Олег Тарутин

КАКИМ ЕГО ЗАПОМНИЛИ

Или восторг самозабвеиья

Губительный изведал ты,

Безумно возалкал паденья

И сам остановил винты?

А. Блок, «Авиатор»

Глава 1

Больничное предисловие

Эту историю поведал мне Иван Семенович Кошкин — сосед мой по койке в девятой палате хирургического отделения райбольницы имени Сульзиддинова.

Иван Семенович медленно, но верно поправлялся после сложнейшей и на редкость удачной операции, продлившей ему жизнь по крайней мере лет на десять, я же проходил тут обследование, выполнял процедуры, о которых мне до сих пор тошно вспоминать, и пребывал, стало быть, в самом тягостном душевном состоянии.

Надо сказать, что и Иван Семенович не отличался особой душевной бодростью, чего было бы естественно ожидать при столь счастливом исходе операции. Отнюдь нет. Обычно он молчал, уставя неподвижный взор куда-то в стык стены и потолка, и не отвечал на вопросы, видимо не слыша их. Иногда он замолкал даже посреди разговора, и тут, конечно, недолго было бы и обидеться, если бы не выражение лица Ивана Семеновича — печальное и просветленное. Я лично не обижался: мало ли что, другому невидимое, предстает ему в такие вот минуты.

Наши с Иваном Семеновичем койки стояли несколько на отшибе, как бы в нише, образованной передним углом палаты и дверным тамбуром. Это обстоятельство само по себе (даже не беря во внимание странностей характера Кошкина) служило существенной помехой нашему общепалатному общению: ну там разговоры, анекдоты, прочие больничные развлечения. О нас, за нашей вечно открытой дверью, порой попросту забывали. Это же обстоятельство поневоле сближало нас с Иваном Семеновичем. Ну и потом-ближайший сосед есть ближайший сосед.

Из кратких бесед с Кошкиным, еще в первые дни нашего соседства, я узнал, что обретается он здесь вот уже скоро три месяца, старожил отделения, а до больницы работал в отделе кадров треста озеленения. Родственников у него нет, и посещать его некому.

Вот тут-то он, удивив меня, впервые и замолчал посреди разговора, уставясь перед собой невидящим взглядом.

Я же подумал о друзьях и сослуживцах и чуть было не спросил о них у Ивана Семеновича, но, слава богу, вовремя удержался. Слава богу, потому что, выйдя в тот же вечер покурить на лестницу и разговорившись о том да о сем, да про то, как оно в жизни бывает, с одним старичком-халатником из терапевтического отделения, услышал я от него больничную быль (неужто не слыхал?), как еще в августе, кажись, приходил тут к одному мужику из хирургии посетитель — с работы сослуживец, а может, просто дружок, не скажу.

Только пришел он да и прямо в вестибюле-то во время свидания и помер. Хлоп — и готов.

То ли инфаркт, то ли инсульт. Говорят, и не старый вовсе, посетитель-то. Вот как оно, парень, бывает: посетитель — на том свете, а больной из хирургии до се жив, поди уж и выписался. Дед Гриша желудок ему перекраивал: блестящая, говорят, операция.

Старик-халатник заплевал окурок, кинул его в урну и уковылял в свою терапию, влача по лестнице кальсонные тесемки, а я призадумался: уж не о Иване ли Семеновиче речь?

Об операции на желудке, сделанной Кошкину дедом Гришей — главным хирургом больницы Григорием Никитичем Кубасовым, — действительно говорили как о блестящей и уникальной. Да и пребывал сосед мой в больнице с августа, так что вполне это могло стрястись с ним, вернее — с его посетителем.

А вскоре после этого лестничного разговора я стал невольным свидетелем малопонятного мне разговора Ивана Семеновича с дедом Гришей, присевшим после обхода на соседову койку.

— Ну, будет, будет вам, дорогой, — говорил дед Гриша, накрыв своей пухлой лапищей руку Ивана Семеновича. — Полно вам об этом думать. Чем же вы-то тут виноваты, сами подумайте? Этак и Марью виноватить надо, что рядом оказалась, на лестнице оступилась. Да ведь он, мил человек, в любую секунду мог умереть: хоть дома, хоть на улице. Просто сердце у него было — ни к черту, так оно изношено было, друг вы мой…

— А каким же ему быть, сердцу-то его? — тихо отвечал мой сосед. Другим ему быть никак невозможно. Это уж такая закономерность — плати сердцем. Я ведь вам рассказывал…

— Фу-ты ну-ты! — негодующе фыркал и хлопал себя по колену главный хирург. — Мистика! Обывательщина! — рявкал он, с трудом сдерживая бас, чтоб не беспокоить остальную палату. — Я ведь, мил человек, врач, и на такое не клюю! Ну, допустим, черт побери, это и так, — чуть погодя запальчиво продолжал дед Гриша. — Пусть! Но опять же, милорд, при чем тут вы? Или та же Марья?

— Машенька что… Машенька — его преемница… — вовсе уж для меня непонятно отвечал Иван Семенович. — Машеньку теперь то же самое ожидает. То же самое и ей предстоит… Только вот когда? — тоскливо бормотал мой сосед. — Запретите ей ходить сюда, Григорий Никитич! — горячо воскликнул он вдруг, схватив хирурга за руку. — Запретите и все! Вы тут главный, вас она послушает! А коли уж придет, — сникнул он, — так хоть обследуйте ее! Послушайте ее, а? Лекарства новые или еще чего…

— Мистика! — свирепым шепотом отвечал дед Гриша, вырвав руку из пальцев Ивана Семеновича. — Хреновина это, милорд! Ясно?

Иван Семенович молчал печально.

— Снимали ей в прошлый раз кардиограмму, — смягчившись, сказал дед Гриша. — Глузин сам смотрел по моей просьбе. Прекрасная кардиограмма. Отклонений никаких. Дай бог каждому. А почему, собственно, должны быть отклонения? Молода, здорова. Она ведь, кажется, спортсменка? На этих штуковинах гоняет… на мотоциклах? Идеально здоровая девица, если не считать перелома голени, уже зажившего! Что ж вы, голова, ее отпеваете? Новичка вон расстраиваете?

Дед Гриша кивнул в мою сторону, впервые, кажется, за все время разговора осознав мое присутствие.

— Это все пока, — тоскливо проговорил мой сосед, — это пока у нее все в порядке. И у Геннадия Павловича вначале здоровье было — дай бог каждому…

— Ну, знаете, все мы на этом свете пока, ехидно вставил дед Гриша. — И я, и вы, и все прочие. Тут уж, милорд, ничего не попишешь — закон природы.

— Но почему, почему не мне передалось это? — еще тоскливей и непонятней проговорил Иван Семенович. — Не мне, старику, передалось, а Машеньке! Ведь ей жить надо, детей народить, вырастить, а теперь…

— Ну, опять-за рыбу деньги! — безнадежно махнул огромной своей лапищей хирург. — Фантаст вы, Иван Семенович, фантаст! Только уж, извините, никак не научный! Ладно, надоела мне эта ерундистика. В среду начнете потихонечку расхаживаться, пора. Вот так!

Крякнув, дед Гриша поднялся с койки и двинулся к двери.

— Кардиограммку ей снова бы, а? — просительно проговорил вслед ему мой сосед.

Тот, не оборачиваясь, коротко кивнул белошапочной головой и вышел из комнаты.

Иван Семенович повздыхал, повозился на своей кровати и затих, уставившись, по своему обыкновению, в стык стены и потолка.

Я лежал и размышлял над странным этим разговором, суть которого была для меня темна. Я догадывался, что этот самый, как его — Геннадий Павлович, видимо, и есть тот умерший посетитель, сослуживец Кошкина. А кто такая Машенька, при чем тут она? И что могло ей передаться такого опасного, такого вредного для сердца? И от кого? От Геннадия, что ли, Павловича, от посетителя? Действительно — мистика…

Молодая, сказал дед Гриша, идеально здоровая мотогонщица, и что-то там у нее было с ногой.

Закрыв глаза, я старался представить эту мотогонщицу: на сверкающей металлом и краской мощной свирепой машине, в ярком гонщицком шлеме, с поднятыми на лоб очками, в перчатках с раструбами, в кожаном костюме с блестящими молниями. Сжатые губы, сосредоточенный взгляд. Вот она опускает на лицо очки, вот руки ее в крагах ложатся на руль, она врубает газ… Старт! Вздыбясь, рвется с места машина, летит вперед, в гонку, беззвучно взревывая, беззвучно стреляя выхлопом; мотается, рвется ветром каштановая грива волос из-под шлема, взвивается белый шарф за кожаной спиной, трепещет, вытягиваясь все дальше, и вдруг, при каком-то непонятном спаде ветра (ведь такая скорость!), опускается вниз и касается заднего колеса машины. И вот он касается спиц, и вот медленно (как же это при такой скорости?), медленно начинает наматываться на проклятые спицы, и все тянется и тянется, стягивается с шеи девушки, и становится все шире, и шуршит при этом: не как материя шуршит, а как бумага, потому что это уже и не шарф больше, а лента кардиограммы с параллельными рядами пиков и провалов.

И она, эта лента, натягивается меж колесом и шеей гонщицы, и девушка под этим натяжением откидывается все дальше назад, все еще не выпуская руля из вытянутых прямых рук в перчатках-раструбах, а кардиограмма чуть поворачивается в этом страшном натяге, то сужая, то расширяя параллельные ряды ритмов: пики-провалы, вершины-пропасти…

Стало быть, я уснул.

Потом наступил впускной день, особенно жданный всеми после долгого карантина по гриппу.

С утра я прямо-таки не мог узнать своего соседа. Иван Семенович подмигивал мне, пошучивал, громко напевал. На всю палату он рассказал лихой анекдот на медицинскую тему, а потом еще хлеще — на тему семейную, и хохотал вместе со всеми.

— Друзья мои! — громко ораторствовал он. — Забудем все неприятное, будем думать только о хорошем! У каждого из нас тут свои недуги, и ну их к черту! Не будем же, друзья, расстраивать близких своими временными занудными болячками! Пусть от нашей девятой гвардейской палаты исходит эманация бодрости! Спокойствие близких-превыше всего, согласны, друзья?

Палата загалдела одобрительно.

— Одноглазые, смотреть в оба! — крикнул кто-то от окна.

— А Семеныч-то у нас орел, мужики! — подхватил второй.

— Эманация бодрости, гы-гы!

— Народный трибун!

— Так поступают советские калеки!

— Значит, договорились, друзья? — обрадованно подытожил Иван Семенович. — Ни охов, ни вздохов, особенно в присутствии представительниц прекрасного пола. Девиз наш — бодрость!

Под смешки и шуточки развеселившегося коллектива, довольно мурлыча что-то, сосед мой побрился вслепую, тщательно водя электробритвой по лицу. Затем он придирчиво ощупал щеки и подбородок, освежился одеколоном, удовлетворенно крякнул, вытянулся на койке, а потом повернулся в мою сторону.

— К вам, Саша, у меня особая просьба, — тихо проговорил Иван Семенович, — очень я надеюсь, что не откажете.

— Это по части бодрости и здоровья? — спросил я его с мрачной иронией.

— Да, Сашенька, именно, — кивнул сосед. — Я понимаю, понимаю ваше состояние, дорогой мой. Конечно ж, не до шуточек вам теперь. Хотя — ну голову на отсечение — уверен я, что все у вас будет хорошо!

— Вашими бы устами… — усмехнулся я.

— Ей-богу, Саша, вот увидите! — горячо отозвался Иван Семенович, прижимая к сердцу руку. — Соберитесь с духом, прошу вас, как мужчину прошу, не думайте сегодня ни о чем скверном! Несколько этих впускных часов, будь они неладны! Всего-то чуть-чуть… — закончил он просительно.

