимы — лужу возле котельной, прислушался к городскому шуму, приятному с отвычки. Дети галдят, бабки перекликаются, слева магнитофон рычит, справа телевизор. Ну вот и вернулся. Глаголев засмеялся, потянулся вольно.

Где же подруга, однако? Ведь суббота нынче, не говоря уж о прочем, о мужнином приезде не говоря.

Ванечка отправился на кухню. Так, так…

На столе грязная посуда, рюмки, блюдечко с окурками, в кастрюле на плите-комок макарон. А что в холодильнике? Н-да… Не лучшим образом приготовилась к встрече Стелла Викторовна. Хорошо, что муж не из космоса вернулся. А кабы из космоса? Он побросал грязную посуду в мойку, обтер стол и принялся разгружать свою корабельную сумку: экзотические бутылки, жестянки консервов, редчайшие, по весеннему времени, бордовые тонкокожие помидоры. Минут через пятнадцать все было вскрыто, нарезано и расставлено. Вот как надо, Стелла Викторовна! Он сглотнул голодную слюну, решив не прикасаться ни к чему в одиночку, и направился в комнату за парадным хрусталем.

Здесь Глаголеву бросилось в глаза то, на что он было не обратил внимания: левая дальняя стена, на всем пространстве между шкафом и стеллажом, была сплошь покрыта рисунками. В рамках под стеклом, прикнопленные к обоям, просто к ним приляпанные, разнокалиберные рисунки пятнали стену. А надо всем, полукругом по обоям, сделанная то ли углем, то ли еще чем-то сильно пачкающим, залихватски выгибалась надпись: «Грани мира Алмира». Внизу, у самого пола, по обратной дуге, симметрично верхнему изречению было выведено синим: «Алмир, ты завоюешь мир!» И подпись «Стив».

Алмир этот Глаголеву был знаком, как же, как же… Алмир расшифровывалось — Алик Миркин. То был псевдоним одного из новейших Стеллиных гениев — чернобородого бледнолицего малого, забавлявшего Глаголева своеобразной манерой обращения: с четко выверенной, варьирующей какой-то наглостью — смотря по человеку, наглостью на пределе безопасности.

«Ноги бы им повыдергать, ему и Стиву этому», — зло и огорченно подумал Глаголев, разглядывая выставку. Перед самым отъездом он делал ремонт. А это что, простите? Да никак это Стелла? Ну да, это самое: «Руки Пигмалиона» (все рисунки были снабжены машинописными этикетками с названиями). Пигмалион на рисунке был представлен одними руками-огромными и мощными. Одна из них охватывала стоящую на коленях Стеллу Викторовну, сжимая одновременно и бок ее, и грудь, вторую же Пигмалионову ручищу, ничего не сжимающую, охватывала сама Ванечкина супруга обеими своими ручками и притом еще и целовала ее.

Что на Алмировом шедевре была изображена именно Стелла Викторовна, не оставляло никаких сомнений, несмотря на некоторую абстрактность исполнения. Характерное было подчеркнуто: ее короткая стрижка, ее густые и широкие брови, ее уникальный кулон-кораблик, и прочее, и прочее… В «Щедрости», другом рисунке ниже, Стелла Викторовна порывисто протягивала кому-то, находящемуся вне рисунка, упомянутый кулон с болтающейся цепочкой, сорвав его с шеи. Ничего более щедрая Ванечкина супруга сорвать с себя не могла.

Глаголев озадаченно разглядывал рисунки.

«Что ж моя дурища, — подумал он, — позировала, что ли, этому бородатому дарованию?

Не-ет, трудно поверить. До такой степени Стелла Викторовна не одуреет. Что-то не то…»

Он аккуратно откнопил «Щедрость» и «Пигмалиона», провел растопыренными пальцами по стене, смахнув, сколько смахнулось, прочих шедевров Алмира, и оглядел комнату внимательно и недобро. Художественный беспорядок царил в комнате. На столе, на Стеллиной нотной папке — комья глины с воткнутыми в них спичками, всюду лоскутья бумаги, обрезки картона, на подоконнике позеленевшее латунное колесо и деревянная миска. Со стула свисают его, глаголевские, джинсы (почему?), а рядом на полу стоит подключенный к розетке любимый его магнитофон, его гордость «Голконда». В каком виде, бог ты мой! Ванечка опустился на стул, ткнул клавишу пуска.

Магнитофон заговорил: «Мармышев (пустив в лицо Алене сигаретный дым): „Я не собираюсь расплачиваться за чужие грехи, крысенок“. Алена: „Какой же ты подонок, Сашка!“ Мармышев…» Ванечка вырубил «Голконду».

Чуткий аппарат помимо фраз, прочитанных глухим голосом того самого дерганого драматурга, передал и присутствие большой компании слушателей: шорохи, скрип стульев, покашливание, позвякивание… Судя по всему, дарования, изгадившие его пленку, лакали что-то на очередном сборище.

«Нет, конец! Конец этим игрищам! Пусть только домой явится! — думал озлившийся Глаголев. — Устроили малину! Либо я, либо эта гоп-компания!»

Забыв о бокалах, со «Щедростью» и «Пигмалионовыми руками» в руках Глаголев вернулся на кухню, бросил шедевры на пол. Потягивая из чашки малагу, он задумчиво рассматривал этих голых теток, носком ботинка перемещая листы по скользкому линолеуму.

Он даже головы не поднял, когда в прихожей заскрежетал ключ, лязгнула дверь и зазвучали шаги жены-мимо кухни в ту, выставочную комнату. Скрипнула дверца шкафа, проехался по полу стул. Тишина. Вскрик. Падение чего-то. Стремительные шаги назад.

— Иван!

Глаголев повернул голову. На пороге кухни стояла полураздетая Стелла Викторовна. Лицо ее было бледно до синевы.

— Здравствуйте вам! — сказал Ванечка, вставая и кланяясь. — Как жилось, как ждалось?

Глаза супруги были устремлены не на него.

Стелла Викторовна с ужасом смотрела на поверженную Алмирову графику. Рот ее кривился и дергался.

— Зачем же, — проговорила она с трудом. зачем же так варварски, Иван? Ты можешь убить меня, но при чем же тут работы Алика? Которого ты и мизинца… Только посмей меня ударить, посмей только прикоснуться! — отчаянно закричала она, когда изумленный Глаголев шагнул к ней.

Спятила она, что ли? Да в жизни он ее и пальцем не тронул. И сейчас в мыслях не было.

— Тебе уже поведали, — ломая пальцы, выкликала бледно-синяя, залитая слезами, расхристанная Стелла Викторовна. — Тебе, конечно, донесли!

— Да о чем ты, кума?

— Про Алика! Про нас с Аликом! Что я люблю его! Я люблю его всем своим существом! Это сильнее меня! Я горжусь им!

— Этого, что ли, Алмира? — Ванечка вопросительно постучал подошвой по листам.

— Да! И гения не затопчешь! Он любит меня, как никого никогда в жизни не любил, да будет тебе известно! И он-мой муж! Да-да-да! И делай со мной что хочешь!

— И что же, — глухо спросил Глаголев, — ваша семья тут и живет?

— А если Алику негде жить?

— Так, — сказал он. — Стало быть, вот оно как…

— Конечно, все тут твое, — рыдала меж тем Стелла Викторовна, — и квартира, и обстановка на твои деньги… Мы знаем, знаем, и Алик бы ни за что… никогда… — Она ломала пальцы, не договаривая фраз. В расстегнутой кофте, без юбки, в колготках… «Руки Пигмалиона»… Рот Ванечки наполнился какой-то кислой гадостью, он торопливо шагнул к раковине.

— Кой тебе годик, кума? — спросил он Стеллу, закрывая кран.

— Да-да! — с новой силой зарыдала она. Знаю! Сорок три! Прекрасно знаю! Но он любит меня, он не может без меня жить! И никому не растоптать и не опошлить нашего чувства! Для нас нет разницы в возрасте! Что же делать, Иван, если так получилось?

Это была единственная человеческая фраза из всех, произнесенных Стеллой Викторовной.

— Это ваши подробности, — прервал ее Глаголев. — Живите.

Он подошел к столу, отпихнув ногой подвернувшуюся сумку с подарками. О подарках он не вспомнил: царственное убранство стола, над которым он трудился давеча, — вот что его интересовало. Не спеша Глаголев ссыпал в помойное ведро снедь со всех тарелок и блюдец, опрокинув над мойкой, опорожнил вскрытые бутылки. Последнюю, нераскупоренную, стал было открывать, но, передумав, просто грохнул ею о край мойки. Стелла вскрикнула.

Руки Ванечки тряслись. Он потянул сигарету из пачки зубами.

— Старая ты дура, — задумчиво сказал он. — Старая, истеричная, неряшливая дура. Не думал я, что ты до такого докатишься. Поздно тебя учить. Пропади ты пропадом! Отойди-ка от двери!

Глаголев осторожно обошел посторонившуюся в дверях женщину, которая, всхлипывая, прижимала кулачки к подбородку, отомкнул дверь и навсегда покинул свою опоганенную квартиру. Из ближайшего автомата он позвонил туда, куда собирался позвонить лишь назавтра, и абонент оказался дома, и узнал его, и обрадовался.

— Верочка, — сказал Глаголев после первых же фраз, — нужен запасной аэродром. На несколько дней. Можно?

— Сам знаешь, — последовал ответ. — Приезжай.

Вот так, нежданно-негаданно оказался Глаголев в день возвращения из дальних странствий не в родных стенах, а в квартире хорошей своей знакомой Веры Олонцовой. Если бы не смогла она предоставить этот самый «запасной аэродром», что маловероятно, он нашел бы пристанище у кого-нибудь из друзей и наверняка не был бы там в тягость. Пожил бы, сколько нужно, пока не придумал чего-нибудь.

На работе Глаголев появился на следующий же день, весьма удивив этим экспедиционное начальство, привыкшее к послеприездной вольности сотрудников. Кстати сказать, и ночевки на пароходе не были ему заказаны: дел по экспедиции там оставалось еще много. На пароходе, в знакомой каюте, устраивали они с друзьями послеразгрузочные посиделки. Мужики, которым Глаголев в кратких словах поведал печальные свои обстоятельства, мрачно негодовали, сочувствуя другу. Если бы не опасение оскорбить его семейное прошлое, они бы об этой Стелле Викторовне… Ведь видели же, ведь наблюдали…

— Эмансипешки, так их! — говорили мужики. — Повезло в жизни дуре (прости, Ванечка!), да ей бы ноги ему мыть! Ладно, молчу… Да не о том я, Левка, что человек он золотой, что приборист, каких нету! Это нам знать, не о том речь! Ты на него на самого глянь: волчина матерый! Да встань, Иван, разверни плечи! Ладно, молчу… Есть же дурищи на белом свете!

— Ну ладно, эмансипешки, — говорили они. — Что с ней потом будет-жалеть не приходится. А вот она сейчас в квартире художника своего облизывает, а Ванечка — на улице. Это как?

— Разберусь! — махал рукою Ванечка.

— Да уж ты разберешься, — повторяли его жест приятели. — Хлопнул дверью и конец! Да ей, этой… Ладно, молчу. Ей только этого и надо! Думаешь, совесть полмеет, квартиру разменяет? Жди! Будут они там лакать кофе всей своей малиной и не подавятся! С чем же, братцы, Глаголев наш при таком раскладе остается? Что он-то имеет, а? Вьючный ящик да баул с полевой одеждой. Палатка, правда, есть, только вот где ее поставить?

