Сергей Минутин

Никто мне ничего не обещал. Дневниковые записи последнего офицера Советского Союза

@ Минутин С.А. 2009 год

Никто мне ничего не обещал

В тот чудный миг свершившегося факта.

Родился я. И, знаю, что контракта

Со мной творец тогда не заключал.

Никто мне не сулил беспечных лет,

Любви, достатка, славы или чина.

Мне просто подарили этот свет,

А с ним простое звание – мужчина.

И как бы я порою не ворчал,

Безумный мир оценивая строго,

Что будет беззаботною дорога,

Никто мне никогда не обещал!

Сергей Сергеев

Часть первая. Последние годы Советского Союза

Человек всегда идёт туда, где оставляет свой зов, притягивающий магнитом совершенствования того, кто оставил этот зов впереди себя для новых своих воплощений.

«Калагия» Наумкин А.П.

Глава 1. Дети

Нет ничего нового в происходящем. Оно произошло, следовательно, уже было. Не все это видят, так как не наблюдательны.

Его рождение ждали. Его будущая мама вслушивалась в биение двух сердец: своего и будущего малыша. Она улавливала любые его желания. Ему, а значит, и ей бесконечно хотелось солёных огурцов и чего-нибудь горького. Мама была очень осторожна по отношению к нему, ведь он многое забыл о том мире, в который возвращался. Она разговаривала с ним о солёном и горьком, перечисляя все возможные варианты продуктов, и прислушивалась к тому, что он ей отвечает:

– Горчица, – он не подавал никаких признаков заинтересованности.

– Хрен, – он продолжал дремать.

– Спирт, – он так встрепенулся, что её чуть не вырвало.

– Сигареты, – ей послышалось: «Ну что ты всё о гадостях, да о гадостях».

Её сильно тошнило и даже рвало, если её малышу что-то не нравилось. Это было так часто, что она отчаялась угадать, что же ему надо.

Но тут пришёл отец. Отец ждал рождения малыша ещё больше, чем его мама. Он был уверен в том, что будет сын, и это чувство переполняло его всего.

Он старался угадать и уловить любое желание своей избранницы и своего сына и только удивлялся их скромности. Удивлялся тому, что они хотят картошку, капусту, кашу и солёные огурцы. Вот если бы он носил их сына, то они бы ели «вкусненькое».

Отец пришёл радостный и счастливый. Он чмокнул маму в обе щёки, приложил ухо к её такому необычно большому животу и поставил на стол бутылку пива и выложил большую почти прозрачную солёную рыбу.

Малыш заметно оживился и даже начал двигаться. Мама задумалась: «Что же он увидел её глазами и что он хочет?» Она поочередно смотрела то на пиво, то на рыбу и слушала. Рыба малыша не вдохновляла. При взгляде на пиво её вселенная оживала, малыш начинал подавать сигналы и признаки того, что и у него теперь есть своя вселенная, которой необходима «горечь познания».

Она налила себе большой стакан пива и выпила его, подумав о себе и о нём: «Может, он, мой малыш, прав. Мир, в котором он скоро окажется, и солён, и горек. Хотя, – она посмотрела на его отца, – не только».

Они оба уже очень любили своего будущего малыша. Они уже придумали ему имя Сергей, в честь своего общего друга, мотогонщика, который разбился на одной из своих «сумасшедших» гонок. Судьба долго хранила его, ломая ему руки и ноги, но он, как завороженный, стремился догнать её на огромной скорости.

Давая своему малышу это имя, они думали, что так будет лучше. Возможно, что кроме родителей здесь он получит и доброго ангела-хранителя там. Ангела, который будет удерживать их сына на виражах жизни. Они верили в бессмертие и в жизнь на небесах. Они верили, а маленький Сергей знал и поэтому не спешил покидать мамин животик.

Но все установленные природой сроки прошли, и он родился. Он вышел из мамы в большом пузыре. Набожная медсестра запричитала: «Надо же, в рубашке родился» и быстро-быстро очистила ему розовый носик и ротик. Но он уже успел чуть – чуть задохнуться, глаза его перепугано вращались, личико было синеватого цвета, а вся его маленькая голова, покрытая редкими чёрными волосиками, выглядела весьма сморщенно. Малыш глотнул воздуха. Маленькое тельце ожило, и родильное помещение наполнилось громким детским криком.

О чём кричал малыш – знал только он сам. Но едва ли он орал от радости, очутившись в помещении с кафельными стенами, яркими лампами и большим столом. Помещение могло быть и родильной палатой, и операционной, и моргом одновременно. Это к старости человек начинает верить в загробный мир, а младенцы из него приходят. Это старик думает о большом тоннеле, по которому он пойдёт на страшный суд, под Божьи очи, а малыш приходит оттуда. Как тут не заорать, очутившись в плотном и весьма агрессивном материальном мире. Среди ярких ламп и кафельных стен. Будущих детей частенько ещё в момент зачатия охватывает ужас. Тоннель-то ведёт в оба конца, но божественный свет – только с одной стороны. Вот малыши и орут, и хотят обратно.

Сергея приняла на руки набожная акушерка. Она много-много раз его перекрестила и показала сына совсем ослабевшей маме. Мама, до этого момента никогда не видевшая новорождённых детей, машинально спросила: «Это кто?». Акушерка радостно доложила, что это её сын.

Часы показывали семь часов утра.

Сергей орал не переставая. Он «продувал» свои маленькие лёгкие, пробовал на крепость командный голос и утверждал своё: «Я есть». Он требовал к себе внимания и докладывал, что он вполне жив и здоров. Глаза перестали вращаться, личико порозовело, и мама успокоилась.

Набожная сестричка сказала маме, чтобы та не сильно реагировала на крик малыша. Она говорила, что малыш своим криком многое говорит взрослым о своей прежней жизни, но они не понимают его. В этом возрасте малыши взрослее своих родителей, они ищут только то, что им по-настоящему нужно. Они даже не ищут, они по-настоящему знают, что им нужна мама и её грудь. А ещё они верят в то, что это им дал Бог.

Набожная сестра знала всё о малышах, о мамах и даже о папах. Малыши, выходившие из-под её рук, были крепкими и какими-то светлыми и смышлёными. Она окружала всех в этом далёком роддоме, стоящем на берегу реки Плющухи в далёком сибирском краю, своей всеобъемлющей любовью. Эта любовь передавалась всем родным и близким рожениц и их детям.

Сергей сразу стал центром всеобщего внимания и заботы. Для отца – первый сын, которого надо учить. Для мамы – пока единственный ребёнок и самое любимое существо, которое надо баловать. Для дедушки и бабушки – первый внук. Сергей ползал, где хотел и делал что хотел. За все его проказы перед бабушкой и дедушкой отчитывались родители, но бывало и наоборот. Только Серёжка ни в чём не был повинен.

Когда он в клочья изорвал все папины документы, то ругали и папу, ибо документы надо прятать лучше. А когда они, мама и папа, пошли погулять, оставив своего сына спящим за закрытыми на ключ дверьми, а он тут же проснулся и начал орать, им обоим досталось от деда: «Ребёнка одного оставили… Не нагулялись…»

Однажды он всех сильно перепугал тем, что, ползая по полу, вдруг пропал. Его искали минут тридцать, пока не обнаружили спящим под своей же кроваткой.

Отец всё время носил его на руках. Поэтому из всех слов, которые он быстро выучил и которые постоянно произносил, были: «мама», «папа», «баба», «деда» и «на ручки». Остальные слова, которые ему говорили, он не запоминал.

Дедушка говорил, что его внук гений, и за каждую проделку награждал его куском сала. Сало с чесноком внук любил до самозабвения. Дедушка просто таял от такой любви внука к салу, так как видел во внуке главного ценителя своего труда.

С Сергеем все разговаривали, но больше всех, конечно, отец. Он его не учил частностям. Он показывал ему мир целиком, и Сергей жадно впитывал всё то, что видел сам, и что ему показывал отец.

В школу он пошёл в семь лет. Он не умел ни читать, ни писать. Но он уже умел главное: видеть и понимать.

«Подумаешь, «Букварь»», – по-взрослому размышлял он. Буквы – это частности в сравнении с тем, что он проделал в пять лет, отправившись на поиски мамы, которая, как он слышал, работает в книжном магазине. И он её нашёл. Он шёл по городу и просил всех прохожих подряд читать ему надписи на зданиях.

– Подумаешь, цифры. Это вообще ерунда.

Он вспомнил, как в четыре года, важно сопя, залазил в поезд, подсаживаемый отцом, и устремлялся на поиски своего купе. Он моментально находил своё купе, папину полку и своё место на ней. У него были свои, совершенно определённые представления о назначении римских и арабских цифр.

Одним словом, с буквами и цифрами он разобрался быстро. Лучше всех стал читать и считать и… заскучал, ибо закончилась его вольная жизнь, а школьная «неволя» ничего нового уже не давала. К однообразию он готов не был.

Мама и папа быстро заметили скуку, которая овладела их ребёнком, и, не мешая ему скучать, подарили ему, торжественно подарили, несколько взрослых книг Жуль Верна, Джека Лондона, Киплинга и Стивенсона. При этом они сказали ему, что эти книги расширят горизонты его сознания.

Книги по форме напоминали учебники и никакого энтузиазма в Серёжке не вызывали.

Тогда на семейном совете было установлено время и место чтения книг. Был определён целый час перед сном. Книги стали читать вслух. Сначала читал папа, затем мама. Сергей был слушателем.

Хватило недели, чтобы Сергей понял, что скука – явление проходящее, и что горизонты познания школой не ограничиваются. Даже наоборот, школа к знаниям никакого отношения не имеет. Знания – это нечто иное. Например, войти в образ литературного героя и прожить сюжет его жизни. Это и значит получить знание. И он зашагал по жизни путями, уже пройденными литературными героями. Пути литературных героев были абсолютно не совместимы с путями, которыми вела его школа. Школа его воспитывала, а он искал новые образы и свой путь.

Он откровенно «дрых» на уроках, ковырял в носу и читал книги. Его никто не контролировал и никто не проверял его дневник. Ему, ещё малышу, объяснили, что это его жизнь, а задача мамы и папы как его родителей, дать ему всё необходимое для познания той среды обитания, в которой он будет жить. В этом их ответственность перед ним. А дальше он всё должен делать сам. И он успешно познавал свою среду обитания, пока не попал в школу. В школе же он сразу пришёл к неутешительному выводу о том, что в ней познают не среду его обитания, а её частные формы. Но как можно учиться на постоянно изменяющихся формах, не объясняя при этом, почему именно они меняются. Он как мог сопротивлялся впихиванию себя в эти школьные формы и чужие рамки.

Учительница литературы бубнила произведения классиков прошлых веков. И из её слов выходило, что древние классики о его сегодняшней среде обитания знали больше, чем он ныне живущий, и что это замечательно, так как дальше над своей жизнью можно не думать, а следовать примеру классиков, стремясь быть похожим на их положительных героев.

На уроках химии, физики, математики ссылались на ещё более древних предков, чем на уроках литературы.

От истории человеческих отношений и общественных наук он вообще впадал в тоску. На этих уроках всё время звучала мысль о том, что как плохо было в древние и не совсем древние времена, и как хорошо сейчас. Но эти выводы полностью противоречили всем остальным урокам.

«Ничего себе, плохо, – думал он, – если в то время литературных и иных классиков народилось столько, что их до сих пор ни забыть, ни перечитать не могут».

В знаниях, которые давали ему школьные учителя, не было чего-то самого главного. Он чувствовал, что чего-то не хватает, но чего – не знал, и поэтому душа его металась. Плохая учёба, сон на уроках и пропуски занятий были лишь защитной реакцией на то, что давным-давно было определено как «не брать лишнего в голову, а тяжёлого в руки».

Единственный школьный урок, который не давал Сергею впадать в тоску, назывался «начальной военной подготовкой». Тосковать там было некогда. Урок вёл мудрый ветеран военно-морского флота, капитан третьего ранга в отставке. Его морская форма бодрила сама по себе. А многие армейские атрибуты, которые он показывал на своих уроках, больше нигде нельзя было увидеть. Автомат и противогаз, ОЗК и дозиметры, мелкокалиберные винтовки и приборы химической разведки полностью захватывали внимание Сергея. А рассказы об агрессивном блоке НАТО и успешном сопротивлении ему стран Варшавского договора грели его детскую душу. Сергей отметил для себя ещё одну особенность офицера-педагога. Он всё время был один. Он не заходил в учительскую. У него был свой мир, в который доступ имели не многие. Как редки были уроки начальной военной подготовки, так же редки были и друзья капитана третьего ранга. Сергей тоже чаще был один. Отец часто говорил куда-то в пространство: «Кто одинок – тот не будет покинут». Поэтому Сергей не видел в одиночестве ничего плохого. Ещё отец, будучи в хорошем настроении, часто напевал песенку: «Ковыряй, ковыряй, ковыряй. Суй туда палец весь. Только ты этим пальцем в душу ко мне не лезь». Так выходило, что только одиночество даёт душевный покой. Поэтому школьная скука и тоска над Сергеем не довлели. Ему всегда было чем заняться. И друзья у него были абсолютно самодостаточны. Им тоже никогда не было скучно, они не стремились собраться в толпу и пойти куда-нибудь «побалдеть». Всех вместе их собирали только праздники, например, дни рождения или какая-нибудь необходимость. Такую же жизнь Сергей наблюдал и у единственного в школе офицера запаса. Поэтому он начал считать, что армия – это именно то, что ему надо. Одиночество в окружении себе подобных.

После школы он углублялся в поиск знаний и смысла жизни. Он уже знал, что русские классики в тесных рамках школьной программы, как и учителя, трактующие их труды, помочь ему ничем не могут. Они «бубнят» каждый день одно и то же: «Годы трудные ушли, годы трудные пришли», при этом совершенно не видя своего места в этих трудных годах. Они давным-давно смирились с тем, что являются той самой «пищей», которая эти трудные годы кормит. Классики – поэты и прозаики, хоть и выделялись из ряда учителей своими могучими умами, но ребятишки были ещё те… С приходом «трудного» возраста Сергей перестал верить и учителям, и классикам.

У Сергея осталась одна мама, отец умер. Никакой ущербности Сергей не ощутил, таких, как он, полусирот, было более половины класса. Отцы уходили из жизни детей по-разному: одни умирали от болезней, как отец Сергея, другие сами расставались с жизнью, оставляя по несколько детей своим жёнам. Кто поймёт эту загадочную мужскую душу? И почему в стране развитого социализма и всеобъемлющей социальной защиты здоровенный мужик лезет в петлю или из ружья вышибает себе мозги вместе с верхней частью черепной кости?

Отец говорил маленькому Серёжке, что смысл жизни в постоянном поиске новых знаний. Сергей решил, что тем, кто сам убивает себя, просто уже нечего искать. Решив так, он обнаружил роковые «козни» классиков. Классики, исчерпав все сюжеты, пустили всех по замкнутому кругу повторяющихся событий. Бег человечества по кругу, заданному классиками, оказался очень прибыльным для вождей. Так и пошло: народы бегают по кругу, а вожди и разная «приблуда» стоят на страже границ этого круга.

Сергей не раз убеждался, что классики, особенно русские классики, описывая свою собственную среду обитания, вгоняли народ в жуткую тоску, а главное – в массовое противоречие по поводу и его, народа, жизни. Описывая российскую действительность, они, эти классики, всех донимали одними и теми же вопросами: «Кому там жить хорошо? Так хорошо, что даже не знаете, кто виноват и что делать? Ну, тогда попутешествуйте из Петербурга в Москву, а лучше сразу до Сахалина и обратно». И действительно, те, кому было жить хорошо, сразу задумывались: «А от чего, собственно, хорошо?», а те, кому и без вопросов было плохо, узнавали о том, что кому-то хорошо, и это было особенно невыносимо сознавать. Чтобы усыпить сознание народа, вожди постоянно отыскивали новых «классиков», которые гипнотизировали народы старыми сюжетами от путешествий «Москва – Петушки» до «Солдата Ивана Чонкина».

Эти знания, которые вкладывали в Сергея на школьных уроках, он бы даже считал занятными и весёлыми, если бы школьные учителя постоянно не акцентировали его внимание на том, что классики – они потому и классики, что описывают вечные сюжеты. А раз сюжеты вечны, следовательно, мы и сегодня живём по этим сюжетам, и никуда нам от них не деться. А если кому-то охота жить по другим сюжетам, оторваться от земли и взлететь, то тому нужно ещё раз прочитать классиков. И тут же учитель истории для закрепления опыта классиков и убийства мечты, которая могла, по недосмотру, зародиться в ребёнке, ему рассказывал о некоторых «лётчиках»: о Прометее, решившем огонёк развести, о Спартаке, проявившем излишний оптимизм, о Сизифе. Впрочем, о Сизифе не рассказывал, рассказывал лишь о его труде, ибо рассказ о Сизифе сразу приводил к рассказу о жизни и классиков, и политиков, и самих учителей.

Сергей решил всё постичь сам. Он обратился к первоисточникам. Русских классиков он не понимал, хотя красота и образность текстов его завораживали. Он пытался сопротивляться, но переболел и Обломовым, и Чацким, и Безуховым, и Волконским, и даже тургеневской «Бабой с мозгом». Он даже примерял на себя участь Анны Карениной, чувствуя в глубине души, что все персонажи русской литературы – это, в сущности, Анны Каренины, и Лев Толстой по этой причине – самый большой и великий русский классик.

Когда в девятом классе он впервые положил соседке по парте руку на коленку, а она вся покраснела и перестала дышать, его охватила совершенно беспричинная радость познания вперемежку с лёгкой иронией. Он очень умно, как ему казалось, произнёс: «Любовь бывает на два тома, как «Анна Каренина», а бывает на всю жизнь». После этой тирады он получил «по уху», а заодно получил и просветление, что любовь бывает и короче, а поезд с рельсами – это, возможно, и даже очень, единственное проявление большого чувства в России, заметное всем. Ухо «горело», а Сергей продолжал размышлять о российской духовности. Он думал: «Какая же Россия духовная страна и где она скрыта это русская душа, если, что ни классик, то трагедия, иначе душу не рассмотришь, а без трагедии на тебя, в общем-то, всем абсолютно наплевать.

Он уже многое знал. Например, что первая любовь, как её и описывают в книгах, должна быть сильной и несчастной. Если она не сильная и не несчастная, значит, она уже не первая.

А первая любовь у Сергея была сильная. Пришла она поздно, в конце школьного обучения, и захватила его всего. При мысли о своей «первой любви» через него от макушки до пяток «прокатывался» большой сияющий и тёплый «шар». Он бесконечно чистил зубы, ходил не переставая по комнате, сочинял стихи. Он думал только о ней. Другие мысли просто исчезли. Для него это было совершенно новое чувство, не поддающееся осмыслению, не вмещающееся в школьные учебники. Это чувство «первой Любови» для Сергея вообще было первым чувством, которое пришло непонятно откуда и захватило его всего. К его приходу он уже испытал множество переживаний: любовь к родителям, в основе которой лежал недетский ужас от скорого расставания с ними; жалость к матери, потерявшей своего мужа и его отца; потеря других близких ему людей, которые стали быстро умирать сразу после того, как Никита Хрущёв начал взрывать атомные бомбы в районе Семипалатинска, а многочисленным советским учёным было абсолютно наплевать на то, что рядом с этим полигоном находится целый ряд крупных городов, таких как Новосибирск. Весь этот научный каганат, слившись в экстазе, «защищал» советский народ, определив ему лучшим убежищем – кладбище. Нильс Бор не сильно ошибся, когда заявил, что научное сообщество хуже криминального.

Сергей уже знал, что такое чувства. Но все чувства, которые приходили к нему, являли собой продолжение его жизни. Они приходили постепенно, в определённой очередности. Всплакнула мама, расстроился отец, а он почувствовал беду. Пришла болезнь, пришло ожидание смерти. Всё это было не похоже на «первую любовь». Она пришла сразу и захватила его всего. И было совершенно непонятно: откуда пришла и куда поведёт дальше.

Два месяца он жил словно в бреду. Конечно, это было заметно. Над ним не смеялись, но ему сочувствовали. Победил ум. Так Сергей впервые понял, что с чувствами можно совладать. Этому, как и многому другому, с дуру учила школа. В стране был атеизм. Из всех религиозных учений о любви дети знали только одно: «Ромео и Джульетта» Шекспира. Может быть, к счастью, а может быть, и нет, кто знает замыслы божьи, но барышня в Сергея также сильно, как он в неё, влюблена не была. Серёжкина любовь закончилась длинным сочинением, описывающим его чувства. Концовка сочинения была весьма оригинальна. В ней уже начинал просматриваться будущий офицер – философ – циник: «Любимые мои девушки, какие вы все разные. Для одних из вас поэты сочиняют гимн «Аве Мария», другим посвящают вульгарную песню «Мурка». Хотя это два полюса проявления одного и того же чувства не к вам, а к самому себе, к своей ипостаси, хоть и вашей сущности, но это прекрасно характеризует именно вас. А дальше просто: либо ты остаёшься рядом с «муркой», либо ты стремишься к Богу».

У Сергея всё было, как у классиков. Как и они, он сильно вник в формы проявления несчастий от своей первой любви. Дальше по сценарию русских классиков его должны были либо засадить в острог, либо он должен был успеть смыться на Запад и удариться там в путешествия, леча искалеченную душу. К счастью, он ничего не написал для прочтения цензорам, а границы на Запад были закрыты для всего советского пролетариата и его младшего брата крестьянства наглухо. Поэтому Сергею оставалось лишь сразу же углубиться в зарубежную литературу.

Надо заметить, что его мама прекрасно знала, какие чувства и за какими последуют в её ребёнке. В этом мире она жила не первый день и ходила в те же школы. Мама подарила Серёжке зарубежных классиков: Гёте, Гейне, Байрона и других. Эти классики излагали своё понимание жизни, хоть и не так изысканно, как русские, но зато просто и прямо. По их учению выходило так, что без чувств нет действий, но если чувство пришло, поднимай «свою задницу» и совершай действие, иначе следующим чувством будет только уныние. На этом унынии жизнь и остановится, и будешь бегать по кругу до самого смертного часа. Дальше по их учению выходило так, что материальный мир нужен исключительно для познания духа, и, более того, существовать друг без друга они не могут.

Это открытие примирило Сергея с русскими классиками. Он вдруг понял, что все классики говорят об одном и том же, но среда творчества у всех разная. У русских она более материальна и агрессивна и вся убирается в промежуток между цензурой и анафемой.

В таких рамках «русскому духу» только и остаётся либо тосковать, либо баловать. Потом через много лет после падения СССР Сергей почувствовал пробел в своём образовании через свет Русской Православной Церкви. Обнаружив этот пробел, он был чрезвычайно удивлён тому, как учителя умудрялись преподавать православных классиков, сильно верящих в Бога, в стране с режимом атеизма!