— Да в чем дело-то, Иван Семенович?спросил я, раздраженный такой непонятной его настырностью. — Что вы, собственно, так о всеобщей бодрости печетесь?

— Так ведь она сегодня может прийти, Машенька, — тихим криком отозвался Кошкин, приподнявшись на локте. И тоской налились его глаза. — Скорее всего, и придет она. Обязательно придет, — бормотал сосед. — Придет и увидит вас, такого… А ей нельзя видеть чужого недуга, поймите, Александр! Да что — видеть! Ей и находиться рядом с чужой болью нельзя! Она снимет вашу тоску, а расплатится за это своим сердцем! Устраивает вас это?! — яростно шептал он. — Это же Машенька, преемница Геннадия Павловича Соловцева! Она же не может иначе!

Должно быть, вид у меня был настолько ошалелый, что Иван Семенович смущенно улыбнулся.

— Конечно же, трудно это уяснить так сразу, с бухты-барахты… Ишь, набросился на человека, хе-хе… Но, Саша! — страстно произнес сосед. Клянусь вам, вы непременно поймете меня, когда я вам все расскажу! Сегодня же расскажу! А сейчас прошу только об одном: соберитесь с духом, отбросьте мрачные мысли, не печальтесь, пока она тут будет, ладно? И если бы вы еще и посмеялись чуть-чуть, Саша, поулыбались бы, разговорчик бы поддержали…

— Да я же ходячий, Иван Семенович, — напомнил я соседу. — Я же и внизу могу погулять, на лестнице покурить, в холле посидеть. Нет проблем.

— А коли кто к вам придет? — обрадованно возразил Кошкин.

— Так я их по дороге и встречу.

— Чудесно, Саша! Погуляйте, родной. Вот и халат ваш. Хороший у вас халат, Саша! А шлепанцы-то где? — засуетился сосед.

Я надел халат, нашарил тапки, присел на кровати, размышляя, не побриться ли на скорую руку.

— Здравствуйте, дорогие болящие! — как раз в этот момент раздался веселый девичий голос, и следом — нестройный и радостный хор ответных приветствий.

— Она, — одними губами шепнул мне Иван Семенович. — Ну!..

Из-за растворенной в нашу сторону двери вышла и остановилась, улыбаясь, девушка в белом халате внакидку, в мохнатом коричневом свитере, в вельветовых брюках. Это была та самая мотогонщица, я мог бы поручиться она. Невысокая, сероглазая, улыбающаяся.

Чуть заметно прихрамывая, Машенька подошла к нашим кроватям.

— Здравствуйте, Иван Семенович, — сказала она, наклоняясь над моим соседом и ласково проводя ладонью по выбритой его щеке. — Заждались? Вот и кончился карантин. Рады?

Кошкин молча поцеловал ее руку.

— А у вас тут новенький? Здравствуйте! — улыбнулась и мне посетительница.

— Новенький, новенький, — оживленно закивал Иван Семенович. — Саша. Временно нетрудоспособный часовщик. Неунывающий молодой человек, весельчак, как, впрочем, и все тут. Саша, познакомьтесь — это Машенька, тоже выходец из здешних палестин. Вот какие красавицы тут водились!

Машенька, засмеявшись, протянула мне руку, я встал, придерживая полы халата, и мы поздоровались через соседову койку.

— А что с вами, Саша? — спросила меня девушка, и по тому, как пытливо она глянула мне в глаза, почувствовалось, что вопрос ее задан не из вежливости, не из праздного любопытства.

— Да ничего с ним особенного! — спешно и бодро вступил Кошкин.

— Полагаю, что ерунда, — сказал я, пренебрежительно махнув рукой. Еще пару-тройку анализов и — к родным часикам. Ну, извините, я вас покину (ох и не хотелось мне уходить!), пойду своих покараулю.

— И с Прохоровым там, не забудьте, партийку в шахматы сгоняйте, подхватил Кошкин. — Он наверняка сейчас в холле…

Никакого шахматиста Прохорова я не знал.

Это была соседова импровизация.

Покивав и поулыбавшись остающимся, я направился к дверям, старательно демонстрируя молодцеватость и подтянутость, насколько это вообще возможно в халате и в шлепанцах.

У дверей я все же не выдержал и оглянулся.

Машенька без улыбки смотрела мне вслед. Губы ее были сжаты, одна бровь напряженно заломилась, лицо посуровело и чуть побледнело, словно бы в эту минуту решала она какую-то сложную, как на экзамене важную, задачу. Иван же Семенович с забытой на лице улыбкой, не бодрой уже, а жалко-отчаянной, тянул, дергал Машеньку за полу халата, точно спеша переключить на себя внимание девушки, помешать этой ее сосредоточенности.

Больше я Машеньки не видел. До самого обеда не возвращался я в палату. Я слонялся, курил, точа лясы с халатниками, и на лестнице, и в вестибюле; я смотрел телевизор и даже, совсем для себя неожиданно, сыграл партию в шахматы с Прохоровым. Действительно оказался такой больничный гроссмейстер, резво прихромавший в холл на костылях с веселым криком: «Ну, кого я сегодня деру, голуби?» Драл он поголовно всех: как уселся за столик, удобно пристроив гипсовую ногу, так уж и не вставал, похохатывая и срамя побежденных соперников.

Потом поочередно были у меня посетители: сначала брат, а потом сослуживица-милая общественница с веселым нравом и самостоятельной судьбой.

И все это время на душе у меня было не то чтоб радостно и безоблачно, но уж, по крайней мере, не сумрачно и не тоскливо, как все дни в больнице. Точно в самом деле вдохновил меня призыв Ивана Семеновича: «Бодрость и еще раз бодрость!»

В таком приподнятом настроении, нагруженный кульками и свертками, возвратился я в палату, в нашу нишу.

Машеньки не было. Иван Семенович читал, отвернувшись к стене.

— Ну, как ваше ничего? — бодро проговорил я ходовое больничное приветствие.

Сосед аккуратно закрыл книгу, положил ее на тумбочку, медленно повернулся и глянул на меня пытливо и грустно.

— Повеселей стало? — спросил он.

— Вашими молитвами, Иван Семенович!

— Кабы моими… — вздохнул сосед. — Не моими, Александр, а ее молитвами… — Он мотнул головой на то место, где давеча стояла Машенька. Эх, не успели вы уйти, Александр! Минутой бы раньше… А впрочем…махнул он рукой. — Разве ж ей уберечься? Не вы, так другой, не другой, так третий. Преемница…

Сосед замолк.

Меня покоробили горестные недомолвки Ивана Семеновича. Опять он меня упрекает.

Утром ему мое плохое настроение не нравилось, теперь вот хорошее не устраивает. Ему-то что?

— Не обижайтесь, Саша, — мягко проговорил сосед в ответ на мое неприязненное молчание. Он коснулся меня рукой. — Конечно, я не прав. Я же вам ничего еще и не рассказал, вы же не в курсе… Садитесь-ка, дорогой мой. Это не совсем обычная история, а вернее-совсем необычная. Кубасов вот, Гриша наш, не желает верить, фантастом меня называет, мистиком. А какой же я, к дьяволу, мистик? Вам, наверное, доводилось слышать, что в нашей больнице неожиданно умер посетитель? Стоял, понимаете, разговаривал, упал и умер. Слышали? Случилось это пятнадцатого августа, а был это мой друг. Вы знаете, что такое подвижник? В первозданном значении этого понятия? Ну так вот, Саша, этот человек — Геннадий Павлович Соловцев — и был избран судьбою на подвиг. Избран и обречен. Слушайте же…

Все, о чем пишу я дальше, суть изложение рассказа Ивана Семеновича о его необыкновенном друге. Рассказанное Кошкиным поразило меня и послужило причиной нашего с Иваном Семеновичем душевного сближения, а потом и дружбы. Память о Геннадии Павловиче вскоре стала общим нашим достоянием, а поиски доселе неизвестных фактов биографии этого человека — нашей общей заботой.

Кошкин был знаком с Геннадием Павловичем немногим более двух месяцев, со дня первого посещения тем кошкинского треста озеленения и до последнего рокового августовского дня в больнице. И как же корил себя Иван Семенович, что мало он расспрашивал, плохо запомнил. Не вернешь теперь, не проживешь тех дней сызнова!

Все, что в наших силах, сделали мы с Иваном Семеновичем, собирая воедино крупицы фактов: мы отыскали и опросили десятки людей, мы уточнили хронологию событий, и, хотя многое нами упущено, нет никого на свете, знающего больше нашего о жизни Геннадия Павловича, о ленинградском, по крайней мере, периоде его жизни, его деяний.

Что касается самой природы поразительного качества Геннадия Павловича, то разобраться в этом мы с Кошкиным оказались бессильны. Может быть, изложенное мной и натолкнет кого-то на верную мысль, да впрочем — так ли это важно?

Глава 2

Квартирное предисловие

— Вот так-то, Коленька! Логично? Логично, спрашиваю, Никола? И выходит что? И выходит, мягкая ты душа, что Дрикулов твой — карьерист и сволочь, что ясно и без всяких доказательств. Да ты, я знаю, просто так уперся, из чувства противоречия. А? Меня только расстраиваешь. Так-то, Колюня. Тьфу! Да ну его, Колька, к дьяволу! Буду я еще из-за такого хрюнделя расстраиваться! В отпуске я или нет, скажи ты мне, Коля?

— В отпуске, Игорек, в отпуске.

— Ну и наливай, коли в отпуске. Надо же — час сидим, а еще и первой не оприходовали. Либо мы пьем, Коля, либо ушами хлопаем. Третьего не дано. Тертум нон… как его? Ну, словом, не дано, и точка! Логично?

— Логично, Игорек, логично.

— А логично, так и давай!

…Так вот душевно беседуя, сидели за столом приятели-сослуживцы, инженеры-теплотехники Игорь Николаевич Богучаров и Николай Петрович Липков. Поскольку оба они в нашем рассказе лица эпизодические, то и описывать их подробно нет нужды, тем более что никакими выдающимися чертами ни тот ни другой не обладали, — инженеры, каких каждый встречал в жизни не один десяток, зрелые мужчины, где-то за тридцатилетним рубежом.

Сидели они у Игоря Николаевича на кухне в отсутствие его жены — Анны Сергеевны, Анечки, трудящейся женщины, и кстати, самое бы ей время и вернуться с работы.

— А когда Аня должна прийти, Игорек?

— Анка-то? — отозвался хозяин квартиры. — Анка — в полседьмого, как обычно. А что?

— А то, что неудобно все-таки: придет она с работы, а у нас тут сыр-бор. Бутылки, тарелки, кожура всякая… Некрасиво, знаешь ли. Давай, Игорек, аннулируем все это безобразие до нее…

— Да ты что? — возмущенно откинулся на стуле хозяин. — Ты что, Анку мою не знаешь? Свой же человек! Тем более у меня отпуск. И за картошкой я сходил, рюкзак вон целый припер. Придет и сама с нами посидит. Это ж Анка! А вообще-то, ты прав, Колян, — пригорюнясь, закивал головой Игорь Николаевич. — Прав ты, брат… И-эх! Вкалывают они, ох как вкалывают! Стараются для дома, для семьи… С меня что за польза? Справедливо это, Никола, я тебя спрашиваю?

— Где ж справедливо, Игорек! — горячо отозвался тот. — И моя Раиса… Давай-ка, брат, за них!

— За них! За мамочек!

Стопки были подняты со звоном и расплескиванием, но выпить коллеги-теплотехники не успели, ибо в этот миг и грянул звонок.