— Разберусь, — обещал Ванечка, — не пропаду, коллеги! Давайте-ка лучше… — И заводил лихую песню, перебивая мрачный настрой компании, перебивая свою тоску и, что там греха таить, — растерянность.

Дважды после таких пароходных встреч возвращался Глаголев на свой «запасной аэродром» не в лучшей форме. Он почему-то очень стеснялся представать перед Верой в таком виде («Эка невидаль!» — смеялась она) и проклинал себя за то, что опять не позвонил ей, не предупредил о возможной ночевке в другом месте. Вера строго-настрого внушила ему, чтобы он непременно в таких случаях уведомлял ее. Слово взяла. Вот вчера он ее предупредил: остаюсь на пароходе, спи, не волнуйся…

…Интересные отношения сложились у Глаголева с Верой Олонцовоп, медицинской сестрой двадцати шести лет. Познакомились они два года назад в Иркутске, куда Глаголев угодил в командировку, а она по туристской путевке. В гостиничном холле Глаголев, конечно, обратил внимание на нее: красивую, модно одетую, хохочущую в компании туристов. Ну обратил и обратил, а о знакомстве с ней и не подумал, — с чего бы? Знакомство состоялось по инициативе Веры. Сначала Глаголев несколько раз перехватывал ее внимательный, изучающий взгляд, а потом она подошла к нему и заговорила. Помнится, она очень обрадовалась, что Глаголев тоже ленинградец, и пошел разговор о Ленинграде, кто из них где живет, где жил раньше, кем и где работает.

Удивительное дело: никогда и ни с кем не сходился Глаголев так легко и быстро, и мало кто из людей оказывался ему так интересен и душевно близок. Вера говорила, что чувствует то же самое. И хотя она, к изумлению приятелей и самого Глаголева, прервала тогда свой туристский маршрут и все дни проболталась с ним в Иркутске, хотя жили они в одной гостинице и улетали вместе, отношения их были чисты и безгрешны.

Что до греха, то случилось это с ними только однажды, много времени спустя, в Ленинграде, в период очередной истерической выходки Стеллы Викторовны. Случившееся (и опять инициатором была Вера) радости им не принесло. И не потому, что Глаголев любил свою истеричку, не потому, что Вера, он знал, мечтала найти какого-то человека «своей судьбы», а он, Глаголев, по ее словам, лишь отчасти напоминал его, — нет, не потому. Просто не того свойства, не той сути были их отношения.

Двадцатишестилетняя Вера, по мнению Глаголева, скорее всего сознавала себя старшей его сестрой, призванной опекать и заботиться, ограждать его от любых неприятностей-семейных прежде всего. Глаголеву казалось порой, что и на Стеллу Викторовну смотрит она как на свою неудачную невестку, заедающую жизнь ее Ванечки. Не то слово-неудачную!

Будь ее воля, вышибла бы она Стеллу из квартиры, за версту бы ее к Глаголеву не подпустила. Причем без тени ревности, а только из обиды за великовозрастного братца. А как она побледнела, слушая его последнюю семейную историю! Вот ведь родная душа…

Если бы Вера отыскала наконец «того человека» и вышла замуж, Глаголев искренне бы йбрадовался за нее… Впрочем, привязываясь к Вере все сильнее, знал он о ней немного: школа, работа, туризм, давний уход отца, недавняя смерть матери… Не любила она о себе рассказывать. О нем же она знала все.

…А вот идет он теперь, оказывается, вовсе не к Вериному дому… Куда ж это его тоска загнала, куда это его чоги несут?

Глаголев повернул направо, где его обдало едкой вонью автобусного выхлопа, и опять направо.

— Контакт на луче! — раздалось рядом, и ноги Глаголева обдало жаром, точно он по щиколотку провалился в горячий песок. — Десять дробь два! Объект малоимущ. Какое несчастье, Конта!

Ванечка вздрогнул, мгновенно сбросив оцепенение, глянул под ноги. Никакого песка, тротуар как тротуар. Никакого жара больше не ощущалось. Да и чему бы жечь? С чего?

А крик? Фу-ты, черт, померещится же такое…

Поброди этак вот, не то еще услышишь. Берика ты себя в руки, пора.

Он огляделся и усмехнулся: впереди был тупик. Узкий переулок упирался в громадный и мрачный домище, с такими редкими и невыразительными щелями-окнами на фасадной стене, что стена эта скорее напоминала брандмауэр. По той стороне переулка, где стоял Глаголев, были пущены под капитальный ремонт три или четыре дома подряд.

Неприятен, по крайней мере печален и странен облик таких домов. Кто и зачем заранее повыбивал в них оконные стекла? И не подряд повыбивал, а как бы выборочно, когда на фоне рваных острозубых дыр еще мертвее и страшнее выглядят одиночные уцелевшие стекла?

Зачем вон там выломаны рамы? Почему скособоченно висят двери? А эти сорванные карнизы — почему не до конца сорваны, а свисают угловато, ржаво скрежеща на ветру? Кто трудился, обрывая обои на стенах разоренных комнат, чего ради? Чтобы ветер полоскал разноцветные лохмотья? Ведь ни лесов еще, ни крана… И неотвязно ощущение, что никто ничего тут не рушил и не увечил специально, а произошло это с домом само собою, когда покинули его жильцы. Умер дом. Его воскресят, омолодят, заменят его нутро, но это будет уже иная жизнь: иные ритмы, иные звуки, иной воздух в жилых его ячеях. А старой жизни — конец. Тлен пятнает дома, отданные под капремонт. Не потому ли так прельщают они киношников для съемок сцен разрухи и беды, не потому ли изолируют такие дома от всего живого, огораживая заборами?

И здесь начали гнать забор, немного не доведя его до того дома, напротив которого стоял Глаголев.

Глаголев вдруг почувствовал, что за ним следят, что за ним кто-то неотступно наблюдает. Озираясь, он вертел головой.

— Контакт неизбежен, Смоли! Объект был в Векторе Хейса! — услышал он звонкий женский голос. Теперь-то не в прострации и бездумье, а отчетливо услышал. А вот и второй, чуть с хрипотцой голос:

— Чем это кончится для него, Конта, ты подумала? Десять дробь два! Объект иррационален. При таких параметрах он выложится весь! Оставь его, Копт!

— Может, ты предпочитаешь нижнюю десятку здешнего торгуна… торгунца… или как их тут называют?

— Скажи еще — торгонавта! Нет, не предпочитаю. Но если объект настолько иррационален…

Банечка ошалело оглядывался, силясь понять, откуда звучат эти взволнованные женские голоса.

— Ты ведь знаешь, сколько времени осталось нам в этом хроношлюзе! звучало откуда-то из стены. — Декомпрессия давно завершена. Покидать поплавок, так и не использовав попытки! Я бы пошла на контакт с любым здешним прошложителем. В конце концов это их время. Это их дело. Смоли!

— Но его параметры… Ты подумала об Инструкции, кланта?

— И пусть! Мне известен самый существенный пункт Инструкции: лучевка на хронопоплавке может быть только одна. В луч попал он, и выбирать нам просто не приходится!

Глаголев уже не вертел головой, однозначно уставившись на стену дома. Что за голоса? Не о нем ли этот странный спор?

— Алло! — крикнул Ванечка, глядя на блин номерного знака. — О чем речь?

— Что ж, Конта, пусть будет по-твоему, — услышал он. — Прошложитель с зонтом! Стойте на месте и, пожалуйста, не пугайтесь.

«Прошложитель… — успел усмехнуться Глаголев. — А что? Точно: все в прошлом…» И вздрогнул, и чуть было не прянул в сторону: так неожиданно за ближайшим высоким штабелем кирпича появились две девушки з строительных робах и касках. Как из-под земли выросли, как из воздуха сгустились. Одна держала в руках заляпанное известкой ведро, у другой через плечо на ремне висел незнакомый Глаголеву, малярный видимо, агрегат с блестящим чешуйчатым шлангом.

— Привет, девочки, — произнес Глаголев несколько нервно. — Что же вы, рыбоньки, пугаете прошложителя с зонтом? И не о нем ли у вас спор?

Не отвечая, они подошли к нему.

«Вот это да… — подумал Ванечка. — Вот ведь какие бывают…»

И показались они ему в первый момент близнецами-сестрами, разительной, божественной красоты. Вглядевшись же, понял он, что нет, не близнецы, и что не в красоте, пожалуй, дело, а просто одинаковый отсвет чего-то редкого, ну да — одухотворенности, нежного какого-то обаяния лежит на несхожих этих лицах. И доводилось ли ему прежде видеть такие лица?

«Какая прелесть, — думал Глаголев, — бывает же…»

— Дробь два у вас не я ли? — меж тем спрашивал он чуть кокетливо. Подхожу под ваш строительный ГОСТ, а?

— Десять дробь два, — с нажимом на первом слове уточнила та, что повыше, та, что держала ведро. — В десятке вся причина, щедросердый! — Она, улыбаясь, разглядывала Глаголева.

Вторая разглядывала его сосредоточенно и неулыбчиво.

— Как ваше имя? — спросила она хрипловато.

— Иван, — охотно отрекомендовался Глаголев, — Иван Андреевич, принимая во внимание ваш юный возраст. («Ишь, как игриво…» — тут же одернул он себя.)

— Смоляна, — наклонив голову, назвалась неулыбчивая. — Конта, — указала она на спутницу. Рук протянуто не было. — Да, да, странные имена, понимаю, предупреждая глаголевскую фразу, проговорила эта самая Смоляна. — Многое вам теперь покажется странным, Иван. Но не нужно пока вопросов, ладно? — Она впервые улыбнулась. — Постепенно вам все…

— Иван, — перебила спутницу та, что была названа Контой, — у вас есть с собой деньги? Вы можете купить и быстрее принести нам сюда золото, Иван?

Сказано это было с милой непосредственностью… Ошеломленный Глаголев молча вытаращился на нежнолицую богиню, задавшую дикий этот вопрос и нетерпеливо ждущую ответа. Ответа ждала и та, как ее — Смоляна, за миг перед тем дергавшая подругу за руку.

Ай да красотки со стройки! Этак к нему и в Монтевидео не подступались тамошние богини во время стоянок…

Очарование девушек стремительно тускнело в глазах Глаголева.

— А что, — ядовито спросил он, — серебро никак не подойдет? Ужели только золотом берете?

Он сказал и сразу же пожалел о сказанном: так серьезно и доверчиво смотрели они ему в глаза. Нет, тут какая-то неувязочка, не из той оперы…

— Серебро не подойдет, Иван. Молчи, Конта! Хорошо же ты знаешь эпоху! К несчастью, годится только золото, Иван. Идите за нами, прошу вас.

Неулыбчивая взяла за плечо спутницу, слегка развернула ее, подтолкнула вперед. Они двинулись: одна с ведром, другая с этой штукой через плечо. Оглядываясь на Ванечку, скрылись в проеме подворотни.

— Сюда, Иван, — позвал кто-то из них. — Не страшитесь.

«Не страшитесь… Цирк, рыбоньки, — думал Глаголев, двинувшись, следом. — Меня теперь только и пугать…»

— Иду, иду, — проговорил он вслух. — Сюда, что ли?

В глубине подворотня почти до самого свода была перекрыта дощатой загородкой. Перед загородкой слева темнела бездверная дыра квартирного входа: три ступеньки вверх.

— Сюда, Иван!

Вот и квартира. Вот и богини. Обе они стояли у дальней стены мертвой комнаты: ободранной, пустой и гулкой, с тусклой лампочкой, голо свисающей с потолка. На захламленных досках в ногах богинь, на разостланной газете валялись остатки чьего-то варварского пиршества. Рыбьи скелеты, шелуха лука, засохшие шкурки сала… И тут же — почти целый, сбоку лишь початый каравай круглого хлеба: то ли зубами рванули, то ли пальцами. Валялись неподалеку бронированные зеленые бутылки из-под какой-то отравы.