Сергею, правда, несколько повезло. Он родился в момент, когда в стране атеистической цензуры уже не было, а анафема ещё не пришла. Страна переживала кризис, который назвали «застоем». Слово было мудрёное. Сергей его воспринимал своеобразно. Застоем он обозначал свою проблемность для учителей. Он всё время удивлялся, почему для мамы он проблему не представляет, а для школьных учителей представляет. Мама о нём заботится и растит его, а учителя его «вгоняют в рамки». В эти рамки «застоя» укладывалось всё: школа, учителя и сами «рамки». Не укладывался только он сам и его заботливая мама. Дома, читая по вечерам книги, запрещённые до «застоя», он понимал, что на граждан его страны снизошло счастье, но, выйдя из дома, он видел, что счастья своего, собственно как об этом и писали русские классики, они опять не заметили.

В городке, в котором он рос, кроме военрука, было ещё несколько офицеров. Все они служили на местном заводе в военной приёмке. Большинство рабочих этого завода считало их бездельниками. Завод делал моторы для автомобилей и другой спецтехники. Задача военных сводилась к постановке специального клейма на тот или иной двигатель или отдельную деталь. Но в стране был «застой», и все им пользовались как могли и насколько позволяла должность. Должность военпреда на заводе позволяла очень много. Для гражданской администрации завода каждая военная партия двигателей стоила очень много. Приходилось рассчитываться с военными краской, досками, линолеумом для их нужд, квартир и дач. Но гражданские контролёры приноровились. Они тайно изготовили свои клейма, аналогичные военным, и ставили их, часто даже не посвящая военную приёмку в отправку той или иной партии двигателей.

В этом не было никакого обмана. Родина во главе с партийными вождями боролась с казнокрадством и за коммунизм во всём мире. Поэтому заводской администрации легче было изготовить клейма, чем раздавать казённое имущество «господам офицерам». Так они и жили в полном неуважении друг к другу. Терпели. На этом заводском фронте лозунг «народ и армия едины» не работал. Офицеров военпредов не любили за жадность и глупость.

Ещё больше, чем их самих, не любили их жён, которых вынужденно, по закону приходилось пристраивать на тот же завод на «блатные» места. Из-за этого шло постоянное увеличение «блатных» мест, занятых сплошь дурами и дураками. Здесь заводское начальство и военное представительство сливались в экстазе, усугубляя «застой».

Все горожане знали эту сторону жизни завода. Городок был невелик, завод в нём был один, поэтому сплетни и слухи были главным развлечением.

Сергей тоже знал, но форма, погоны, звёзды завораживали. Пусть их жёны дуры, но рядом со своими мужьями они прекрасно смотрелись. Они были ухожены. Они не были похожи на полуглухих и вздрагивающих баб из цеха штампованных деталей или на женщин с пустыми глазами из цеха сборки. Этим женщинам уже давно всё опостылело, а особенно завод и его руководство, но деваться им было абсолютно некуда.

Сергей как-то пошутил на уроке истории, что дай местному пролетариату в руки серп и молот, они разнесут весь завод. Учительница оторопела. Она только что говорила то же самое, но о другом, капиталистическом мире, об их зверином лике империализма. И вдруг прямая аналогия с местными условиями. В школу вызвали маму. К счастью, был «застой». В городе Горьком уже жил ссыльный академик Сахаров. Чекисты, хоть и караулили его, но вполне были согласны с его теорией конвергенции (сближением социализма с капитализмом), оставалось разобраться в деталях этого сближения: кто и к кому первым должен броситься в объятья, кому и как рушить, до основания или по уму.

Поэтому за «серп и молот» маму поругали, но выразили молчаливое сочувствие и согласие. Так выходило, что не только Сергей понимал наступление последней черты, как и то, что, чтобы за неё не перейти, надо было разнести аппарат партхозноменклатуры, а заодно и военных в пух и перья. От них исходила только нищета, пустые полки магазинов и липовая мощь. Чекисты были в курсе всех скорбных дел в своей стране.

Школьная жизнь периода «застоя» – едва ли не лучшие годы в жизни детей СССР. Детей учили на обломках идеологии. К середине 70-х годов ХХ века просто не осталось учителей, которые бы хоть что-нибудь знали о марксистско-ленинской теории. Не осталось таких людей и в политбюро ЦК КПСС.

Сергей вёл дневник школьной жизни. Он дал ему двойное название: «Терра инкогнита» и «Дежа вю». В дневнике он писал: «Дети – это терра инкогнита (непознанная земля) для взрослых. Вся проявляемая забота о детях в итоге сводится выросшими детьми к новым войнам и революциям. На этих примерах обучаются уже новые дети. И так шаг за шагом, виток за витком».

Да, именно в детстве закладывается вся наша последующая жизнь. А потом начинается тоска и скука, которая выражается в направлениях «развития» взрослого общества. Это когда один у станка стоит, другой в сбербанке сидит, третий наукой себя изводит и т. п. У каждого направления есть свой вождь, свой начальник, который и ведёт куда-то, порой плохо зная куда. И только общий вождь «в курсе того, куда надо». Главное в этом процессе то, чтобы те, кого ведут «куда надо», не стали бы думать над тем, «а надо ли им это всё». Но, к сожалению, шагать в толпе легче. Господь предупреждал: «Не себе сотвори кумира», ибо автоматически становишься холуём, но кто слышит Господа? Он предупреждал с Неба, но на Земле поняли всё не так – и началось: «А на левой груди профиль Сталина, а на правой – Маринка, анфас». Додумались вожди поставить себя вровень с мужской любовью к женщине. А влюблённый, как бычок, бредёт не думая. Но одно дело «за юбкой». Это не навсегда, а до удовлетворения. И совсем другое – за вождём. Это навсегда.

Во многом правдивый учебник истории замечательно описывает историю вождей и холуёв. Бегали по земле дикие племена, свободно бегали, пока не возглавили их вожди. Затем из среды вождей, путём естественного отбора, методом обыкновенной поножовщины, выделились князья. Но потом и среди князей, свободно бегавших, проявился самый хитрый и стал у них царём. Затем народились буржуи, и уже в их среде появились самые хитрые, которые стали организовывать демократические правительства во главе с собой и «мочить» царей со всей их дворней. Ещё более хитрые взрослые, осмотревшись, кого бы ещё возглавить, увидели пролетариат и обалдели от того, что огромная толпа здоровых мужиков и баб гуляет сама по себе, и возглавили её, начав «кошмарить» всех подряд. А сколько разного взрослого сброда было между ними? Декабристы, анархисты, октябристы, левые, правые, центристы, социалисты, коммунисты, капиталисты, империалисты, «ястребы», «голуби» и даже соколы, профсоюзы, «буйволы» и «медведи» и прочие «глисты», которые паразитировали и паразитируют на детях.

Дети в массе своей не рвутся к власти, не пишут законов и манифестов. Именно дети ближе всего к народу, так как именно для детей народные мудрецы пишут народные сказки. Эх, если бы сказками всё и ограничивалось, но появляются учебники по истории, обществоведению, и природное время развития человека останавливается. Дитя встаёт в строй взрослых и шагает к очередному концу очередной взрослой утопии.

Самое интересное, что из детства всё это хорошо видно. Если взять детское творчество на свободную тему, то волосы встают дыбом оттого, что ты такой взрослый и умный виден детишкам, как под микроскопом. Что тебе уже дали кличку, которая полностью соответствует твоему взрослому миру.

Наших учителей пугает детский максимализм своей простотой, честностью, искренностью, и они начинают его ограничивать законом, нравственностью, моралью. Тыкать дитё «мордой» об парту и громко покрикивать на него, такого непослушного. Им, взрослым, крайне неудобно уживаться с детским максимализмом. Они начинают готовить детей к тому, чтобы в скором времени их опять возглавил какой-нибудь урод и завёл их в очередное «светлое будущее». Дети сопротивляются, как умеют. Они ещё не холуи, им понятен престол, они ничего не имеют даже против царского трона. Но им не понятны те, кто его занимает, если они не видят в них Бога. Пишут грустные стихи, лепят из глины смерть с косой. Иногда, к несчастью, расстаются с жизнью, ещё детской, не желая себе жизни взрослой. Но это не заставляет взрослых задуматься над тем, что если детей не «кошмарить» в рамках очередной утопии, очередного вождя, то, возможно, они из своего «светлого настоящего» никогда бы и не выходили. И всё было бы хорошо.

Очень редко взрослые понимают, что первично, а что вторично, где причина, а где следствие. Взрослые передают эстафету своих недостатков другим подрастающим взрослым, отличившимся на ниве кривды детям, и последние продолжают калечить детей дальше, щедро наделяя их всеми взрослыми пороками.

Только став стариками, некоторые взрослые по долгу гладят своих внуков и внучек по мягким волосам без слов, без назиданий, молча. Они передают через свои шершавые руки детям свою любовь и свою мудрость, до которой дожили только к старости. Но это редко. Чаще и старики, ощущая свою возрастную солидарность со своим «бессмертным» вождём, организуются в колонны и идут оправдывать свою взрослую жизнь. И если вождём был фюрер, то вообще хана.

В этом случае опять самые хитрые начинают вертеть головами и высматривать, кого бы опять возглавить и повести. И им на глаза попадаются дети, и сразу этим детям можно дать определение «пропащие дети», ибо их уже повели другие. Не могу сказать, что это плохо, когда только что родившемуся ребёнку дают медаль новорождённого, затем выдают значок «октябрёнка» и барабан, потом – комсомольский значок и горн, затем партийный значок и первую медаль, это то, что называется стабильностью. Стабильность – это, конечно, скука, если она перерастает в привычку, но это и стадо, а в стаде легче живётся.

Страшно оказаться на стыках времён. Это когда в самом низу уже решили, что так больше жить нельзя, а до самого верха команда ещё не дошла. Мы, родившиеся в 60-х годах ХХ века, в этот стык угодили. Нас учат одним правилам, а жить приходиться по другим. Мы любим свою школу. И не только потому, что нас к этому призывают. Мы любим своих учителей, распознавая душой своих, или ненавидим своих учителей, но по чувству детской наивности и максимализма.

Мир уже меняется, а на уроках истории нам рассказывали о классах, прослойках и антагонизме между ними. Учительница истории никак не может понять, что, будучи интеллигенцией, она всего лишь «прослойка». Так выходит, что она сама на себя наговаривает, объявляя о присущих прослойкам антагонизмах. Она сама ничего не понимает, что уж тогда говорить о нас. Мы замыкаемся и становимся спорщиками внутри себя, ибо всё, что выходит из нас наружу, беспощадно подавляется. Мы протестуем – нас наказывают. Хорошо хоть не сажают. Эксперимент по взращиванию классовой ненависти ещё продолжается.

Хотя нам повезло с уроками литературы, особенно с А.С. Пушкиным. Настоящий, профессиональный литератор может найти в Пушкине основы и начала буквально всему, в том числе и азам педагогической деятельности. Пушкин написал: «Нас всех учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь». И это высшая педагогическая наука и справедливость. Дети любят тех, кто их не мучает, кто даёт им направление для роста и отпускает их в свободное плавание.

Уроки литературы компенсируют уроки истории, благодаря чему многие из нас не станут истериками и дураками. Хотя это удастся не всем. Те, кому не удастся, видимо, придут опять в школу воспитывать других истериков.

Мы угодили в стык. Это и счастье, и несчастье одновременно. Счастье ожидания, а несчастье от несбывшихся надежд…

Итак, наш 10 «А» класс. «28 Душ, 28 характеров, 28 пауков в банке, 28 знающих всё и не знающих ничего, 28 всё умеющих и не умеющих ничего».

А интересно, что я смогу написать о своих школьных годах лет эдак через тридцать? Наверное, так: «По мере выпадения волос и зубов, скрипа в суставах и увеличения живого «боевого» веса, всё больше и больше хочется вспоминать и писать о детстве. О своём детстве. Случается, что люди из детства так никогда и не выходят. Сначала они проживают свою детскую жизнь, а затем живут детской жизнью своих детей, которую омрачает только вынужденная обязанность ходить на работу, ибо дитя надо одевать, кормить, растить, а потом наступает полное счастье – это когда «аист» приносит внуков. Это счастье, когда всё именно так».

В такой жизни, разница между своим детством, переросшим в детски – старческий маразм, и детством внуков стирается полностью. Такое завершение жизни можно считать пиком земного счастья, ибо откуда пришли, туда и вернулись, и самое главное – в прежнем, счастливом состоянии. И это без всякой иронии.

А пока, стихи:

Наш класс – единый организм,

И наш закон – коллективизм,

Привычка есть у нас одна,

(Чтоб ни покрышки ей не дна):

Всё делаем колоннами.

Организованно стоим,

Сидим, поём, едим и спим,

И на прогулку мы идём,

И за бутылкой в гастроном,

Всегда идём, всегда идём колоннами.

Давно идём за рядом ряд,

А под ногами камни спят,

Идём мы словно на парад,

Шагаем словно детский сад,

Который год уже подряд, колоннами.

Синхронность наша, чёрт возьми,

С ума сведёт меня, поди!

Но одному сойти с ума?

Нет, ни за что и никогда,

Уж лучше все свихнёмся мы колоннами.

Да, колоннами. Чтобы колонну изучить, надо в ней оказаться.

Сергей влекла военная служба. Он хотел стать офицером. Зачем? Он ответить не мог.

– Родину защищать? Слов на этот счёт произносилось много, но рядом не было ни одного человека, кто бы был убеждён в необходимости этого. Все давились в очередях за товарами потенциальных врагов. Кроме того, в учении марксизма – ленинизма ни слова не было ни о Родине, ни о её защите от внешних врагов. В этом учении враги были сплошь классовые, а следовательно – внутренние.

– От армии «откосить»? Пожалуй, да. Зарплаты матери не хватало на взятку военкому. Можно было дальше не учиться, а сразу пойти на завод. Но рабочий класс уважением уже не пользовался. Круг его жизни был очерчен весьма примитивно: утром гайки, вечером рюмки. Поступит в институт? Это ещё несколько лет на шее у матери. В этих условиях военное училище был лучшим вариантом.

– Романтика? Он не знал такого слова. Он мог войти в образ литературного героя или полководца. Увлечься его жизнью и увлечь этой жизнью других, но он не считал это романтикой.

Так получалось, что в военной службе его устраивал чисто практический аспект. Лучше военных в стране жили только чиновники и воры, что уже давно перестали разделять. Всё явно летело ко всем чертям. Стабильность просматривалась только в армии. Выбор был сделан.

Конечно, на выбор оказало влияние и школьное воспитание. Отношение к учёбе учителя выстраивали исходя из того, что если учишься на «двойки» и «тройки», то шагаешь прямо на моторный завод. Там таких дураков ждут. И действительно, там ощущалась острая нехватка рабочей силы. Если учишься на «четыре» и «пять», то институт и далее, как повезёт, но всё равно «не гайки крутить». Это было честно, хоть и цинично.

Поколение Сергея «попало на образование». В этом поколении было полно правдолюбцев и искателей правды. Этому поколению всё-таки ближе был ОБХСС, чем теневой маклер. Гуманитарные педагоги «вывихнули» мозги этому поколению в полном соответствии с задачами партии и правительства. Оно «попало». Пока партийная номенклатура «тащила и тырила» всё, что только могла, их правильно учили. Учили правильно, но научиться понимать что-либо они могли, только читая какой-нибудь самиздат. Там кое-что писали о том, как «падлы» (власть) эксплуатируют в условиях развитого социализма «быдло» (народ).

Их учили и воспитывали. В возрасте 15-16 лет всех школьников водили на экскурсии на моторный завод, чтобы они лучше учились.

На моторный завод экскурсии были не популярны. Там работало большинство родителей, и ничего хорошего от встречи с этим заводом дети не ожидали. Моторный завод вызывал в них тихий ужас. Грязные, промасленные полы цехов, по которым можно было кататься, как на коньках. Запах эмульсии и масла. Чёрные промасленные робы рабочих. Видимо, гуманитарные учителя, водя школьников на эти экскурсии, хотели показать в цветах и красках роман А.М.Горького «Мать» и его рабочих. Но, несомненно, экскурсии на завод повышали тягу к получению хороших оценок и желанию поступить в ВУЗ.

После такого похода у Сергея родился очередной стишок.

Постойте, погодите,

Конвейер остановите,

Дайте мне немного отдохнуть.

Постойте, погодите,

Немного отойдите,

Дайте мне побольше

Воздуха глотнуть.

Постойте, погодите,

Немного помогите,

Но сил уж больше нету,

Уносят меня в Ад.

В аду система та же,

Потоком идут трупы,

И черти просят Бога:

«Останови конвейер».

Но, Бог мольбам не внемлет,

Он счёт ведёт поштучно,

И к плану годовому

Опять даёт прирост.

А черти изнывают,

Исходят черти потом,

И с каждым годом

Пот всё сильней.

Устами младенцев глаголет истина, и это истинная правда. Если бы взрослые прислушивались к тому, что говорят и пишут дети, возможно, Россия не оказывалась бы так часто в полном «дерьме». Не в том «дерьме», о котором обычно говорят денег нет, грязь кругом, чиновники зажрались. Везде примерно одинаково, и всюду власть никогда о народе не думала, ни до древнего мира, ни после. Дерьмо есть только одно – отсутствие души. А из народа духовный стержень «вышибли» почти полностью. Дети пребывают в тоске не по своей вине. Просто, куда ни глянь в прошлое, то Анна Каренина бросается под поезд, то Раскольников бьёт старушку топором по голове, то влюблённая барышня бросается с обрыва в Волгу. В лучшем случае, барышня, как пушкинская Татьяна страдает от того, что другому отдана, а в худшем, всё тот же общественный гнёт. И «падлы» её, бедную, гнетут и «быдлы».

Счастливы те дети и их родители, которые никогда и ничего не стремились понять из объясняемого им учителями. Но, каким должен быть учитель, который бы смог ребёнку на совершенно противоположных примерах объяснить истину, чтобы дитя сделало выбор между обрывом, рельсами, топором и ответом: «А пошли вы все….». Конечно, такой учитель должен быть великим.

Сергей пытался понять.

Его дневник пестрил стихами своими и чужими:

Когда поэты наших дней,

Вдруг оборзев от впечатлений,

Готовы настрочить тома

Своих неискренних творений,

Когда под гром рукоплесканий,

Под вопли дикие толпы

Теряют головы другие,

Вновь, как и прежде, скромен ты.

О, светоч мудрости!

О, скромности светило!

О, гений чистоты!

Не зря тебя Земля растила,

Ты лучше всех,

Ты, это Ты.

Конечно, скромен ты,

И это вслух не скажешь,

Но, буду я кричать,

Неведомый твой друг,

Пускай ты даже вида не покажешь,

Но все поймут, кто лучше всех вокруг.

А если не поймут?

Народу волю дай!

Он пустит по ветру останки наши,

Творения сожжёт в костре святом,

А пепел выбросит в парашу.

Я появился, чтоб в строю едином

Не дать цивилизации заглохнуть,

Но не родился я таким кретином,

Чтоб просто за неё подохнуть.

И в зеркалах, и в окнах, и в воде

Своё я отраженье вижу всюду.

Я есть и там, и тут, я есть везде,

Я был всегда, я есть, всегда я буду.

А без меня цветы бы не цвели,

Икру бы не метала рыба,

Я соль, я просто пуп Земли,

Все люди – пыль, а я над ними – глыба.

Я и в микроструктурах бытия

Своею мыслью воплощён извечно,

В номенклатурном состоянье я,

Застыл, как памятник, навечно.

Пока живу я, цело мирозданье,

Галактики летят куда попало,

Весь этот мир лишь рук моих создание,

И для простора мне вселенной мало.

И как бы люди жили без меня?

Мгновенно б встало производство,

Не стало бы ни хлеба, ни тряпья,

Ни плановых процентов роста.

Но я живу, свои следы

На Гималаях я оставил,

Я Атлантиду утопил,

На Пасхе чучел понаставил…

Время шло, он окончил школу и поехал из маленького волжского городка на Урал поступать в военное училищё. С поступлением в училище особых проблем для него не должно было быть. В науках он хоть и не дерзал, но все экзаменационные предметы знал на твёрдые «четвёрки». Он уверенно набирал проходной бал. Но чем ближе была мандатная комиссия, тем понятнее становилось, что это не главное. Многие абитуриенты, ещё не сдав ни одного экзамена, знали, что они уже курсанты. Это были многочисленные внуки ветеранов Великой Отечественной войны, конечно, ветеранов живых, которые и привезли в училище своих внуков. Не менее многочисленными были и ряды детей действующих офицеров. Эти ребята были веселы и утешали «залётных» провинциалов частушками на тему «хочешь жни, а хочешь куй, всё равно получишь…».

Сергей понял, что направление он выбрал верное, а вот училище – нет. Училище было военно-политическим. Сергей поразился откровенному хамству и какой-то патологической ненависти к Родине со стороны этих людей. Кто-то где-то опять слукавил, описывая историю политического корпуса. Возможно, что замполитов расстреливали первыми, но были они в последней шеренге и всегда сыты и пьяны. Большинство из них выжило и теперь делало карьеру своим внукам. А внуки к семнадцати годам уже набрались от дедов и отцов знаний о номенклатурной жизни и «борзели», ничего и никого не стесняясь. Сергей ничего не знал о «золотой молодёжи» до поступления в училище. И лучше бы не знал и дальше. «Героические» деды, став после войны номенклатурой, вовсе не стремились прожить жизнь честно в памяти о своих погибших товарищах. Они передавали своим внукам совершенно иной опыт. Опыт хамства и стяжательства. Так выходило, что призванные в Красную армию 8 мая 1945 года, эти ветераны к 9 мая 1945 года, ничего не увидеть, не понять так и не смогли, но партийному активу нужны были «герои». Они ими и стали. А те, кто погиб или был взять в плен, начиная с 1941 года, считался либо без вести пропавшим, либо предателем, но семьи и тех, и других были изгоями в государстве СССР.

Конечно, вчерашние мальчишки – провинциалы, воспитанные такими же провинциальными учителями на пионерских линейках, сборах металлолома и макулатуры, в этой внучатой среде чувствовали себя отвратительно. Всё было лживо насквозь. Человек с открытой и честной душой просто не мог поступить в военно-политическое училище страны атеизма. Это бы просто нарушило все законы природы и божьи заповеди. Бог не фраер, и уж точно не генеральный секретарь, он готовит и бережёт свои кадры. А если ребёнок дорос до юноши и смотрит на мир открытыми глазами, значит это его, Бога, кадровый резерв.

Но Сергей хотел поступить в военное училище. На одном из вступительных экзаменов он чем-то «зацепил» гражданского педагога-экзаменатора. Какой-то фразой. Ему поставили «хорошо». А после экзаменов преподаватель сказал Сергею, что его место не в этом училище. Здесь его форма существования всегда будет находиться в противоречии с самим существованием. Есть другое военное училище – училище тыла. Там всё честно. Там никто не закатывает глаза к небу, рассуждая о советской власти и её светлом будущем. Там всё устроено так же, как и во всём СССР. Те же взятки, те же детки, тот же «блат», но это по определению и название училища не вступает в противоречие с нравственностью. Политическое училище готовит «проституток» и «сутенёров», а училище тыла «авантюристов» и «пройдох». От проституток удовольствие кратковременное и сомнительное, а авантюристы развивают этот мир вечно.