Он грянул и продолжал звенеть непрерывно.

— Мамочка! — определил Игорь Николаевич и опустил стопку на стол. — Анка! Иду, иду! — вскричал он, выбираясь из своего узкого места меж столом и холодильником. — Чего звонит, чего трезвонит… Иду же! Анечка, Анюта, Неточка моя Незванова… Да открываю же!

Трезвон оборвался, лязгнул дверной замок.

Насторожившийся Николай Петрович по радостному вскудахтыванию приятеля «мамочка» и «Анечка» удостоверился, что действительно вернулась с работы хозяйка квартиры.

Удостоверившись же, он быстро допил свою порцию, перевернул стопку дном вверх и на всякий случай приготовился к неприятностям, ибо знал абсолютную нетерпимость Анечки к таким вот самодеятельным пиршествам. Да и вообще, по его мнению, характер у Игоревой жены был — не ах.

— Анечка! Золотце мое рыженькое!умильно гудел муж в прихожей. — Труженица ты моя дорогая, красавица ты моя! Господи, и арбузы-то она притащила, и сумищу этакую! Как ты все это доволокла? Что ж ты молчишь, лапушка? Да Коля тут, Никола. Сидим, понимаешь, с ним, тебя ждем… Да что ты все время улыбаешься, как блаженная, Анка?.. Что с тобой? Коля! — заорал вдруг Игорь Николаевич. — Иди сюда скорее!

Обеспокоенный выкриками, приятель выскочил в прихожую и остолбенел: у самой двери, привалившись спиной к стене, стояла Анна Сергеевна, невысокая, хрупкая женщина, стояла она под таким неестественным углом, что, кабы не стенка, она неминуемо бы рухнула навзничь. Но отнюдь не эта поза Анечки поразила выскочившего гостя, нет. Лицо женщины было запрокинуто, на губах застыла странная, действительно какая-то блаженная улыбка, а глаза, невидяще устремленные куда-то выше вешалки, влажно сияли.

Около жены с жалостливым кудахтаньем суетился Игорь Николаевич.

— Что с тобой, Анечка? Что, золотце? Можешь слово-то вымолвить, можешь? Ну, спроси хоть ты ее! — крикнул он приятелю.

Николай Петрович бестолково засуетился рядом.

Анечка, вдруг очнувшись, осмысленно глянула на приятелей и засмеялась. Она легко откачнулась от стены и выпустила из рук принесенное. Сняла плащ, бросила его в простертые руки мужа, коротко и повелительно кивнув на вешалку.

— Сейчас, золотко, сейчас… — успокоение забормотал Игорь Николаевич, вешая плащ и разглаживая его с нежностью. — Сейчас мы тебя усадим, сейчас арбузика поедим.

— Не будет тебе арбузика, — сказала Анечка.

— Это почему же? — удивился муж.

— Не велено давать, вот почему, — непонятно ответила Анечка и повела носом, принюхиваясь. — Пьете?

— Да я же толкую, Анюта, — Коля зашел, то да се, на скорую руку и сообразили. Сидим, тебя вот ждем…

— Так-так, — протянула Анечка, и знакомые Николаю Петровичу стальные ноты зазвучали в ее голосе. — Значит, пьете? Здравствуйте, Коля. И давно вы так?

«Ну вот, — подумал гость, — сейчас начнется. Теперь все, как положено. А вот что с ней вначале-то было, интересно?»

— Отпуск же! — возмутился муж. — Имеем мы, в конце концов, право… он было попытался обнять жену за плечи.

— Ах, оставь, — отмахнулась та, направляясь на кухню.

Подхватив принесенную Анечкой кладь, Игорь Николаевич двинулся следом, тщательно стараясь соблюсти равновесие и не клониться в арбузную сторону. Вслед за ним на кухню двинулся и гость.

Анечка оглядела пиршественный стол. Взяв вилку, она зачем-то потыкала ею в кусок колбасы, постукала по обломкам батона, пошевелила почерневшие грибы в блюдце, потом отбросила вилку в кучу тускло-металлических стружек оберток плавленых сырков — и брезгливо пошевелила пальцами, будто счищая с них что-то противное и липкое.

— Н-да-а, — тусклым голосом протянула она. — Гуляете, значит…

И стремительно повернулась к мужу:

— Ты хоть понимаешь, Игорь, что позоришь меня?! И вы, Коля… — Она умолкла, задохнувшись.

— Ну это ты, Анна, слишком, это уже того… — протестующе загудел муж.

— Я мчусь домой с тремя пересадками, я, как дура, волоку этот проклятый порошок, эти огурцы, — пнула она ногой сумку, — эти окаянные арбузы, — звенел негодованием ее голос, — и ради чего? О боже мой… произнесла она вдруг совсем по-другому: растерянно и изумленно. — Боже мой, что же это было?

Анечка опустилась на табуретку, подняла невидящие глаза на мужчин. Та же, что и в прихожей, блаженная улыбка расплылась на ее губах.

— Опять! — крикнул приятелю Игорь Николаевич. — Что с ней, Колька? Воды! Струю пусти холодную, сильнее!

— Закройте кран, Коля, — расслабленным голосом произнесла Анечка. Она вновь вернулась к действительности. — Ну вас к черту, ребята. Что вы всполошились? Ничего со мной не случилось.

— Как это ничего? — вскричал Игорь Николаевич. — Да тебя словно подменили! Опять она улыбается этим манером, Колька!

— Ну улыбаюсь, — согласилась Анечка. — Ну и что? Если бы вы видели этого человека! И не нужно меня ни о чем спрашивать, ладно? Договорились? умиротворенно ворковала она, сияя глазами.

Игорь Николаевич таращился на жену, приоткрыв рот.

— Какого человека? Какие тут еще человеки? Видите ли — не расспрашивать ее! Ты, во-первых, почему так поздно явилась, а? Говори, что за человек, я из него лапшу сделаю!

— Ну будет… — легко вздохнула жена. — Не надо, Игорь.

— Шуточки кончились! — решительно проговорил Игорь Николаевич. — Или ты сейчас же все объяснишь, или я за себя не ручаюсь. Тертум нон… этот… В общем, третьего не дано!

Он твердо уселся на табурет напротив жены. Анечка же, глянув на мужа, улыбнулась ему и потрепала его выпяченный подбородок.

— Ладно, — сказала она, — слушайте. Маринованные огурцы и порошок, — она кивнула на сумку, — я купила на Кругликова, а капусту мне в перерыв Сусанна принесла. Ну вот. А эти арбузы я брала возле метро: очередь, смотрю, не очень большая, дай, думаю, возьму, дотащу как-нибудь… Взяла я все и поперла. Тащу и думаю: дура ты дура! Ну купила бы один, так нет же — пожадничала! Дошла до Доброхотовской — совсем руки отнимаются, и главное, грязь кругом: не поставишь, не передохнешь. Все, думаю, не могу больше, сейчас брошу! И вдруг, — Анечка качнулась, приблизившись к слушателям, — вдруг стало мне совсем легко. Понимаете? Такое впечатление, что у меня в руках ничего нет. Никакого груза! Я даже споткнулась от неожиданности, испугалась. Остановилась, смотрю на сумку, на арбузы: все в руках. Пошла дальше-ну не чувствую тяжести, и все тут! Опять остановилась… И тут слышу я смех за спиной, — продолжала рассказ Анечка. — Слышу, смеется кто-то, негромко. Обернулась, вижу: шагах в двадцати сзади мужчина, смотрит на меня и улыбается. «Все, — говорит, — в порядке, сударыня! Не пугайтесь, это я вам помогаю.

Только, — говорит, — вы не стойте, пожалуйста, а то я тороплюсь». И на часы глянул. И я ему сразу поверила! Поверила, что он мне помогает! И пошла. Обернусь, а он сзади, пройду, обернусь — он сзади! И улыбается. Всю длиннущую Доброхотовскую… А возле почты, где мне к дому поворачивать, он и говорит:

«Извините, вам, наверное, уже близко, а я, ей-богу, опаздываю. Дальше вы как-нибудь сами. А мужу, — говорит, — арбуза не давайте!» Засмеялся, повернулся и пошел в обратную сторону. И тут, ребята, я опять свои сумки почувствовала. Ну, словно мне их кто-то возвратил. Понимаете? Нес, нес, а потом отдал…

— Та-ак!.. — протянул Игорь Николаевич. — Вот они, значит, отчего, твои улыбочки. Все понятно. Подскочил, значит, сумочки принял: разрешите, мадам, сумочки донести… Тоже мне, тимуровец! — рявкнул муж.

— В том-то и дело, Игорь, что не прикасался он к сумкам, пойми ты, — ничуть не обидясь на этот взрыв ревности, пояснила Анечка. — Кабы он их нес, все элементарно было бы. А тут он будто от себя мне что-то передал, понимаете? Ничего не предлагая, никакой моей просьбы не ожидая. Он вроде бы… — Анечка не договорила и, закрыв глаза, медленно покачала головой.

Приятели переглянулись. Николай Петрович с непонимающей гримасой пожал плечами.

— Ха! — саркастически хмыкнул муж. — Психологический допинг: глянула моя женушка на мужика прохожего, и силушки ее удесятерились. Как в сказке — крылья выросли!

— Выросли, — согласно кивнула жена, как в сказке. Только силы-то у меня остались прежними. Просто он мне помогал, одаривал помощью…

— А собой-то он каков? — настырничал ревнивец. — Красавец, небось? Молодой-плечистый?

Анечка задумалась на миг, покачала головой, улыбнулась печально:

— Не знаю… Какой? Даже и не скажу тебе, Игореша. Он необыкновенный, вот и все. Необыкновенный, понимаешь? Вот я — обыкновенная, и ты, милый, не сердись, — обыкновенный, и Коля тоже. Все мы… А он… Ах, не объяснить мне этого!

Анечка встала.

— Наверное, я никогда больше его не увижу, — проговорила она, взяв потрясенного мужа за руку и глядя ему в глаза, — но я счастлива, что это было а моей жизни. Я счастлива. Счастлива!

Она рухнула на табурет и заплакала, уронив в ладони лицо.

Глава 3

Закон Хозяйственной Сумки

Геннадий Павлович Соловцев, тот самый взволновавший Анну Сергеевну человек, в тот же день, часов около восьми вечера, подходил к своему дому, мечтая об одном: очутиться поскорее в квартире, скинуть куртку, разуться и полежать, не шевелясь, хоть часок, ну пусть хоть полчасика.

Устал он сегодня что-то больше обычного — как весь этот необычный месяц. Да, как началось с утра десятого, так и пошло, как говорится — чем дальше, тем интереснее…

— Дядя Гена, а, дядя Гена! Дядя Гена, подсадите! — услышал он отчаянный призыв и оглянулся в сторону детской площадки. Там среди песочниц, качалок и прочих Малышевых сооружений высился турник, рассчитанный на взрослый рост. Возле этого турника толпились мальчишки, а самый маленький из них — Мишка, старый знакомый Геннадия Павловича, и взывал к нему.

Геннадий Павлович подошел к ребятам.

— Что тебе, Михаил?

— Подсадите меня на турник, дядя Гена, попросил Мишка. — А то мне не допрыгнуть, а они не подсаживают и по столбу влезать не дают!

— И не подсадим! — забасил самый рослый из мальчишек. — Мы тут с Валькой на спор подтягиваемся, по три попытки у каждого, а тебе, слабаку, в жизни не подтянуться. Будешь болтаться, как сосиска!

Компания обидно захохотала. У Мишки на глазах навернулись слезы.

— Еще неизвестно, кто сосиска! Подсадите, дядя Гена!