«Не пошел, видать, хлебушек у гурманов…

Эвон, окурков в него понатыкали», — Глаголев глянул на каравай.

Стул с продранным сиденьем, ящик-сиденье, а в углу — жуткая лежанка, сооруженная из рваных, засаленных диванных подушек и валиков, покрытых тряпьем. В дружинных рейдах он видывал такие лежбища в покинутых домах.

Девушки не спускали с Глаголева внимательных глаз.

— Что за малина? — спросил Ванечка настороженно. — Я, конечно, не страшусь, раз уж вы просите, но только — чего я тут не видел, а?

— Чего не видели? — хрипловато переспросила Смоляна. — Смотрите. — И направила на стену перед собой раструб своего агрегата — распылителя не распылителя… Какого, к черту, распылителя! Часть стены в лоскутьях обоев вдруг задымилась и как бы разжижилась, потекла волнисто, обесцветилась, а потом исчезла бесследно. На ее месте возник прямоугольный провал. Потрясающе! Окно? Нет, не окно, скорее телеэкран, когда он сизо мерцает до появления изображения. Нет, и не экран!

Именно-окно, пробой, пролом, проем во что-то иное, нездешнее, куда жутко заглянуть человеку. В иной мир? Эта мерцающая сизость была противоестественной, — безотчетно ощутил Глаголев. Более всего это томило и страшило пустотой Сизая, бездонная, невообразимая пустота глянула на Глаголева, и на мгновение он почувствовал себя последним оставшимся на Земле человеком.

Он побледнел и отступил назад, споткнувшись о ящик.

— Не страшитесь, Иван, — ободряюще произнесла одна из девушек, — это такая малая хроноглубина, это так близко к вашему времени. Сейчас… ну вот.

В пустоте проема возникла человеческая фигура, неясно очерченная в вихревом мельтешений зеленовато-золотистых клякс и зигзагов.

Затем пляска постепенно замедлилась…

В проеме была зима. Стояли сугробы в сиреневых пятнах теней, и видны были какие-то развалины и одинокое дерево сбоку. И падал снег, и снег падал на девочку, что стояла в проеме почти вплотную к ним, к Глаголеву.

Закутанная в огромную шаль, девочка во все глаза смотрела на них, на него. Огромные, в пол-лица глазищи: из-за снега, из-под нависающей шали, из-под лохматого козырька шапки. Девочка протянула к ним руки в рукавичках и уронила руки, и рукавичек не стало видно за срезом проема. Богиня торопливо повела раструбом. Теперь девочка была видна-во весь рост: в долгополом пальто и в валенках. Она все время переступала с ноги на ногу, и понятно было, в самое сердце понятно, что это из-за холода, что там у нее мороз, что холодно ей. И еще было в самое сердце понятно, что…

— Пространственно-временное сближение, — пояснила Глаголеву одна из них (Конта?). — Там, — она указала рукой на проем, за темпоральным барьером седьмое января тысяча девятьсот сорок второго года в этом городе. Там голод. Этот ребенок голоден.

— Да, да!

— Этот ребенок голодает давно, посмотрите, Иван…

— Это блокадница! Это блокадница! Там блокада! — Глаголев непроизвольно схватил Конту за руку и вскрикнул от неожиданной боли. Он удивленно глянул на свою ладонь.

Она горела, как от ожога, всю руку кололо и подергивало.

— Это хроноскафандр, Иван, — Конта передернулась, как от боли, глянув в лицо Глаголева. — Он невидим. Мы запамятовали о том вас предуведомить! Не нужно больше так делать.

— Вообще не нужно спешить, Иван, — досадливо проговорила вторая девушка. — Вам не следует делать ничего несогласованного с нами, неожиданного для нас. То, что все происходящее, — она жестом указала на Конту к на девочку в блокадном проеме, — что все это неожиданно для вас… как это… нервозно и устрашает вас, я прекрасно понимаю. Это только моя кланта способна думать, что встреча с хроннавтом не вызовет у прошложителя ничего, кроме легкого удивления. Выслушайте нас, Иван, узнайте необходимое, чтобы начать действовать. Постарайтесь понять нас как можно быстрее, ибо времени у нас очень мало.

…Что она говорит, о чем говорит? Глаголев забыл уже о своей руке, обо всем, что предшествовало появлению ребенка на экране, забыл.

Он неотрывно смотрел на замерзшую голодную девочку. Сейчас вот мерзнущую, сейчас голодную, вот сейчас, сию минуту, в двух шагах от него.

— А она… — хрипло начал он.

— Она вас не видит, Иван, — словно поняв его мысль, быстро сказала одна из богинь. — Ребенок сквозь темпоральный барьер может видеть только нас, поскольку мы обе — в хроноскафандрах…

Глаголев мельком оглянулся на них. Нет, девочка смотрела не туда, нет. Взгляд ее был устремлен на его ноги, под ноги. Она смотрела на тот самый брошенный, изгаженный ханыгами каравай. Тот, с окурками… Холодный пот прошиб Глаголева. Боясь поверить очевидному, он снова проследил направление ее взгляда, с исказившимся лицом повернулся к девушкам.

— Да, да, — торопливо закивала одна, возможно, она видит хлеб, потому что эту вечную субстанцию темпоральный барьер…

— Да поди ты! — заорал взбешенный Глаголев кому-то из них. — С твоими объяснениями!

Стремительно наклонившись, он схватил окаменевший этот каравай, шагнул к проему: передать!

— Стоять! — резкий, властный крик резанул Глаголеву уши, заставил остановиться. — Стоять! Сожжет!

— Было бы хуже, чем тогда, когда вы тронули мое плечо, — спокойно сказала Конта. — Да и все равно это бесполезно. Дайте-ка. Смотрите.

Она осторожно взяла каравай из Ванечкиных рук, шагнула к проему и протянула хлеб девочке. Губы ребенка зашевелились, сложились в улыбку, и руки в рукавичках потянулись навстречу караваю. И тут же раздался легкий треск, зеленоватые змейки побежали по рукам Конты, и хлеб исчез. Не было его ни в ладонях богини, ни в девочкиных руках.

Глаголев вскрикнул.

— Бесконтейнерная передача невозможна, Иван, — спокойно и сурово прокомментировала Смоляна. — Хлеб бессилен преодолеть темпоральный барьер. Он дематериализуется.

Девочка провела рукавичками по щекам и низко опустила голову, закутанную шалью. Неужели она заплакала?

— И тем не менее пересыл хлеба на относительно малые временные расстояния возможен… — объясняла Смоляна.

— Девочки… Дорогие… — с трудом проговорил. Глаголев. — Можно ее накормить? Что можно сделать? Вы можете, девочки? Я сам — что могу?

— Можно сделать, Иван. Нужно сделать, — отозвались они. — Хлеб можно передать в золотопленочном контейнере. Золото, дематериализуясь в темпоральном барьере, предохранит хлеб. Он останется цел, понимаете? Не понимаете? У вас есть с собой этот металл, прошложитель? Хоть сколько-нибудь этого металла?

Глаголев понял одно: существует какой-то способ, есть какая-то возможность, это связано с каким-то золотом. Странно… Неважно! Он сунул руку в наружный карман куртки, где валялось его обручальное кольцо, которое он сдернул с пальца тогда, в тот приездный день, которое он опустил туда, передумав выбрасывать. Пальцы его лихорадочно обшаривали карман куртки: табачный мусор, бумажки…

Неужели вывалилось? Есть! Вот оно! Уцепив пальцами кольцо, Ванечка протянул его Смоляне:

— Это годится?

— Годится. Опускайте! — кивнула та, принимая кольцо в ладонь.

— Ты мое дыхание, клант! — непонятно сказала Копта, улыбнувшись ему.

— Теперь нужен хлеб, Иван, — сказала вторая. — Где у вас тут торговое место? Далеко ли? Приобретите там хлеб, приобретите не менее полутора этих объемов, — она жестом указала на то место, где лежал каравай. — Ребенок никуда не денется, Иван, — успокоила она Глаголева, все время оглядывавшегося на экран. — Девочка тут с самого утра, она не уйдет, ручаюсь вам. Идите же! Хлеб приобретайте на свои средства, Иван, только на свои! Запомните: все — только на свои!

Глаголев был уже в подворотне, у забора, уже выбежал из переулка. Он слегка прихрамывал, то ли подвернув, то ли ударив где-то ногу. Он не замечал боли, просто этот прихром мешал ему бежать быстрее.

— Где тут булочная? Булочная, говорю? — прохрипел он в лицо какой-то встречной бабке, тяжко дыша, порываясь бежать дальше.

— Дак налево, третий дом. Возле обувного, — ответила та и глядела потом в спину ему в испуге и недоумении.

Слава богу, булочная была открыта (а если бы?) и, слава богу, почти пуста.

За спинами редких покупателей, придирчиво тычащих товар пробными вилками, он как поленьями нагрузил согнутую руку буханками хлеба, уперся в верхнюю буханку подбородком и мимо очереди, нашаривая деньги свободной рукой, устремился к кассе. Ох и видик, должно быть, у него был! Ох и физиономия, наверное, была у Глаголева, коли никто из отстраненных им, отпихнутых, слова не сказал, и кассирша слова не сказала, а про сдачу с трешки услышал он уже на улице.

На обратном пути, у самого забора, Глаголев споткнулся, уронив буханки, и торопливо собрал их, рассовав под обе руки, прижав к бокам.

Подворотня.

Прихрамывая, он влетел в комнату и остановился, тяжко дыша. Все было на месте: блокадный застывший экран проема, и девочка в нем с выражением печального терпения на лице — горький стоп-кадр военной хроники, и богини. Глаголев, наклонясь поочередно, молча сложил буханки на газету.

Ребенок опять видел хлеб, видел этот хлебный сон, сон о целой хлебной горе, выросшей рядом с двумя сказочными феями.

Смоляна взяла в руки буханку, чуть помедлив — вторую, глянула на подругу.

— Пять с половиной объемных единиц металла, Смоли! Всего-то! — просяще проговорила та. — Контейнерник отсечет лишнее. Неизвестно, сможет ли Иван еще раз…

— Хорошо, — отозвалась Смоляна, — пусть весь объем достанется этому ребенку.

— Ты мое дыхание, кланта!

Конта наклонилась над тем самым ведром, смятым и заляпанным известкой, слегка ударила по откинутой дужке. Из ведра с болотным чавкающим звуком выметнулся бело-прозрачный тонкостенный пузырь, казалось, вот-вот готовый лопнуть. Но он не лопнул, а высокой полусферой застыл над срезом ведра. Затем изменил и цвет, и фактуру, сделавшись как бы металлической отливкой, красной и пористой, с неглубокой ложбинкой поперек полусферы и несколькими клавишами у основание.

Конта нажала одну из этих клавиш, и полусфера развалилась надвое. Девушка поочередно опустила внутрь обе поданные Смоляной буханки, а Смоляна, разжав над ведром пальцы, уронила вслед хлебу глаголевское кольцо. Красные половинки конструкции сошлись. Конта, нажав еще какие-то клавиши, выпрямилась, улыбаясь Ванечке:

— Сейчас, Иван, еще немногочисленное терпение…

В «автоклаве», или как его там, что-то тихо гудело и потрескивало, но пузырь теперь был непрозрачен, и, что стало с хлебом, можно было только гадать. Во всяком случае, горелым не пахло.