Сергей запомнил этот разговор.

Весь следующий год он усердно готовился, чтобы взять это училище «в лоб» и искал обходные пути, чтобы взять его и «с тылу».

Год прошёл в тяжёлом труде на местном заводе. Все слухи и сплетни подтверждались ежедневно. Оказалось, что действительно, лучше всех на заводе жила группа офицеров из военной приёмки. У них был самый что ни на есть здоровый образ жизни. Три раза в неделю физическая подготовка на местном стадионе и бассейне, три раза в неделю политподготовка и прочие занятия. Дистанция от них до гегемона Советской власти была огромна.

Завод сделал руки Сергея жилистыми, а глаза злыми. Цех чугунных деталей превращался во вторую смену в пьяный бедлам. Грязные, зачуханные работяги, в ряды которых влился и Сергей, сначала гнали план, кое-как шлифуя диски сцепления. Главным было количество в обход всех технологий. Последний плановый диск плавно перетекал в первый налитый стакан. Пили быстро, почти не закусывая, затем все падали возле своих станков и спали до утра прямо на грязном, промасленном железном полу. Это был рукотворный ад, который открылся Сергею после того, как у него до локтей облезла кожа с рук. Он грешил на заводскую эмульсию, но оказалось, что она была сильно разбавлена мочой. Работягам было лень ходить в туалет, и они ссали прямо в станки.

Россия переживала не только «застой», но и очередной пик платоновского социализма в его знаменитой формулировке: «элита, армия, рабы».

Элита и армия рабов знать не хотела. По случаю развития цивилизации рабы именовались не просто пролетариатом и крестьянством, а гегемоном. Хотя некоторый местный колорит был и у элиты с армией. «Рабы» пили, но не дурили. Элита пила и дурила. Директор завода, Герой Социалистического Труда, на очередной гулянке с девками потерял партийный билет. Парторг завода ни в какую не хотел поменять формулировку потери партбилета с «по халатности» на «украли». Принципиальный попался. Рабочие смеялись. Парторг откровенно решил вознестись пусть и над блудливым, но профессионалом.

– Ну, ну, – говорили рабочие, – а кто план будет давать? Парторг с мозгами, вывихнутыми партией?

Всем было интересно знать, чья возьмёт: власть капитала и Госплана или теория марксизма-ленинизма в лице КПСС. Победил капитал, парторга убрали. Директору выписали новый партийный билет и записали выговор.

С заводской элитой частенько путались и жёны офицеров, поддерживая и продолжая карьерный рост своих мужей. Хлеб надо было отрабатывать и им, а так как в конструкторских отделах толку от них не было никакого, то приходилось радовать глаз в других местах.

Ничего нового в той жизни, которую вела партийно-хозяйственная номенклатура, сливаясь в экстазе с армейской элитой, не было. Точно так же, как в начале ХХ века, имперский бордель развёл российский царь, и в пламени этого борделя гибли русские солдаты на войне с японцами, потом с немцами, а потом и друг с другом, точно также в конце ХХ века такой же бордель развёл российский генеральный секретарь, и точно также в пламени этого борделя гибли русские солдаты в афганской войне.

Сергея удивляло огромное количество бездельников, слонявшихся по заводу. Партийные деятели, комсомольские деятели, профсоюзные деятели, спортсмены, никогда не видевшие станков, к которым были приписаны, и такие же артисты художественной самодеятельности.

Уместно заметить, что у Сергея очень рано проявился дар разведчика. Он мог совершенно спокойно проникать в любую среду. Он для всех был своим, так как молчал и слушал. Из откровенных разговоров разного рода начальников так выходило, что в СССР развели целые стада льготников. Льготами пользовались ветераны Великой Отечественной войны, ветераны КПСС, ветераны труда, Заслуженные деятели культуры, Заслуженные артисты и т. д. Эти стада сметали всё: путёвки в санатории, квартиры, автомобили, гаражи, садовые участки и конечно продукты, ещё до их появления на прилавках магазинов, и все прочие товары. Льготников было много, а у них были дети, внуки, родственники. Родину эта социально защищённая часть населения не любила, так как считала, что она им всё равно должна больше, чем даёт. Но партия и правительство их усиленно откармливали, так как видели в этих льготниках мобилизующий фактор. Во время «Ч» они должны были, если не увлечь своим примером (зря что ли хлеб ели), то хотя бы помочь партии и правительству отмобилизовать другую часть населения. Другая часть населения, не пользовалась ничем, но именно она обеспечивала все социальные льготы. Эту часть населения составляли люди, которым не повезло, которых отмобилизовали на призывах партии: «на борьбу…», «на битву…» и которых никто и никогда не защищал, не щадил и не берёг.

Сергей, бывая у своих бабушек, задумывался над тем, откуда происходит нищета, в которой они живут. Один дед начал воевать ещё с японцами, затем продолжил с финнами, потом в первых рядах Красной Армии вступил в бой с немцами. Он ещё до Великой Отечественной войны навоевался до «одури», и всё время в первых рядах. Даже если бы он захотел дожить до внуков – всё равно бы не успел. Первые ряды чаще становятся покойниками, а не льготниками. Деду по своему повезло. В конце 1941 года он попал в плен. Потом целая череда немецких концентрационных лагерей. В 1945 году – освобождение. При росте 1,82 метра в нём осталось весу 46 кг вместе с вшами. Но он был жив. Родина отправила его в Новокузнецкие шахты, где было много ветеранов, начинавших воевать ещё в Испании. Потом на шахте произошёл взрыв, а взрывы на шахтах происходили ежедневно. Жёны шахтёров залазили на крыши домов, чтобы увидеть на какой именно шахте произошла авария. Администрация шахт сначала подавала протяжный гудок, а потом вывешивала флаг, мол ваши мужья, там внизу, бегом бегите…. А бабы смотрели, та ли это шахта, и их ли «очередь» подошла бежать…. Словом, деда засыпало угольком.

У второго деда судьба была похожая. А бабушки и в свои семьдесят, а потом и восемьдесят лет всё продолжали ходить на работу. Что-то где-то мыли, что-то где-то сторожили. Вожделенной мечтой маленького Сергея было желание овладеть одноствольным ружьём, выданным 74 – летней бабе Мане для охраны одной из заводских проходных. Мир не без добрых людей. Минимальная пенсия, взрослые дети, у которых по факту проживания в стране социализма были безграничные возможности, а по факту безотцовщины – никаких.

Рядом с ними была весёлая жизнь победителей, начавших воевать, как правило, в конце войны, а то и не воевавших вовсе, с трофеями, со связями. Им периодически вручали медали за не их подвиги. А у вдов и их детей на горизонте маячила одна тяжёлая работа, без всякой надежды на светлое будущее. Эти люди были социалистической, коммунистической или просто лагерной пылью.

Об этих людях родина не заботилась совсем. Она их кошмарила, мочила и обугливала. В итоге «родина-мать» добилась своего, с конца 70-х годов ХХ века всё более и более стали проявляться следы «трупа». Родина Сергея тихо умирала, обглоданная до костей льготниками, мародёрами и просто партийными дармоедами.

Началась война в Афганистане. Родители мальчишек призывного возраста «впали» в тоску. Убитых на этой войне привозили тайно. Хоронили без панихид. Салютов над могилами не давали. Солдаты – мальчишки были в основном рождены как раз от «лагерной пыли» и выросли в нищете. Родина даже не накапливала здоровье этих детей, чтобы потом забрать его разом. Она их просто забирала и убивала. Родина откармливала внучат льготников, детей партхозноменклатуры. Для чего и кому нужны были эти внуки-дети, Сергей ещё не понимал. Но мудрые люди уже говорили, что «просрать» можно всё, даже империю. Для этого надо просто вырастить прожорливых свиней.

Конечно, ни один нормальный родитель при таком раскладе отдавать своего сына в армию не хотел. Родители не очень понимали, что именно должны защищать их дети. Их, родителей, нищету? При этом погибнуть и лишить их вообще всякой надежды? Речам членов политбюро уже никто не верил. Да и как было верить, если сыновей привозили в цинковых гробах со стеклянными окошками, в которых был виден только нос, и хоронить приказывали тихо, как воров. Всё было поставлено с ног на голову. Воры громко торжествовали, а героев тихо хоронили. Все убеждения в непогрешимости курса партии, правительства рассыпались, как пепел на ветру. А без убеждений работать, а тем более служить Родине, невозможно.

Сергей не был исключением. Он не хотел в солдаты, но он был не прочь посмотреть изнутри жизнь советского офицера. Этот вычитанный лозунг: «элита, армия, рабы» – не давал ему покоя. Армия была посередине, как и в другом лозунге: «вера, царь, отечество».

Время шло, он влился в ряды тех, с кого собственно начинались все великие шалопаи и авантюристы всех стран мира. Он стал военным.

Глава 2. Курсанты

Исходный «материал» в лице Сергея для любого военного училища был превосходный. Думать он умел, но без нужды не особенно хотел. Та взрослая жизнь, в которую он окунулся сразу после школы, научила его правилу: «меньше знаешь, крепче спишь». Сравнивая вновь приобретённое знание с полученным из учебников истории школьным опытом, он однажды понял, что в России думать вообще вредно. За знания всегда приходится расплачиваться. Эту истину до него донесли в политическом училище. Одни страны расплачиваются временем, растягивая знания, дающие некоторую свободу своему народу на века. Другие, которые не хотят ни чем расплачиваться, просто исчезают. Особняком стоит лишь Россия. Она расплачивается за вновь приобретаемые знания своим здоровьем. Каждый новый российский вождь, едва поумнев, начинает прореживать и вырубать ряды тех, кто не успел поумнеть вслед за вождём. Прореживать – это хорошо. Быть прореженным – плохо. По крайней мере, Сергею было страшно обидно, когда его «завернули» из военно-политического училища при всех сданных экзаменах обратно. Проредили.

Но он был настырный. Он без всяких эмоций, шёл к цели и в лоб, и с тылу.

Пригодились оба варианта. Как его и напутствовал гражданский педагог в военно-политическом училище, в училище тыла всё было честно. Там никто особо не скрывал, что и дать надо и взять есть кому. Что толку строить из себя «целку», если вся страна уже знала, что большинство детишек членов политбюро ЦК КПСС, включая и детей наиболее ретивых генеральных секретарей, живёт на Западе, в основном в США. На эту тему даже смеялись. Да и как было не смеяться, если упакованные и сытые детки меняли Москву, столицу и город – герой своей Родины, на американскую провинцию. Странно было только то, почему ни один ребёнок американских президентов, министров и клерков поменьше за всё существование советской власти, так и не захотел перебраться жить в Россию.

В училище тыла лукавства не было. Сергей «пёр» как танк. Он прекрасно понимал, что здесь все такие. Проходной бал в это училище был выше, чем в военно-политическое. А на инженерный факультет, на который поступал Сергей, шли в основном медалисты, отличники Советской Армии и ребята, окончившие техникумы. Мальчишки с медалями – это существа значительно умнее, чем девчонки с медалями.

Экзамен по математике показал, что он готовился и готовил почву не зря. Вредный полковник, никакого отношения не имеющий к математике, что тоже честно, зачем мучить педагогов, если почти всё решено заранее, строго начал выговаривать Сергею: «Молодой человек, вы хотите на инженерный факультет, чтобы подольше поучиться и поменьше послужить?». Сергей подумал про себя: «Оратор, ничего, мы пуганые, и бодро ответил, что как раз наоборот, чтобы как можно лучше служить Родине». Видимо, у полковника что-то не складывалось, деньги взял с кого-то за инжфак, а придётся пристраивать на другую специальность. Он бы с радостью поставил Сергею оценку ниже заслуженной, но Сергей проявил рвение и ещё раз, прямо при нём, решил все задачи экзаменационного билета уровнем выше школьного, и шепнул полковнику, чтобы не отвлекать остальных абитуриентов: «Листочек останется!».

Он поступил, и впервые в жизни был вполне счастлив. Его радовало всё: даже вылинявшая и заношенная форма, выданная всем курсантам с чужого плеча очередного выпуска, для прохождения курса молодого бойца.

Учебный центр, куда их загнали для проверки выносливости и параллельного «отсева» слюнтяев и нытиков, назывался «Бугры». После моторного завода Сергей попал в санаторий. Вместо жужжания токарных станков – щебетание птиц, вместо грохота кузнечных станков – стук дятла. Ночное бдение на тумбочке дневального? Да сколько угодно, ни одной пьяной рожи рядом, только звёзды над головой, только комары – кровопийцы, да проверяющий офицер – почти родной отец. Он понял, что не ошибся с выбором. Природа, свежий воздух и здоровый образ жизни. То бегаешь, то маршируешь с песнями. И песни были очень душевные. Раньше Сергей таких песен не пел и не знал. Старшина, назначенный из отличников Советской Армии, Костя Сорокин, командовал: «Песня «Прожектор». За-пе-вай». И все запевали, оглашая лес звонкими голосами: «Прожектор шарит осторожно по пригорку, и жизнь от этого становится светлей…». «Куда уж светлей?», – думал Сергей. Но выдерживали эти санаторные условия не все. Некоторых, после слёз и соплей, родители всё-таки забирали. Были и такие, о которых была проявлена особая забота и которых освободили от курса молодого бойца. Трудность была одна единственная. Лето было холодное и дождливое. Но во взводе, куда попал Сергей, оказались ребята, уже имевшие опыт выживания и в холоде, и сырости. Спали бок о бок, укрывшись всеми одеялами сразу, форму и портянки сушили под простынями, на которых спали. Утром выбегали на зарядку сухие и выспавшиеся. Повезло и с командиром, капитаном Колбеневым Н.М. Все курсанты знали, что офицеры всю ночь «режутся» в карты. Кто проигрывает, то поднимает свою роту по тревоге. Их роту не поднимали ни разу.

Среда, в которой Сергей оказался, его вполне устраивала. В друзья никто не набивался, но и в помощи друг другу никто не отказывал. Последнее было особенно приятно.

Время шло, закончился курс молодого бойца. Дальше начался, вообще, рай. Всё по распорядку. Что может быть лучше жизни в очерченных рамках, причём рамках здоровых. Но к хорошему быстро привыкаешь и начинаешь присматриваться.

Сергей быстро выяснил, что из всех офицеров училища достойными можно считать только офицеров, окончивших московское училище им. Верховного Совета, или как его называли «Верховку». Такой подготовке можно было только завидовать. Они всё знали, никогда не ныли и не уставали. Это были настоящие педагоги. Но их было очень мало. В основном все места в училище занимали офицеры «по блату», часто выпускники этого же училища, совершенно не обученные ни приёмам воспитания, ни приёмам иным. Кастовых офицеров была маленькая горстка. К училищу тыла, как и к его курсантам, они относились с иронией, не понимая, как такое училище вообще могло возникнуть, и что им, военным аксакалам, надо делать. В училище не учили ни стрелять, ни водить боевую технику, ни прыгать с парашютом, ни выживать в любых суровых условиях. Но Сергей и не стремился в «боевики». Он познавал жизнь. А это знание училище тыла давало в избытке.

Преподаватели, в основном, были нытиками. Готовых в любой момент пасть за Родину не было. Хотя один всё-таки был. Его звали Юрий Иванович. Он был единственным источником вдохновения и подражания для курсантов всего училища. Каждое утро он пересекал плац, ведя за собой на поводке маленькую лопоухую и необычайно длинную суку – таксу, по кличке Лариска, приводя всех, особенно первокурсников, в восторг. Он знал, что делал. Нытики – офицеры вечно скулили о священности плаца и устраивали целые расследования, если кто-то пересекал плац в одиночку и шагом.

А тут, у них под носом, изо дня в день прогулка с сучкой. «Голубая» кровь Юрия Ивановича раздражала многих. Кроме того, он никого и ничего не боялся. Жил весело и был так предан Советскому Союзу, что даже начальник училища, прозванный курсантами за маленький рост и громкий голос «Метр злости», рядом с ним был «врагом народа», не говоря уже о начальнике политотдела, по прозвищу «Гебельс», ибо все знали, что они дураки и воры.

Офицеров – дураков было меньше, чем нытиков, но им было отдано «на откуп» командование училищем. Теперь представьте себе: на занятиях, вместо обучения очередной нытик рассказывает, как хорошо он служил, но потом от него избавились и сослали на преподавательскую работу, на этот жалкий оклад. А в казарме офицер-дурак являет собой пример этой самой «хорошей» службы. И больше никаких примеров от старших «товарищей».

Иногда доходили слухи о подвигах в Афганистане и о «подвигах» на мирной ниве, особенно о драках с «ментами», но в училище этим подвигам не за что было зацепиться, чтобы стать легендарной традицией. Хотя драки на стороне поощрялись, ругали за то, что попались.

Юрий Иванович здесь был для всех примером. Кроме выгуливания Лариски, игры в карты, занятий боксом, он часто бывал в командировках. Но он был один на всё училище. Остальные ныли, либо с дуру делали совсем не то, что от них требовала Родина.

С лёгкой руки «Гебельса», чтобы совсем не загубить будущих защитников Отечества, командованием активно поощрялись культпоходы в медицинское и педагогическое училища. Это было разумно, жена офицера должна быть дурой, чтобы он так никогда и не начал думать. Но в то время даже «Гебельс» не знал, что у его выпускников ничего, кроме жён – дур не будет. Ни денег, ни квартир, ни блеска, а это всё – финиш – «Перестройка». Но это всё будет в будуще м. В настоящем же командование прикладывало массу усилий, чтобы все курсанты к выпуску были женаты и увезли своих счастливых жён-дур куда-нибудь подальше с их глаз, ибо ряды барышень осаждали КПП с утра и до глубокой ночи.

Все разговоры в казармах были только о женщинах. Здоровый образ жизни просто не давал думать ни о чём другом. В борьбе с «дурными» мыслями курсантов командование постоянно устраивало кроссы, спортивные праздники, трудовые повинности на благо города, но всё это только удваивало силы и желания. Хотя был один предмет курсантской среды, который полностью удовлетворял все потребности. Это была «машка» – здоровенная чугунная платформа с шарнирной ручкой и щётками внизу для натирания паркетных полов. Вес «машки» мог достигать 70 килограммов. В сочетании с бесконечными казарменными полами она давала совершенно поразительных эффект. Курсанты ей так «наигрывались», что другие Машки не снились даже во сне. Но в интимные отношения с «машкой» вступали только во время нарядов, а остальное время все думы возвращались к женщинам.

В училище всё было честно. Кормили, по большей части, отвратительно. В училищной столовой, видимо, втихаря проходили стажировку «тёмные силы» всего многовекового коллектива умерших поваров общепита. Когда Сергей впервые увидел в своей тарелке кусок свиной кожи со щетиной, он испытал лёгкий испуг, такого блюда не подавали даже на его любимом заводе, боясь восстания пролетариата даже больше, чем его диктатуры. Здесь же его братья по оружию, думающие только «о бабах», быстро окрестили это блюдо «куском пиз-ти-ны» и нежно в течение пяти лет сдвигали его на край тарелки.

Все всё прекрасно понимали. И то, что мяса всем всё равно не хватит, и то, что на подсобном хозяйстве свиней разделывать некому, ну и про живой вес, и как его можно увеличивать и уменьшать тоже. Этому учили. На всё, что касалось их будущей профессии, самими же курсантами было наложено табу на всякого рода возмущения. Советская Армия была огромна, а училище тыла одно, и скоро они, должны были эту армию обеспечивать. А в армии огромное количество разных «приблудных» профессий, так зачем же раньше времени портить нервы. Кроме того, лёгкий голод был постоянным поводом сбегать в «самоход» к любимой – «поесть».

Был единственный случай прямого недовольства тылом в военном училище тыла. Внуку-курсанту какого-то очень заслуженного человека, говорили маршала, на вещевом складе выдали фуражку, которая ему сильно не нравилась. Внучек был так возмущён, что позвонил бабушке. Бабушка нажаловалась дедушке. Дедушка позвонил начальнику училища и задал ему простой вопрос: «Не слишком ли тяжелы погоны на твоих плечах?». Начальнику училища пришлось быстро соображать, по какому поводу такой наезд. Ну а дальше досталось всем. Крайним сделали прапорщика – начальника вещевого склада. Но и внука в скором времени бабушка с дедушкой, видимо поняв, что военного из него не выйдет, перевели в академию им. Плеханова. Не пропадать же кровиночке, тем более такой талантливой. Над этой историей смеялось всё училище, кроме, конечно, его начальника и несчастного прапорщика.

В училище тыла всё было правильно. Вся система обучения и воспитания должна была показать курсанту, что в человеческой иерархии надо быть чьим-то, что курсант – сын офицера на голову выше курсанта с улицы. Папа за него уже думает. Это называется династией. Сергей ничего не имел против династий, но только заводских, когда папа лучший токарь, слесарь, металлург, и сын тянется за ним. Но в среде военных – позвольте. Он прекрасно знал, чьих детей привозят из Афганистана в цинковых гробах. Это часто приводило к конфликтам с «отцами-командирами» и, конечно, к нарушению воинской дисциплины. Если вы уж, выращиваете элиту вооружённых сил, то будьте любезны кошмарить всех одинаково. А то даже из школьных учебников по истории так выходило, что после 1812 года ваши династии не выиграли ни одной войны, а, напротив, все их «просрали». Войны выигрывали отмобилизованные самородки из крестьян и рабочих ценой огромных жертв. Пока ваши династические щелкоперы впадали в полную прострации от малейшей опасности.

Но это было училище тыла, и в нём было всё правильно. Даже предельно тупые взводные командиры, вчерашние выпускники этого же училища, были подобраны с большим смыслом. Во-первых, их оставляли «по блату», а значит, сохраняли или налаживали связи с внешним миром, необходимом для жизнеобеспечения училища и решения своих личных проблем. Во-вторых, будущие офицеры должны быть готовы к худшим представителям офицерского корпуса в качестве начальства над собой. Их ведь готовят не для яростного боя, а для его обеспечения.

Взводным офицером у Сергея был именно такой, подобранный для показа всей возможной армейской глупости, кадр. Его оставили потому, что его отец возглавлял военную кафедру одного из местных вузов. А так как у больших начальников родятся не только мальчики, но и девочки, стремящиеся к высшему образованию, то почему бы и не помочь хорошему человеку. В училище никто не скрывал, что весь мир держится на личных связях. И если на весах свой дурак и чужой гений, предпочтение всегда будет отдано своему дураку, пусть и ценой гибели империи. На её обломках всё останется точно также: свои дураки и чужие гении. Но выживать надо. И это понимание, что «надо», развивало мозги лучше всего. Здесь даже допускались протесты. Когда одних курсантов отпускали домой на несколько дней в увольнительные, а других не отпускали даже на КПП, протесты неизбежны. Оказалось, что и оценки на экзаменах ставят по такому же принципу: «свой, ничей, вообще чужой».