— Погоди, Михаил, не горячись, — положил ладонь на его белобрысую макушку Соловцев. — Сколько у тебя лучшая попытка? — спросил он рослого мальчишку.

— У Сашки — шесть! — хором ответила компания.

— А у Вальки?

— У Вальки — семь. У них еще по одной попытке осталось!

— Ну, братцы, вряд ли вам сейчас удастся улучшить результаты. Отдохнуть надо. А пока отдыхаете, давайте предоставим одну попытку Мишке. Пусть повисит, жалко, что ли? Действуй, Михаил!

Он подхватил мальчишку под бока, приподнял, и тот, уцепившись за перекладину, повис, извиваясь и дергаясь, стараясь подтянуться.

— Виси, виси… — поддразнил его здоровяк Сашка.

Но, ко всеобщему удивлению, Мишка дотянулся подбородком до перекладины, запрокинув голову и вытянув шею.

— Раз, — насмешливо сосчитал Сашка.

Второго раза, судя по всему, не предвиделось. Мишка болтался на вытянутых руках, изо всех сил стремясь вверх, поджав для облегчения веса голенастые ноги с пятнами зеленки на ссадинах.

— Да прыгай уж, хорошо хоть раз выжался, — снисходительно сказал Валька.

Но Мишка не спрыгивал, упрямый был парнишка. Геннадий Павлович смотрел на него с одобрением.

— Давай, Михаил, на форсаже! — сказал он непонятно. — Ну!

И вдруг, перестав извиваться и дергаться, Мишка согнул руки в локтях и по всем правилам приподнялся над перекладиной. И не до подбородка приподнялся, а до груди.

— Два! — улыбнувшись, сказал Геннадий Павлович.

— Три! — хором крикнула компания пару секунд спустя. А Мишкина белобрысая голова уже торчала над перекладиной.

— Четыре!

— Стоп! — скомандовал Соловцев в тот момент, когда Мишка находился в нижней стадии жима, вися на вытянутых руках. — Норма!

Мишка, расцепив пальцы, бухнулся на землю, но тут же вскочил, счастливый и ошалевший.

— Четыре раза, — подытожил Геннадий Павлович. — Почетное третье место. Вот он, форсаж-то.

— А я и не устал нисколько! — похвастался Мишка. — Ни капли!

— Не хвастай, брат, — остановил его Геннадий Павлович. — Я зато устал. Ну, силачи, будьте здоровы! — И, помахав ребятам рукой, он направился к парадной.

— Дядя Гена, а правду Мишка говорит, что вы летчиком были? — крикнул кто-то ему вслед.

— Правда, — полуобернувшись, подтвердил Геннадий Павлович.

— А куртка у вас летчицкая, да?

— Самая что ни на есть летчицкая, — ответил Соловцев из дверей.

«Ну вот и все на сегодня, — думал он, поднимаясь по лестнице, — хватит. Вот лягу сейчас — и до утра. Весь день — сплошная подноска. Этак я, пожалуй, и курсантом не уставал на кроссах». Геннадий Павлович остановился на лестничной площадке третьего этажа, перевел дух, глянул вверх и покачал головой. Что ж это, Геночка, — пятый этаж и с перекуром? Ай-ай-ай, куда ж это, брат, годится?

Был он мужчиной не очень рослым, сухощавым и подтянутым. Несмотря на то, что коротко стриженные темные его волосы заметно отдавали в седину, особенно по вискам и затылку, загорелое впалощекое лицо Геннадия Павловича, слегка лишь тронутое морщинами, серые глаза с живым и веселым прищуром, его ладная спортивная фигура — все это создавало впечатление если не молодости, то здоровой моложавости. И кожаная, чуть потертая куртка с молниями, и свитер, и не очень строгие брюки казались на нем самой что ни на есть естественной одеждой. Тридцать пять, никак не больше, дали бы ему на вид.

А между тем было Соловцеву полных сорок три года и был он на сегодняшний день полноправным военным пенсионером, майором в отставке, отслужившим положенное в авиации на Севере, где-то много выше Полярного круга

Если уж авиация, — стало быть, отличные нервы, воля, сообразительность, мгновенная реакция, смелость. Авиация-значит, превосходное здоровье, выносливость, привычка к перегрузкам, да каким еще! Одно слово-летчик.

Всеми этими завидными качествами с избытком обладал когда-то и Геннадий Павлович, не последний в полку летчик. И в округе — не последний. Все это было у него до того аварийного полета, до того неудачного катапультирования. Чудом он остался жив, чудом.

После госпиталя, где пролежал он больше двух месяцев, Геннадий Павлович демобилизовался и распростился с Заполярьем-не без сомнений и душевной борьбы, ибо отдал Северу много лет жизни и даже был здесь женат.

С женитьбой Геннадию Павловичу не повезло, брак его длился чуть более двух лет, хотя и были они с женой людьми достаточно зрелыми и женились по обоюдной любви.

Тамара, бывшая его супруга, филолог по образованию и медсестра по жизненным обстоятельствам, женщина десятью годами моложе Соловцева, была человеком неплохим, но своеобразным. Тягостно своеобразным — так будет вернее. Своеобразие Тамарино и, как скоро понял Геннадий Павлович, ее беда заключались в неистребимой потребности шокировать окружающих исключительно странным способом — возводя на себя скандальную напраслину. С тем большей неуемностью, чем менее подходящей была обстановка.

Влюбившись до слез в Геннадия Павловича (сама она потом ему в этом признавалась), Тамара во всеуслышанье заявила, что, пожалуй, охмурит из финансовых соображений этого майора, поскольку старикашек-академиков в здешних краях не водится, а приданое у них одинаковое.

После свадьбы, тихая и нежная наедине с мужем, она могла при гостях заявить, что семейная их жизнь — временный альянс залетной филологини и душки-военного, волею обстоятельств в совершенстве владеющего английским. Поболтаем, мол, годок-другой, до ее возврата в Питер, а там — на кой ей черт такой Геночка в мундире!

Геннадий Павлович похохатывал в ответ на эти речи, а знакомые впадали в шок.

А как, например, пугала она местных дам громкими рассуждениями о смехотворной старомодности супружеской верности в эпоху сексуальной революции и атомного психоза, говоря, что не согласиться с этим могут только ханжи и кулемы с летаргическим, вечномерзлотным темпераментом. Какой порождала она всеобщий возмущенный ропот! Ропот и страх за мужей — от лейтенантов до полковников, тем более что заглядывались на нее местные мужчины, открывши рты.

А ведь никто не нужен был Тамаре, кроме ее Соловцева, и посреди своих революционных деклараций о свободе совести супругов она вдруг бледнела и жалко улыбалась, видя, как Геннадий Павлович перешучивается с кем-нибудь «из этих клуш». Наедине же она серьезно предупреждала мужа, что за такие шуточки когда-нибудь отравит его.

Такой уж это был нелепый и несчастный характер.

Геннадий Павлович понимал жену и терпел, любя. Но вскоре Соловцеву, с его ровным и веселым нравом, житья не стало от всеобщего сочувствия к нему и всеобщего осуждения его жены: «этой женщины», «этой особы», «этой куклы из зарубежного кинофильма». И женсовет не молчал, и начальство. А ведь Соловцев не просто жил там, он там служил…

Супруги расстались с тяжким сердцем, по обоюдному согласию, без официального развода — Тамара уехала в Ленинград, где ей твердо пообещали долгожданное место по специальности.

Геннадий Павлович вначале очень тосковал, думая о жене, жалел себя, а того больше ее жалел, потом постепенно привык к случившемуся — что ж поделаешь, коли так вышло… От души желал он Тамаре удачи и счастья в новой ее жизни, хотя не очень-то верил в это, и зла на нее, конечно же, не держал…

У них даже установилась переписка-дружеская и шутливая, и за иронией оба скрывали грусть о несостоявшемся счастье.

Узнав об аварии и предстоящей демобилизации (Геннадий Павлович написал ей из госпиталя), Тамара взволновалась и настойчиво стала звать Соловцева к себе в Ленинград, прописаться на ее с матерью жилплощади. Самой ей вскоре предстояла длительная загранкомандировка, так что бывший супруг может не волноваться за свою нравственную чистоту. Пусть едет, пусть пропишется. Главное — зацепиться. Мать не против. К тому же мать постоянно живет то у сына, то на даче — куда ж мне одной две комнаты? Приезжай, придумаем что-нибудь. Не чужие мы в конце-то концов? Все-таки две полярные ночи вдвоем скоротали. Да если хочешь знать… Ладно. Приезжай, Генка, а?

Геннадий Павлович подумал, подумал, да и поехал на эту ее квартиру на Орбитальной.

Стеснять Тамару он не согласился бы ни в коем случае, но денег у него было много, и он надеялся на какой-нибудь быстрый обменный вариант с любой приплатой. Да, откровенно говоря, и выбор-то у него был невелик — не ехать же в забытый свой Армавир, где не был он лет двадцать и где теперь не осталось у него ни родственников, ни знакомых.

Тамара искренне и шумно обрадовалась его приезду, растормошила, расцеловала, не преминув, однако, проехаться насчет миллионера-пенсионера и бедной одинокой переводчицы с хатой. Она действительно жила одна и действительно через неделю уезжала в многомесячную командировку.

Неделю была она непривычно тихой, заботливой, и прожили они эту неделю отлично, хотя и понимали оба, что былого не вернешь, не склеишь…

Уезжая, Тамара убеждала Геннадия Павловича быть тут — у себя дома, не спешить, подыскивая варианты обмена. Нужен будет ему развод, — пожалуйста. А то, может, и с ней, с чокнутой, уживется?

Эх, Томка, Томка, чудище нелепое…

Вот так и жил третий месяц бывший летчик в квартире бывшей жены, в новом точечном доме с вечно испорченным лифтом.

…Геннадий Павлович снял куртку, сбросил башмаки и, как мечтал, с наслаждением вытянулся на тахте под книжными полками. Книги занимали и часть противоположной стены.

Он скользнул глазами по корешкам. Хорошая у Томки библиотека, ничего не скажешь. Геннадий Павлович привстал было взять что-нибудь, но передумал и улегся снова. Устал.

И устает он, между прочим, что ни день, то больше. И дел у него, день ото дня, все больше и больше, хоть и на работу он еще. не устроился, а бьет пока что баклуши в пенсионном звании. Ничего себе баклуши, домино в скверике! Что ж это получается, Гена? А получается, что любая твоя теперешняя прогулка по городу — работа. Ну куда ты ни сунься, везде эти бабки с кошелками, женщины с грузом, инвалиды… Вчера у Витебского вокзала старушенция, к примеру, попалась: маленькая, сухонькая, мешок на плече килограммов на тридцать, на электричку спешит. Так ведь еще одной рукой детский велосипед катит! Или вот сегодняшняя женщина на Доброхотовской, с арбузами и сумищей. Бедная. Не арбузами ей мужа кормить, а картофельными очистками, тунеядца! Да что ж я могу поделать, коли не могу я их просто так жалеть? Раз пожалел, так уж и понес за них, силы отдал…

Тут, пожалуй, пора рассказать о странном качестве, которое с изумлением, недоверием, даже страхом обнаружил у себя с недавнего времени Солоьцев.

Будучи человеком трезвым и рассудительным, склонным к анализу, а главное — чуждым мистики, Геннадий Павлович попытался найти приемлемое объяснение обнаруженному свойству, но скоро убедился в тщетности своих усилий: анализ-то был, синтеза не получалось.

А вот в чем был убежден бывший летчик, так это в том, что возникновение этого качества определенным образом связано со сном, привидевшимся ему в ночь с восьмого на девятое июня и врезавшимся в память каждой деталью: закрой глаза и прокручивай снова.