— Готово!

Половинки пузыря расхлопнулись, и Глаголев отшатнулся, потому что недра «автоклава» выбросили в воздух золотой шар! Сверкающий золотой шар, упавший прямо в руки Конте. И еще они выбросили небольшой обрубок буханки, подхваченный Смоляной.

— Вот ваше золото, прошложитель, все до последней молекулы, — сказала Смоляна. — В этом пленочном контейнере посылка пройдет сквозь темпоральный барьер! И вот как это выглядит. Передавай, Конта, поторопись, кланта моя!

Девочка за этим темпо… за барьером за этим, беззвучно засмеялась, смешно всплеснула руками и протянула их навстречу золотому шару, лежащему в ладонях Конты. Раздался треск, по шару пробежали знакомые Глаголеву быстрые зеленоватые змейки: хлеб коснулся барьера. Да и хлеб ли это-золотой этот сверкающий шар? Ванечка смотрел, не дыша. Он видел, как медленно подавала Конта этот шар вперед, как шипящие змейки вились, скользили по золоту и слизывали его, как все большая и большая часть шара становилась уже не сверкающе-золотой, а темно-коричневой, хлебной. Но это было по ту сторону экрана! По ту сторону! Девочка тянулась к настоящему хлебу, гладила настоящий хлеб, гладила! Вот уже только пальцы Конты, изумительной этой Конты, касаются золотого края. Толчок пальцев, последний треск, последний зеленый всполох, и хлебный шар, коричневый, уцелевший, не сгоревший, тяжелый, живой хлеб, не удержавшись в руках ребенка, падает на снег. И девочка поднимает его, прижимает к груди, и целует его, и смотрит, смотрит на них: на невидимого Глаголева, на двух сказочных фей, волшебниц, которые ей видны, одна из которых подарила ей этот золотой хлеб. Смотрит, смотрит из-под своей шали, шапки, и полон счастья и благодарности этот ее полубезумный взгляд. «Хлеб…» — явственно читает Глаголев по ее губам. Потом она пытается откусить от этого шара, и это трудно-откусить от шара. Потом, опустив хлеб на снег, с повисшими на тесемках рукавичками, девочка старается развязать узел шали у себя за спиной, и, не сумев, перетягивает узел набок и зубами и замерзшими пальцами все же развязывает его. Она поднимает, закутывает хлеб в шаль, поворачивается и изо всех сил спешит прочь по смежной тропе, продавленной в сугробах. Спешит, поминутно спотыкаясь в больших неуклюжих валенках,

С трудом, со всхлипом сквозь стиснутые зубы, Глаголев перевел дыхание.

— Она его ела, — сказал он. — Я видел. Вы видели-она его ела? Хлеб уцелел, верно? Он, значит, настоящий? Он поможет ей там, да?

— И ей, и, по-видимому, еще кому-нибудь, — последовал ответ.

…Конечно же, еще кому-нибудь! Сколько их там — в сугробком этом январе! Конечно. Нужно сейчас же, сразу же… Что же нужното, а?

Глаголев коротко и зло мазнул ладонью по глазам: он неотчетливо видел всесильных своих спутниц, только что, на его глазах сотворивших невозможное. Что же дальше-то? Значит, вот она, в двух шагах от него, лютая зима сорок второго, достижимая, оказывается, через этот, в двух шагах от него, пролом. Через этот пролом из настоящего в прошлое, из весны в зиму, из сытости в голод, из повальной сытости в повальную голодуху, в повальную смерть, в пискаревские рвы, заваленные трупами, торопливые глиняные рвы Пискаревки, не ставшей еще мемориалом… Блокада дышала в лицо Глаголева из сугробного безлюдья пролома. И не безлюдья даже! Вот возникла, пробрела и пропала вдали безликая человеческая фигура: мужчина ли, женщина ли, ребенок… И еще одна фигура, и еще…

— Что же дальше? — спросил Ванечка. Что же нам делать теперь?

— Прежде всего тебе необходимо выслушать нас наконец, Иван, — заговорила Смоляна спокойно, убеждающе. — Мы должны объяснить так, чтобы ты поверил нам, чтобы ясно осознал свою роль, свое предназначение в сложившейся ситуации. Ты не должен делать ничего лишнего, ничего спешного и необдуманного, — хрипловато говорила она. — Это тяжело, Иван, но, судя по твоему первому опыту, ты свое предназначение оправдаешь. Не правда ли, Конта?

— Он — мое дыхание! — кивнув, улыбнулась Конта. — Ты расстараешься, щедросердый!

Обе они уже обращались к Глаголеву на «ты».

— Я все сделаю, девочки, — торопливо заговорил Глаголев, — только скорее бы, а? Не тяните, бога ради, девочки! — Он безотчетно сжимал и разжимал ладони. — Что нужно? План каков? Каков план, богини? Я ж понимаю, чего тут не понять: сами вы не можете, через меня можете, да? Очень хорошо. Теперь быстро действуем по плану, да? Ведь это, — Глаголев кивнул на проем, где опять пробрела в снегопаде безликая блокадная фигура, — ведь это же не кино! Они там умирают тысячами! Золото нужно? Золотая оболочка для хлеба, этот… контейнер, да? Будет золото! Сколько угодно! Радиокомитет… Весь город узнает. Натащат. Насобирают! Это же Ленинград, тут ленинградцы живут! Им только покажи вот это, — ткнул он рукою в экран, — объясни им только, что имеется способ передать, накормить… Да хоть сам на перекресток выйду! Не объясню, что ли, не сумею? Люди все золото с себя поснимают! Не верите? спазм перехватил ему горло, и он в ярости мотнул головой. — Только бы ваше ведро работало… шаровое. Ну взять наш институт: все золото с себя поснимают, коли так! Мои друзья, мужики мои хотя бы… Что мы тут втроем-то чикаемся? Что, правильно я говорю, девочки?

— Нет, — ответили обе. — Все не так, Иван.

— Ну, а как чтобы-так? — крикнул Глаголев.

— А чтобы было так, выслушай. И пусть это тебя не отвлекает. — Смоляна вскинула свой раструб, кругообразно повела им перед проемом. Проем белесо задрожал, вновь напомнив телеэкран с отключенным изображением, погас, и через несколько мгновений перед Глаголевым опять была глухая стена комнаты с грязными лоскутьями обоев. Он опустился на ящик перед хлебной горкой.

— Хладнокровные вы люди, будущие, — сказал он, успевший кое-что сообразить. — Видеть такое, вернее, наблюдать… изучать, исследовать… он не договорил.

— Нам многое приходилось видеть, прошложитель, — с неожиданной для нее суровой резкостью ответила Конта, — нам, хроннавтам из клана историков! Нам приходилось видеть вещи и пострашнее этой блокады. Например, первую атомную бомбежку. Кстати, Иван, часто ли ты думаешь о ней? Или что думаешь ты, прошложитель, о страшном московском голоде шестнадцатого века? А мучат тебя жертвы чумных эпидемий средневековья? Жертвы инквизиции, о которых ты, несомненно, знаешь? Жертвы сумасшедших тиранов во все времена, во всех частях света? Так почему же нас, через семьсот лет… — она не договорила.

— Это ведь только эпоха считает, всегда считает, что лишь ее трагедии и ее победы в первую очередь будут волновать человечество, — продолжила вторая, — что именно ее заслуги-важнейшие в истории Земли.

— Вас понял, — перебил Смоляну Ванечка, — это наши подробности, так?

— Так, — жестко подтвердила та. — Столько всего было и перед вами, и после вас… К сожалению, человечество никогда не имело объективного свода своей истории. Зеркало, в которое оно смотрелось, всегда было мутным, а отражение искаженным. И как только представилась возможность протереть это зеркало, люди решили сделать это немедленно. Вот почему мы здесь. Вот почему сотни наших братьев-наблюдателей из клана историков погружаются в бездны времен во всех частях Земли, день за днем, год за годом наблюдая прошлые события. Хотя бы только события! Протянуть и замкнуть изохроны человеческой истории: какой громадный труд! Но придет время, и он будет завершен. Будет сброшен с плеч и уничтожен последний хроноскафандр, о котором любой наш клант-историк мог бы сказать: «пожирающий жизнь».

Последние слова девушка проговорила с каким-то мрачным вдохновением, и глаза ее темно полыхнули на прекрасном лице. Богиня во гневе…

— Но мы отвлеклись, — мягко, с обычной своей улыбкой заговорила Конта, — мы отвлеклись, а время-в полете. Ты очень нужен нам, Иван, мы нужны друг другу, потому что это, — она кивнула на стену, — совсем нам не безразлично, несмотря на все, что тут было сказано, несмотря на то, что это не наш рабочий уровень хроноглубины. Так, Смоли?

Та кивнула.

— Задача хроннавта — объективное наблюдение, но никто и никогда не требовал от него равнодушия машины. Мы сострадаем им, — она опять указала жестом на экранную стену, — и ты, клант, — наша помощь им. И сейчас ты начнешь действовать.

— Ты должен действовать сознательно, быстро и осторожно, — подхватила Смоляна. — Главное — сознательно. Тебе придется потерять еще несколько минут, Иван, ради того, чтобы до конца осознать свои возможности. Итак, ты правильно понял нас: мы — будущие. Удивительно, что ты, прошложитель, как будто нисколько не потрясен этим, правда, Конта?

— Я другим потрясен, — глухо ответил Глаголев. — Из этой блокады я по льду, во чреве матери… И отец мой — в тех сугробах…

Девушки кивнули грустно и понимающе.

— Так вот, — продолжала Смоляна, — если отбросить все для тебя несущественное о темпоральных колодцах (Глаголев дернулся нетерпеливо), то вот что ты должен узнать, Иван. Ваш год-верхняя временная граница одного из шлюзов темпоральной декомпрессии в этом колодце. Целая вереница таких шлюзов-поплавков расставлена на вертикали времени. Всплывать из прошлого без «шлюзовки» для хроннавта — смерть. Понятно, клант?

Глаголев кивнул механически. Сосредоточиться он был просто не в состоянии.

— При входе в такой шлюз, — говорила она, — хроннавт неминуемо вносит с собой определенный объем пространства-времени, чужеродного для данного шлюза.

— Тем более если хроннавтов несколько, — вставила Конта.

— Да. И этот объем растекается по поверхности поплавка. «Поршневой эффект», как мы это называем, — явление безопасное и для прошложителей не наблюдаемое. К тому же довольно быстро происходит «отсос» внесенного на исходный временной уровень. Не дано знать, Иван, какое пространство-время будет занесено тобой в шлюз. Сейчас это — январь тысяча девятьсот сорок второго года, а мог быть и день Куликовской битвы. Говори дальше ты, Кон.

— Всегда и на всех поплавках происходит подобное. И это замечательно! Потому что только с этим лишь, занесенным, объемом пространства-времени может иметь контакт прошложитель с глубины поплавка. Только лишь темпоральный барьер отделяет вас, Иван! Вот почему мы можем передать им твой хлеб! Помолчи еще немногочисленное время, клант! — пресекла она глаголевскую попытку прервать эти непонятные ему, а главное-ненужные объяснения. Объяснения в ущерб действию. — Теперь главное. Не пытайся просить золота у своих сограждан, у своих друзей, у своих кровников даже. Результат будет нулевым. Нет, нет! — протянула она руку, перехватив возмущенный, негодующий Ванечкин взгляд. — Совсем не то, что ты думаешь! Я не очень так, наверное, сказала. Мы верим, верим в их бескорыстие, тем более что дело касается недавней вашей беды. Но ни их золото, ни их деньги, ни их хлеб помочь ничем не могут. К несчастью, только ты, только ты, один ты, единственный ты, можешь оплатить золото контейнерной пересылки. Только ты, и на свое имение. И никто другой из здешних прошложителей!