Табу было наложено только на проблемы с тыловым обеспечением. Курсанты терпели всё: воровство, небольшие задержки с выдачей обмундирования, почти всегда полусырое бельё, выдаваемое в банях, и его серый цвет, который по определению должен был быть белым. В этой части своей жизни курсанты терпели всё. Здесь они постигали, насколько трудно обеспечивать воинскую часть, если даже на самом верху «тыла» так трудно навести порядок. Из того, почему трудно, секретов тоже не делали. Училище постоянно посещали высшие командные чины. Это походило на затяжной марш маразматиков. Перед этим «маршем» курсантов снимали с занятий на несколько дней, а то и недель. Они всё драили, красили, ремонтировали. Затем была «картина Репина «Приплыли». Приезжал какой-нибудь древний, давно желавший покоя генерал, а вместе с ним колонна поваров, массажисток, адъютантов и прочих нахлебников. Надо ублажать.

Поэтому всё то, что касалось «отцов-командиров», подвергалось критике постоянно, но, всё что касалось тыла – молчок.

Постигая науку командования тылом, Сергей часто ловил себя на мысли, что на весах Бога их замкомвзвода из числа курсантов заслуживший в армии звание старшины Вася Церуш значительно выше их комвзвода, старшего лейтенанта Кибкалы. Вася прошёл и «Крым и Рым». Без Васи к третьему курсу взвод уже был бы неуправляем. А о взводнике открыто говорили: «Король говна, мочи и кала – его фамилия…» и совершенно его не уважали. Оказалось, что глаженых сапог и бравого внешнего вида не достаточно для авторитета. Для авторитета необходимо уметь некоторые убеждения и что-то уметь делать самому, а не твердить, делайте, как я говорю. Вася не имел бравого вида. Он имел вид ровно такой, чтобы к нему не приставали на строевых смотрах. Вася являл собой пример мудрости. Все курсанты нутром чуяли, что если они пойдут в бой с Кибкалой, то «как один умрут», а эта… спрячется за них, а если с Васей, то уцелеют все. Всей военной премудрости взвод Сергея был всецело обязан Васе Церушу. Все курсанты, благодаря Васе, понимали, что они, может быть и умнее, (они уже окончили и техникумы, а некоторые успели поучиться и в вузах), но в военных, даже не в боевых условиях, куда бы они ни сунулись, им везде «оторвут яйца». Их ум эту военную среду абсолютно не интересовал. Здесь была необходима мудрость, которую давала выслуга, причём выслуга снизу в поте армейского труда. Каждый пункт алгоритма выживания должен был вбит в голову практикой. Вася ещё до училища многие пункты прошёл на собственном опыте. Он научился даже менять мотивации. Например, когда взвод охватывала беспричинная тоска, а причиной могло быть отсутствие долгое время хоть какого-нибудь отдыха, Вася неизменно говорил: «Для солдата повестка в военкомат – это зов в новую жизнь, и главное рассматривать эту новость именно с этой стороны», и неизменно кого-то откомандировывали за водкой.

Это были золотые годы. Сергей много раз задумывался над тем, что хорошее образование можно получить только в закрытом вузе. Вузе, по типу военных училищ. Закрытые учебные заведения прежде всего учат жить в коллективе. Именно этим они и ценны. Выпускники закрытых вузов не только военных училищ, но и гражданских: речных, авиационных, морских и т. д. являются лучшими представителями любого общества, так как имеют точные представления об этом обществе. В таких вузах даётся культура длительного автономного индивидуального и коллективного пребывания в определённой среде: в море, в окопах на войне, в своей и чужой стране.

Более того, закрытый вуз учит пониманию и различению «моряков от салаг». Сергей в начале своего обучения в училище просто упивался командами: «Товарищи курсанты», «Смирно, равнение на…» и т. д., которые подавались при входе офицеров, в казарму, в курилку, в класс. Но по прошествию нескольких месяцев, он очень ясно понял, что офицер должен появляться под ясные очи солдат и курсантов, если ему по-настоящему есть что сказать. Если тебе сказать нечего, то и не лезь в их жизнь. Подавать команду «Товарищи курсанты» офицеру, который просто так погулять вышел, это означало стать продолжением анекдота: «служи дурачок – заработаешь значок».

В любой профессии люди вынуждены очень долгое время находиться друг с другом бок о бок, и здесь всё может случиться, и надо быть к этому готовым. Именно закрытый вуз даёт навыки такого общежития, прививает принципы автономной жизни в коллективе. Учит порядку, чистоте, опрятности, честности. Надо понимать, что серьёзных дел без подготовленных кадров не бывает. Открытые вузы, например, геологические, железнодорожные фактически используют этот же приём через частые экспедиции, производственные практики. Сергей по этому поводу часто вспоминал свой родной завод, где самым главным объединяющим фактором была «пол-литра». Хотя, именно завод лишил его всяческого страха перед любой службой. Читая стишки, которыми были исписаны все подушки в казарме о трудностях службы, вроде таких: «Без фанфар и процессий// В солдатской шинели//, Сбросив капельки пота// С непросохших усов//, Я сапёрной лопатой//, Сдержав выкрики в горле//, Закопал свою юность// У Приокских холмов», Сергей часто думал, а слабо, сдать пропуск на заводской проходной и оказаться за колючей проволокой на целую смену, и так каждый день. Там тоже командиры, только злее. Видимо, поэтому рабочие дружины и укатали белую армию в семнадцатом году.

На войсковую стажировку Сергей поехал в Крым. Был выбор. Наиболее ретивые курсанты рвались в войска, чтобы, так сказать, познать службу по полной программе. Это были те, кто хорошо учился, и кого это не испортило. Они не поняли даже главной заповеди: «Храбрый в бой, умный в тыл». Сергей хотел к морю. «Храбрые» поехали в войсковые части, расположенные вдоль Байкало – амурской магистрали. Вернувшись оттуда, у них был точно такой же вид, какой был у Сергея в первый день работы на заводе, а у многих ещё хуже. Они обнаружили там, что «дикие племена солдат» часто не имеют даже ложек, не говоря уже о тарелках. Но самым главным было наблюдение того, что без тарелок жить, в принципе, можно, а вот без ложек – никак. Нечем вычёсывать вшей. Хотя и здесь наш солдат приспособился, он лопал самогон под ёлками, и пьяные вши осыпались с него вшивым дождём. Одним словом, Серёжкины однокурсники побывали в «Париже, времён Людовика IV» и сильно призадумались над своей дальнейшей жизнью…

А тут ещё умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Курсанты эту новость встретили весьма печально. Книги Леонида Ильича «Малая земля» и «Целина» они уже законспектировали, но эти конспекты одномоментно утратили всякий вес в глазах политотдела училища. Это значит, что с приходом нового вождя нужно будет конспектировать новые эпохальные, героические, исторические документы. Все мечтали о том, чтобы на трон Генсека пробился кто угодно, только не писатель.

Где-то с недельку после похорон Генсека ничего не менялось в жизни училища. Но через день, после назначения Андропова Юрия Владимировича Генеральным секретарём, всё училище было построено на плацу и простояло в ожидании начальника училища часа два, чтобы лучше прочувствовать историзм и важность момента. Когда начальник училища поднялся на трибуну, все облегчённо вздохнули, решив, что осталось стоять недолго. Начальник училища сказал, что до этого дня курсанты жили «как попало», командование допускало слабину по отношению к ним, но в этот исторический день пришла бумага с требованием ужесточить дисциплину. Слово «ужесточить» он повторил несколько раз.

Уже на другой день жить стало значительно интересней. В городе начались проверки документов на предмет, где вы должны быть в это время: на каком заводе, фабрике, и почему вас там нет? Это стало пугающей неожиданностью, грозящей большими неприятностями. Замком-взвод Вася Церуш собрал наиболее оголтелых самоходчиков и сказал примерно следующее: «Я понимаю, что тот ритм службы, к которому мы привыкли, изменить нельзя, но и проблемы, тем более ваши, мне на мою родную задницу абсолютно не нужны. Поэтому делаем так. Ты ищешь лопаты и веники, ты место рядом с училищем, где всё это мы будем хранить. Никаких спортивных костюмов, никакой гражданской одежды. Все самоходы в повседневной форме с лопатой или метлой на плече. При задержании бодро отвечать: «Меня послали мести, копать, при этом доставать из кармана белый носовой платок и помахать им, вытирая пот». До Васиных слов, мы как-то не замечали, что всем курсантам выдавали белые носовые платки. Так выходило, что выдавали неспроста. Политработники учили: «Делай, как мы говорим», а командиры намекали: «В случае шухера, чем махать у вас есть». Одним словом, приноровились, причём быстрее офицеров.

Полиотделу училища слово «ужесточить» чрезвычайно импонировало. Этот отдел вообще любил разного рода правительственные кампании. Они буквально устроили облаву на офицеров – преподавателей, любителей выпить после трудового дня на своей кафедре. Кафедры проверялись ежедневно, чёрные списки составлялись ежечасно. Оказалось, что самыми пьющими в училище оказались офицеры, плохо скрывающие свои еврейские корни и самое страшное свои профессиональные навыки. Многих отправили в войска. На их место пришли другие. Глупости стало ещё больше. Политотдел напоминал Сергею взаимоотношения из своего детства, когда мальчишки сбивались в группу и шли хулиганить, пряча свою безответственность в общей толпе. Именно эта безответственность и служила тягой к созданию группировки, толпы. Но так было на гражданке. Гражданский люд именно так нарушал закон. В военном училище стремление «сбиться» в толпу воспринималось как верх глупости. Здесь за всё, что совершалось с тобой и вокруг тебя, отвечал только ты. Здесь тоже можно было нарушать и законы, и уставы, но в одиночестве. Сила была в одиночестве. Одиночество было главным законом. Два человека, идущие вместе в «самоход», если второй не был преданным другом, приходили к неприятностям, которые по малости назывались «залётом» и приводили к нарядам на службу, а по великости к «вылету» из училища. Школа была довольно жёсткая. Но так оказывалось, что есть в армии особая каста групповщины – политработники. Вторая сторона тыла. Но если тыловики были сродни разведчикам, то политбойцы сродни сутенёрам и проституткам, так как легко меняли принципы и всегда были готовы продать всё, даже Родину-мать, так как ни за что в ней, конкретно не отвечали. Именно в училище Сергей понял, кого именно подпирали и подгоняли штыками во время атак заградительные отряды НКВД.

Вскоре умер и Ю.В. Андропов. Его сменил Черненко. Колесо закрутилось обратно. Началась новая кампания. Политработники и к ней приноровились и принялись грабить недограбленное. Это история радовала курсантов-старшекурсников лишь одним аспектом, раз «дерутся за ресурс и место», значит, есть что делить, может и нам что-нибудь останется. Нам, офицерам! Широка и богата страна Россия, много в ней лесов, полей и рек.

Всё было…

Сергей получил свои первые «золотые погоны».

Глава 3. Господа офицеры

Военных округов в СССР было много, но весь золотой фонд Вооружённых сил, его офицерский корпус служить хотел в Краснознамённом Киевском военном округе. Защищать рубежи в других местах никто особенно не рвался. После войсковой стажировки в училище все хотели «На Берлин»! За место под «солнцем» шла самая настоящая война как между родителями будущих лейтенантов, так и между ними самими. Выигрывали в этой борьбе те, кто хорошо учился и главное тому, чему «инкогнито» и должно было научить училище тыла. Доходило до маразма. Курсанты, которых в течение пяти лет командование приближало к себе за желание «стучать», вдруг поняли, что на их распределении это не скажется никак. Кто же помогает предателям. Их используют, только пока они нужны. Но в мозгах у этих олухов накануне распределения происходило нечто необъяснимое, они считали, что в очередной раз «настучав» на своего собрата курсанта, они получат хорошее место службы. Такое стремление некоторых курсантов привело Сергея накануне выпуска в канцелярию ротного в одних трусах. Следом за ним семенил младший сержант Семёнов, неся в руках его, Сергея, одежду. Семёнов бодро начал докладывать ротному, что поймал Сергея сразу по возвращению его из самовольной отлучки… Ротный с тоской смотрел на эту картину. Утром был выпуск, уже все ходили в форме офицеров. Сергею он сказал: «Забери у него форму и иди спать».

Сергей поехал служить в Киевский военный округ. На флюиды ненависти своих недоброжелателей ему было абсолютно наплевать. Если бы он рвался в бой, он бы пошёл в десант. Но флюиды ненависти и в стране были уже сильны. Произошла авария на Чернобыльской АЭС. Все «ломанулись» обратно в Россию, хоть в Забво, хоть в Дальво, хоть в Сибво, хоть туда, где «Макар телят не пас», лишь бы подальше от ККВО. Сергея же устраивало на Украине всё.

Служить по специальности инженера – механика, которой его учили, Сергей не попал. На всех военных заводах выпускающих технику тыла, был полный комплект. Он был направлен на должность начальника продовольственной службы отдельного батальона аэродромно-технического обеспечения. Сокращённо это звучало как ОБАТО. Всё хорошее в его службе сводилось к тому, что это было рядом с Киевом, остальное походило на вечный бой. Хоть как-то упорядочить службу в ОБАТО не было никакой реальной возможности. Назначение на любую должность в ОБАТО было сродни проводам в «последний путь». Но кто выдерживал в ОБАТО, пару лет не боялся уже вообще ничего, и дальше делал хорошую военную карьеру, либо спивался к «чёртовой матери». Офицеры шутили, что в мире есть только три агрессивных блока: НАТО, СЕНТО и ОБАТО. Причём последний самый агрессивный.

ОБАТО занимался обеспечением полётов лётного полка. Лётчики летали постоянно: и днём, и ночью. Их нужно было кормить, следить за тем, чтобы в окна столовой не дуло, так как любую простуду они сразу списывали на плохую заботу о них со стороны ОБАТО. Нужно было успокаивать официанток и поварих, которые вовсю вели охоту на лётчиков и даже авиационных техников, что всегда заканчивалось слезами и бабьими войнами вплоть до того, что повариха могла кинуться драться на официантку, вооружившись тёркой. Девчонки были красивые. Сергей им всем желал счастья, но службу это легче не делало.

К этому прибавлялось постоянно желание всего обслуживающего персонала без исключения, а особенно заведующих столовых, а их было целых три, унести из столовой свежие продукты, а еду готовить из тех, что остались с прошедшего дня. Периодически это приводило к массовым отравлениям, так как не у всех дур хватало мозгов, хотя бы все просроченные продукты прокипятить и прожарить. Это был рукотворный ад. Но было не скучно. Не скучно настолько, что Сергею было некогда даже задуматься над тем, где я, кто я, что я?

Батальон собрать было невозможно. Все солдаты по штатному расписанию болтались кто где хотел. Именно болтались, так как согласованности в действиях комбата и комполка практически никогда не было. Видимо, порядок был в воздухе, а на земле был полный бедлам. К основному аэродрому придатком добавлялся ещё запасной. Бойцы там жили, как лесные братья.

Это был вечный, круглосуточный бой. Сергей даже ночевал в кабинете, там он хоть высыпался, ибо офицерское общежитие, куда его поселили, тоже представляло из себя большой бордель в период заката Римской империи. Авиационный полк летал на «МИГах – 25», их называли «летающими гастрономами». Спирт, которым промывались двигатели самолётов, промывал и кишки всего воинского братства. Он был везде: в ваннах, в вёдрах, в трёхлитровых банках, в вазах из-под цветов, в бутылках. Ёмкость тары соответствовала близости её владельца к самолёту.

В соседях с Сергеем был дикорастущий старлей Вася Савицкий из политотдела дивизии, со средним образованием авиационного техника, который постоянно учил Сергея жизни, говоря: «Хочешь расти, пол-оклада отдавай кадровику. Я уже через год старший лейтенант, «окучивающий» комсомол, а по-иному бегал бы с гаечным ключом за реактивным самолётом…». В Васе всё было хорошо. Но он был бабник. Причём приводил на редкость красивых и ухоженных девчонок. Сергею видеть их было невыносимо. Такая красота – и почти под порогом.

Пока Вася спаивал очередную жертву, Сергей, думая, куда бы ему из мужской солидарности пойти перекантоваться, сочинял стихи и дарил их падшим барышням:

Милая, прикрой лицо руками,

Твою улыбку видят столько глаз,

Боюсь, не затоптали бы ногами,

Плохих так много среди нас.

Ты улыбайся, будь нежна, игрива,

Но перед зеркалом, сама с собой.

Тогда, возможно, злая сила,

Тебя не видя, минет стороной.

Но как нежна твоя улыбка,

Что я совсем тебе чужой,

Тебя увидел – и влюблён.

Возможно, что стихи Сергея оказывали на барышень оздоровительный эффект. По крайней мере, ни одну из них Сергей не видел дважды.

А стишки его гуляли по гарнизону:

«Не люби, любить уже поздно,

Любовь меня, уже, не найдёт,

Вспоминай, вспоминать ещё можно,

И меня, и наш гвардейский полк.

Вторым соседом был прапорщик – парашютист, Заслуженный мастер спорта. Он уходил рано утром, почти ночью, когда Сергей ещё спал. С парашютом он прыгал рано утром, до начала полётов. Приходя вечером, Сергей всегда его заставал сидящим на кровати, в позе лотоса с аэрофлотовской пиалой в руках и с крепко удерживаемой ногами трёхлитровой банкой со спиртом.

Сергей всякий раз, увидев мутный осадок на дне банки, состоящий из остатков сгоревшего авиационного керосина, говорил: «Валера, ты бы хоть процедил его, что ли».

Валера всякий раз отвечал: «Тех, кто цедил, давно смели вениками в мешок». Лицо у Валеры было синеватого цвета, всё в мелких точках. Как объяснял сам парашютист – это следы прыжков с большой высоты. Валера был не женат. Как понял Сергей, девушка, которая ему нравилась, разбилась лет 10 назад. Это его странным образом успокоило. Так выходило, что у него всё уже было: и любовь и жена – и что теперь он вдовец с пиалой в руках и трёхлитровой банкой со спиртом в ногах, с пустым сердцем и потухшими глазами.

Обслуга гостиницы, извлекала из пьянства офицеров немалую прибыль. Ведёшь барышню в номер гостиницы, отведи глаза кастелянши, хотя бы «трёшкой». Но, были и жадные.

Напротив номера Сергея обитали штурмана. Возглавлял их Миша Хоменко. Миша был очень хороший парень и уже капитан. Собираясь на свидание, он без стука врывался в номер Сергея и спрашивал: «Есть чистая рубашка?». Ему всякий раз отвечали: «Возьми в шифоньере». В шифоньере валялось грязное бельё. Миша всё вываливал на пол и выбирал наиболее чистую и не мятую, иногда прихватывал и носки. Миша откровенно не признавал ни кастелянш, ни расточительства некоторых офицеров. Зачем переплачивать, если гостиница одноэтажная. И в ней кроме дверей, есть ещё окна. Иногда Мише эти номера удавались, но это было редко. Воинская часть была древняя, для кастелянш секретов в ней не было. Они сами лет тридцать назад растягивали пружины этих же кроватей. Они чуяли нутром, как мимо них проплывает положенный за «тайну» гешефт.

Дежурная бабулька в любое время ночи могла встать под Мишиной дверью и заголосить: «Миша, я знаю у тебя женщины». Миша начинал ругаться, его подруга хихикать. Бабулька продолжала голосить и будить всю гостиницу: «Миша, я сейчас позову начальника политотдела». Миша ей говорил: «Зови хоть всех начальников». Эти переговоры могли длиться и час, и два, но бабки всякий раз побеждали. Сергей несколько раз, чтобы выспаться с 50 % скидкой расплачивался за Мишу. Бабулек такой вариант тоже устраивал.

Молодость била ключом, сперматозоиды играли, как мальки в озере. Всем было весело: и бабулькам – кастеляншам, и барышням, и офицерам.

Помимо человеческого фактора Сергей обнаружил, что голуби на Украине воркуют громче российских, хоть и тельцем помельче. Эти сизые бестии начинали ворковать с 4-х часов утра. Вся эта суматоха была каждую ночь. Это тоже был своеобразный порядок, ритм жизни, но вывернутый наизнанку. Поэтому Сергей отсыпался на аэродроме.

Спасало ещё большое количество командировок. Фактически каждый месяц он куда-то летал. Самой продолжительно и трудной была командировка в Узбекистан.

Время шло, место службы у Сергея было хоть и трудное, но предельно «блатное». Киев – отец городов Русских. Кроме того, кадровые отделы внимательно следили, чтобы дипломы офицеров соответствовали хотя бы их званиям. У Сергея был диплом инженера, и подошло время присвоения очередного воинского звания. Ему предложили перейти точно на такую же должность только из батальона в зенитно-ракетный полк, но за 200 километров от Киева. Сергей согласился. Конечно, после ОБАТО он попал в рай.

Страной уже вовсю «рулил» новый Генсек Михаил Сергеевич Горбачёв. Он открыл все тайны партийной номенклатуры, и из затхлых шлюзов пошла сильная вонь. Оказалось, что дети партхозноменклатуры давно уже укрепляли агрессивный блок НАТО, да и сам он туда зачастил. Сергею новый Генсек нравился. В некотором роде он сильно облегчил его, Сергея, службу, объявив борьбу с пьянством. Представление у офицеров о дисциплине в Советской армии ещё оставалось, хотя Варшавский военный блок разворовывался с разбойничьим свистом, но пить стало опасно. Из армии можно было вылететь, а куда приземляться было не совсем понятно. У тех, кто служил на Украине, особенно до аварии на Чернобыльской АЭС, желаний и ожиданий от службы уже не было. Квартиры получены, сады и гаражи построены. Чего ещё желать? Многие только ради этой материальной мечты и служили. Кроме того, такого ассортимента товаров, который был на полках украинских магазинов, Сергей не видел в России нигде, даже в Москве.

Борьба с пьянством сильно облегчила работу всего тыла ВС СССР. Меньше крали, но орали на подчинённых больше. Обиды друг на друга копились, а выхода они не находили.

Сергей, с постоянно трезвой головой, сразу же обнаружил некоторые странности в званиях и должностях. Так выходило, что начальник физической, инженерной, химической служб для армии были значительно нужней, чем все офицеры тыла вместе взятые. У всех офицеров тыла, начальников служб, были капитанские должности, а у остальных майорские. Старшие товарищи ему объяснили, что такова стратегия развитого социализма. «Спортсмену» и самому взять нечего и негде, да и от него никто ничего не хочет, как и от «химика», разве что ОЗК для рыбалки, поэтому их поощряют «диким» ростом. А тыловикам есть что взять и есть где, но главное, что их все пытаются обобрать, поэтому каждое звание надо «выкупать». На пьяную голову все равны и все братья, а на трезвую – все «разводки» и умозаключения политбюро ЦК КПСС становились обидными, непонятными, и вся их вредность проявлялась, как на фотобумаге в ванночке с проявителем.