Да, после сна и началось…

Снился Соловцеву полет в абсолютном безбрежном мраке. Ни звука будто бы вокруг, ни предмета. Ни верха, ни низа, ни левого, ни правого, ни тела нет у него, летящего, ни мысли… Ощущается им только невообразимое пространство и невообразимая скорость полета. Сколько времени он так летит? Час? Тысячелетие? Нет времени. А из всех живых чувств ощущается им только тоска, тоска этого полета. И сам он, летящий в бесконечности, все разрастается и разрастается бесконечно, вытесняя пространство, и тоска разрастается вместе с ним, и будут они в конце концов одним: бесконечной вселенской тоской. И ничего кроме не будет в мироздании.

И будто бы в какой-то миг полета, в какое-то его тысячелетие забрезжила мысль о сердце. Было бы у него сердце! Не тело, руки-ноги, — только сердце! И пусть бы в него хлынула эта тоска, и пусть бы уместилась в нем, сжавшись, а не заливала бы вселенную.

И будто бы ощутилось сердце. Еле слышно ощутилось, еле слышной болью. А потом все явственней, четче, живее, больнее… И летит он уже не в бесконечном безбрежном мраке, а как бы в туннеле, и пронзает в полете не пустую бесплотность, а воздух, воду, камень…

И боль, боль все копится в сердце, и чем сильнее боль, тем слабее тоска. И все светлее в туннеле. А когда боль в сердце стала нестерпимой, туннель кончился.

Тогда предстало Геннадию Павловичу, как бы с небольшой высоты, то место, которое увидел он, очнувшись после аварии: сочащееся дождем небо, вровень с голыми сопками, рокот недалекого переката. А вот и сам он, Соловцев, лежащий навзничь на галечной косе: расколотый шлем, залитое кровью лицо, изорванный в клочья комбинезон, неестественно вывернутая нога.

И видит Геннадий Павлович во сне, как тот лежащий, застонав, открыл глаза, и приподнялся было на локте, и упал снова, как он выволок из комбинезона сигнальную ракету, как уцелевшей рукой и зубами запустил ее в мокрое небо. В общем — все, как было с ним тогда, на галечной косе речки, перед тем как подобрал его поисковый вертолет.

Сон расстроил Соловцева, особенно тот его полет в кромешной тьме, в тоскливой бесконечности. Но боли Геннадий Павлович, проснувшись, не ощутил, как ни прислушивался.

Да и с чего бы? Травмы его ныли только к перемене погоды, а сердце у летчика всегда было в норме.

Размышляя над странностями сновидений, Геннадий Павлович быстро позавтракал, собрался и вышел из дома. На улице неприятное ощущение, вызванное сном, улеглось, но обычного душевного равновесия не наступило, и весь день он чувствовал в душе легкую поскуливающую неудовлетворенность.

Под вечер на Васильевском острове Соловцев стал свидетелем переселения какого-то семейства из старого дома, обшарпанного и мрачного. Возле автофургона на тротуаре, у распахнутой двери парадной, громоздился всевозможный домашний скарб. Мебель и прочие габаритные вещи, видимо, были погружены, и теперь возле фургона трудились женщина и мальчишка, подавая в машину мелочевку из кучи на тротуаре.

Работали они как заведенные, спеша небось как можно скорее расстаться с этой угрюмой громадиной.

Мальчишка поднял одну коробку, крест-накрест перевязанную веревкой, потащил, держа ее у живота, к машине. Он хотел было приподнять коробку, поставить в проем, да велика оказалась для пацана тяжесть.

Из глубины фургона высунулись руки, кто-то нетерпеливо встряхнул кистями:

— Давай!

И тут Геннадий Павлович, мысленно повторивший движение мальчишки, увидел, как тот, словно бы безо всякого усилия, на вытянутых руках подал коробку принимающему.

— Вот это дело, Славка, — похвалил пацана голос из фургона.

Геннадий Павлович тоже крякнул одобрительно, а ощущение у него было такое, словно он сам поднял эту коробку.

— Книги вдвоем, Славик! — предупредила женщина.

Взявшись за веревки, они с трудом поднесли к машине тяжелый пакет.

«Помочь бы, — подумал Соловцев, — да неловко как-то… Ну же, давайте!»

— И-и-раз! — скомандовала женщина.

Пакет неожиданно лихо взлетел над бортом и плюхнулся в машину. Славка и женщина растерянно уставились друг на друга, потом оглянулись, словно ища объяснения случившемуся. Геннадий Павлович засмущался и торопливо двинулся прочь: впечатление, что именно он подбросил этот пакет, на сей раз было полным.

Смущение тут же исчезло, и на душе Соловцева сделалось легко и радостно. Он шел по улице, тихонько посмеиваясь и покачивая головой.

Возвращаясь домой в метро, теснясь в набитом вагоне, Соловцев обратил внимание на стоящую неподалеку девушку, читающую журнал. Одной рукой она держалась за поручень, а ту руку, в которой у нее был журнал, отягощал еще и портфель. Читать в таком положении было ей неудобно, портфель оттягивал руку, девушка морщилась, но отпустить поручень и освободить руку не решалась: вагон раскачивало и подергивало.

«Подержать бы ей портфель… — подумал Соловцев, — да решит еще, что заигрывает старый хрыч!..»

Девушка вдруг изумленно глянула на портфель, проверяя, на месте ли он, принялась было читать, снова глянула, пожала плечами.

Соловцев же ощутил некоторое напряжение в руке, некоторое усилие со своей стороны, впрочем незначительное.

Вот с этими случаями — с погрузкой на Васильевском и девушкой в метро — и связывал Геннадий Павлович проявление своего необъяснимого свойства, «этой штуки», как определил он про себя.

В чем это свойство, летчик понимал уже к концу третьих суток, считая с памятного сна.

И говорил себе так: «Если мне жаль кого-то с ношей и я мысленно хочу ему помочь, я тем самым тут же передаю ему столько своей силы, сколько ее для этой ноши требуется. Причем чем существеннее эта моя помощь, тем сильнее моральное удовлетворение». Потом он вывел предельно лаконичную формулу: «жалею — несу — радуюсь».

Посмеиваясь, Геннадий Павлович окрестил сформулированную потребность Законом Хозяйственной Сумки.

Тот факт, что никакого путного объяснения «этой штуке» найти он не может, мало волновал Геннадия Павловича. Главное-закон действовал, а от действия его получал Соловцев истинное удовольствие.

Но вскоре начал Геннадий Павлович чувствовать некоторую усталость, а потом и вовсе начал зверски уставать: очень уж много приходилось таскать, а главное-мотаться по городу вслед за клиентами. — Да и действовало летчиково свойство день ото дня все на большее расстояние, так что, имея в поле зрения даже двоих сумочниц-авосечниц, он мог и обслужить двоих, если, конечно, путь обеих совпадал. А уж коли мог он обслужить, то и обслуживал.

…Геннадий Павлович наслаждался покоем, вытянувшись на тахте и задумчиво посасывая пустой янтарный мундштук. Вторую неделю обходился он без курева, оставив эту вредную привычку в целях сбережения здоровья. И странно — оставил на редкость безболезненно, безо всяких там таблеток, безо всякой траты нервов. А прежде он, заядлый курильщик, и помыслить не мог о таком подвиге, даже в госпитале на койке исхитрялся курить втихую.

Усталость схлынула. На душе, как обычно в последнее время, было спокойно. Он думал об июльском посещении треста озеленения — места своей будущей работы. Ох и здорово, что он набрел на этот трест! Могло ли отыскаться что-нибудь заманчивее для него, полжизни прожившего среди снега и голого камня, среди замшелой тундры, в краю вечной мерзлоты? Теперь хватит зелени до конца дней. И народ там неплохой. Вот хоть Кошкин Иван Семенович — отличный мужик, даром что кадровик. Эк он на меня тогда воззрился! А наверняка уронил бы свой ящик, кабы не я…

Геннадий Павлович рассмеялся, вспомнив эту ситуацию: пожилой сутулый человек, чем-то расстроенный, резко вырвал из шкафного гнезда одной рукой тяжеленный картотечный ящик и все же не уронил его.

Так и познакомились… А что до августа подождать нужно, не беда, скучать не придется.

Ты вот даже с Паклиными повидаться не удосужился со дня приезда. Стыдуха! Позвонил, доложился и пропал. А еще дружили в Н-ске… Наверняка обиделись супруги Паклины, фу-ты, стыд какой! Ну ладно, исправимся. Вот и хорошо, что время есть, очень хорошо.

Геннадий Павлович потянулся, рывком сбросил ноги с тахты. Сел. Ну, отдохнул, и опять сил-хоть отбавляй. Эх, да не так и обременительны все эти подноски да поддержки.

Зато приятно-то как!

Насвистывая, он подошел к окну, сдвинул цветочный горшок, распахнул створки, лег грудью на подоконник.

Иван Семенович рассказывал мне о той встрече в отделе кадров: «Представляете, Саша, мою реакцию? Я так и обомлел. Ящик-то длиннющий, тяжеленный. Всегда я его аккуратно вынимал, а тут, с расстройства-то, и рванул. Да еще на дверь оглянулся: кого, мол, нелегкая несет? А тут словно бы кто-то подхватил этот ящик вместо меня, понимаете? Не могу объяснить, Саша, почему, но у меня сразу же возникло чувство, что именно этот посетитель мне и помог, Геннадий Павлович то есть. Он стоит, улыбается, довольный: куртка нараспашку, белая рубашка — славный такой, ладный. Может, говорит, не вовремя я пожаловал, в обеденный перерыв, но мне тут сказали, что вы и в обед работаете? Мне только в принципе узнать бы: гожусь я вам или нет?

А я, и верно, Саша, на обед не хожу, так иногда чайком побалуюсь и работаю себе потихоньку, пока Елена Ивановна и девчонки наши в буфете отстаивают.

Что ж, говорю ему, с вами поделаешь!

И улыбаюсь, на него глядя. А ведь с утра-то, когда заподозрил я у себя эту гадость да диагноз себе гробовой поставил, настроение у меня — сами понимаете… Вот ведь какой это был человек! Что-то он этакое излучал, эманации некие…

Сказал я ему, мол, скоро у нас освобождается место: мастер участка на пенсию отправляется-мы, смеюсь, одного пенсионера другим и заменим! Спасибо, отвечает, а то так и помру, ни одного дерева не посадив!

А после того как ушел он, у меня до конца дня хорошее настроение было. Словно подарок я получил, Саша, ей-богу…»

…Лежа грудью на подоконнике, Геннадий Павлович оглядывал пустырь, раскинувшийся от их жилмассива до трамвайной линии. Справа возле школы, где начали сооружать стадион, уткнув зубатую пасть в кучу песка, застыл до утра экскаватор. Там же, галдя, гоняли мяч ребята.

Теплый ветерок поглаживал лицо Соловцева, пошевеливал волосы. А еще говорят, что в Ленинграде лета нормального не бывает. Как на подбор стоят деньки, никакого юга не надо.

Как-то там моя Тамара Николаевна, каково ей на экваторе? Геннадий Павлович бросил взгляд на Тамарину, в рамочке, фотографию на книжной полке. Тамара в лихо заломленной его фуражке озорно улыбалась со снимка. Томка, Томка…

А не подремонтировать ли ей квартиру, пока время есть? Потолки тут плевые, обои достану, краска у нее припасена. Приедет-обрадуется. А заодно и книги переберу.

Довольный принятым решением, Геннадий Павлович потер ладони и вдруг почувствовал зудящее беспокойство, источник которого находился где-то на улице. Точно — на улице. Он вернулся к окну, высунулся, оглядываясь.