— Стало быть, никто, кроме меня, не может внести золота для этой штуки? — Глаголев кивнул на вспучившееся ведро, облизал губы.

Он сразу понял суть этого «главного», о чем предупреждали его богини из будущего. Он переспрашивал потому, что испугался мизерности своих возможностей. — Да где же я его возьму, сколько же я его достать-то смогу? Это же слезы, девочки!

Богини смотрели на него сочувственно.

— Да хоть взаймы-то могу я попросить?

— Нет, Иван.

— Ну не один ли черт вашему ведру, какое золото глотать? Убей, не пойму!

— Если бы то кольцо было не твоим, если бы оно было куплено не на твое имение, — пояснила Конта, — прибор просто не отреагировал бы на металл, понимаешь?

— Что же я могу? — растерянно проговорил Ванечка. — Если даже взаймы нельзя… С моим-то «имением», как вы говорите. Особенно теперь…

Ему вдруг вспомнилось напрочь было забытое: измена жены, брошенная квартира, а ведь в квартире-то и было все ему принадлежащее.

Хоть сберкнижка, например. Ведь осталось же что-то на книжке от его полевых переводов?

Имение… Но как же он туда пойдет?

— Особенно теперь, — растерянно повторил Глаголев, блуждая взглядом по их лицам. — Ошиблись вы со мной, девочки…

— Боже, почему так жесток и неумолим Закон Помощи! — с отчаянием проговорила вдруг Конта. — Почему только пересекший Вектор Хейса может быть Дарящим?

— Спроси еще, почему на каждом поплавке щедросердость не соседствует с богатством, с насмешливым укором глянула на нее подруга. — А с тобой мы не ошиблись, Иван, хотя и предпочитали вначале, чтобы лучевке подверглась группа. Луч пересек ты («Это — тепло по ногам, тогда, у забора…» подумал Глаголев), и мы рады, что это был ты, клант. Ты сделаешь все, что сможешь, что успеешь, сделаешь все, что будешь в силах сделать. Тебе будет трудно, мы знаем…

— Не обо мне речь, — отмахнулся Глаголев. — Суметь бы только, сообразить бы… Конечно, наберу я, наскребу… Из своих, из своих, — закивал он успокаивающе. — Часы вот японские, — тряхнул он кистью. — Боны же есть! — заорал он, вспомнив корабельную спецвалюту. — Сколько стоит грамм золота, а? Хотя откуда вам… Ладно: узнаю, достану! Сколько времени у нас?

— Очень мало, Иван, — как-то жалобно начала было Конта, но Смоляна тут же перебила подругу:

— Мы будем ждать тебя. Действуй без суеты, но помни — время в полете.

Ванечка глянул на экранную стену.

— Мы обнажим темпоральный барьер и будем следить, — перехватив его взгляд, сказала Смоляна. — Подойдет ли кто-нибудь к барьеру, знать мы не можем, но помни: только твое золото может опустить в их руки твой хлеб,

Глаголев метнулся к выходу.

— Мы ждем тебя, мое дыхание! — звонко крикнула вслед Конта.

Ванечка Глаголев хлопнул дверцей такси у высокого крыльца специализированного магазина с крылатым морским названием.

— Так я жду, хозяин! — проворно, высунувшись в окошко, крикнул вслед ему таксист. — Внутренний голос говорит мне: надейся, Денис!

— Жди, Денис, — ответил Глаголев, — надейся, Денис Робертович.

…С этим Денисом Робертовичем мотались они по городу минут уже сорок. Такси подвернулось Глаголеву, не успел он выбежать из того самого переулка. Подвернулось, как с неба свалилось, секунды ждать не пришлось.

Таксист кивнул головой и погнал машину, едва Глаголев назвал Верин адрес. Начинать надо было именно этим заездом: все немногое, чем мог располагать теперь Ванечка, находилось в ее квартире.

«Имение…»-усмехнулся он, вспомнив непривычный богинин термин. Богатство, состоятельность, платежеспособность… 'И взаймы нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Только свое годится, только самим заработанное. Глаголев откинулся на спинку сиденья, отдыхая впрок. Значит, так: морторгтрансовские боны за последний рейс, что-то около шестидесяти рублей. Черта с два — шестидесяти! Кто позавчера покупал в «Чайке» эти дурацкие голландские глиняные бомбы с коньяком, не ты ли? Идиот… Считай, пятерки нет. Ладно, пусть убудет меньше. Сколько у Веры моих денег может быть, обычных? Не больше тридцатки. И где они лежат? Сколько же все-таки стоит грамм золота, а? И не граммами его продают вовсе, а этими штуковинами: кольцами, цепочками, портсигарами… Про портсигар кто-то говорил: тысячи, мол, стоит. Вот бы… Представляешь, сколько в нем граммов, сколько хлеба… Да, не забудь еще — «Маусхен» имеется, «Мышонок», мини-приемник. Можно и его загнать. Нужно. Время в полете. Время в полете… Электробритва? Калькулятор? Кому они нужны! Все. Остальное — на мне. Часы на мне!

Глаголев обрадованно вскинул руку, крутнул браслет на кисти.

— Джапан, — скосил глаза на часы пацантаксист. — Япония? Как ходят?

— Как часы.

— «Сейко»-это фирма! — одобрил шофер с ходовым современным ударением.

— «Уникум», — поправил его Глаголев. — «Сейко» против «Уникума» солома.

«А ведь мало у них времени, у девушек моих, — думал он о богинях. — У одной вырвалось давеча…» В который уже раз он ловил себя на ощущении, на мысли, что ведь им, этим сторонним наблюдательницам из будущего, может быть, не так безопасно ждать его там, у экрана.

— Побыстрее бы, друг, а?

— Да уж куда быстрее при таком-то движении, — отозвался пацан и, лихо крутнув баранку, перед самым светофором вырулил в наружный ряд. — Часы джапан, — сказал он пережидая поперечный поток транспорта, — спецовочка не наша, туфельки тоже не «Скороход», и загар не наш… Из плавания, товарищ?

Глаголев кивнул, промолчав.

— Стало быть, все на человеке — закордонка и ничего отечественного? — с каким-то вызовом, с обидой в голосе спросил таксист, передернул рукоятку скоростей и газанул.

— Плавки отечественные на человеке, — отозвался Ванечка, впервые внимательно взглянув на таксиста. Не такой уж это был и пацан, каким показался ему в момент посадки. Просто щупловат несколько и узкоплеч.

И лицо не юношеское вовсе, взрослое лицо: узкое, длинное, с изморщиненным лбом, с приподнятой над крупными зубами верхней губой.

Льняные, на пробор, волосы, и холодный, с прищуром взгляд. И странные метаморфозы происходят с этим лицом: то веселость, простота душевная, а то глянет — прямо какой-то Смердяков из кинофильма. Хоть бы не улыбался он, что ли.

— Плавки-чушь, — с улыбкой повернулся к Ванечке таксист, — а вот часики бы мне пригодились. Не сторгуемся ли, товарищ? Шучу, шучу…

— А чего ж шутить, шеф? — сказал Глаголев, крутнув «Уникум» на браслете. — Тут и почин будет.

— А чего торопиться, хозяин? — рассудительно отозвался таксист, глядя вперед. — Позвольте представиться: Залещук Денис Робертович, — он коротко стукнул пальцами по удостоверению, распяленному на приборном щитке. — Для вас персонально — Денис.

— Иван Андреевич, — равнодушно представился Ванечка. — Вот к тем воротам, шеф. Ага. Я мигом, и — дальше. Оставить чего и-ли так поверишь?

— О чем речь, Иван Андреич! — развел шофер руками. — Слово джентльмена. Ведь нам еще дружбу водить, догадываюсь?

Ох и личико… Глаголев пулей взлетел по лестнице, отомкнул своим ключом двери Вериной квартиры, вошел, действуя обдуманно и четко. Книжечки бонов — в буфете. Есть. Две по двадцатке и еще несколько бумажек. Так.

Деньги где? Нет денег ни в шкатулке, ни в ящике стола. Ладно! Приемник? Где? Нету!

С собой, что ли, взяла? Как же так… Рубашка его на спинке стула, друза горного хрусталя с Шестого континента, рюкзак на подоконнике… Более ничего глаголевского в этой квартире не было. Все истинно глаголевское осталось там, в Купчино, у Стеллы Викторовны, у Алмира. Гады! Ох и дурак же я, идиотина!

Ну хоть бы магнитофон тогда прихватил, руки бы отсохли, что ли? Хоть бы ту сумку с барахлом, что привез! Да мало ли какого добра, его добра, его «имения» осталось в той квартире, добра, которое он натаскал Стелле из рейсов за шесть лет. Ну кто же знал… А глаза его уже отыскали телефон. Ах да — тетя на работе… Какой там у нее номер? 26–11… Забыл! А вдруг она дома? Вряд ли… Ванечка схватил трубку. Домашний-то номер хоть вспомни. Есть-домашний. Длинный гудок, еще гудок, еще… Дома нет. Еще гудок, еще, еще…

И — заспанный какой-то, сквозь зевоту, мужской голос:

— С-уу-сушаю…

— Слушай, — сказал Глаголев, — слушай внимательно, Алик. Это ведь Алик, да?

— Ну, допустим, — прозвучало после паузы.

— Так вот, Алик. Это Иван Глаголев говорит. Знаешь меня?

— Да, естественно, — последовал ответ. — Странно было бы не знать, знаете ли…

Алмир оправился от неожиданности и заговорил в своей обычной манере. Нахалюга он все же был невероятный.

— Я, признаться, удивлен, что у меня до сих пор еще не расквашена морда и не переломаны руки-ноги. Хотя Стелла… проститеСтелла Викторовна утверждает, что вы такой человек, что раз уж вы ушли… Стелла Викторовна…

— На Стеллу Викторовну мне наплевать, нетерпеливо перебил его Глаголев. — Слушай…

— Вот как?

— Слушай, Алмир, — сказал Глаголев, мельком удивившись, что никакой такой ненависти к этому человеку не испытывает, а хочет только одного: чтобы тот четко понял свою задачу, как можно быстрее понял. — Слушай меня внимательно. Мне стряшно 'некогда, понимаешь? Так вот: квартира и все барахло в ней — ваше…

— Вот как?

— Не перебивай! — стиснул зубы Глаголев. — Сейчас ты возьмешь «Голконду»… Дома магнитофон?

— Да-а…

— Возьмешь магнитофон. Раз. Возьмешь сумку, что я бросил в кухне. Там осталось что-нибудь?

— Туфли-на Стелле Викторовне, — озадаченно ответила трубка, — а комбинезон «Монтана» она вчера продала.

— Ладно, возьмешь, что осталось. Это два. И третье: в буфете наверху, в рюмке, должно быть золотое кольцо, понял? Это — три. Возьмешь, что я сказал, и сейчас же, понимаешь, сей-час же, — отчеканил Ванечка, — сейчас же выходи из дому и дуй… Нет, туда уже не успеть…

— Да что, собственно…

— …и дуй к булочной, на угол (он назвал тот самый угол). Стой там и жди меня. Понял? Сделаешь, как я сказал, — живи спокойно, Алмир. Не сделаешь, не захочешь, не дай бог, припозднишься, опоздаешь, не успеешь, Ванечка передохнул, — я тебя угроблю, Алмир!