В борьбе с пьянством политработники почувствовали возвращение к андроповскому ужесточению. Сказывались дефекты их образования. Остальные офицеры были склонны рассматривать горбачёвские проекты как борьбу с политотделами. Но пока все полковые политначальники вели себя чрезвычайно развязно. Они крепко перекрывали все материальные средства, входя в какие-то лавочные комиссии по распределению товаров народного потребления через военторги, в какие – то комиссии по распределению квартир и т. д. Более вредного порождения на теле государства невозможно было и представить. Начальник политотдела, как правило, был просто отфильтрованным и кристаллизованным куском змеиного яда. А в полку Сергея он был ещё и дурак. Будучи сыном какого-то члена военного совета, он крал и тащил буквально всё. Это была редкая сволочь, постоянно повторявшая: «Я как начальник политотдела, коммунист могу требовать…». Офицеры мстили, но по одному возможному варианту: крали то, что осталось.

И тут Сергей обнаружил странную особенность своих души и тела. В его подчинении была целая служба и штат прапорщиков, начальников складов. Только воруй, только мсти «лучшим представителям» советской власти. Но стоило ему взять на складе хоть банку консервов, его «расшибала» какая-нибудь болезнь. Фактически это означало полную должностную непригодность. Его Родина культивировала только одну профессию, – профессию вора. А тут такой кошмар: находишься при материальный средствах и ничего не можешь украсть. Полная профнепригодность. Его словно заговорили на давно забытой заповеди: «Не укради». Но кто это сделал, если Сергей в церкви был один раз, и то не по своей воле, а только в день своего младенческого крещения.

Жизнь шла своим чередом. Политработники увлеклись борьбой с пьянством, «ужесточением», дележом и воровством. Действующая армия протрезвела настолько, что в центре Москвы, чуть ли ни на Красную площадь приземлился немецкий спортивный самолёт с гражданином ФРГ, лётчиком Рустом, прилетевшим прямо из – за «бугра». Это было позорно и обидно, ибо этот лётчик просто так «полетать решил» и пролетел пол – России. А параллельно с ним над территорией СССР резвились ещё два истребителя из Турции, и тоже совершенно безнаказанно.

Сухой закон отменили, но перестройку продолжили.

Михаил Сергеич с таким же энтузиазмом, с каким рвался к высшим постам в СССР, теперь этот СССР разваливал. В войсках это проявлялась весьма своеобразно. Генсек, он же первый президент СССР, найдёт какой-нибудь недостаток в советской системе, озвучит его народу, а уж народ из этого недостатка вывернет целый пласт. Пролетарии стали припоминать, что их «стахановцы», на которых они трудились целыми бригадами, так и не «проставились». «Стахановцы» твердили, что эти трудовые подвиги были нужны партии и стране, но пролетарии делали уточнение, что не стране и партии, а местным парторгам, и потому «проставиться» придётся. Доярки сразу вспомнили, как сливали молоко в одно ведро самой передовой доярке и пошло, поехало.

В армии ситуация была идентичной. Заныли даже политработники, так выходило что сразу же после Великой Отечественной войны они стали не нужны, но продолжали паразитировать на теле армии, а во время войны от них было больше вреда, чем пользы. Начальник политотдела рвач, карьерист и скотина ходил по полку и пытался войти в доверие к тем, на кого ещё вчера орал. Свою речь он начинал со слов, как хорошо было раньше, хотя бы во времена Хрущёва: «Одел каракулевую шапку на голову и ты вождь, или рядом с вождём, одел цигейковую шапку – мелкий начальник…». Но страх у офицеров перед политорганами проходил, в открытый конфликт не вступали только те, кто ещё мечтал уехать в какую-нибудь «банановую» страну военспецом и зависел от подписи начпо. Остальные иронично замечали, что хрущёвские «пидарки» и сегодня прекрасно бы смотрелась на головах политработников. Пока политработники ходили и ныли цитатами из учения марксизма-ленинизма о том, что верхи не могут, а низы не хотят, отцы – командиры, как умели пытались спасать вооружённые силы.

Командиры и себя не жалели и другим старались спуску не давать, так как боевую готовность никто не отменял. Видение ситуации у боевых офицеров и политработников было совершенно разным. Первые родину защищали, вторые считали что чем хуже тем лучше, так как, тогда, когда станет совсем худо им дадут власть по наведению порядка. Командиров полков, такое поведение их замов по политчасти сильно раздражало. Стали происходить странные вещи. Начальник политотдела в годовщину 70-летия Великого Октября с синяком под глазом угодил в медвытрезвитель, что сильно укрепило дисциплину в полку и придало веру в верный курс партии и правительства. Всех мучил единственный вопрос: «Отмажут его от справедливого наказания или нет». Офицеры тыла за всеми этими процессами наблюдали со стороны. Им было абсолютно всё равно, так как все носители «вихрей» со всех сторон продолжали есть и пить. И правые и левые, и почвенники и западники, и командиры и политработники аппетита не потеряли. Тыл продолжал кормить всех. На него перестройка не распространялась. Хотя некоторое облегчение было, появились явные противоречия между разными группировками, и усилился контроль за тем, что бы «противник» не хапнул больше чем положено. Да и хапать становилось нечего. Склады катастрофически пустели.

Горбачёв, вовсю утверждал что «процесс пошёл». К сожалению, Михаилу Сергеевичу было абсолютно наплевать на конечный результат процесса, но он и самим процессом не жил, он любовался собой и конечно Раечкой. Любимой народной поговоркой стало высказывание: «По России мчится тройка: Мишка, Райка, Перестройка».

Но, для многих офицеров далёких от армии и понимания механизма её слаженной работы такое понимание жизни пришлось по душе. Делай что хочешь. А в армии определённость положения – наиважнейшее условие. Пусть завтра война, но сегодня ты видишь перспективу. И вдруг всё рухнуло. Поговаривали о новой присяге. Правительство и его руководящий орган КПСС оценивали своё управление процессом высоко, но народ уже оценивал и само правительство и его авангард чрезвычайно низко. Шёл процесс перестройки и формирования «нового мышления». Молодой генеральный секретарь взялся обучать «старых обезьян» новым трюкам, которым сам совсем недавно научился у своих западных коллег. Но «старые обезьяны» прекрасно понимали что если СССР потеряет своё имперское место в мировой оси координат, то его быстренько займут другие. Те кто понимал, особенно из рядов ВПК и КГБ даже роптали, но армия молчала. Военным надоело в империи буквально всё: кадровый беспредел, квартирный вопрос, вечная суматоха и хаос.

Обиженные офицеры, кто по глупости, кто от лукавого, стали писать письма в Министерство обороны. В письмах они «беспощадно» вскрывали все нарушения и недостатки в своих частях. Попадание начальника политотдела в медвытрезвитель явилось спусковым крючком и для вала писем от офицеров воинской части Сергея. Начальник службы вооружения, которому начпо препятствовал в выезде за границы, так и писал Министру обороны: «Начальники политотдела алкоголик, военторг на территории части продаёт товары «своим да нашим», кадровая политика нарушается, создана система пожирания принципиальных офицеров», и как вывод: «Полк, в последние два года не заслужил ни одной из полученных оценок». С последним пунктом он, конечно, перебрал. Полк был просто героический и гвардейский. Сначала авиационный, в котором начинали летать два будущих космонавта, одним из которых был человек с большим чувством юмора и громадным творческим потенциалом, Алексей Леонов. А затем зенитно-ракетный, но и в этом качестве, быстро прославившийся тем, что сбил разведывательный аппарат противника пересёкшего границу СССР на воздушном шаре попаданием ракетой в трос. Полку доверяли очень сложные задачи и на него приходилось самое большое в стране количество дивизионов. Но «бедного» майора достали. Он тоже был из «блатных». Карьеру начал женившись на дочери генерала, но потом «развод» и как все. А как все он уже не мог.

Тем не менее большинство офицеров были на его стороне. Все пламенные речи командования полка о придании его анафеме не действовали. Наоборот, этого майора, никогда особенным уважением не пользовавшегося стали уважать. Тогда командование под предлогом последнего пункта его письма: «полк не заслужил ни одной из полученных оценок», решило снять с офицеров очередную «шкуру», чтобы отвести их взгляд от всех остальных пунктов.

– Иезуиты, ё-моё, – думал Сергей.

Но было уже поздно. В полк приехала комиссия по проверке фактов, изложенных в письме.

Вела себя комиссия необычно. Водку, как обычно, не жрала, девок не требовала. Эту необычность поведения приписывали не горбачёвской перестройке, а откуда ни возьмись появившемуся правдорубу Ельцину Б.Н. Он уже успел, обругать и обвинить всех и во всех грехах, и потому был снят с должности, но оставлен в рядах политбюро ЦК КПСС.

Для тыла наступили райские дни. Обычная практика обирания полка вышестоящими чинами на время замерла. Всех офицеров собирали в клубе, где члены комиссии выпускали из них пар, клеймя позором допущенные со стороны командования просчёты.

Сидеть на этих многочасовых посиделках для Сергея было невыносимо. Он вновь начал писать стишки:

Вот стены клуба полкового,

Вот кресло, где и я сижу,

Сижу гляжу, какую «москали»

Мораль нам привезли.

Вот наш военный магазин,

Любому сердцу очень мил,

Торгует с часу до семи,

Волнует разные умы.

Начпо ваш рубит мясо там,

Себе бекон, а кости нам.

Для всех един, для всех один,

Наш милый сердцу магазин.

Ничего нового на этих разоблачительных конференциях офицеры не узнавали. Но было интересно услышать из уст больших начальников упрёки в адрес начальника политотдела, начальника режима, который за некоторые услуги, лично для себя, пропускал на территорию части гражданских лиц в «наш милый сердцу магазин». Оказалось, что майор написал помаленьку обо всех. Досталось и тылу. Но кого ругать в тылу, начальство так и не смогло понять. О том, что начпрод не ворует и не потому, что не хочет, а потому что у него что-то не в порядке с головой, знали все. О том, что зампотыл не ворует, потому что он кореец по национальности, а у них там какая-то странная вера, тоже все знали. Можно было обрушить гнев на прапорщиков. Но собрания были офицерскими.

Начальник политотдела изворачивался, как мог. Нашёл лжесвидетелей, которые подтверждали, что он трезвая жертва «пьяного» нападения злых милиционеров, подкупленных некоторыми офицерами полка. Отыскали даже какую-то бабёнку, которая видела, как «начпо» дали кулаком в глаз, и которая даже кричала: «Помогите, убивать». Она так и сказала: «убивать», видимо с перепугу, увидев перед собой так много людей в погонах. Кричала она не очень громко, в полку её никто не услышал, а то бы непременно помогли.

Всё-таки начпо отмазали, хоть из части и убрали, отправили на повышение в Дальво, как близкую родню ЧВС. Эти детёныши ЧВС, «райских групп», были абсолютными хамами. Видимо орденоносные ветераны, давая им протекцию в большие командиры, учили их массовому истреблению пролетариата, считая его, если не за муравьёв, то за мух, которых на российском навозе всегда полно. Периодически эти наказы проскальзывали в разговорах: «При осуществлении военной задачи должны быть жертвы, тогда это будет героизм. Жертвуют обычно менее ценными. Чем больше их принесено в жертву, тем выше героизм и заслуга командиров. Жертвы свидетельствуют об ответственности командиров, об их нелёгком выборе в принимаемых решениях. Главное, решить задачу за счёт менее ценных, а дальше победителей не судят, а сволочей ещё пришлют. Для внешнего зрителя героизм командира остаётся в чистом виде, как и «красный орден» на груди, а над внутренним зрителем смыкается земля, над которой гордо будет стоять памятник со звездой и даже светить вечный огонь. Конечно, холуёв надо попридержать от погибели, чтобы было кому славить подвиги командования».

К советской власти полк утратил всякое доверие. Протекционизм разросся до невиданных размеров, вплоть до придумывания новых, ничем не обоснованных должностей для своих людей. На головах профессионалов сидела масса дармоедов. Это плохо. Профессионалы к власти не рвутся, дармоеды всегда. При таком раскладе, когда отмазывают явных вредителей и негодяев, авторитет теряют все. Даже приличные люди становятся падлами, а быдло идёт в разнос. Лучше бы начпо расстреляли на заднем дворе части и укрепили дисциплину.

Шёл 1988, високосный год.

Большинство офицеров понимали, что нового 1917 года не будет. Страну предали всё те же, сильно разжиревшие чиновники, что и в 17 году. Но в конце XX века, большей части офицеров в той стране, которую разрушали, защищать было абсолютно нечего, разве что нищету своих родителей. И в том, что нет выступлений, кровавых и беспощадных погромов, нет абсолютно никакой заслуги ни генералитета, ни других партийных и хозяйственных кадров.

Перестройка набирала ход. Часто стали отключать свет. Для Сергея отключение света стало большой проблемой, ибо как только в его голове появлялись мысли, гас свет, как только мысли голову покидали, свет включали. В полку уже начался полный бардак. Караулы не менялись сутками. О заступлении на дежурство можно было узнать меньше, чем за час, поэтому начальник штаба лично бегал по части и «ловил» офицеров, не успевших «спрятаться».

Тут произошла новая напасть. XIX партийная конференция. На этой конференции присутствовали начальники политотделов дивизий и выше. Набравшись на ней ума, они ехали в войска. Кто, как обычно, воровать, кто с «новым мышлением». Пока они пересказывали «старые песни на новый лад», их водители опустошали продовольственные и вещевые склады. Всё выглядело весьма и весьма гнусно. Коммунисты паразитировали на «теле» рабочих и крестьян, а само это «тело» только и смотрело, чтобы ещё стырить у государства. Вроде бы все крутились, суетились, доставали, продавали, а на выходе всегда оставался «нуль».

Вновь приходящие молодые офицеры смотрели на своих командиров не как на товарищей, которые будут вникать в их нужды, подсказывать и учить, а как на врагов, которые и без того их гнусную жизнь сделают ещё более гнусной. Это означало, что и в военных училищах «процесс пошёл».

Полки магазинов пустели на глазах. Сергей постоянно думал, как бы обмануть свой организм и хоть что-то брать на продовольственном складе. Он уговаривал себя: «Пайки бывают партийные и беспартийные, и желательно, чтобы калорийность первых была ровна калорийности вторых. Ты беспартийный, следовательно, воровство от нужды – это не воровство, а нужда, так как взять больше негде». Не помогало. Украл – заболел. Ему, в принципе, всего хватало, но он уже был женат.

Год был более, чем високосный. В Армении произошло землетрясение. В СССР был объявлен всенародный траур. Уже сильно расслабленный политотдел с трудом отыскал красные флаги, а к ним и чёрные траурные ленты. Политработники опять начали мельтешить по полку, изображая деятельность. Почти одновременно произошли два взрыв с многочисленными жертвами в Арзамасе и Свердловске. В Черновцах стали лысеть дети и т. д.

В полку не унывал только доктор. Он окончил Военную медицинскую академию, и по всему выходило, что это было единственное военное учреждение, где курсанты не столько думали о женщинах, сколько учились с ними обращаться. Доктор был старым капитаном. Но он по-прежнему настолько увлекался процессом изучения женщин, что выявлял венерические болезни в городке опытным путём. Сам находил, сам себя и лечил. Доктор был безобиден, всеми любим и, главное, холост: гулёна, пьяница и бабник. Он был далёк от всех политических вихрей. Командир – астматик его озадачивал поиском таблеток. Каждому своё. Кому женщины, а кому таблетки.

Новый 1989 год ничего хорошего тоже не сулил. Началось массовое сокращение армии, военных училищ, вузов. В стране оставались в целости, как все шутили – обком, райком и исполком. Но и там чуяли, что ненадолго. Командиры полка стали меняться каждые полгода. Вновь пришедший «вождь» получал квартиру, выбивал себе машину, строил дачу с гаражом и уходил. Если не успевал, то это были его проблемы. В этом были и плюсы. В полку затеяли стройку. И строить начали не больше не меньше как новый командный пункт. Это уже было не просто воровство, это был грабёж, но ещё не разбойный. Плюс был в том, что офицеры хоть и знали, что из стройматериалов, отпущенных на КП, всё верхнее начальство строит себе гаражи и дачи, но и солдаты были заняты. Для них с утра до вечера звучала «лагерная команда: «Арбайтэн», и они «шуршали». Дисциплина кое-как поддерживалась. Конечно, не без эксцессов. Когда грабят командиры, остальным усидеть трудно. Поэтому солдаты были самыми главными посредниками между офицерами, прапорщиками и местным населением. Все были заняты тем, как бы что-нибудь украсть и кому-нибудь продать.

Сергей воспользовался суматохой и построил в полку летнюю столовую из «ничего». Начальник политотдела долго «промывал» ему мозги, так как видел и брус, и швеллер, и шифер и ещё много чего, но не мог понять, откуда, хотя и подозревал, что это у него «украли». Командир оказался умнее. Он вызвал начфина. Они всё это быстро оприходовали, начфин побегал по магазинам за «липовыми» отчётными квитанциями. Командир вскоре купил себе «Жигули», у начфина машина уже была. Сергей в этой истории был наблюдателем. Он просто поддерживал воинскую дисциплину среди своего личного состава, а заодно и прививал им навыки обустройства в полевых условиях.

Из магазинов исчезло всё, даже хлеб.

Из штаба армии в полк прислали машину и забрали из полка на «общий» тыл несколько тонн овощей. Забрали даром. Сергей негодовал: «Если с каждого полка даром тонну картошки, то этих, вышестоящих жуликов, наш Миша Горбачёв, пламенный борец с номенклатурой, никогда не сократит». В Чернобыль увозили последние продукты со складов НЗ.

Направленность всех вышестоящих штабов и местных командиров на стяжательство разложила армию полностью.

На заборах стали появляться листовки с обращениями к гражданам Украины: «Власть тормозит перестройку, даешь украинский народ вместо советского». Листовки были не обезличены, а подписаны народными депутатами. Одни газеты, видимо, правого крыла КПСС ругали двух юристов: Гдляна и Иванова, другие наоборот их хвалили. Всё смешалось.

Наступил 1990 год. В Азербайджане началась гражданская война. Гласность слегка «придушили» и стали формировать команды для отправки в Азербайджан.

Чтобы взбодрить парторганы, им повысили заработную плату сразу в два раза. На фоне всеобщего дефицита всех товаров народного потребления и исключительно «блатного» распределения дать главным ворам и делителям ещё и денег было верхом глупости ЦК КПСС. Сразу же ожили все националистические организации на Украине, особенно РУХ. Призывы были простыми и поддерживаемыми всеми национальностями: «Бороться против партийного аппарата». К этому же призывали и народные депутаты. Народ это повышение зарплаты обозлило чрезвычайно. Никто не мог понять, почему Горбачёв, борясь с коррупцией, постоянно увеличивает её носителям льготы.

Поговаривали, что это страх. Просто, будучи мальцом, маленький Миша оказался на оккупированной немцами территории. Ему доверяли ощипывать гусей, а для скорости давали подзатыльников и пинков. Он стал услужлив и боязлив. А кто бы не стал? Тем более, что обе родственные партии КПСС и НСДАП, руководившие государственными машинами «коммунизма» и «фашизма», давали пинки и подзатыльники совершенно идентично. Вопрос, зачем, зная всё это из своего босоного детства, лезть во власть?

Народ начинал злится и на армию. От людей в погонах ждали действий, направленных на наведение порядка. Власть во избежании этих действий начала замену офицеров: азербайджанцев из Азербайджана переводили на Украину, а с Украины украинцев в Азербайджан, и так во всех республиках. Командующий округом генерал Громов издал приказ, разрешающий носить в служебное время гражданскую одежду вне воинских частей и призывающий командование развозить офицеров в крупных городах домой на автобусах, дабы не провоцировать население. Военную форму становилось носить опасно. В общем-то, офицеры форму снимали без сожаления. Здесь наметилось коренное отличие «белой» армии от «красной» в период краха.

На Украине больше всех были напуганы евреи. Их томило ожидание и вопрос, когда же Михаил Сергеевич откроет границы и даст право на свободный выезд из СССР, о чём давно ходили слухи. Они хотели успеть до «погромов». РУХ вывешивал плакаты с перечислением окладов партийного аппарата и призывами к народу не поддаваться на провокации, которые этот аппарат готовит.

Начался XVIII съезд ЦК КПСС. Речи всё те же. Ура КПСС! Ура обновлению рядов! Но рядом шахтёрские забастовки. За шесть лет перестройки страна дошла до политических забастовок. Шахтёры, следуя примеру Аннушки Карениной, дружно легли на рельсы. Появились новые партии. Даже в маленьких украинских городках стали проходить митинги, проводимые РУХом и недавно созданной республиканской партией. Призывы были более чем скромны: переизбрать депутатов в местные советы, сделать жизнь местной партхозноменклатуры прозрачной и одинаковой со всем остальным народом. Для сбора народа на митинги сначала выпускали хор. Поют украинцы прекрасно. Конечно, народ собирается послушать украинские песни. По мере сбора толпы на сцену выходит оратор и начинает втюхивать «светлые» мысли.

Сергей писал в своём дневнике: «А Россия, по-моему, начинает хулиганить. Там ребятишки посмышлёней. По всем телеканалам поёт Маша Распутина. Хороша, бестия. Бодрит. В полку бардак. Грызусь с командиром. Полтора месяца назад мне присвоили звание капитана. Погоны не меняю, жду, когда их мне вручит лично командир и перед всем строем. А то эти «верхи» заболтали уже и армию, и все её традиции, оставив одну – мздоимство. Ничего, дождусь. Состояние странное. Спасибо, Михаил Сергеевич, ибо нет тыла – нет проблем. Нет проблем – легче служба. Украли всё, новое взять негде. В округе списали и увезли из части куда – то даже чугунные котлы для варки пищи в полевых условиях. Наверное, на чью-нибудь дачу варить корм для свиней.

Все начальники служб в основном ведут нудные и длинные разговоры. У них тоже всё украли. У начвеща унесли последний биллиардный стол, у инженера – последние лопаты, у начхима – все ОЗК, у начальника службы вооружений не осталось ни капли зелёной краски, у начфиза забрали штангу и т. д. Начальник инженерной службы, Саша Абраменков обратил внимание на две вещи: во-первых, дети перестали играть в детские игры. Они даже не знают такие игры, как прятки, догонялки, битки, лапта, фантики и прочее. Во-вторых, львиная доля мирового культурного наследия и человеческой цивилизации, известной нам, принадлежит русским и немцам, где-то рядом бродят англичане. С другой стороны, и немцы, и русские в ХХ веке варварски уничтожали свою культуру. Но мы этим занялись в ХХ веке во второй раз.

Потом пошли в баню, парились и пили коньяк. Евреи как обычно «подкалывали» хохлов. В этот раз победили евреи.