От далекой трамвайной остановки двигалась странная фигура, согнувшаяся под какой-то тяжестью. Соловцев прищурился, всматриваясь: мужчина тащил на спине здоровенную круглую столешницу-и не на спине, а на плечах и загривке; руками вцепился в края, голову придавил, чудак. А столешница, видать, старинная, дубовая, ого — тяжелая!..

Геннадий Павлович уже нес эту самую столешницу, помогая владельцу, лица которого так и не разглядел за дальностью расстояния.

А тот, как и положено, забеспокоился, остановился было, снова тронулся, вертя головой под полегчавшим грузом… Так и трудились они вдвоем; даже когда столоносец пропал из пределов видимости, скрывшись за магазином, Геннадий Павлович еще некоторое время ощущал напряжение, постепенно слабеющее.

«Вот, стало быть, как оно оборачивается, вот как… — взволнованно думал он, расхаживая по комнате. — А ведь я вначале почувствовал, а потом уж увидел. Потому-то я и выглянул, что почувствовал. А что я почувствовал? Тяжесть бандуры этой? Нет, груз я ощутил потом… А прежде, прежде что? Да-да, засвербило в душе. Именно. Интересно…

Что-то новенькое… Получается, и не видя, чувствую уже? Штука-то эта прогрессирует, расширяется, круги по воде… Что же дальше, Геннадий Павлович? И какое ощущение неприятное! Свербящее, настырное… Вот не выглянул бы да не помог — так бы и остался с этим ощущением…»

Соловцев расхаживал, круто разворачиваясь: от двери до окна, от окна до двери.

«Если уж не видя чувствовать, — надолго ли тебя, майор, хватит? И почему, кстати, сейчас я ничего не чувствую? Сейчас-то почему не свербит? Неужто никто ничего не тащит? Да быть того не может!»

Геннадий Павлович снова выглянул на пустырь.

Конечно, несут, однако нагружены люди по-божески. Таких, как давешний столоносец, таких — Соловцев подыскивал определение — таких изнемогающих, вот именно, таких не видно. Тяжко ему было, вот я и почувствовал.

Помог, и все в порядке теперь, и спокойно мне… Ну что ж, будем знать. Будем знать, будем знать, будем, будем, будем знать…

Бормоча это, Геннадий Павлович снял с полки том Зощенко, улегся и, улыбаясь заранее, приступил к чтению. Потом он вставал попить чаю, потом читал часа полтора в чуть заметных июльских сумерках. И снова посреди чтения и похохатываний Соловцев ощутил такое пронзительно-тоскливое чувство, что, отбросив книгу, мгновенно и безошибочно сориентировавшись, желая погасить это чувство как можно скорее, подскочил к окну.

Он ожидал увидеть очередного «носильщика» и ошибся.

Против окна Соловцева, спиною к дому, за шпалерами стриженых кустов стояла женщина, опустив в ладони лицо. И такая безысходность была в ее сжавшейся фигуре, что летчик побледнел. Представилось ему, как она несла какое-то свое горе, стараясь усыпить его, обезвредить, а оно вырвалось и ударило ее в сердце. И женщина, успев только повернуться к окнам спиной, упала в ладони лицом.

Геннадий Павлович смотрел, хмурясь. Женщина отняла руки от лица и медленно двинулась вдоль кустов. Минуя дом, она вскинула голову, оглянулась на окна, на окно Соловцева и заспешила, скрылась за углом.

Бледный и нахмуренный, Геннадий Павлович напился на кухне остывшей заварки, бездумно крутнул ручку динамика. «И проводимый ими курс нагнетания военной исте…» — только и успело проговорить радио… Уф! Отлегло, кажется. Она-то что чувствовала?.. Ей-то каково? Чужое горе… Это тебе, майор, не сумки, не столешницы. Тут посерьезнее дела…

И ведь как ускоряется-то все, а? Похоже, тут и ограничителей не предусмотрено… Вон, как сердце заныло…

Он неприязненно потер никогда прежде не напоминавшее о себе сердце. Ладно, слава богу, что ты это можешь. А еще надо уметь отключаться, силы восстанавливать. А еще — к Паклиным в гости ходить, к счастливым людям, для отдыха и профилактики. А то испугался…

Геннадий Павлович расслабился, сделал несколько дыхательных упражнений, поприседал, попрыгал, проверил пульс. Сердце билось сильно и ровно, не было в нем и следа прежней боли и тяжести. Норма. Геннадий Павлович принял душ и повеселел. Все будет тип-топ, майор! За окном — порядок, никаких сигналов бедствия, нечего и выглядывать.

На глаза вновь попалась Тамарина фотография. Интересно, как бы Томка отреагировала, расскажи он ей обо всем, что теперь с ним происходит? Поверила бы? Поняла? Одобрила?

Поколебавшись секунду, Геннадий Павлович отыскал заграничный Тамарин адрес и, сев к столу, принялся писать письмо жене, самому близкому на свете человеку.

«Генка, родной, слушай меня внимательно:

„…и он почувствовал, что вышла из него сила, обратился в народе и сказал: кто прикоснулся к моей одежде?..“ Ну, я сейчас, я понятней… Помнишь Новый год, который мы встречали в Н-ске с Шелухиными и Безгубовыми? Еще мы, бабы, воск топили, на картах гадали? А потом я их подбила гадать по книге? Вспомнил, да? Называли страницу, строчку снизу-сверху: кому что выпадет. Так вот это тогда и досталось тебе, именно то самое место, что я по памяти процитировала. Помнишь, да? То ли от Луки, то ли от Марка.

Ты еще пожал плечами, когда прочли: какое, мол, это ко мне может иметь отношение?

А Светка Шелухина, буренка крашеная, хохотать начала, помнишь? Ну ладно, ну прости меня, дуру, я сейчас… Это о том, как женщина исцелилась одним прикосновением, за счет „изошедшей силы“. И это первое, Генка, что я вспомнила, прочтя твое письмо, где ты описываешь свое новое качество, которое ты называешь „побочным следствием тогдашней встряски“. Но ты же не бог! Генка! Геночка!

Ты же непрерывно отдаешь! Ты пишешь, что я, конечно же, обсмею „эту мистику“ (ох и дурак же ты высшего пилотажа!), что не поверю, что никто не поверит, а коли и поверит, то уж наверняка объяснения не найдет. Какое мне дело до объяснения! Мне важно само явление, а первопричина его мне как раз и ясна — ты сам, милый. В тебе всегда сидело это, голову отдам на отсечение, всегда было, и вот — проявилось. Прости меня за все, потому что… Нет-это потом. Пойми только одно: ты все время отдаешь! Из тебя „исходит“, всегда теперь „исходит“, невосполнимо, навсегда. Ну пусть сумки, пусть тяжести городских куркулих, но эта женщина за окном, которую… которая… Нет, я совсем одурела и разучилась писать, Генка! Сколько такого заоконного чужого уличного горя сможешь ты взять на себя, оплатить своим сердцем?

А грусть, а неудовлетворенность, а страх — это тоже присуще людям, а они всюду: на улице, в автобусе, за окном квартиры? И все это-ты? И это в наш-то поганый век индивидуализма! Нет, скажешь ты? Приезжай-ка сюда, посмотри. Я лично долго тут не выдержу. Геночка, родной мой, побереги себя, ну хоть ради меня! Нет, потом… Нет — сейчас!

Поклянись счастьем нашего ребенка, которого я зачала в ту первую ночь. Видишь — я сказала тебе это… Поступай в свой зеленый трест, дружи с тем старичком, ходи в музеи и на футбол, помогай старушкам носить авоськи. Жди меня. Я приеду по самым законным бабьим обстоятельствам, понимаешь? Помни, у тебя будет ребенок, и он должен быть счастлив на этой земле. Думай об этом. Прощай.

Я люблю тебя. Тамара».

Это сумбурное письмо в красивом заграничном конверте с ярким экзотическим пейзажем (море, пляж, пальмы, негры в пироге) было найдено в кармане кожанки Геннадия Павловича, той самой куртки, в которой он ходил постоянно.

По какой-то причине Геннадий Павлович так и не прочел этого письма, хотя, по-видимому, собирался: конверт был надорван снизу и клочок бумаги был выдран — как раз там, где обратный адрес. Безусловно, этот обратный адрес был и без конверта хорошо известен Соловцеву, вот он и начал вскрывать конверт в том месте, стараясь не повредить пейзаж.

Начал вскрывать и передумал. Почему? По какой причине?

Иван Семенович припоминал, впрочем: как-то в беседе с ним Геннадий Павлович обронил, что с курсантских времен взял в привычку читать письма от близких только после отбоя, без спешки. Так, видно, было и на этот раз.

Письмо дед Гриша тотчас передал Ивану Семеновичу, и тот прочел его, как только оправился от потрясения. Почему, спросите вы, чужое-то письмо? Дело в том, что на обороте было дважды подчеркнуто слово «срочно» торопливые печатные буквы. Ну, а Геннадий Павлович, наверное, приписки не видел, начал было вскрывать конверт, передумал, сунул письмо в карман и направился на свидание в больницу.

Иван Семенович из бесед с другом, по той доброй и грустной насмешливости, с которой Соловцев рассказывал р своем соломенном вдовстве, составил самое хорошее впечатление о Тамаре, а прочтя ее письмо, сутки лежал как каменный, чем сильно озаботил медперсонал и самого деда Гришу. Потом лихорадочно принялся писать ответ, зная — кому и не зная — куда. Он писал и рвал написанное, писал и рвал, а потом, обессилев, оставил это занятие. К тому же стало известно, что Паклины послали Тамаре телеграмму и получили ответ. Узнал Иван Семенович, что в ближайшее время вернуться в Ленинград Тамара не может, что она навеки благодарна всем, принявшим участие в Геннадии Павловиче.

— Да и что я мог сообщить ей, Саша? — говорил мне потом Кошкин. — О чем написать? Сообщить ей подробности смерти Геннадия Павловича? Просить у нее прощения за то, что именно у меня, в больнице, истратил он последние жизненные силы? Говорить ей о том, какой это был необыкновенный человек?

Да она знала его лучше всех на свете! Она всегда его любила и всегда будет любить. Она приедет, и мы встретимся, и я все ей расскажу.

Пришло время, и мы все действительно встретились с Тамарой Николаевной, и Иван Семенович передал ей это самое, не вскрытое адресатом, письмо.

Глава 4

Воскресные развлечения в г. Пушкине

В свободной для воскресенья электричке Геннадий Павлович ехал в Пушкин с четой Паклиных: Галей и Веней.

Хорошая вышла у них встреча накануне, после того как Соловцев, по Галининому выражению, «поборол хамство» и позвонил друзьям-северянам. Ох и костерила его въедливая Вениаминова жена, не на шутку обидевшаяся, ох и поливала! Едва Веня отстоял, едва Соловцев прощение вымолил. Зато уж и посидели! Под воспоминания о былом, под Бенину гитару, под задушевные песни о Севере, о полярной авиации: «…Прочь тоску гоните вы, выпитые фляги, ты, метеослужба, нам счастья нагадай…» Хорошо посидели! И отоспаться успели. Теперь вот-в Пушкин, на зелень, на свежий воздух;

Геннадий Павлович, отсмеявшись какому-то Вениному анекдоту, улыбаясь, глядел в окно: последние коробки новостроек кончились, вокруг лежала плоская зеленая равнина, и неожиданная, странная глазу, горбатилась на ней туша Пулкова. Точно вынырнул кит из зеленой пучины морской и, укачанный штилем, уснул, застыл неподвижно. Ну и лежи себе, кит, ну и спи…

Думал Геннадий Павлович о том, до чего же славное семейство эти Паклины. «Государство Венгалия, единая и неделимая»-как окрестили их в Н-ске. Да уж-любовь и полное единство взглядов. Вот кому позавидовать можно. Ни одного тоскливого позывного со вчерашнего вечера не приняли душевные радары Соловцева. Хорошо ему было с этими ребятами, легко. Оазис счастья, профилакторий душевного покоя, вот именно…

Вениамин, тоже примолкший, вольготно раскинув руки по коньку скамьи, благодушно рассматривал пассажиров.