— А что, собственно…

— Буду бить тебя, Алик, покуда не сдохнешь, понял? Ну, все. Действуй, дорогой!

Глаголев бросил трубку, торопливо рассовал в наружные карманы куртки морторгтрансовские книжки, схватил с подоконника рюкзак (нужен!) и, хлопнув дверью, прыжками помчался по лестнице.

Денис Робертович приветствовал его радостной улыбкой и поднятием руки.

— Быстро вы, — похвалил он, — раз-и в дамках! Теперь, значит, к «Чайке»? Планы не изменились?

— Планы те же. Как бы нам половчее проехать, побыстрее?

— С Охты туда дороженька одна, — ответствовал Денис, гоня машину. И вдруг быстро и остро (прищур, оскал) через плечо глянул на пассажира, на оттопыренный карман с торчащими корешками чековых книжек. — А что, обстоятельства поджимают?

— Обстоятельства, — ответил Глаголев, — целая куча обстоятельств. Обстоятельства образа действия, — вспомнилось ему что-то школьное, — а также- места и времени. Главное — места и времени, шеф.

Таксист хохотнул.

«Надо суметь, — думал Глаголев, — надо сообразить, как сделать максимально выгодно, вот твоя цель. Все остальное чепуха. Купить, что можно, в „Чайке“, потом за магнитофоном к Алмиру, потом — загнать „Голконду“, а потом снова — за золотом. Они ждут там…»

И «они» в мыслях Глаголева были и те заснеженные безликие фигуры в проеме, и его богини, которым чем-то угрожала затяжка времени.

— Шеф, — спросил Глаголев, — почем нынче грамм золота, ну хоть приблиэительно?

— Денис я, Иван Андреич, — укоризненно поправил его таксист, — ну что такое, целый день на линии: шеф да шеф… Обидно. Вот и вы тоже. Познакомились ведь, подружились, проникся я к вам персонально… А насчет золотишка, Иван Андреич, так ведь оно не граммами продается, а изделиями («Как я и чувствовал», — подумал Глаголев). Само изделие цену за грамм и укажет. Допустим, кольцо гладкое или, к примеру, ажурное колье — разница? И цена пляшет. Сами увидите в ювелирном отделе. Бирочки там имеются под каждым изделием, и там и вес, и цена за грамм, и общая цена. В «Чайке», само собой, свои цены, а в обычном магазине дешевле пятидесяти рублей за грамм что-то и не припомню я, Иван Андреич. А вы не знали? А много ль нужно товару, простите за нескромность?

Глаголев пожал плечами.

— Ясненько. А то моя жена, Люська-повелительница, как я ее зову, насчет золота сама не своя…

Глаголев не слушал. По его прикидкам имеющихся средств хватало граммов на десять, не более. Сколько же это буханок можно будет в них затарить? Потом, не забудь еще, в отделе нужно и изделие отыскать, десятиграммовое.

А коли такого не будет? Больше — не укупишь, меньше-опять прогар. Ох ты! — сообразил он вдруг. — Чем же мне с таксистом-то расплачиваться, с Денисом? На счетчике было шесть рублей с копейками, да езды еще оставалось рубля на два. Притом ждал ведь еще Денис… Словом — червонец.

… - ну и зудит меня все время, мол, у нас вроде как и не у людей, и в загранку я не хожу, — меж тем говорил свое Денис. — Вообще-то можно ее понять, а, Иван Андреич?

Машина мягко присела на выбоине, понеслась дальше.

— Вот вы бы мне там маечку купили, Иван Андреич, — сказал Денис, улыбаясь простодушно. — Безрукавочку такую «Белый кондор», Италия, кондор там на плече фирменный. Для хорошего человека, а? — хохотнул он. — И цена-то ей, безрукавочке, тут рубль с копейками, а спекулянты три шкуры дерут, сволочи! А насчет этого, — Денис стукнул пальцами по счетчику, — забудьте. Не понимаю я, что ли: у человека спешка, обстоятельства… Так, Иван Андреич? — и ощерился по-стяердяковски, через плечо глянув на Ванечку. — А вот она и «Чайка»! — весело проговорил он, притирая машину к обочине, близ двери в магазин. — Про часы на обратном пути потолкуем, а, Иван Андреич? А ну, брысь! — с дурашливой свирепостью приказал он цифрам на счетчике и, крутнув рукоятку, сбросил наезженную Глаголевым сумму. — Так я жду, хозяин? Внутренний голос говорит мне: надейся, Денис!

— Жди, Денис, — на миг обернулся на лестнице Глаголев, — надейся, Денис Робертович. — И скрылся за дверью магазина.

Холл. Лестница. Поворот. Ювелирный отдел.

Застекленные стенды, а в них- почти неправдоподобное, сказочное, завораживающее скопление сокровищ: колец, перстней, серег, цепей, заколок, запонок, кулонов, брошек, браслетов… В своих коробочках они жирно и жарко желтеют, плывя по черному бархату, как караваны тяжких испанских галионов, набитых золотом, и нет им простора выплыть из кильватерных колонн, нарушить строй: весь простор — сплошная жирная желтизна.

И вспыхивают каменья в тропических лучах ярчайших ламп, дробя и разбрызгивая драгоценные огни: алмазные огни, рубиновые, сапфировые, аметистовые…

«Все, что с камнями, — мимо, — сообразил Глаголев, спешно изучая драгоценную выставку, торопливо перемещаясь вдоль стендов, задевая, толкая прочих созерцателей. — В том конце-малахит, янтарь и прочая муть. Ясно. Значит, либо перстень, либо цепь: чтоб без ювелирного искусства, Правильно Денис подсказал…»

Глаголев, с внешней стороны обойдя шеренгу, нависшую над стендами, вернулся к началу обзора, втиснулся (не сдвинешь!), склонился, сосредоточиваясь перед окончательным выбором. Все изделия были действительно снабжены бирками с указанием веса, ценой за грамм и общей стоимостью. У него пятьдесят четыре рубля, пятьдесят четыре, и нужно угодить в эту цену или чуть меньшую. Есть! Перстень. Пятьдесят один восемьдесят пять. Слава богу. Перстень: девять и три десятых грамма, почти три тех моих кольца, буханок на пять, на шесть.

— Девушка, выпишите чек! — Глаголев застучал пальцами по стеклу, не глядя на продавщицу.

— И примерить не желаете? — с иронией спросила невидимая продавщица. — Что ж, дело хозяйское… — Рука ее проникла под стекло, нависла над перстнем. И тут в глаза Глаголеву метнулось: пятьдесят три сорок, вес десять граммов, десять граммов ровно! Две цепочки с колечками!

— Стоп, стоп! — закричал Ванечка продавщицыной руке, уже было взявшей перстень. — Дайте мне вон те цепочки, там внизу, слева! Еще ниже, направлял он толстые, холеные, остроконечные пальцы продавщицы, пальцы в кольцах, при этом с завистью думал и о них, этих кольцах на пальцах. — Вон те толстенькие, — кричал он, — ага, ага. Эти!

— Это же серьги, молодой человек, — предостерег Глаголева участливый женский голос у плеча. — И совершенно кошмарное изделие!

Сзади фыркнули, хихикнули.

— Покупателю, как видно, безразлично, что брать, — снисходительно, с оттенком презрения произнесла продавщица, извлекшая из витрины коробочки с этими самыми цепочечными серьга-ми. — Так выписывать чек, гражданин? — В окольцованных ее пальцах поигрывал изящный металлический карандашик.

Ванечка глянул ей в лицо. Мать честная!

Вылитая Стелла Викторовна, только в гриме.

И в золоте. И в ушах золото, и на шее, и на пальцах. Граммов пятьдесят на заразе, не меньше.

— Сделайте одолжение, мадам, — сказал он, испытывая отвращение от этого сходства, от этого ее недоступного, бесполезного жирного золота. Снизойдите к моей просьбе, мадам. Мне еще в кассу бечь.

Отвращение было обоюдным, что и ощутил Глаголев, оплатив чек и получая свои серьги в дорогой ненужной упаковке.

— Во что-то нужно деньги вкладывать, — услышал он, уходя, — излишки давят, вот и хватает как щука.

— Не наши с вами доходы, молодой человек!

— Ха! Не наши! Да ему годик один за-прилавком секачом помахать, так всю витрину скупит!

…Всю витрину. Хорошо бы, граждане, замечательно это было бы, милые вы мои. Десять граммов — шесть буханок. Вперед, Иван!

— С приобретением, Иван Андреич! — распахивая дверцу такси, заулыбался навстречу ему Денис. (Мать честная, а маечка-то?) Машина была развернута в обратном направлении.-'Занято, занято! — весело отгонял Денис какую-то парочку. — Видите, рюкзак лежит на сиденье и зонтик? И не по пути нам, дорогие товарищи!

Глаголев сел.

— Извини, — сказал он таксисту, — не хватило на безрукавочку. Зонт не возьмешь ли?

— Сенкью вери мач! А быстро вы, Иван Андреич. Вот как надо дела прокручивать: чик и готово! А бончики — тю-тю? Ну и ничего, вы новых мигом наплаваете! Еще и больше из загранки натащите. Это уж как водится: одному-все, а другому… не все, ха-ха! Куда сейчас заспешим, Иван Андреич, куда прикажете? — И тронул машину.

— К тому углу, где я сел, — сказал Глаголев.

— Есть, к тому углу!

Машина помчалась.

«Десять граммов, — шевелил губами Ванечка', считая. — С запасом возьму буханок десять. Так, — сообразил он, — а деньги на хлеб? Опять про деньги забыл! — Он ссыпал в ладонь какую-то медь и серебро, комок „чайковской“ бумажной сдачи. — Рубля бы два…

Вся надежда опять на Дениса».

Таксист молча снял с баранки руку, извлек из кармана трешку, не глядя, протянул Глаголеву:

— Сколько там на моих несторгованных? — весело спросил он. Хотя у самого на руке имелись часы, и на приборном щитке зеленели.

— Пять пятьдесят семь, — глянув, сказал Глаголев.

— Два часа до закрытия, — с непонятным удовольствием сказал Денис Робертович. Вот так. Все ювелирные в восемь закрываются.

Ну и проницательность у парнишки, ну и хватка! Только какие уж тут ювелирные. Не успеть уже. Нет времени. Сейчас прежде всего добытое золото в дело пустить. Все неотвязнее свербила его сознание мысль, что и с этим золотом он может не успеть, что на пределе последней возможности ждут его богини. Поздно торговать, дорогой Смердяков…

Машина ткнулась перед светофором. Лицо Глаголева непроизвольно исказилось: ждать!

— Граммчика на два я бы вам мог посодействовать. И — полная тайна вклада. Вот ведь совпадение: Люськин кулон неделю уж в бумажнике таскаю. Взял в мастерскую сдать (они поехали), да все вот не сдаю да не сдаю.

Как знал ведь, Иван Андреич! — крикнул Денис восторженно. — Как для вас берег! — Он достал бумажник, зажав его в коленях, на ощупь безошибочно извлек и протянул Глаголеву золотую бляшку. — Сгодится?

— Сгодится. — Глаголев опустил бляшку в карман, к прочему золоту. Он расстегнул и протянул часы таксисту, а тот, не глядя, кинул их в «бардачок».

— Может, тут и ке два граммчика, хозяия, — сказал он, — зато вещь редкая. Знак Зодиака. Близнецы. Мне Люська, чую, за это глаза выцарапает. Июньская она у меня, ее это созвездие! — и глянул на Глаголева, вызверившись.

— Мне все равно, — сказал Глаголев отворачиваясь, — это ваши подробности.

— Золотые слова, ха-ха!