Миша Глейзер начал издалека задирать Колоднейчука:

– Уже помылся?

– Помылся, – расслабленно отвечает Колоднейчук.

– А всё тело помыл – то? – продолжил расспросы Миша.

– Всё, – не замечая подвоха отвечает Колоднейчук.

– А я никогда всё тело не мою, на другую баню оставляю, – заканчивает расспросы Миша.

Все хохочут. Конечно, эти ребята друг друга стоят. Лучше всех это известно памятнику Котовскому. Евреи у него шашку отпиливают, хохлы приваривают на место, и так из года в год.

Главным и самым нужным атрибутом армейской жизни для Сергея стала фуражка. Он их завёл две. Одна постоянно висела в кабинете и означала, что он где-то в штабе, в другой он ходил в город, в баню, в кино. Словом, служил. Вторую фуражку он тоже не любил носить на голове. Однажды его остановил и пристал с расспросами замкомандира полка п/п-к Бокарев, которого Сергей считал большим умницей и с которым устраивал стихотворные баталии.

– Серёжа, ты почему носишь фуражку под мышкой?

– На мозги давит, думать не даёт, – ответил Сергей.

– Никому не говори, что ты умный, – сделал заключение Бокарев.

Соседний полк, видимо, в целях взбодрить офицеров решил провести учение. Засидевшиеся без дела танкисты устроили на танках гонки по колхозным полям. Прокатились они и по подсобному хозяйству Сергея. Этому факту он был чрезвычайно рад. Дело было весной, семена ещё «оклемаются» и взойдут. А пока появился хороший рычаг для возмещения убытков. Так Сергей познакомился с комбатом танкового батальона. Он стал постоянным «банным» спутником Сергея. Они оба радовались возможности смыться из части для решения важных, судебных дел. Комбат был боевой. Он воевал сначала во Вьетнаме, потом в Палестине, был очень невысокого мнения и об американцах, и о палестинцах, и о евреях. Американцы его достали тем, что начиная нести потери в живой силе они переставали воевать. Им было не жалко технику, но солдат они берегли. Это резко контрастировало с нашей концепцией войны. Было обидно. О евреях у него тоже было весьма резкое суждение. Он был уверен, что именно советские евреи вооружали армию Израиля, что именно они втихаря собирали деньги и отправляли их на закупку вооружений… Евреи ломили напролом, но грамотно. За шесть дней укатали всех арабов. К арабам комбат относился с нисхождением, ибо не был уверен в том, что они хоть когда-то воевали. А если нет опыта войн, то чего от них ждать.

Сергею было чрезвычайно интересно с ним общаться. Про поле, потравленное танками, они вообще забыли. Сергея не интересовала война, его интересовал быт банановых стран. Михаил с большим юмором, сидя на самом верху парной, рассказывал, что во Вьетнаме самым большим удовольствием было опустить свои яйца в таз с холодной водой. А в Палестине он где-то подхватил лихорадку и теперь его постоянно трясёт. Но самое скверное в том, что он согревается только в бане. А на улице, даже в 30 градусную жару, ему было холодно в кителе. Так они дружили. Процесс шёл, бюрократия работала, а бюрократия в СССР все вопросы рассматривает долго. В этом её качестве Сергей и комбат ощутили несомненную пользу. Так прошло лето.

Сергей писал в дневнике: «Завтра приезжает жена. Надо сдать бутылки и купить цветов. Где-то я просмотрел свою любовь. А всё Андрюша Рец: «Офицер должен жениться или на враче, или на учительнице, но лучше на враче, это всё равно, что приобрести и машину «Волгу», и взять десять тысяч приданого». Уговорил, зараза. А тут такая инфляция. Но уже никому ничего не вернёшь.

С этого места Серёжа сильно обижался на всех евреев. Других причин не любить евреев у него не было. Совет-то вроде правильный был, но требовал разъяснения. Не на враче, а на медсестре, а если на учительнице, то начальных классов. Чтобы жена не задирала планку на высоту, которую муж не сможет перепрыгнуть. Чтобы никакой другой мечты, кроме как стать генеральшей, у неё не было. Одним словом, совет не помог, Серёжа обиделся на Андрюшу, а много лет спустя вместе с обидой на него разобиделся и на всех евреев. С женой развёлся.

А в дневнике он писал: «Опять поменялся командир полка. Это хорошо не кончится. Совсем не обязательно оканчивать военную академию, чтобы видеть ужасающие последствия такого кадрового бардака. Хочешь разрушить армию, создай неопределённость положения среди её офицеров, лиши их перспективы. Присылай им новых командиров. Новый полководец, изобразил из себя демократа. К нам попал чуть ли не прямо из Военной академии стран Варшавского договора. Оказывается, для своих и такие есть. А мы и не знали.

Этот демократ, видимо, на тамошний манер, зря что ли учили, всех построил и стал задавать дурные вопросы: «На что жалуетесь?». Я, конечно, пожаловался на то, что в нашем гвардейском полку уже второй месяц командир, а теперь это он, не может вручить мне погоны капитана. В обед вручили. Пошли обмывать погоны, звание обмыли уже давно. Завтра будем шлифовать то, что обмыли давно и обмываем сегодня.

А что ещё остаётся? Отсутствие службы, как и её чрезмерное присутствие ведёт к снижению боеготовности, но её отсутствие – особенно. Ничем не занятые офицеры начинают либо пить, либо ныть. Говорят, что гениальные полководцы это прекрасно понимали. И занимали своих офицеров либо балами с дамами, если воевать было не с кем. Это позволяло держать и форму, и лоск не «засаленных» погон. Либо занимали офицеров службой, если было с кем воевать. Тогда офицеры были чуть пьяны, до синевы выбриты и бесконечно преданы Родине.

А сегодня, лишенные всего, мы предались пьянству и анализу. Это опасно, особенно второе. Офицеры, склонные к анализу, особенно на стыке времён становятся разведчиками либо прошлого, либо будущего. Но в любом случае они становятся бесчувственными циниками.

Молодым офицерам перестали давать жильё. Часто меняющиеся командиры хотят получать многокомнатные квартиры непременно в центре города. Городская власть идёт на это, но даёт одну квартиру вместо 5-6. А «полководцам» всё равно. Имперский бордель катится к чёрту. Грабь, пока можно. А им можно.

Но эти сволочи стали вбивать клин между молодыми и старыми. Молодых офицеров подселяют в коммуналки к пенсионерам. Мол, старики помрут скоро, всё будет ваше. Вот сволочи. Стравливают всех, как на петушиных боях.

Жёны «скрипят» и ругаются у всех. Их лишили товаров народного потребления. Образовался ничем не заполненный вакуум. Этот вакуум вместо того, чтобы всосать офицеров в домашнее хозяйство, наоборот, вытолкнул их. Странное дело, службы не стало почти никакой, но большинство офицеров проводят в части и субботы, и воскресенья. Армия разрушается с огромной быстротой. К счастью, на тыле это не сказывается никак. Жрать офицеры и солдаты, внезапно став тунеядцами, по-прежнему хотят. Но остальные подразделения деградируют очень быстро. Их лишили рутинных обязанностей, нудных, каждодневных, но цементирующих армию. Не стало даже утренних построений всего полка. Народ бродит абсолютно ничем не занятый. Все бы давно разбежались, но деньги ещё платят.

Закрутил роман с актрисами. В город приехал русский театр из Эстонии «У виадука» на гастроли. Пошёл. Посмотрел. Спектакль «Ромул Великий». Сцена застолья. Перед «Ромулом Великим» чашка с муляжами куриных яиц и всё. Зал прямо так и чувствовал голод артиста, играющего римского цезаря Ромула. Видимо, у Рима тоже остались застарелые проблемы. Да и где им, этим артистам, взять продукты, если их теперь выдают по «купонам». Актрисы какие-то тощие. Пытаются показывать стриптиз, но после украинских то женщин с их стратегическим запасом сала и на теле, и в погребах… Стало жалко, особенно самую молодую. Она весь спектакль показывала своё тощие тело, раскрывая полы туники. Запомнился синяк на ноге, сильно выше колена. Но какие глаза… Решил подкормить и ещё раз посмотреть на синяк, но вблизи.

Вечером, после спектакля, заявился в гостиницу в лётной форме, оставшейся в наследство с прежнего места службы, ящиком продуктов из воинской части и коньяком. Когда собирал этот ящик, думал, что гром и молния испепелят меня прямо у стеллажа, но Бог простил. Видимо, артисты из Эстонии так оголодали, что Господь на моё воровство закрыл глаза. Может быть, он откроет их на воровство моих прапорщиков. Хотя, чёрт их знает, может быть, они всё, что воруют, отправляют голодающим Поволжья.

От моего прихода все обалдели. Мужички, даже стали выказывать некоторую ревность. Но когда обнаружились выпивка и закуска, отношения быстро наладились. Это же русский театр из Эстонии, а не наоборот. Какие тут женщины, какая тут ревность, когда зовут пить «горилку»».

Сергея начали расспрашивать о лётных буднях. О лётчиках Сергей знал мало, так как в «общаге» по прежнему месту службы жили в основном штурмана, и единственный друг у Сергея тоже был штурман. О лётчиках он отзывался иронично: «Лётчики, на пиз-у налётчики». Этим афоризмом лётная тема себя и исчерпала.

Попав к артистам, Сергей стремился доказать, что и он артист, хоть и на другой должности. Он начал петь песню: «И вот расстилается город Берлин//, Он снова проверил расчёты//, И вдруг замечает, что снизу под ним// Немецкие бьют пулемёты//. Удар и машина объята огнём//, И штурман с сиденья свалился//, Но крепкое сердце работало в нём//, Он встал, за гашетки схватился».

Сергей зафиксировал в дневнике: «Наташа, Светлана, Галя. Всех, кто набежал «послушать», не помню. Начали галдеть: «Мы на диете. Мы мясо не едим». Я им тоже ответил: «И мы не едим, пока не пьём». И началось и длилось две недели. Вечером спектакль. «Ромул Великий» хоть стал похож на человека, округлился, и начал уплетать яйца с салом, прямо на сцене. Интересно, было ли в Риме сало? А ночью гулянки при луне?».

Артисты явно ожили. Такие спектакли, как «Мудромер», «Азалия», а особенно «Утешитель вдов» прошли с оглушительным успехом. А ночные концерты в гостинице приводили всех проживающих в «умиление», особенно когда Ромул Великий, он же Римский цезарь, вместе с Сергеем пел песню, которую в разных вариантах знает вся Россия: «И дорогая не узнает//, Какой танкиста был конец». Про «конец» они пели особенно выразительно. Потом пели про моряков: «На палубу вышел, спасенья уж нет//,В глазах его всё помутилось//, Увидел в дали ослепительный свет//, Упал, сердце больше не билось». Затем о лётчиках: «Увидел составы с горючим вдали и бомбы как град полетели».

Гостиничные кастелянши терпели жалобы постояльцев. У них с Сергеем были взаимовыгодные отношения – единство армии и народа.

Красавицы уехали, поклонники остались.

А в это время его родная страна решила победить инфляцию по одному возможному варианту: изъять все деньги у населения. Народ начал давиться, даже по ночам, в очередях в обменные пункты. Меняли 50 и 100 рублёвые банкноты. Нищие радовались. Остальные почти рыдали. Начался 1991 год.

Сергей писал: «Похоже, что нашему обществу светлое будущее не угрожает. Аппарат сжирает всё, народу ни хрена не остаётся. В будущее смотрю с тоской. Народ вгоняют в какие-то отношения, называемые рыночными. Всех хотят сделать прапорщиками, то есть преступниками».

СССР еле дышит. Для народа придумали развлечение в виде референдума. Ну-ну. Понятно, что нервозность в народе растёт, что пар надо выпускать (в своё время и у «красноармейской будёновки» были дырки на уровне ушей). Но весь народ скопом можно только угробить.

Подал документы на поступление в военную академию. Надо успеть, пока ещё армия едина. Начальник штаба приказывает их забрать, мол, ещё молод. На всякий случай написал мне выговор. Как же, заберу! Пошёл к кадровику, взял у него пачку служебных карточек, на всех написал свою фамилию и всем раздал, начиная с командира и кончая всеми замами со словами: «У нас по городу ходит женщина метрового роста, с горбом и усами. Это трагедия, но эта женщина всегда весёлая. Можете писать мне выговоры хоть каждый день. Я вас покину всё равно». Я понимаю, что это, ребята, называется бардак. Я даже понимаю, что способствую этому бардаку. Но когда у атамана нет «золотого запасу», казаки либо сбиваются в шайку и идут грабить соседей, либо расходятся до поумнения атамана и растрясают накопившийся жир. Я выбираю второе.

Купил десятилитровую бутыль коньяку, разлил его в бутылки. Завтра еду в округ, узнавать, когда следует убыть в академию. Боюсь, что местные отцы-командиры спрячут от меня и номер приказа, и моё предписание.

Так и вышло, в академии я должен был быть ещё вчера. Быстро сматываю удочки.

Вот он Питер. Ай – яй! Питер – это не Киев.

Меня долго по свету носило,

Занесло, наконец, в Петербург,

В Петербурге тоскливо и сыро,

Петербург – это город одях!

Пётр Первый столицу здесь строил,

Иностранцев сюда зазывал,

И пока они жили тут, мысль «фосфорила»,

А теперь – это город одях.

Вторая столица в жутком состоянии. В магазины длинные очереди. Бедные петербуржцы. Ленинградом этот серый город никто не называет. Украина – Родина. И Россия – Родина.

Повезло, успел. Прибыл прямо в день сдачи первого экзамена. До меня тут ребята уже насиделись. Знакомые всё лица. Злятся, думают, что я шибко блатной, раз приехал в последний день. Они, бедолаги, тут уже неделю лагерь разворачивают, кровати таскают, матрасы выбивают… Ну, извините. Я вот водки привёз.

Первый экзамен сдал. Сдали все, но радости нет ни у кого. Если я в академию рвался, то почти все, приехавшие из групп советских войск, были присланы в неё насильно. Они в полном «сраче» подсчитывают, сколько и чего там без них сопрут. Вывод войск идёт полным ходом. Они открыто возмущаются, что им поставили положительные оценки, и рвутся обратно.

Все экзамены сданы. Все ждут мандатную комиссию. По лагерю ходит какой-то слух о государственном перевороте. Живём тут, комаров кормим, а что в стране происходит, совсем не знаем. Объявили общее построение. Стоим, ждём. Вышел начальник академии. Сообщил, что все поступили, и мандатной комиссии не будет. Затем сурово сказал, что в стране создано ГКЧП. Слухи подтвердились.

Стоящий рядом со мной начальник продовольственной службы из псковской дивизии ВДВ могучим басом мне на ухо прошептал: «Наши уже в воздухе». Я отшутился: «А наши уже давно прилетели». Он юмора не понял.

Заметно оживились офицеры из группы советских войск в Германии. Они просто чуть ли не прыгали от радости. Все экзамены они упорно «заваливали», а им упорно ставили положительные оценки. А теперь у них есть все шансы стать «героями», то есть вернуться в свои части для продолжения грабежа материальных средств. Тут же, на месте, они стали писать рапорта на тему «Родина в опасности, и в это трудное для Родины время их место в войсках». Пристаю с вопросом к Славке: «Славик, ты уже поступил, три года слушателем. Объясни». Объясняет: «Понимаешь, Серёжа, рядом с нашей частью немецкая свалка автомобилей. У них, загнивающих, износ автопок рышек допускается до 7 мм, а у нас до 2, но в принципе до полного «облысения». То есть, там у меня целая свалка новых покрышек. На одном контейнере покрышек, отправленном в Россию, я зарабатываю больше, чем за все предыдущие годы службы. Это только на покрышках». Да, кого на что учили. Десантник уже всеми мыслями в воздухе, а тыловик на свалке с покрышками. Наверное, это правильно. Рапорта, как ни странно, подписали, хотя и предупредили, что о дальнейшем карьерном росте можно забыть.

Я опять пристал к Славику: «Покрышки кончатся, а дальше?». Славик, видимо от радости, пустился в объяснения: «Происхождение спасёт. Оно у меня рабоче-крестьянское. Происхождение, брат, – это великая сила. Здесь ни закон, ни уставы не работают. Если происхождением не вышел, то можешь рассчитывать только на доверие тех, кто вышел. Рост – на доверии, продвижение – на доверии. Хотя, конечно, важно угадать, кому служить. Не переживай, те, кто сегодня в ГСВГ, не пропадут. Они там тренируются, а здесь начнут полномасштабный грабёж. И я со своим происхождением вместе с ними. Я просто покупаю доверие. Причём, заметь, ценой каких жертв. От академии отказался». Мне показалось, что Славик готов «взрыднуть».

Все мы по отношению друг у другу – твари, хоть и твари божьи. Код офицера «Честь имею» умер в армии вместе со смертью кода священника «Аминь».

Отправили патрулировать улицы. Всё спокойно. Видимо, в этот раз крейсер «Аврора» палить не будет. Не видно желающих кровь проливать, хотя «бомжеватых» мужичков много, но, судя по выправке, это наши.

Демократы ГКЧП победили. Как оказалось, и биться было, особо, не с кем. «ГКЧПисты», видимо, насидевшись при Михаил Сергеиче без спиртного, дорвались. Три дня пили, потом сдались.

Ребятишки, спросили бы меня, что вам надо делать? Я с вашим вождём в одном доме жил. Для меня вы всё «просрали», когда «отмазали» нашего начальника политотдела от заслуженного наказания. По вашим историческим решениям так выходило, что весь офицерский корпус моего родного полка, давший миру двух космонавтов, должен был сначала напиться «вдрызг», затем подраться, а потом выстроиться в медвытрезвитель за орденами, медалями и повышением по службе. Кто же вам после этого поверит? Вы выглядите так же, как и белогвардейские банды времён гражданской войны. У них тоже везде были свои люди, даже в ВЧК, но они всё «просрали».

Местный мэр Собчак на вершине счастья. Под суматоху начал звать представителей царской крови вступать в права наследства питерским имуществом. Народ ропщет и не хочет вновь уплотнятся до коммуналок. Это минус, но, народ явно отдохнул от телевидения и это плюс. Почти три дня его никто не донимал разного рода «дурью». Господи, а сколько её ещё будет. Питерцы сделали заявку на престолонаследие, а это безудержное местничество, семейственность. А потом опять Александр Невский или Иван Грозный придут из Москвы и спалят всю эту «приблуду» на хрен».

Люблю Россию. Замечательная страна. Душевная. То князь русский – «москаль проклятый» выйдет к диким племенам с мечом. Обопрётся на него и начнёт эти дикие племена жизни учить. Тут заслушаешься. От покорных слушателей задремлет князь, и тут как тут появляется вечный жид – «новгородец-питерец». А он, в свою очередь, рассыпает перед дикими племенами золотые монеты. Тут засмотришься. И здесь абсолютно ни при чём ни русские, ни евреи. Они – то как раз подтягивают дикие племена к общей грамотности и ликвидируют их дремучую безграмотность. Ильич этот процесс так и называл «ликвидация безграмотности» и ликвидировал самых «отстающих». А Хрущёв, посетив США, вдруг обнаружил, что на примере СССР весь Запад у себя социализм уже построил. И потянулись в страны развитого социализма все детишки высшей партийной номенклатуры, включая и детишек самого Хрущёва. Они то, как Хрущёв и обещал начали жить при коммунизме, только в другом месте. Так что же вы хотите от диких племён? Они хотят самостоятельности. Они же не слепые, видят, что одно «дикое» племя создало себе государство Финляндию, другое – Болгарию, третье – Англию, четвёртое – США и т. д. И все брали своё начало в России. Если бы не русская эмиграция, то французы так бы до сих пор и вычёсывали вшей деревянными палочками. Племена хотят свободы и самостоятельности. Но вот с этого места в России начинается кошмар, а у всего остального мира – ликование. Начинают уезжать из России русские и увозить с собой идеи и порядок, следом утекают и евреи. Они увозят все те монеты, которые показывали. Ни те, ни другие ни в чём не виноваты, а если и виноваты, то только в том, что всегда стремятся ликвидировать чужую безграмотность.

Вообще-то, государство – это очень интересный феномен, придуманный кем-то для человека. Кто-то дал это понятие человеку для различения им порядка и хаоса. Благополучие государства зиждется только на том, как далеко продвинулось человечество по пути эволюции. Если в государстве хаос, значит его населяет и народ мало что знающий о порядке. Россия объединила разные народы, самые разные. К счастью, России, как государства, в ней периодически появляется Государственник, который из хаоса выстраивает порядок. Обычно это человек с европейской кровью, но сильно улучшенной русской кровью, в которой полным полно восточной мудрости и коварства. Такому человеку найти опору среди своих чрезвычайно тяжело. Свои на огромной территории грабят друг друга, выясняют, кто «круче». Государственник оглядится вокруг и увидит, что внутренней созидающей силы нет. Одни уроды, причём самых разных национальностей. А раз нет внутренней созидающей силы, значит надо искать силу внешнюю. Тот Государственник, который привёл на Русь монгол, был не так уж и не прав. Почти 300 лет был порядок. Русь спокойно торговала. Налог составлял лишь 10 %, до этого свои князья сдирали всё с тех, кто попадал под руку. Хотя в это же время и западные короли и вассалы обирали свои народы не менее жестоко.

Но огромное пространство и богатства Руси и с монголами сыграло злую шутку. Они тоже стали дробиться на отдельные ханства, дробя и армию. А ханы в свою очередь стали сеять хаос точно так же, как и русские князья до их «ига».

Государственникам пришлось искать новую силу. Такой силой стали московские князья, делавшие упор на казачество, т. е., на армию. Великий князь Александр Невский был одним из таких государственников. Потом был Иван Грозный – большая умница. Даже Пётр Первый, ярый западник, положивший начало оголтелому разврату и воровству чиновничества, своё восхождение начинал с «потешных» полков.

В Питере прижились оба петровских начинания: и разврат, и военные. Пропорции сохранились до наших времён: много и того, и другого».

Военный аспект Питера Сергея мало интересовал. А вот к питерским женщинам он был очень даже неравнодушен. Портовый город, вечно пасмурная погода, красота, хоть и сильно обветшавших, но великих зданий, делали всех женщин загадочными и недоступными. Но при первом же подходе и фиксации, оказывалось, что они все страшно недоласканные. А в этом городе всё располагало к длительным вечерам вдвоём, возле тёплого камина, за бутылочкой коньяка или рома.

Сергей через любимых женщин влюбился и в Питер. Сергей обнаружил, что до Питера он о женщинах не знал ничего. Да, у него была первая любовь «до глубины души», но она не коснулась тела. Потом была вторая, и третья, но эти женщины выматывали и душу, и тело. Они чего-то хотели, чего то просили, были чем-то недовольны. Они больше «охотились» за ним и ублажали какие-то свои мысли, чем любили. В Питере Сергей нашёл совершенно других женщин. Им, кроме него самого, ничего более нужно не было.