Галя, сидевшая между мужчинами, вдруг толкнула их локтями в бока, так что оба приятеля, очнувшись, уставились на нее.

— Интересное кино, — сказала Галина, — Веничка нынче как эстрадник разодет, а Геночка у нас в кожаночке… — Она выждала паузу и продолжила ехидно: — И что ж мы видим? Эстрадник на женщин даром таращится, а они на кожаночку глаз положили…

— Эка! — захохотал Вениамин. — Так это ж Геночка Соловцев! Он и в валенках — как в шляпе, он и с репой-при часах! Забыла, как на него в Н-ске девочки стойку делали? Та же и Томочка… м-кхе… — поперхнулся он, невзначай коснувшись темы, которой супруги старательно избегали весь вчерашний вечер. — Хм-да…

Галя быстро глянула на Соловцева.

Геннадий Павлович улыбнулся.

— Насчет Тамары верно, — охотно подтвердил он, — и то, что сейчас таращатся, тоже факт. Да и как им не таращиться? Вас-то с Венькой они мигом узнали: Софи Лорен и Бельмондо. Ну, едут дворцы поглядеть зарубежные кинозвезды, все ясно. А вот третий-та с ними кто? Наш-та который? Соловцев искусно затакал на деревенский манер. — Пожилой-та? В кожушке-та?

Чета Паклиных залилась веселым смехом, вслед за ними засмеялся и Соловцев, и публика в полупустом вагоне улыбалась, глядя на эту симпатичную троицу.

Так, перешучиваясь, направились они в Пушкине от вокзальной площади к Екатерининскому парку: Галина в середине, мужчины по бокам.

День был солнечный, не жаркий. Неназойливый ветерок шевелил листву, лохматил волосы. Геннадий Павлович шел в кожанке внакидку, чуть приспустив галстук на вороте красивой и модной рубашки. Он чувствовал себя молодым и сильным, с удовольствием поглядывал на чету Паклиных.

— Вот, мальчики, как вкалывать надо. Для дома, для семьи! — сказала Галка, кивком головы указывая на мужчину, появившегося впереди со связкой обойных рулонов в одной руке и сеткой, набитой банками краски, в другой. Мужчина неприязненно оглянулся на праздную компанию, скривился, пробормотал что-то явно неласковое и заспешил со своей ношей, слегка припадая на левую ногу.

— Моющиеся обои, — с завистью определила остроглазая Галя, дефицит…

— Мрачный барсук, — определил Вениамин.

— Да уж… — согласился Соловцев. — А хотите, я вам сейчас фокус покажу? предложил он друзьям. — Хотите, сейчас от его мрачности и следа не останется?

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовались супруги.

Геннадий Павлович чуть напрягся, готовясь мысленно перенять груз, как это было у него давным-давно отработано, доведено до совершенства. И не ощутил никакой тяжести, и мужчина не засуетился, как все прочие до сих пор.

Соловцев растерялся.

— Где же фокус, маэстро? — ожидающе улыбнулась Галина.

Мужчина обернулся и глянул на них со свирепым отвращением.

— Ха-ха-ха! — захохотала Венгалия. — От мрачности следа не осталось — была мрачность, стала свирепость, ха-ха-ха!

— Не получилось, — растерянно пожал плечами Соловцев. — Почему бы это? Или кончилось мое свойство? — непонятно для друзей вопросил он.

— Артист! — потешалась Венгалия. — Обойщик аж зубы ощерил!..

— Да я вам, ребята… Знаете, какое свойство у меня недавно прорезалось? Я вам продемонстрирую на другом объекте… Не верите? сбивчиво заговорил Соловцев.

— Ха-ха-ха!

Компания двинулась дальше. Твердой программы развлечений у них не было: что-нибудь музейное, потом по паркам побродить, посмотреть, — что попадется, то и ладно. У вокзала афиши много чего сулили сегодня: и бегуны, и велосипедисты, и эстрада, и лотерея…

А вечером-ресторан. Это, как говорится, при любой погоде и Галкой санкционировано.

Из «музейного» выбрали они Лицей. Часа полтора бродили там, сначала с экскурсией, потом сами по себе. И Геннадий Павлович думал умиротворенно, что теперь все свободное время посвятит музеям, что теперь, надо полагать, кончилось в его жизни необычное, и слава богу, что кончилось. Вот пообщался со счастливыми людьми — и испарилось оно.

…Серая раковина открытой эстрады, скамьи перед ней, негусто сидящие зрители: глянут, посидят, потопчутся возле; говор вполголоса, порождающий постоянный невнятный гул, а на этом фоне — отдельные, фразы в голос, не слишком трезвые выкрики, смех… Неистребимое ощущение необязательности, случайности бесплатного культурного мероприятия.

Пришли, посидели, ушли…

…Невысокий и упитанный, в черной паре, смуглый и носатый ведущий, со стоячей копной мелкокудрявых волос, на коротких ножках подкатился к микрофонам у края сцены.

— Гоголь! — произнес он звучно и сделал такую паузу, словно объявлял выступление самого Николая Васильевича. — Гоголь. «Мертвые души». Отрывок «Тройка»! Ис-полняет, он глянул в ладошку, — ис-полняет артист областной филармонии Ратмир… ээ… Топляков! Просим!

Ведущий обернулся, глянул в глубину сцены, плеща в ладоши навстречу появившемуся гривастому рослому молодцу в вельвете, мерным солдатским шагом идущему к микрофонам. Публика захлопала. Ведущий и артист миновали друг друга: один свое отговорил, другому предстояло работать.

Гривастый Ратмир пощелкал пальцами по микрофону, породив металлический треск, кашлянул и, не дожидаясь тишины, начал с подвывом: «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал?..» Он начал и пошел, и поехал…

«Не в немецких ботфортах мужик, — жестом указал он на свои туфли, борода да рукавицы…» Публика прыскала. Что-что, а жестикуляция у него была на высоте. И взмахивание лошадиным лицом тоже очень кстати иллюстрировало текст: так и представлялся коренник, грызущий удила в стремительной скачке.

Веселый малый.

Порхнули аплодисменты. Ратмир коротко поклонился и тем же мерным солдатским шагом двинулся со сцены. Опять они на прежнем месте повстречались с ведущим, как поезда на знакомом полустанке. Миновав артиста, ведущий оглянулся в сторону кулис, чуть заметно пожав плечами…

— Братцы, я наелся, — сказал Вениамин. Идем, что ли, пока тут у них пересменок?

— Не будь невежей, сиди! — сурово ответила жена.

— Эх, Галка! Птица Галка! Знать, у смирного мужа ты могла… насмешливо начал Веня и вдруг оборвал смех: — Генка, ты что? Худо тебе? Худо?

Весело смеявшегося Соловцева как подменили: он сидел, посеревший и постаревший, закусив как от боли губу. Глаза его невидяще уставились в одну точку, куда-то туда, за дощатую дверь артистического помещения.

— Геночка, — тревожно наклонилась к нему Галина, — ну что с тобой? Ну скажи!

Она коснулась пальцами его щеки, и Геннадий Павлович, не отрывая взгляда от той двери, откуда появлялись артисты, судорожно сжал ее руку.

— Композитор Лоу, — звучно объявил ведущий. — Песенка Элизы Дулитл из оперетты «Моя прекрасная леди». Ис-полняет Нелли Велик. Ак-компанирует Семен Шерман!

Как и в прошлый раз, он обернулся, хлопая.

Из артистической показался человек с аккордеоном на груди. Ну, ясно. Шерман. А где же Нелли? Что-то у них синхронности нет.

Накладочка!

Дойдя до рампы, аккомпаниатор глянул назад, пожал плечами, потом уставился на ведущего: я, мол, готов, а что дальше?

Ведущий ответил ему растерянным взглядом, развел ручками.

Публику всколыхнул смешок. Во, дают! Думают, коли бесплатно, так что хочешь вытворять можно?

Пожалуй все, кроме Гали и Вениамина, забавлялись ситуацией. Паклины же все тревожней тормошили друга:

— Да отвечай же!

— Все, — сказал он наконец и глубоко передохнул. Бледность сползла со лба и щек, глаза ожили, и лицо разгладилось. — Все-таки смог! — он улыбнулся друзьям.

Из-за кулис быстро вышла женщина в темном концертном платье с глубоким вырезом и без рукавов. Опустив голову, она направилась прямо к микрофонам мимо аккордеониста, который недоуменно смотрел на нее, постукивая подошвой по дощатому полу. У микрофона она подняла голову и глянула в публику. У нее было немолодое, поблекшее лицо, и это было ясно видно, несмотря на щедрый грим.

Прекрасная леди! Да они до ста лет мяукать готовы. Концертик…

Не глядя на аккомпаниатора, певица улыбнулась публике и проговорила в микрофон:

— Друзья мои, случилась ошибка, которую я сейчас хочу исправить. Собираясь выступать сегодня тут перед вами, я обманула и вас, и своих уважаемых коллег. Я не могу исполнить песенку Элизы. Это чудесная песенка, но, увы, — певица развела руками, — песенка эта мне не по возрасту и не по голосу… «Пришла моя пора», — поется там, а моя пора…

— Хы! — раздался в публике чей-то глупый хмык и, как в смоле, завяз в наступившей мертвой тишине.

— Простите меня, товарищи, — она глубоко поклонилась публике. — И вы, Сеня, и вы…

Мужчины, глянув на нее, как на помешанную, молчком двинулись со сцены. Певица последовала было за ними, но тут же остановилась и, секунду поколебавшись, вернулась к рампе. Она обвела взглядом немые скамьи и опять улыбнулась:

— Кончилась моя артистическая карьера. Слава богу, сегодня я это поняла. А уж коли вышла я сегодня перед вами на сцену, — проговорила она задорно, — коли так, смотрите! Оп-ля!

И она, как была — в длинном концертном платье и в туфлях, — крутанула заднее сальто, настолько стремительное, что лишь на миг обнажились перед онемевшими от изумления зрителями стройные ноги. Брызнули в стороны сбитые при приземлении каблуки.

Нелли Белик сделала публике реверанс, сбросила изувеченные туфли и, вихрем промчавшись через сцену, исчезла в дверях артистической.

И ревом взорвалась тишина, восторженным общим ревом, неслыханным шквалом аплодисментов. Все, кто тут был: и усидчивые любители концертов, и случайные шатуны вроде нашей троицы, и группа студентов с волейбольным мячом, и курсанты в отутюженных мундирах, и девочки-школьницы, иногородние туристки — словом, все неистово кричали, колотя в ладоши. А некий дядя с капустным кочаном под мышкой по этому кочану колотил и кричал: «Ура-а-а!»

— Вот что я могу, ребята, — с непонятной гордостью сказал Соловцев. Теперь у нее псе будет в порядке. Иван Семенович Кошкин говорил мне, что именно с того дня, с Пушкина, Геннадий Павлович впервые серьезно почувствовал сердце.

Во всяком случае, с тех пор он постоянно носил с собой валидол: нет-нет да и сунет под язык таблетку… Неприятно это ему было, непривычно. «Он ведь мне что говорил? Знал, говорит, что сердце слева, а печень справа, а почки где-то сзади. А тут…

А в Пушкине чем кончилось, спрашиваете?