Больше они не разговаривали. Денис гнал машину по Фонтанке, утренним Ванечкиным путем.

«Девоньки, — думал Глаголев о своих богинях, — девочки мои милые, везу! Сколько смог, сколько успел. Не знаю, сколько тут объемных единиц, только больше я не успел. А хлеба, конечно, возьму больше…»

Мост Пестеля. Поворот. Горловина того самого переулка.

Взвизгнув тормозами, машина остановилась в двух шагах от булочной.

— В расчете? — Глаголев, прихватив рюкзак, открыл дверцу.

— О чем речь! — вскричал Денис Робертович, вскинув руки. — Спасибо! Может, помочь чем?

— Нет, — мотнул головой Глаголев. — Езжай. Сколько сейчас, кстати?

Усмехнувшись, таксист глянул на свои часы:

— Шесть шестнадцать. Быстро мы с вами откатали, Иван Андреич. Жаль расставаться. Может, еще какой бизнесишко сладим? Может, еще какая закордонка у вас завалялась?

«Алмир! — вспомнилось Ванечке. Он огляделся по сторонам. — Нет Алмира, не пришел, мерзавец… А, все равно-поздно…»

— Поздно торговать, шеф, — сказал он. — Езжай, Денис Робертович.

— Жаль, жаль, — Денис включил зажигание, — жаль, Дядя, не раздел я тебя до отечественных плавок!

Взревев мотором, машина рванулась вперед, к Фонтанке.

Глаголев вошел в булочную.

— Серафима! Давешний опять пришел! Утрешний! Напугал-то еще всех! — в полный голос крикнула тетка из кондитерского отдела.

— Он и есть! — откликнулась вторая, из хлебного. — Опять оголодал, милок? Да и с мешком! Петровна! Марь Петровна! Идите-ка, оптовик тот самый!

Из внутреннего помещения появилась женщина в халате, с листком накладной в руке.

Глянула мельком, пожала плечами, ушла.

— Вот, граждане, — радостно комментировала тетка из хлебного, — а вы вилочками тычетесь: свежий, не свежий. Эвон как. надо брать!

«Кричи, кричи, — думал Ванечка, торопливо опуская буханки в рюкзак, — …семь, восемь… еще ведь и та бляшка, Денисова… десять… Черт, не лезет! В руку ее, одиннадцать, двенадцать… Все».

— Ты, милок, не корову ли кормишь? — озадаченно вопрошала продавщица. — Куда тебе столько?

Не отвечая, опять — вне всякой очереди, порождая общее негодование, ропот и толчки, протискивался Иван к кассе.

— Пожалуйста… — только и говорил он, — пожалуйста… ну, извините, ей-богу, нужно позарез…

От запаха хлеба его вдруг замутило, мелькнула мысль, что не ел он со вчерашнего вечера.

Наверное, он побледнел,

— Да тише вы, тише, граждане! — закричала продавщица. — Нужно человеку. Приличный же мужчина, видите? Чего вы так расшумелись? Не блокада же! Ты что, милок? — испугалась она, когда при этих ее словах Ванечкины глаза заволокло слезами. — Да сдачу-то, сдачу возьми, тут еще прошлых твоих осталось!..

Зажмурившись и мотая головой, выскочил Глаголев из булочной. Отереть слезы было неловко: одна рука уцепила лямку рюкзака на плече, другая прижимала к боку буханки. Глаголев кое-как проморгался, свернул в переулок и побежал, горбато и неуклюже.

— Скорее, клант! Предел присутствия близится!

— Ты принес металл, мое дыхание?

Два вопроса прозвучали одновременно. Глаголев кивнул, свалив рюкзак на пол рядом с прежними буханками. Говорить он не мог, дыша с запаленным всхлипом.

Четыре человека стояли в сизом проеме. Рядом-руку протянуть. Четверо-старик, две женщины, подросток-стояли за темпоральным барьером, глядя на хлеб. На новую гору хлеба, вдруг появившуюся.

— Конта! Смоляна! Вот оно, девочки! — как только смог, заговорил Глаголев. — Не получилось быстрее, никак не получилось, — бормотал он, разрывая зубами упаковку серег, вытряхивая их из коробки.

— Не в руку, Иван, вниз! — предупредила Конта.

— Ага. Да. Я сейчас… Еще жетончик Денисов… — Ванечка выложил золото на верхнюю буханку. Под взглядами тех четверых блокадников. Жалкий результат, чудовищно мизерный итог… — Это все, — сказал он потерянно.

— Двадцать шесть объемных единиц металла, — щелкнув каким-то приборчиком, засмеялась Смоляна. — Я касаюсь тебя сердцем, Иван! Конта! — крикнула она подруге. — Настрой контейнерник на предельный режим, на износ! Весь металл-в запальник!

Пальцы Конты резко ударили по нескольким клавишам уже знакомого Глаголеву прибора. На этот раз полусфера, прежде чем расхлопнуться на половинки, снова взбухла, втрое увеличив объем.

— Готово, Смоли! Подавай!

Щелчок. Полусфера развалилась, и Смоляна обеими руками тут же опустила хлебы внутрь. Сухой треск, считанные секунды треска и гудения, и расхлопнувшийся прибор выбросил золотой шар в ладони Конты. Шторки тут же сомкнулись над новой порцией хлеба, брошенного Смоляной.

— Подавай! — крикнула Смоляна подруге, нагибаясь за следующей порцией.

— Нет! — крикнул Глаголев. — Только одновременно всем четверым! Там четверо, там голод.

За миг до этого ему бы и в голову такого не пришло.

— Ты прав, Ванечка!

Кто это сказал: Смоляна? Конта?

Щелчок. Второй шар упал на пол. Качнулся, замер. Новая порция. Гуденье, треск, щелчок. Третий шар! И вот, наконец, — четвертый.

Прибор смолк, сильно качнулся, но устоял.

С сияющими шарами, точно с четырьмя солнцами в ладонях, девушки шагнули к барьеру. Ах, какие исступленные глаза смотрели из-за барьера на них, боже мой… Смоляна и Конта развели руки и согласно подали их вперед, и зеленое пламя, зеленые змейки заплясали на всех четырех шарах.

Ах, как медленно, медленно выплывали, вылуплялись из своих золотых оболочек эти хлебы, как медленно уплывали они на ту сторону, как медленно, медленно, медленно восходили четыре темно-коричневых солнца над четырьмя парами глаз на той страшной стороне! Четыре солнца, четыре хлеба, четыре спасительных хлебных чуда, возникающие из пустоты, увеличивающиеся, приближающиеся, округляющиеся, наплывающие… Каждому — по чуду, каждому по хлебу, которого уже можно коснуться руками (старик, подросток, женщины) и не выпускать уже, и не верить, что это- не сон, блокадная греза о вожделенной еде…

Нет, это не сон! Не сон, где ослепительно прекрасные, сказочные женщины с золотыми шарами в руках превращают эти шары в хлебы и дают хлеб тебе в руки (мне — подростку, мне-старику, мне-матери, мне…), целый каравай хлеба — тебе!

— Есть!

И плавный последний толчок пальцев девушек по эту сторону, и четыре хлеба одновременно оказываются в руках четверых — по ту.

И, схватив их, прижав, упрятав, люди (подросток, старик женщины), не взглянув боль ше на богинь и друг на друга не взглянув, торопятся по узкой тропе меж сугробов, по которой так же вот торопливо уходила тогда девочка. Гуськом: женщина и подросток, вторая женщина, старик. Изо всех сил торопятся.

И Глаголев смотрит вслед им, смотрит сквозь пелену в глазах, и трудно ему дышать, и чувствует он сердцем, всем существом, что главное дело его жизни исполнено.

Смоляна и Конта смотрели на Глаголева, улыбаясь.

И вот тут-то, у границы видимого в проеме пространства, все четверо исчезли в черном выплеске разрыва. Все четверо, потому что, когда черное осело, ни один не поднялся, не побежал, не отполз. И та маленькая движущаяся фигурка справа-это не из них, не из тех четверых…

Глаголев отвернулся от экрана… Пнул ногою рюкзак, опустился на него. Блокада — это не только голод…

— Ты сделал все, что мог, Иван, — с нежностью сказала одна из девушек. — Ты и теперь сделал бы невозможное, будь у нас время.

— Время? — Глаголев поднял глаза.

— Безопасный срок пребывания в кессоне давно истек. С минуты на минуту сработает аварийный выбрасыватель. Он срабатывает автоматически в ситуациях, угрожающих здоровью хроннавта…

— И жизни, — тихо добавила вторая.

— Оставьте мне ведро! — вскочил на ноги Глаголев. — Я сам!

— Исключено, — с состраданием в голосе качнула головой Смоляна. — Как только мы покинем кессон, контакт с тем пространством-временем станет невозможен.

— Ну так останьтесь! Еще полчаса! Меньше! Я сейчас на улице сорву золото с первого попавшегося! Черт с ним, что потом будет!

— Только твое золото, Иван. только твое, — тихо напомнила Конта. — И ведь мы бессильны перед автовыбросом, даже если заблокировать предохранители…

— Да будь они прокляты, ваши правила! — в бешенстве заорал Глаголев. Смотрите, смотрите, богини! — тыкал он пятерней в экран.

Фигурка, что задержалась возле того черного пятна, медленно двигалась к ним. — Видите, богини?

Они видели. Они не были богинями.

— Смоли! — проговорила Конта, взяв подругу за руку. — Смоли, кланта моя, ведь Дельфия и Тверич… ведь они тогда остались живы, заблокировав автовыброс! А ведь они всплывали с большей глубины! Три уровня без декомпрессии — и остались живы, Смоли!

— А Ром? А Руса и Гдан? Есть ли смысл перечислять? А Клятва Времени, наконец?

— Ну, Смоли! — умоляюще проговорила Конта, не выпуская ее руки и оглядываясь на экран.

— Ты не выдержишь, малыш, — улыбнулась ей Смоляна, — не выдержишь, кланта моя. Я попробую выдержать.

— Вместе, Смоли, вместе!

— Нет! — Смоляна отбросила ее руку. Голос ее зазвучал резко и властно. — Всплывай тотчас же, Кон. Опереди автовыброс, оставь мне свое время. Жди меня на четвертом поплавке. Между нами будет не более получаса. Если я не всплыву, дальше-одна.

— Ты всплывешь, Смоли, ты сможешь! Я буду ждать тебя!

— Всплыву, — кивнула Смоляна. И озорно подмигнула обалдевшему от этих разговоров Глаголеву. — Это наши подробности… Всплывай, Конта!

Конта повернула какую-то пластинку на запястье и вскинула руки. Не было уже на ней грубой спецовки, башмаков, каски. Нагое тело ее переливчато серебрилось в полутьме комнаты.

— Вы накормите ребенка, кланты!

— Вперед!

Конта исчезла.

В то же мгновение, не сговариваясь, Глаголев и Смоляна кинулись к проему. Белое, сугробное, сумрачное зимнее пространство было теперь в проеме косо срезано чернотой.

И по самой кромке этой черноты шла к ним девочка. Та самая, давешняя. Ее можно было узнать, та самая — в шали и валенках.

«Осталась!..» — с огромным облегчением подумал Глаголев.

— Конту вынесло по выверенному минимуму, — хрипловато сказала Смоляна. — Ну, Ванечка…

Глаголев был уже в дверях.

— Только на свои, помни-только на свои! — кричала она ему вслед. — Закон Помощи неумолим! Сделай невозможное, Ванечка!

«На свои — за свои — свои… — стучало в мозгу Глаголева. — Что делать? Господи, что делать? Только за свои. За свои слезы? За свои мольбы на коленях? Только на свои…» В состоянии почти невменяемом он добежал до угла.