Это открытие так поразило его, что на него навалилось тяжким грузом вся его никчёмная жизнь до такой степени, что он впервые в жизни в объятиях женщины разрыдался, как ребёнок. Это были не просто слёзы. Это были реки слёз. Он ревел и бормотал: «Почему это именно сейчас и именно со мной».

Те вершины, до которых поднимался Сергей с питерскими женщинами, многим его однояйцовым коллегам даже не снились. Только два любящих сердца могут слиться в экстазе. Всё остальное, как говаривал герой из фильма, «брехня». Бог браков не придумывал, но любовь он дал. Он даже определил места для любви. И Питер стал для Сергея таким местом. Многие книги классиков открылись для него другими гранями. Он интуитивно понял, что о той любви, которую испытал он, знали М.Булгаков и В.Орлов. Именно они привели человечество к мирскому пониманию таких понятий, как Бог – Отец и Богиня – Мать. Одно целое, неделимое, вечное. Тосковал о такой любви Ф.Достоевский. Догадывались, но так и не достигли понимания Л.Толстой, Э.Золя, Н.Гоголь, Куприн и многие другие. Да почти все великие писатели догадывались. Если бы они не догадывались, они бы просто ничего не написали. Иронизировали на тему любви (как люди могут иронизировать над Богами?) А.Чехов, Г.Байрон и, конечно, А.Пушкин. Александр Сергеевич знал о нашем мире всё, поэтому Богом считал себя – «старика», а Богиней – «старуху», вечно из-за своих капризов, сидящую у разбитого корыта.

Учёба в академии пролетела быстро. Выбор округов для дальнейшей службы в распадающемся СССР значительно сузился. Сергей не предпринимал никаких мер по их выбору. Его «сослали» в Забайкальский военный округ.

Оказавшись на задворках России, Сергей разве что не выл волком на луну. Его охватила такая тоска при виде бескрайних степей, заваленных мусором, брошенных военных городков, домов без окон и дверей, что он «разразился» длинным трактатом, который назвал «Даурия как отражение власти».

В нём он писал: «Родина. Какая она? Для каждого своя. Забайкалье, 18 июня, 1891 года. Цесаревич Николай, будущий Царь – Николай II путешествуя по Дальнему Востоку, был проездом в Чите, где и позавтракал с казаками. В 1894 году цесаревич становится царем. Благодарное казачество в порыве святой радости и умиления от его восшествия на престол устанавливает на месте завтрака чугунную плиту с указанием числа, года и рода занятия».

Плита эта и поныне хранится в Читинском музее боевой славы, расположенном в Доме офицеров, и первой встречает каждого посетителя. Может быть, сама эта чугунная плита и была выдержана в стиле Гоголя или Салтыкова-Щедрина, но казаки народ хитрый и свободный, зря стараться не станут, поэтому уже через год после вступления Николая II на престол начинается строительство Китайской военной железной дороги. Железную дорогу прокладывали быстро. Как грибы вдоль неё появлялись разъезды. Наиболее важные из них: торговые, военные, перегрузочные, сырьевые – разрастались до поселков и получали названия.

Так в 1905 году один из железнодорожных разъездов получил название «Даурия». Поселок этот становится одним из самых важных военных поселений на всей КВЖД. До революции 1917 года в нем дислоцировались первый Аргунский и второй Аргунский казачьи полки, занимавшиеся охраной границы с Монголией, Китаем, и выполняли таможенные функции. Непосредственно военный городок по приглашению русского царя строили австрийцы с 1905 по 1912 гг. Ими были построены госпиталь, офицерский клуб, церковь и несколько казарм из красного кирпича. С ростом военного городка рос и гражданский поселок, бурно развивалась торговля. Народ ехал туда в основном на заработки или на государеву службу. Ехали ненадолго, а часто получалось, на всю жизнь: Забайкалье крепко удерживает всех, кто туда приезжает.

Трактат получился длинный, скучный, нудный и совершенно не похожий на «лебединую песню» военной службы. Сергей писал: «Человек смертен, но отношение к смерти у живых разное. В те годы и в том месте оно заслуживало уважения. Кладбище разместили на самой высокой сопке так, чтобы видно оно было отовсюду, и поселок с этой сопки был виден весь. Сочетание жизни и смерти, радости и грусти, а, главное, вечности. Хоронили русских, австрийцев, бурят на одном кладбище, ставили им добротные бетонные памятники.

Надеялись, что простоят эти памятники, как и дома, хотя бы сотню лет, уж очень основательно они строились. По работе и надгробье на долгую память.

Память? Если судить по красоте обломков разбросанных плит, это кладбище могло бы стать заповедным. Одним из тех заповедников, которые есть в Москве и Санкт-Петербурге и которые охраняет от нас весь мир. Даурскому не повезло: по нему прошла автомобильная дорога, кости были разбросаны по всей сопке, памятники пошли в дорожный фундамент. О чем думала власть, а, главное, созидающий народ? Наверное, зависть, что вот эти плиты с барельефами голов, орлами, некоторые с готическими буквами стоят на самой вершине, вроде как парят над живыми, над нами, а мы их – в фундамент – пусть будут под нами. Дело тут не в войнах и революциях. Сходите на наши погосты, родные русские погосты. Могилы наползают друг на друга, между оградами не пройти. Почему? У нас что, земли мало? Нет, мы и после смерти мешаем друг другу. Мы все перекати-поле, сегодня здесь нагадили, завтра там. А главное, мы ни при чем, у нас жизнь такая. Но я играю за Россию!».

Во все времена в России при слове «закон» вышестоящий начальник просто звереет и начинает «матерно» ругаться прямо цитатами из него. В России законы не нужны, тут холопство – средство к возвышению. Здесь порядок. Командир приказал, начальник приказал – вот главный аргумент на всякое мнение. Тут страшно, если ты новичок. Умом Россию не понять.

Сколько тех, кто клеймил русский народ позором, называя его ленивым, грязным, пьяным. Сколько тех, кто его возносил, называя святым, оправдывал, списывая все беды на врагов его. Где тут правда? А правда – она в Даурии. Когда приезжаешь сюда, ужасаешься этому убожеству, скотству, пьянству, должностному беспределу. Пожив немного, привыкаешь, опускаешься сам и уже не хочешь уезжать. А если тебе удалось нажиться на этом бедном народе, обворовав его, ты будешь его бойко защищать. Защищать выгодно, но только не кого-то в отдельности, а всех сразу. И нас защищают: церковь, Дума, разные министерства. Разорвало на куски журналиста Холодова, и сразу в далеком Забайкалье во всех частях округа командование собирает офицерские собрания и ставит перед фактом уже написанного от их имени открытого письма с призывом не дать опорочить армию. Сняли с должности за воровство, так ведь не посадили – значит, сомневаются: банда-то одна. Почему к власти у нас приходят одни воры? В ответе на этот вопрос, наверное, скрыт код народа, а в коде заключён и ответ всем защитникам деловой, моральной и духовной жизни русского народа. А из кого выбирать? Вернее, из кого выбирают, а достойные – хотят ли? Или они просто прохожие в России, игроки: «Проходи прохожий, не топчи мой прах, я – то уже дома, а ты ещё в гостях».

Тоска в этом гарнизоне сквозила отовсюду. А там где тоска, там и вопросы. Сергей писал: «С чего начинается Родина? А если я скажу, что с бутылки, много ли шуму это вызовет? Увы, нет. Ведь это не я говорю, что Россию спаивают, это мне внушают с детства. Чтобы я осознал с пеленок, что это национальное бедствие, вернее, достоинство, с которым, конечно, надо бороться, но не сильно, о котором надо говорить, но в полголоса. И голос, самое главное, подавать о пьянстве не в связи с тем дерьмом которое нас постоянно окружает, а исторически. Не говорить в совокупности, например, о власти и пьянстве, об армии и алкоголизме, о трезвости и эмиграции, а говорить обо всем отдельно, чтобы высокая добрая русская душа сознавала, что только затуманенная «пьяным алкоголем» она, бедная, и соответствует загадочной русской ментальности. Но она действительно соответствует, иначе за Россию бы не играли.

Я уже давно человек сильно пьющий по медицинским меркам, ибо пью каждый день, но трезвый по общепринятым, ибо доношу до дому себя сам, а, главное, пью исключительно в кругу друзей и по поводу.

Трезвому никогда не понять, какое иногда озарение находит после удачно выпитой четвертушки. Должен, правда, заметить: тут кого куда понесет. Меня вот в литературу, и все больше на сочетание «хлеб с маслом», «сигареты с кофе», «трезвые – в эмиграцию». И чем больше таких сочетаний лезет в голову, тем дольше запой, тем глуше тоска. А ты попробуй, возносясь и охватывая Россию умом с её нищетой и богатством, урожаем и недородом, сытостью и бедностью, не впасть в тоску. Вот я и впадаю, но всё равно играю.

Почему уезжают из России трезвые и умные? Природа им не нравится, или в наших необъятных просторах тесно? Нет, не это. От своей ненужности здесь, от нежелания жить в алкогольном бреду. Начинает такой трезвый умник необычно работать или мыслить и сразу получает в «поддых». Не высовывайся, если повезло тебе родиться от нормальных родителей, а не быть зачатым в «пьяном алкоголе». Не высовывайся, если в доме или квартире, где ты рос, не было потомственных пьяниц. Не высовывайся, если жизни тебя учили не в подворотне, а в школе, где не издевались над отличниками. Трезвый, ты не наш человек, не ты определяешь лицо моей страны. Пока ты не высовываешься, мы ж тебя не обижаем. Работай, не будем тебе мешать, но не надо новаторства. Думай, не будем тебе мешать, но про себя. Откуда вы только беретесь? Мы вас учим, учим уму-разуму, а вы вместо благодарности совершаете предательство, покидаете нас.

А кто вам жить мешает? Запил, и сразу наш человек, и ехать никуда не надо. Мы, весь русский народ, всегда тебе будем рады. Делай, что хочешь, твори, создавай, только пей вместе с нами. Нашего Левшу весь мир почитает, а мы больше всех. Почему? Потому что протрезвел, блоху быстренько подковал и опять запил. А пока он в запое, этот наш истинный гений, не покинувший нас, и мы, недоумки, своих блох подкуем, свое производственное задание выполним. Ведь это для себя мы все гении и таланты с отобранными человеческими правами, а для других? А на деле? А какие условия мы создаем вам, трезвенникам, чтобы вы пили с нами и каждый день? Всюду грязь и запустение. Зато какой покой во всем этом и ожидание чего-то лучшего, светлого. Где ты еще такое найдешь? Где ты найдешь народ, который живет надеждой, каждый день надеждой. Ты попробуй на трезвую голову каждый день надеяться – свихнешься. Вот мы, настоящие русские, наши, и пьем. Ибо надеешься-надеешься, надеешься-надеешься, а оно, настоящее, не меняется. Бац и запил. Пока пьешь, жизнь легка и удивительна, а протрезвел – как заново родился, опять весь готов к новым надеждам. А надежды у нас какие светлые, душевные. Вот власть из запоя выйдет, жизнь облегчит. Она же, родная, в свою очередь на нас надеется, что, пока мы в запое, бунтовать не начнем, водку дешевле делает. Главное, равновесие сохранять. Опять же надеемся на загробную жизнь в раю, вот детей на ноги поставим – по миру пойдут. Душевно. Церкви у нас есть, попы свои, в народ они, правда, неохотно идут, разве что на базарах толкутся, пожертвования собирают. Один поп в Думу один пролез, рясу до сих пор снять не хочет, так подают больше. Но мы в церковь ходим и подаем. А как же иначе? Напьешься пьяный, морду кому-нибудь набьешь, а то и зашибешь ненароком. Пойдешь, покаешься, она, родная, все грехи отпускает.

Кстати, трезвенник, только наша родная церковь все грехи отпускает, с пьянством не борется и к труду не шибко призывает, все больше к нищете и милостыне зовет. А что взбрыкнет иногда против чуждых нам религиозных влияний, так это нам понятно. Они ж, чужеземцы, все хотят бесплатно оттяпать, даже веру. Кому же такое понравится? Хоть мы и за соединение, и за солидарность со всем миром за одним общим столом, но при условии: стол с закуской от них, а земля пусть, так и быть, от нас, пока у нас демократия, а то ходить за тридевять земель пьяному несподручно. Надо сказать, мир нас понимает: то кредит в протянутую руку положит, то дом для офицеров в Москве построит. Как же иначе, мощь-то какая, попробуй не дай! Вот соображай, трезвенник, почему мы так живем и что лучше: уехать или остаться. Уехал, считай, пропал, ностальгия одолеет. Остался, закалился как сталь. И тот, кто над нами хохочет, это понимает и этого боится. Он наставит силков и ловушек для нас, и ждёт, когда мы в них «заблудимся», а мы то пьяные, то с похмелья всё время проходим мимо и спасаемся, обрывая его хохот. И вот он уже ревёт, и всё рушится и горит, смывается волной и тонет, а мы от этого рёва только трезвеем и ему надежду подаём, что пить бросим. Но ему ведь тоже надежда нужна. Выбирай, с чего для тебя начинается Родина и чем заканчивается».

Даурия, однако. Сто лет ей исполнилось, однако. Разрушали её и строили. Из воспоминаний одного сторожила: «Не было в городке ни благоустроенных казарм, ни домов начальствующего состава, ни столовых, ни клубов, ни других помещений, считающихся ныне обязательными для повседневной жизни воинской части. Жили бойцы и командиры в частных домах, пища приготовлялась в походных кухнях, лошади же размещались во дворах местных жителей, но никто не считал такие условия жизни ненормальными.

Вся Советская страна переживала тогда исключительные трудности. Лишь осенью 1922 года полки бригады стали квартироваться в «красных казармах» на окраине городка. В 1922 году со дня строительства последней казармы с полуметровыми стенами, с печным отоплением каждого подъезда, где на первом этаже были конюшни, а на втором этаже жили казаки, не прошло и десяти лет. За это время семеновцы успели, отступая, взорвать церковь – это те еще русские офицеры взорвали храм божий, а мы говорим, вера была. Вера то, конечно, была, вот только не в попов. Попам ничего офицеры оставлять не хотели, так как это они паству довели до атеизма. Растащили и сломали все, что смогли и успели. Казармы в 1912 построили, в 1920 разрушили, в 1922 году восстановили, и с тех пор история повторяется с периодичностью в 20-30 лет». Но если в 1920 году для разрушения были вполне объективные причины, власть менялась, то дальше мы следовали нашей ментальности, неизменной до 1917 года и после».

В этом контексте проходила и служба Сергея. Он писал, когда был трезв: «Созидающей силой у нас всегда выступает начальник. Раньше это был барин, дворянин, потом номенклатурщик, сегодня «народный» избранник. Остальные же находятся в совершенно равнодушном состоянии или в «здоровом недобре» и желании это созидание разрушить. Сегодня, когда «избранники» насозидали по всей России шикарные особняки, народ, затаившийся в «хрущевках», опять ждет, когда же будут ломать. Мы друг о друге не думаем, не успеваем. Но не об этом, однако. Поговорим вновь о Даурии.

Главной созидающей силой в Даурии всегда был начальник гарнизона. Мне посчастливилось служить там при двух. Первый говорил о вверенном ему гарнизоне: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», второй: «Это ужас, летящий на крыльях ночи». Но несмотря на отсутствие денег, на сокращение армии и почти полное отсутствие солдат, они были «творцами». Они и стали генералами.

Им с курсантской поры внушили, если ты хочешь, чтобы тебя заметили и продвинули, надо совершить героический поступок, непременно надо уморить множество солдат, но если такой возможности нет, то что-то переделать, разрушить старое, построить новое. Только так, без перспективы, без альтернативы, пока все пьяные. Ублажить того, кто хохочет, можно только «кондовым», «мелкотравчатым» поступком.

Главное не рядом с тем, что уже есть, улучшая и дополняя его, а вместо. Это общий принцип, стиль жизни, если хотите, нашей власти. В Даурии она как под микроскопом. Но у того, кто хохочет, есть деньги, и на них он покупает души.

Степи, голые сопки вокруг. Твори, застраивай, сажай деревья, вноси свое живое, облагораживай, развивай. Наверное, первым и единственным после австрийских инженеров, русских купцов, которые что-то хотели оставить после себя на долгую, добрую память, был Рокоссовский. В марте месяце 1932 года он был назначен начальником гарнизона. По его инициативе был разбит парк. Деревья успели вырасти и стать большими. Старики помнят, что по выходным дням в парке играл духовой оркестр, работал тир и продавался квас. Шумел листвой этот парк еще лет тридцать после Великой Отечественной войны. Рокоссовский понимал красоту, любил женщин, так понимал и так любил, что мог забыть о всех земных делах и умчаться в водовороте других событий. Сталин его не трогал, наверное, понимал и любил.

Менялись начальники. После войны каждый ставил памятники погибшим в боях воинам, ставили их как в городках, так и на территории каждой отдельной части. Самые смышленые просто ставили самые большие танки ИС или КВ на бетонные пьедесталы. Быстро делается, сразу видна работа, а сломать уже невозможно. Эти «скульптуры» стоят до сих пор и во множестве. Но так или иначе начальствующий ум лет тридцать был занят, и до парка руки не доходили.

Потом его срубили и разбили на его месте стадион. Почему на месте парка? Ведь там, куда ни глянь, степь да степь кругом. Но как же показать рвение и преданность тому, кто хохочет? Памятников полно, парк есть, и лучше его в голой степи ничего создать невозможно, значит, надо вырубить, а на его месте сделать стадион. Кости по сопкам, танки на пьедесталы, стадион вместо деревьев, единственных, рукотворных в степи деревьев. Дальше – больше: приходит плеяда «необыкновенных», «выдающихся» начальников гарнизона. Строится новый городок. Главный строитель становится министром обороны. Ломаются старые памятники ветеранам. Ветераны пытаются их защитить, но «государственное» дело важнее, ломаются автономные котельные, грабятся и ломаются казармы, вечные строения. Строятся «хрущевки», пятиэтажные панельные дома с одной центральной котельной, это в Забайкалье-то! Все эти дома скоро рухнут сами по себе, но пока они питают и мучают мысль вновь приходящих начальников, которые проводят дни в молитвах, чтобы рухнуло это не при них.

Мне «посчастливилось» застать совершенно анекдотичные порывы к карьере и росту. Задумал очередной начальник обнести все дома железной оградой, и задумал он это зимой, при температуре в минус 35 градусов. На отогревание земли носили последние полы, двери, перила из полуразрушенных красных казарм, на ограду – из них же вырванные водопроводные трубы. Долбили в вечной мерзлоте лунки, ставили в них трубы, заливали их водой, которая моментально превращалась в лёд. Ограда стояла, правда недолго, порыв был отмечен, награда получена, а дальше – весна, таяние льда, ну и сами знаете – «пусть хоть не рассветает».

Почему этот маразм из века в век возможен? Есть в Даурии второе кладбище. История его возникновения связана с началом Великой Отечественной войны. Для прикрытия границы тут была оставлена 111 стрелковая дивизия. Кормили и одевали солдат плохо, умирали они от дистрофии и холода. Зимой могил не рыли, сжигали трупы в котельной, видимо, госпитальной.

Летом похоронная команда рыла впрок, в том числе и для себя. Пока земля мягкая и какая – то сила есть, не ровен час помрут все или с места авралом тронутся, копать будет некому, так и останешься на земле до лучших времен (сколько из наших «задержалось» незакопанными). Рыли неглубоко, на 30-40 см, хоронили помногу, надгробий, конечно, нет. Только шутят, уходя на пенсию, что все, пора в 111 стрелковую дивизию: «Проходи прохожий, не топчи мой прах, я уже дома, а ты ещё в гостях…». Не по-людски, а зачем по-людски, и как по-людски?».

Считать народ, населяющий Россию, святым можно или из монастырской кельи, проводя время в молитвах о нем, или из-за ученого стола. Главное, оторванность от народа. Чтобы считать его великим и святым, нужно быть от него страшно далеким. Находясь же в народе, дыша с ним одним воздухом, поражаешься бестолковости, мазохизму и лени.

Дороги и дураки – это родное понятие. Святая Русь – это путаное, хотя и приятное. Мы, видимо, до сих пор еще первобытны, близки к природе. Понимаем только силу, думать и работать самостоятельно и ленимся, и боимся. Всегда впереди себя ищем либо вождя, либо козла-провокатора. Больше любим и помним начальников, которые всегда нас «давили». Мягких не любим. Почему? По глупости и лени. Мы с радостью бы не работали и воровали, где только можно, но испытываем чувство страха перед наказанием. У мягкого начальника все пущено на самотек. Между нами возникает конкуренция, многие украсть не успевают и жаждут мести. Сильный же гнет всех, конкуренции нет, ворует сам больше всех, это сплачивает других, а, главное, это нам понятно: «хоть худо – да любо» – ведь сила! Демократия у нас не приживается, мы для нее не созданы, мы сразу идем вразнос и остановиться мирным, законным путем уже не можем. Да это и невозможно. Та власть, которую мы растим и ставим над собой, уже предопределяет исход.

Виноват народ, виноват в том, что лучшие выходцы из него не имеют возможности расти за счет своих дел. Эта невозможность расти за счет своих мозгов выводит особую породу начальников, хитрых, злых, жадных, без чести и совести. В нижнем звене еще можно быть честным. Будут переводить, не давать «роста», уволят, наконец. Но нижнее звено – основное звено, где к тебе присматриваются, отбирают из «народа» наиболее «достойных». Проверяют не на ум, а на преданность, на изгиб, на вредность, на жадность и терпение. Попасть в «стаю» очень непросто. Но уж если попал… Что в стае замечательно, в ней даже предать невозможно. Это за рубежом возможны скандальчики, разоблачения, у нас нет. У нас такое чистилище, такой отбор, что даже, если совесть тебя загрызла где-нибудь на самом верху, сам по себе ты уже не интересен и не опасен, а найти себе подобного не сумеешь. Поменять что-либо вряд ли возможно. Тут нужно время, воспитание, выращивание элиты. Это на Западе рекомендации, деньги, заслуги. У нас отбор, чистилище, наш не наш. Круче наших мужиков, наших начальников, власти нет нигде. Чистилище наше не чистит, а разлагает. И чем замедленнее процесс, тем страшнее результат. Забайкалье все время было житницей и кузницей таких кадров из народа. А Даурия – центром, жемчужной этой кузницы. Но это всего лишь чей-то хохот и искушение, которое нас, конечно, задевает, но не поражает. Иначе, кто бы играл за Россию?

Даурия – это особый отпечаток, это совсем другое понимание жизни, это дно. Люди, которые были там и которые там не были – это совершенно разные люди. Мне ближе те, которые там были и остались людьми, а начальники, власть, наше отношение к ней – это искушение того, кто хохочет, но он же и ревёт. Реформы в России, в том числе и военные, всегда приходились на периоды, когда казнокрадство, взяточничество и должностной беспредел становились просто опасными, когда из-за этих злоупотреблений государства уже не было видно.