Да ничем особенным. И в ресторане он посидел с Паклиными. Чудесные, между прочим, люди! Они Геннадия Павловича и хоронили».

Глава 5

Упавший костыль

Сереньким дождливым утром, слишком холодным для середины августа, из крайней парадной дома восемь по Орбитальной вышел человек в кожаной кепке, в кожанке и свитере.

Две старухи, коротающие досуг на скамейке под бетонным козырьком парадной, и молодая женщина с детской коляской, спасающаяся здесь от дождя, разом глянули на вышедшего. Женщина отвела глаза, уставилась на носки своих сапожек, усиленно закачала коляску. Старухи же продолжали смотреть.

— Доброе утро, — поздоровался мужчина, глянув на скамейку.

— Здрасьте! Доброе утро! — вразнобой и с опозданием, уже в спину ему проговорили женщины.

— Ишь, как скрутило человека, — жалостливо сказала одна из старух, провожая его глазами. — И не узнать. Такой ведь мужчина был молодой да ладный. Как приехал, помню, сундучище из такси на плече нес. Томка-то, жена его, кричит: надорвешься, мол! А он: давай, говорит, и тебя заодно прихвачу! Смеется… Такой человек хороший, такой уважительный!

— Пьянка все эта распроклятая! Вот хоть и зять мой. Сережка… начала было вторая старуха.

— А поди ты со своим зятем, Григорьевна! Сравнила! Сережка твой дурак дураком и зверь зверем. И никакого он здоровья не потерял, хоть и трескает кажин день. А Томкиного-то я ни разу с бутылкой не видела. Так-то.

— Болен он, видно. Серьезное что-то, вздохнув, сказала молодая мать. — Болен, а приглядеть некому.

— То-то и есть, что некому! — сурово глянув на нее, подтвердила старуха. — Томка его в Африке прохлаждается, а он небось сохнет по ней. И что ж это нынче с бабами поделалось, господи ты боже мой! Ну мыслимое ли дело: от живого мужа — да за границу! А ведь такой хороший человек!

— Хороший человек! — дружно подтвердили и вторая старуха, и молодая мать.

…Геннадий Павлович шел через пустырь, воочию представляя себе этот скамеечный разговор. Он усмехнулся невесело. «Все правильно, — подумал он, — как же им меня не жалеть?»

Кто-либо из встречавших Соловцева месяц назад не узнал бы в нем, теперешнем, прежнего Геннадия Павловича-так разительно изменили его последние недели… Под глазами залегли синяки, запали виски и щеки, побелели, обескровясь, губы. Он привык к постоянной боли в груди, вот только к одышке и холодному липкому поту не мог привыкнуть.

«Все правильно, — думал он, прибавив шагу, — все правильно. Долг свой ты исполнил, факт. Теперь с Семенычем разобраться, а то он в больнице совсем завял. Как он еще позвонить мне решился? А хитер старик: голос бодренький, острит, посмеивается, и все-то у него там хорошо, распрекрасно, и не вздумайте, мол, приходить, а то обижусь, рассоримся всерьез».

Геннадий Павлович привычно огладил сердце. Под ладонью прошуршала бумага. Там, в кармане кожанки, лежало только что вынутое из почтового ящика Томкино письмо. Томка моя, Томка… Увидеться бы! А вот и трамвай.

Геннадий Павлович протиснулся на заднюю площадку и расслабился, приготовившись к долгому пути в противоположный район города.

Коротая дорогу, он стал вспоминать по дням последний месяц, с того переломного, этапного в своей жизни дня, с поездки в Пушкин, когда он со всей ясностью осознал свое призвание, свое Дело, свою обязанность на земле. Ради этого стоило тратить сердце.

Он понимал, что вряд ли протянет долго, слишком уж очевидны симптомы. Что ж, — тогда вместе с ним исчезнет и это его свойство.

Исчезнет, как и появилось: ниоткуда и в никуда. Он знал, что делает, что его ждет.

Геннадий Павлович добрался до больницы, отметился в регистратуре, раздобыл халат и направился через вестибюль к лестнице. Хирургия помещалась на третьем этаже.

— Геннадий Павлович, дорогой!

По каменным шашкам вестибюля, призывно маша рукой, весело спешил к нему Иван Семенович.

— Здесь я, здесь! Здравствуйте, Геннадий Павлович!

— Здравствуйте, Иван Семенович.

Пожимая руку Кошкина, Геннадий Павлович испытующе оглядывал его. Что ж, внешне вполне прилично: выбрит, бодр, улыбается жизнерадостно.

— Что ж вы не позвонили мне сразу, как в больницу попали? Ай-ай, коллега, забыли про уговор? — попенял ему Соловцев. — И почему вы тут, а не в палате?

— А надоело мне, Геннадий! — весело заговорил Кошкин. — Полна палата симулянтов: с утра смехи-шуточки, анекдотики. В козла режутся, радио гремит. Ни у единого человека ничего серьезного, а коечки пролеживают.

— Ну уж, — усомнился Соловцев, — так-таки все симулянты?

— Симулянты отчаянные, аки аз, грешный, — тарахтел Кошкин, искательно заглядывая в лицо Геннадия Павловича. — Прекраснейшим образом внизу поговорим…

Они встали у крайнего окна.

— Эк вас подвело, милый вы мой, — в голосе Кошкина неуправляемо зазвучали тоскливые ноты. — И если вы хоть немного со мной, дурнем старым, считаетесь, обещайте мне проверить сердце, а? Обещаете? Дайте слово!

— Проверюсь я, проверюсь, Иван Семенович, — улыбнулся старику Соловцев. — Я и сам собирался в ближайшее время. Мы еще потрудимся с вами во славу зелени, а?

— Еще как потрудимся! — восторженно подхватил Кошкин. — А мне тут симулянты мои анекдотец рассказали… Вы что, Геннадий? — прервался он, перехватив взгляд Соловцева. — Это наша Машенька-хромашенька. Гоняла на мотоцикле и ногу слегка повредила. Пустяковая травма.

Невысокая белокурая девушка, прелестная даже в безликой больничной байке, сноровисто переставляя костыли, скачками двигалась через вестибюль к лестнице. Правая нога ее, в гипсовом коконе выше колена, была слегка согнута. Девушка улыбалась чему-то своему.

— Посетителей проводила, безобразница, — ласково пояснил Кошкин. Весь день она вверх-вниз, вверх-вниз, каждый день у нее посетители, молодежь, хиханьки да хаханьки…

— Ну-ну. — Геннадий Павлович, повернувшись спиной к лестнице, чуть привалился к подоконнику. — Так что там анекдот?

И тут же толкнул его в сердце острейший сигнал беды, отчаянный немой крик о помощи.

Его он услышал раньше, чем деревянный скользящий стук по камню и вскрик нескольких человек в вестибюле.

Геннадий Павлович стремительно обернулся. На лестнице, на четвертой или пятой ступеньке, стояла та девушка с костылями, вернее — с одним костылем под мышкой, стояла в неустойчивой позе незавершенного шага.

Правый костыль, выскользнув, далеко отлетел по гладкому кафелю.

Девушка взмахнула лишенной опоры рукой, вытянула вперед шею, силясь перенести центр тяжести на оставшийся костыль, пытаясь удержать равновесие, отклониться влево и вперед, к перилам, но ее неумолимо влекло назад, и секунду-другую спустя она должна была с маху опрокинуться навзничь затылком, всем телом, она должна была расколоть о ступени гипс больной ноги.

Двое; видевших это, двое, сообразивших быстрее всех, бросились ей на помощь. Но и первый — курсант-моряк — не успевал помочь, никак не мог успеть.

Успеть тут мог только Геннадий Павлович.

С помертвевшим, серым, как больничный халат Кошкина, лицом, с раскромсанной болью в груди, удерживал он девушку, которая неумолимо клонилась, а теперь замерла в невероятном, невозможном положении. Еще прежде, провернувшись на костыле, вытянув шею, Машенька смотрела на Соловцева. Огромные ее глаза не отрывались от глаз Геннадия Павловича. И не испуг, не ужас расширил ее зрачки, а нечто несравненно более важное.

Словно бы запомнить что-то, постигнуть, понять, принять хотела она в эти мгновения.

Только бы хватило… каплю бы еще, чуть еще… Скорее, морячок!

А боли уже не было, кончилась боль, потому что боль — это жизнь, и она кончилась в тот миг, когда прыгнувший через ступени морячок подхватил девушку.

Геннадия Павловича мотнуло о стену. Съезжая по ней на пол, он ударился лицом о подоконник. Этого он уже не почувствовал, так же как не увидел рухнувшего на колени рядом с ним Ивана Семеновича, столпившихся людей, как не услышал отчаянного крика Машеньки, поддерживаемой курсантом.

Он летел сквозь безбрежный абсолютный мрак, где — ни звука, ни предмета, ни верха, ни низа, ни времени — только невообразимое тоскливое пространство мрака. Но в этом пронзительном полете он отделял себя от мрака и тоски, он ощущал себя каплей света, капелькой радости, искрой света и радости, которую не погасить. А впереди, за бесконечностью полета, был, он знал, радостный свет, и он летел слиться с ним — свое к своему…

Эпилог

Геннадий Павлович Соловцев похоронен на Парголовском — официально Северном — кладбище, в западном его конце, в секторе августовских захоронений. Найти его могилу сложновато. Впрочем, ориентиром может служить могила драматурга Спритьева — солидный и богатый памятник в виде двухтомника его произведений. Один том окаменевших пьес положен плашмя, второй поставлен на попа.

Любой покажет. Так вот-от двухтомника до высокой сосны и еще три могилы налево.

Памятника у Геннадия Павловича пока нет.

Все мы, очные и заочные его друзья, решили поставить памятник следующим летом, когда осядет земля. Набор памятников невелик, и остановили выбор на небольшой плите серого диорита, слегка утолщенной в головах. Мы сделали заказ, встали на очередь. Чтобы не портить отношений с кладбищенскими деятелями, мы оплатили и надпись. Но выбивать ее на камне будет племянник Вени Паклина, студент-мухинец.

Надпись простая: «Геннадий Соловцев, 1937–1980», а внизу — пропеллер. Пусть летал Геннадий Павлович на современных машинах, пусть. Пропеллер на могиле пилота — символ, уместный и в двадцать первом веке.

Изредка, сговорившись и созвонившись, мы собираемся у этой могилы. Галя Паклина всегда сильно плачет, и Вениамин утешает ее Тамару у могилы Соловцева я видел только однажды-в день ее возвращения из загранкомандировки. Не стану описывать горя этой женщины, скажу только, что никогда прежде не видел я живого лица красивее и мертвее.

Несколько самых трудных для себя дней по приезде она прожила у Паклиных, потом вернулась к себе, на Орбитальную. Она очень любит Галю и Вениамина, привязалась к Ивану Семеновичу, по-видимому хорошо относится и ко мне, но вот на могилу приезжает одна. Так будет, я думаю, до тех пор, пока не подрастет дочь, которую она назвала Марией.

Я полагаю, имя это было выбрано матерью не случайно — Тамара очень интересовалась Машенькой и все расспрашивала о ней Ивана Семеновича. Познакомиться же им так и не удалось, потому что Машенька…

Впрочем, это уже другая, особая, славная и грустная история.

Content

Олег Тарутин
КАКИМ ЕГО ЗАПОМНИЛИ

Глава 1 Больничное предисловие

Глава 2 Квартирное предисловие

Глава 3 Закон Хозяйственной Сумки

Глава 4 Воскресные развлечения в г. Пушкине

Глава 5 Упавший костыль

Эпилог