— Иван!

Крик ворвался в оглохшее сознание Глаголева с некоторым запозданием. Пробегая мимо, он едва успел схватиться рукой за водосточную трубу. Его развернуло, грохнуло плечом о стену.

Стелла Викторовна! Это была Стелла Викторовна с ношей в обеих руках: с той самой сумкой в одной, с «Голкондой» в другой. Орущая, взбешенная, обезображенная гневом Стелла Викторовна… Это кричало его спасение.

— …и твой псевдоблагородный уход! — кричала Стелла. — И Алик нисколько тебя не боится!.. Твои псевдоподарки!.. Лучший человек на свете… эту миссию мне!..

— Да, да, все верно, — хрипел Глаголев, кивая головой. Лица бывшей супруги он не видел, он видел ее шею, раздувавшуюся и опадавшую в крике. На этой шее, на золотой цепочке висел золотой кулон-кораблик, тот самый «Щедрость». Ее, Стеллин кулон, подарок ее матери.

Глаголевские руки неудержимо потянулись к кулону.

— Это мамин! — отшатнувшись, закричала Стелла Викторовна. — Это мне мама подарила, это не твое, негодяй!

— Продай, — прохрипел Глаголев умоляюще. — Квартира, вещи — вам с ним, магнитофон этот, сумка… Еще потом дам… потом… Ну же! Скорее!

Бледная перепуганная Стелла Викторовна, пятясь, мотала головой.

— Ничего нам не надо от тебя, ничего!

И вдруг смолкла и лишь тихо вскрикнула, когда Глаголев сдернул кулон с ее шеи. Лицо Глаголева было страшно.

— Я купил, — клекочущим голосом выговорил он, — я его у тебя купил. На свои, на все то, что оставляю тебе. Я купил на свои, поняла? Повтори!

— Купил… на свои… на все, что… — Стелла Викторовна торопливо кивала, с ужасом глядя ему в лицо.

— Спасибо тебе!

Он помчался назад, сжимая в кулаке золото. Он не помнил, как снова оказался в той комнате.

Смоляна, корчась, стояла над контейнерником, пасть которого была распахнута.

— Ванечка, — стоном выговорила она, достал? На свои? — Ладонью она зажимала запястье левой руки, той, с браслетом, изо всех сил сопротивляясь чему-то страшному и неведомому. Ее сгибало и корежило, она вскидывала голову с незрячими глазами и роняла ее.

— Са-ам, — стонала она, — сам, скорее… Сначала — металл, неважно сколько!

Ванечка швырнул кулон в контейнерник, мгновенно затем буханки — две ли, три ли? — он не помнил. Тут только глянул он в проем.

Девочка стояла вплотную к барьеру и махала им рукой.

Экран дрожал. Волнистые полосы пробегали по нему, растягивая, сминая изображение.

Экран неуклонно, неотвратимо темнел.

— Ско-ре-е!..

Щелчок. Золотой Ванечкин шар упал ему в ладони, точно ощетиненный миллионами тонких игл.

Смоляна протянула было к нему сцепленные. замком руки, пытаясь вывернуть, подставить под шар ладонь той руки, в запястье которой она вцепилась, и заплакала бессильно.

— Не могу, Ванечка! Я не могу держать хронореле…

— Я сам! — Глаголев с шаром шагнул к тускнеющему экрану.

— Нет! — прохрипела она. — Ва-неч-ка!..

Он не оглянулся. Руки его лизало, глодало зеленое пламя проема, этого, как его… темпорального барьера. На миг в глазах потемнело от боли, и вдруг боль пропала. Он впихнул свой золотой шар в стремительно тускнеющий проем и, разжав ладони там, на той стороне, рванул руки назад. Чувство было такое, словно вырвал он их из стены. Из этой стены с грязными клочками обоев — цветочки в вазочках, — на которых отчетливо отпечатались две бесформенные кляксы засохшей крови.

На руки свои Глаголев взглянуть боялся.

Смоляны в комнате не было. Как она там?

«Ва-неч-ка!..» — вспомнился ему последний ее крик, и, съехав спиною по стене, он заплакал в изнеможении и тоске, всхлипывая, качая опущенной головой. Потом он посмотрел на свои руки — на свои огарки без ногтей и без кожи, черные до середины предплечий…

Слез уже не было. Он посмотрел на рюкзак, на буханку, лежащую на полу, до которой можно было дотянуться ногой. Дотянулся, и подвинул ее к себе, и локтями поднял и поставил в колени. И так, сидя на полу, принялся откусывать от этой буханки. Он откусывал, вскидывал голову и жевал, и глотал с закрытыми глазами, и опять наклонялся, и наклонялся все ниже, доедая этот хлеб до конца.

И он думал, что потому он хочет есть и может есть сейчас, что последний шар, последний хлеб все-таки попал в руки той девочки, того блокадного ребенка в шали и валенках.

И еще потому он может есть, что не погибла Смоляна — объективный сборщик фактов, историк из будущего, отдававшая жизнь за «их подробности». А если это так, то бог с ними, с руками, с экспедициями, со всем тем, что ждет его теперь.

Все это со мной было, думал он, были Смоляна и Конта-девушки из грядущего. Если они такие, то и грядущее, должно быть, достойное, хоть он и не удосужился узнать о нем подробнее. Все это было с ним вот здесь, в этой капремонтовской берлоге, в этой норе. И доказательством тому-его черные руки. Его руки и эта невероятная, небывалая усталость, чугуном заливающая мозг.

Глаголев продвинулся по полу и боком, оберегая руки, лег: щекою на теплые спецовки богинь.

Глаголев проснулся и сел, мгновенно осознав, где он и что с ним случилось. В комнате было холодно и темно. Наверно, лампочка перегорела, пока он спал. Чуть брезжил контур окна. Было, оказывается, окно в этой норе.

Надо было уходить. Куда же теперь? К Вере?

Он отверг этот вариант. К супругам Маркиным, звонившим и звавшим? К Володьке? На пароход? Главное было — уйти отсюда.

Он встал, накинул на плечи спецовку, в тусклом свете окна определил дверной проем и осторожно, держась рукою за стену, спустился по ступенькам.

И тут он вдруг понял, что руки его действуют! Что он ощущает и ткань материи, и дерево косяка, и штукатурку стены. Действуют! Обе!

И почти не болят! Он оперся ладонями о кирпичный штабель, ощущая холодную сыроватую гладкость кирпича. Вот чудо-то — действуют! А что черные-наплевать! Теперь-то мы с тобой уж как-нибудь проживем, Иван, проживем, брат, а? Еще как проживем! Он чуть не заорал, чуть не запел во все горло от распиравшего грудь восторга. Но восторг почему-то тут же и схлынул.

Он вышел из переулка, поеживаясь под накинутой на плечи спецовкой, прибавляя шаг, чтобы согреться. Была глубокая ночь, и звук его шагов далеко слышался на пустынных улицах.

Он держал путь к Охтинскому мосту. Он шел к Вере.

Она открыла ему дверь и заплакала — впервые за все время их знакомства, их дружбы.

— Ваня, — сказала она, всхлипывая, — ну что ты со мной делаешь, Ванечка? Ну что она мытарит тебя, будь она проклята! Ну, тяжело тебе, худо тебе… Но позвонить, только предупредить меня… Ведь такая малость требуется, Ваня.

— Прости, — сказал Глаголев, — прости, Вера. Никак не мог позвонить тебе, малыш. Я был тут днем, — сказал он, оглядываясь.

— Был, — кивнула она.

— Верочка, — сказал Глаголев, — я тут грабанул тебя подчистую.

— Ладно! — усмехнулась она. — Грабитель. Снимай свою хламиду…

— Нет, не ладно, — начал было Глаголев и умолк, потому что она вскрикнула, отпрянув.

Глаголев поглядел на свои руки.

— А-а… Это действительно страшновато. И тут же зажмурился от брызнувшего в глаза света: Вера крутнула выключатель люстры.

— Тебе больно? Больно, Ванечка? Или нет? Это же-хлебные руки?! Да?

Иван снова глянул на свои руки. Они были темно-коричневыми, шершаво-глянцевыми, как хлебная корка. Странные, незнакомые руки, к которым еще придется привыкать.

— Это темпоральный барьер, — сказал он. — Я попробую тебе объяснить…

— Моя мама, — спокойно проговорила Вера, — моя мама мечтала быть художницей. С самого раннего детства. Я ведь тебе рассказывала про маму, Иван?

Глаголев кивнул.

— Про то, как она ходила во Дворец пионеров, как хранила в блокаду краски? Она мечтала стать художницей… И у нее был настоящий талант, Иван, настоящий талант, хоть она и проработала всю жизнь лаборанткой в этом своем институте… Никто не знал о ней этого главного, даже отец, хоть он когда-то и очень ее любил. Сейчас ты поймешь, какой художницей была моя мама. Иди на кухню, милый, подожди меня, Я сейчас покажу тебе один ее рисунок.

Она легонько подтолкнула Ивана в плечо, и тот молча и послушно побрел на кухню, где обычно спал, где для него и сегодня была расстелена раскладушка.

Он опустился на стул, упрятав меж колен свои «хлебные руки», и стал ждать Веру.

Она же в комнате, раскрыв дверцы старинного, довоенного еще книжного шкафа, опустилась на колени, выгребая с нижней полки какие-то папки, старые журналы, газеты.

«Я нашла его, мама, — про себя шептала она, и медленные слезы ползли по ее щекам. — Я нашла его, мамочка. Я нашла те самые „Хлебные Руки“, того человека из. твоей блокадной сказки. Из твоей сказки-были о человеке с хлебными руками и прекрасных феях с золотыми шарами. Ты приучила меня верить, что это было, было с тобой в январе сорок второго, что тебя спасли от смерти те феи и тот человек с хлебными руками. Ты приучила меня верить, и я нашла его… Какое счастье, мамочка, что им оказался он…»

Она дернула тесемки широкой самодельной папки, раскрыла ее, извлекла лист белого картона, бережно прикрытый наклеенной сбоку чуть пожелтевшей калькой, и отвела кальку над акварелью.

Перед огромным белесым экраном, вырастающим прямо из сугробов, спиною к зрителю стояла маленькая девочка в долгополом пальто, в старушечьей шали, в валенках. Как тусклое зеркало, экран неохотно отражал эту девочку: ее неуклюжую фигурку, худущее лицо под шапкой. И лишь сияющие, восторженные глаза ее отразил он ясно.

Девочку этот экран именно отражал. А в заэкранной глубине, как бы высвеченная изнутри, стояла золотоволосая мерцающая прекрасная женщина и, улыбаясь, протягивала девочке золотой искрящийся волшебный шар.

А другая женщина в глубине, лица которой не было видно, вскинув руку, указывала девочке на Человека Хлебные Руки.

А Человек Хлебные Руки-зыбкий, расплывчатый контур мужчины в какой-то странной, сказочной одежде. Все в нем неотчетливо за глубиной экрана. Но Хлебные Руки-коричневые, шершаво-глянцевые, теплые и добрые-целиком на девочкиной стороне картины, и в этих руках-хлебный шар. Огромное хлебное солнце… И сейчас, вот сейчас коричневое это солнце упадет из Хлебных Рук. в подставленные ладони девочки, и пестрые ее рукавички.

«Я нашла его, мама…»

Она поднялась с колен и с рисунком в руках пошла на кухню.

Content

Олег Аркадьевич Тарутин
К НЕСЧАСТЬЮ, ТОЛЬКО ТЫ…