Наши сегодняшние реформы – это, вообще, явление в истории уникальное. Вместо того, чтобы ослабить тот опасный предел, до которого мы дошли в период «застоя», остановить разложение, вместо этого и всему этому был дан зеленый свет. Мы все личное, человеческое, что называется гордостью, независимостью, патриотизмом, забиваем друг в друге с особым старанием, будучи трезвыми и следуя за очередным «мудрым» руководством. Это формирует в нас комплекс «маленького» человека. Лицемерие и хамство – основной гнет нашего терпеливого народа. Страшно даже не это хамство. Обидно, что эти униженные люди даже не обижаются. Эта беззащитность, лицемерие, хамство, глупость порождают новое творение того, кто хохочет, нового начальника, и чем больше он растет в чине, те хуже он становится. Наш начальник – это болото, чем оно больше, тем непролазнее и вонючей. Но что нам до того, что бываем оплеваны и охаяны своей же властью, «собака лает – ветер носит», да и жить спокойно долго мы ей не даём. Цареубийства, народные войны, бунты, революции, перестройки – это всё наша жизнь. Я знаю. Я давно играю за Россию.

Еще одно рабское проявление русской ментальности нагоняет на меня страшную тоску. Шутят, говоря, что в России секса нет, врут! Есть, еще какой! Мы лижем начальника и сами получаем кайф. Хотя везде наоборот. Надеюсь, и мы к этому придем. А у нас лизун «тащится», облизываемый злится, а тем, кому лизнуть не удаётся, всегда готовы к бунту. Вот они условия, вот она среда, вот они мы. Но мы ли это?

Чтобы творить, сочинять стихи, писать картины нужно общение с себе подобными. Чтобы творить талантливо, к этому надо добавить недовольство собой, жизнью. Чтобы творить гениально, надо дойти до предела отчаяния.

Писатели, поэты, художники даже при внешнем благополучии все время на грани этого предела. И хорошо, если каждый день находишь, чем свое отчаяние подкормить, какой новой мыслью себя утешить, а если не находишь и уже на грани, быстро угасаешь здесь, но где-то рядом спасение.

В России есть с чего затосковать. Едва рассветает, бомжи уже ползают по мусорным ящикам, за ними следом идут кошки, собаки, а в Забайкалье даже коровы, невозмутимые, живучие забайкальские коровы. Они медленно жуют консервные банки, я о таком даже подумать не мог. Изо дня в день по одной тропе ходят бомжи, кошки, коровы, собаки и все остальное население. Настроение на Родине – это что-то безликое, видимо, в силу того, что, совершая ошибки, мы приобретаем опыт. Становясь опытней, опять совершаем ошибки, но эти ошибки переживаются уже не так остро, а часто просто не замечаются. Даурия, после тебя уже нет ничего, чему бы можно было удивляться, чего бы можно было испугаться, здесь стареешь не по дням, а по минутам.

Жизненный опыт – это когда в 35 лет ты выглядел на тридцать, а потом сразу на 45. Набравшись ума, опыта, успокоившись и став максимально полезным этой Земле, приходится уходить. Живет незрелое, «зеленое», надеющееся. Хотя от созревания никуда не денешься, но это созревание необходимо на что-то направить, раз уж родился. Раз так неудачно получилось, в том смысле, что человека формирует не время, а семя. Вот это семя кому-то открывает глаза, а кому-то нет. Первым, конечно, хуже, но и видеть не мало.

Видеть? Что я видел за прожитые годы? Что видели недавно родившиеся и уже прожившие жизнь?

Дикость разных народов под общим названием РОССИЯНЕ.

По многонациональности мы сравнимы с Америкой, но население США составили представители наций, в том числе и русской с богатейшей культурой, со сложившимися моральными принципами, с чувством собственного достоинства и уважением к закону, пусть и воровскому. Кто бы они ни были первоначально, бандиты, воры, мошенники, лодыри, они видели и знали, как должно быть. Россия же несёт тяжелейшую ношу. Она объединяет народы еще очень и очень дремучие. На этом фоне каждое выделяющееся лицо сразу кажется святым. И это незаурядное рвется за границу само, или его от нас просто выхватывают, а оно несильно сопротивляется. Куда «зрячему» деваться, если чувство патриотизма губят в нем с детства. Гражданином быть обязан, несмотря ни на что. Восхождение через всё общество, а если оно «тёмное» и дремучее?

Родина моя, мой очаг, приют и защита. Счастливы те, кого это чувство не покидает всю жизнь? Есть ли оно у нас? Может быть, под этим вопросом необходимо собирать подписи и проводить референдумы, пока еще кое-где и кое у кого выскакивает здоровый сперматозоид, то есть то самое семя, которое открывает глаза. Хотя тут уже начинается юмор. Сначала мы доводим до «ручки» «зрячих», а потом начинаем ими восхищаться, говоря о литературе, живописи и даже научно-технических «шарашках» как о великой русской мысли. Мы все при этой русской мысли теоретики. Это и интеллигенция, которая «улетает» от реальной жизни; это и богатые, которые так доворуются, что любой катаклизм вроде революции или перестройки принимают как наказание за грехи, но ни остановиться, ни думать о будущем не могут. Это и обыватель как трезвый, так и пьяный, много рассуждающий о судьбе России, забыв при этом о своей. Мы все теоретики. Теоретикам не надо думать о следствиях, а, главное, не надо принимать решений ни сегодня, ни завтра. Как будет, так и будет.

Теоретически Россия обречена на успех. Но кто к этому успеху приведет?

Русские женщины? Они слишком глупы, много и впустую работают, когда надо просто трудиться.

Мужчины? Они сильны только в массе своей и объединенные чужой волей. Поодиночке они никакие и дороги женщинам, своим женам, матерям, чаще всего как память, ибо взять с них больше нечего, они слишком долго и усердно самоуничтожались.

Дети? Кто бы дал им образование?

Старики? Они слишком злы, да и не успеют уже.

Власть? Это уже юмор. Наверное, Россия – единственная страна, где нет и не было ни одного царя, генерального секретаря, президента, которого бы благодарно помнила вся нация. Не было, нет и…, надежда умирает последней.

Церковь? Она во многом и есть суть нашей дикости и дикости власти над нами. Церковь, которую нам навязывают, – это вечное чувство вины, страха наказания ни за что, а просто так. Много смеешься, церковь накажет. Если постоянно в горе, то церковь не накажет, а за подаяние и утешит, но жить в горе сам не хочешь. Наша церковь, как и чиновник, все видит, за все наказывает и прислуживает только сильным. Даже татаро-монгольское иго обирало народ меньше, чем церковь. Это порождает вечный страх, боязнь самой жизни, поэтому рушили и взрывали «божьи» храмы. Народ интуитивно рвался на свободу. Теперь восстанавливаем с мыслью о том, что все, что произошло, – это наказание за грехи, за отказ от Веры, Царя и Отечества, за попытку отказаться от вечного страха. Но мы себе не изменяем, опять церкви – попам, а себе – Православие. Пока попы и чиновники воруют, мы верим в православие и в искупление. Главное, нас в тоску не вводить. Боятся, в основном, люди совестливые, им не прощается, все же остальные в нашей церкви могут свои грехи замолить.

Россияне – это люди, которые не знают, чего хотят, и, не зная, пробуют всё подряд: от водки до полётов в космос. Вот в чем весь ужас для внешнего мира и, наверное, благо для нас! Пока они там разберутся с нашим очередным «вывихом», мы уже успеем «свихнуться» по – новому.

Под строительством, реставрацией церквей сегодня мы понимаем искупление вины. Как просто. Рушим – искупаем, строим – искупаем. Каждому поколению свое искупление, свое покаяние. Ни больше, ни меньше.

Душа согрешила, а тело в ответе. Из всего числа всевозможных ответов на вопрос «Почему мы так плохо живем?» более других нам знакомы эти: первый, самый знаменитый – «дороги и дураки», второй – «власть тьмы и тьма власти», третий вытекает из первого и второго – «Россия – страна пространственная, чтобы управлять ей, нужны особые люди, не люди, а звери». Все эти выражения оправдывают диктатуру, самодержавие, любую сильную власть в России. Люди, которые хотят видеть Россию сильной державой и за счет этого занимать сильное, личное положение в мире, борются за свою власть над Россией. Они меньше всего думают над законностью власти, ибо если и встречают сопротивление своим целям, то только со стороны таких же, как они, «волков». А между ними, этими «волками», и народом огромная армия чиновников, развращенных жизнью полудурков, которым все равно куда и за кем идти. Россия пережила нашествие татаро – монголов, Рюриковичей, Романовых, она пережила нашествие большевиков, сегодня она переживает нашествие реформаторов, но она никак не может пережить нашествия чиновников.

Развращает чиновников, в основном, собственная нищета и, конечно, полное беззаконие, которое они и творят, чиновникам законы не нужны. Они должны быть послушны до раболепства «волкам», с них только за это и спрашивают. Наша сегодняшняя демократия должна была накормить именно этот класс – чиновников, отделяющий «волков» от полных дураков. Но из этого сделали тайну. Перестройку начали люди, несомненно, умные, но, к сожалению, опять большие плуты. Наши идеологи, воспринявшие искренне перемены, бросились будить народ, рассказывать ему правду.

Народ ошалело стал эту правду искать и для себя, но быстро выдохся, столкнувшись с чиновниками, с еще большим беззаконием. Чиновники обрадовались и стали брать взятки, воровать, уж не таясь совсем. Они получили на это вышестоящее «добро» того, кто хохочет. И давай обирай ближних: «Богатей, а там видно будет, кому «направо», кому «налево».

Виток спирали повторился, дураки сидят без зарплаты, полудурки находятся в томящем душу ожидании новых перемен и готовности вновь предать, а «волки» пытаются разобраться, созрел чиновник для новой жизни или нет. Загадочная русская душа. Совершит ли чиновник новое предательство, несмотря на все приобретенные блага, вертящееся «заморское» кресло под задницей, компьютер перед глазами с разными «заморскими» играми, покой и сытость вместо материалов очередного пленума ЦК КПСС, газеты «Правда» и ужаса партийной комиссии.

Я думаю, он не должен от всего от этого отказаться. А раз «волки» и «полудурки» уже сыты, остался один шаг к «дуракам». А тут уже нужен закон, ограничивающий беспредел «волков» и «полудурков» над нами, над «дураками». Но закон нужен дуракам, которые к его написанию не допущены. Может быть, все и не так плохо, может быть, наконец-то в очередной раз Россия на правильном пути. Может быть, может быть. Но сходила ли она с него?

Чиновник. Это родное, уголовно не наказуемое явление, которое мы возвели на пьедестал и теперь все время закатываем глаза близ его и тявкаем на него внутри своей «будки», вместо того, чтобы определить, что ему можно и чего нельзя. Россия – страна единоначалия, с одной стороны звероподобные держиморды, поддерживаемые жадными, трусливыми овцами, зато с другой… Начальника постоянно преследуют два чувства: либо невыносимое чувство неудачника, либо всемогущего руками – водителя – онаниста.

К сожалению, они подобны и, ничего не давая уму, только усиливают все его дурные наклонности и еще больше толкают на хамство и воровство. Он считает, раз я начальник, читай чиновник, читай командир, значит, красть надо как можно больше. Надо давить всех, кто рядом, испытывая их терпение. Может эти бессловесные скоты вспомнят, что у них должен быть досуг, отдых, нормальная человеческая жизнь, а не вспомнят, им же хуже. Вообще, доводить народ до отчаяния, особенно на российских задворках, сегодня стало для чиновника навязчивой идеей. В центре демократия, народ перестал разбегаться из российских столиц и даже начал туда съезжаться.

Перестали отлавливать бомжей. У чиновника появились конкуренты от демократии. Это очень опасно, все, что начальник может передать по наследству, это свою должность. Значит, гнет надо усиливать, чтобы умные снова убежали, хоть в Сибирь, хоть на Запад. А для этого надо создать условия и первому заявить о непереносимых тяготах в новых условиях, заставить народ «бурлить». То ли чиновники вырождаются, то ли «народ», который их плодит, уже сам стал настолько слаб и подл, что ничего хорошего уже родить не может. До чего дошло, даже воровать стало неинтересно. Пришел – взял – ушел, пришел – взял – ушел, пришел – не дают, наорал – взял – ушел. Выродились, совсем выродились. Хватают все подряд. Тумбочку солдатскую дай, обои на стены дай, карниз для штор дай мне. Дай, а то закричу! Как дети у прилавка с игрушками: дай мне, а то будет истерика. А что значит забрать у трудового «народа»? Это значит, что он утратит настрой на хорошее созидающее начало. Начальник, которого уже умудрил жизненный опыт, будет стараться взять столько, сколько по его разумению можно брать вообще, чтобы хоть что-нибудь осталось последнему человеку в армии, в государстве.

По всему этому промежутку: от генерала до солдата, от президента до нищего с протянутой рукой – на то, что брать уже вроде как нельзя и нечего, всем глубоко наплевать, а чем они хуже? Вот и оказывается, что нет ни средств, ни денег. А чтобы мы не задумывались над тем, что творят над нами, на нас все время орут и пугают. Надо сказать, мы того заслуживаем. Обычная картина не только для армии: командир, насосавшись с вечера коньяка, часто дарового, отчитывает своего подчиненного. Коньяк не дает запаха перегара и позволяет чувствовать себя над всеми, «все люди навоз, а я именно та муха, которая на этом навозе произрастает». А бедный подчиненный, он ничего не слышит, он с вечера нажрался плохой водки, в лучшем случае закусив ее кислым винегретом. Весь взъерошенный и поцарапанный, ибо где-то ткнулся лицом в перила. Он стоит, ничего не слышит, но понимает, что его пример другим наука, что начальник такой же скот, но сегодня он начальник, и надо выдержать до конца. Потом они оба разойдутся как на дуэли, только не стреляться, а похмеляться.

В России уже давно обижают не слова, а действия. Это страшно, это деградация языка, народа. Разве может затуманенный алкоголем мозг устрашать слово. А до реального дела, как правило, не доходит. Во-первых, здесь нужно начинать с себя, это значит противопоставить себя укладу жизни, традиции, а главное системе. В России издавна ведется, что все решается в пользу того, кто больше поставит вина. Во-вторых, пьяница – это твой раб. Любому начальнику легче с пьяницей. Его легче сделать лично преданным. Пьяный может совершить множество проступков, ведущих в кабалу, а главное, ему и надо-то немного, и этим умело пользуются. С трезвым же очень тяжело. Он с моральной точки зрения неуязвим. Но с деловой уязвим значительно больше любого алкаша.

Ничего шкурного, личного поручить ему нельзя, лично не предан, значит, независим и делать ему больше нечего, не пьет, значит, не болеет, не страдает, вот и пусть пашет. Эта трезвая «Сивка» пашет, но все свезти не может и ищет выход. Хорошо, если оптимист, а если наоборот? Почитайте Достоевского, Гоголя, Некрасова, Л. Андреева, поинтересуйтесь их жизнью и, может быть, задумаетесь над своей.

Сергей впал в нешуточную тоску для офицера и занялся самоанализом: «Как изменила меня Даурия? В Даурию я ехал без надежд, без умения радоваться, трудоголиком. Словом, со всем набором тех положительных человеческих качеств, которые могли загубить любую соприкоснувшуюся с моей жизнь. В Даурии же очень быстро понимаешь, что все это не нужно и даже бесполезно. Работать надо как можно меньше, отдыхать как можно больше, радоваться каждому дню, в котором была вода, свет, тепло, и ничего не брать в голову. Ибо вся руководящая власть живет именно так: от рюмки до рюмки ей некогда ни думать, ни работать. Она наша плоть от плоти. И здесь два пути: либо запить со всеми вместе вглухую, либо хохотать над всеми и над собой. Причем, оба варианта примерно одинаковы, только первым на все наплевать в силу физического воздействия алкоголя, а вторым в силу состояния души. И живем мы в одном общем дурдоме, и жили бы счастливо, если бы время от времени не попадались умники, которые спьяну пожелали стать полковниками, генералами, депутатами и министрами. Без этих умников жизнь была бы просто легка и удивительна. Дни похожи друг на друга, как близнецы, в них нет ничего нового, но к ним невозможно привыкнуть. Каждый день чувствуешь себя персонажем из анекдота.

Хочется посмеяться, но это невозможно, ибо ты сам – анекдот, о тебе анекдот, а сочинили его другие, они хохочут. Ежедневные 4-часовые совещания при 8-часовом рабочем дне и 2-часовом обеде, но говорим мы после рабочего дня. У редкого командира в голове мыслей ровно на рабочий день. Обычно жена стерва, сын двоечник, вышестоящий начальник -тварь. От всего от этого у командира совершенно беспредельный полет мысли, и им, полетом, хочется делиться с войсковыми товарищами. Часа два выступает он, сольным номером. Потом спрашивает, что имеют сказать замы. А я и есть один из тех замов, и у нас у всех уж мозгов нет, но есть рвение к службе, основанное на тех же проблемах, что и у командира. Оно, это рвение, потому только и есть, что больше ничего нет. И тут начинаются выступления по 30-40 минут, в зависимости от прожитого дня, съеденного обеда, встречи с женой или любовницей. Это рвение, этот страх, что если будешь говорить мало, значит, так и работаешь, значит, у тебя все хорошо, а это уже нехорошо, разжижает мозги полностью. Зачем думать, если можно озадачивать. Скука. Тоска. Пытался на совещаниях рисовать, писать, но какой бред все несут, поддаешься этой массовой шизофрении, роняешь голову на стол и тупо слушаешь, и некуда деваться.

А впрочем, что такое 4-часовое совещание, пусть даже ежедневно: и в субботу, и в воскресенье, если подведение итогов может затянуться на целый день? Как правило, ничего там не подводят. Что подводить, если и так все «подвинуты». Начинает обычно самый большой по чину командир, и все об одном и том же из года в год: «Вор должен сидеть в тюрьме. Вы это должны понять, товарищи командиры, правильно и к этому готовиться. Отсутствие всякого присутствия ведет к преступлениям, воровству, которые походят на обычную повседневную жизнь». Иногда промелькнет здравая мысль: «Почему мы такие закоренелые дубы, почему мы не думаем?», но такие мысли, как мимолетные виденья. Вроде правильно всё говорит. Но это фасад. А за фасадом делёж власти, вымещение своих мелких обид, взятки и подношения….

И снова: «Вызвать к себе в кабинет и понюхать. Сознательное приведение себя в алкогольное опьянение, потому что офицер не загружен, ему нечем заняться. Каждый становится бугром и т. д.». Это не юмор, это дословное цитирование.

За командиром по-прежнему в бой рвется заместитель по политической части, видимый боец невидимого фронта. Он борется с дедовщиной, с пьянством, с воровством уже лет 25 и все время терпит поражение, под старость лет от частых связей с общественностью начинает путать слова. Никогда не поймешь, о чем он думает и что говорит. Но речь всегда эмоциональна и ярка. Тема одна: «Плохо кормят, плохо одевают, плохо заботятся о солдате и почему мало дают рассолу». С первых рядов подсказывают: «Товарищ полковник, не рассолу, а подливы», но разве собьешь с толку увлеченного борьбой человека. Тем более, что в этой борьбе он готов продать всё.

Ну, а за ним уже всласть говорят все остальные. Так много говорить и так часто, наверное, умеют только офицеры и депутаты, а я вот еще писать начал. Все-таки «шиза косит наши ряды».

А бывают дни веселые. Это когда командир приказывает собрать коробку со жратвой семье, чтобы с голоду не померла, любовнице, чтобы исправно давала и чувствовала «ласкающую руку», вышестоящим друзьям.

Было бы с чего. В России, когда еще один мужик двух генералов кормил, а теперь мужиков сократили. Семье еще кое-как тыл набирает, а остальных приходится забыть и давать по мере поступления жалоб. Вот тут мы веселимся. Ведь это «чудо», которое командует (предпоследнее было под символической фамилией Лукошко), не прибежит и не скажет, что из-за того, что мы не насыпали его любовнице мешок ядреной гречки, сахара и т. д., с ней случился нервный припадок, и она не дала.

Он будет орать, что тыл ничего не делает, что тыл плохой, а заместитель по тылу хуже всех, ибо даже «графин со склада украсть не может», и что он всех сгноит, хребет поломает, и так громко он все это орет, что приходится делиться, даже в Забайкалье. Но это уже терпимо.

Наш тыл удивителен, с ним все борются, ему все вредят, а он живет, не сдается. Тыловиков настоящих, правда, мало осталось. Всё больше назначают на тыловые должности перезрелых комбатов, спившихся замполитов и прочих, кто готов все отдать «из-за кормов Родины» очередному жулику и пойти за это хоть на плаху, но только за это.

У них есть рвение, они преданные слуги, а у тыловика, который проходит этот путь с училища, есть знания, он профессионал. Это неравноценно, знание – это муть, которая усложняет жизнь в России. А рвение – это умение быстро завернуть селедку в бумагу и сунуть ее в начальственный портфель. Для армии подобное рвение – стихийное бедствие, но именно это и ценят больше всего.

Но самые веселые дни начинаются тогда, когда кто-нибудь приезжает что-нибудь инспектировать. В основном это люди мирные и тихие, хоть и в больших чинах. Напьются себе тихонько в бане, в поле, в «греческом зале», поживут пару дней и уедут. Бывает, правда, как орда налетит, это когда кого-нибудь от должности отстранить надо. Эти приезжают сразу злыми, их пои не пои, только время зря потратишь. Они сразу бросаются на тыл, ибо в тылу всегда все всё знают, между кружками и ложками все герои. Тех, которых снимают-проверяют, от ужаса сначала ничего не видят и не слышат, только записывают: «Почему двери в кабинетах одностворчатые? Когда президент входит в кабинет, перед ним открывают две створки. Почему на столе меньше двенадцати салатов? Во Франции на обедах не меньше.» и т. д.

Это не юмор, это дословное цитирование. НАТО окончательно открыло нам окно в Европу и приблизило наших командармов к «евростандарту».

Но и это еще не «веселье». Смешно, когда король голый, а народ одет. Веселье начинается тогда, когда свои родные отцы-командиры, опираясь на свежие, приобретенные знания «евростандарта», начинают ставить задачи.

Реформа армии не грозит, да и всей нашей власти тоже. Пока не будут выдвинуты на административные, командные должности новые люди, не будет ничего хорошего, ибо старых обезьян новым трюкам не обучишь, сколько ни пыжься. А пока так и живем. У людей слишком много способов выживания и уничтожения друг друга для того, чтобы не называть взаимоотношения как между народами, так и внутри одного народа естественным отбором.

Но там, где нет ограничений законом, там нужны «звери», следящие за порядком и какие-то дни «водопоя» (Юрьев день). В таких условиях возникает острая необходимость в силе подавления как собственного народа, так и защиты его от внешних врагов. Эти функции призваны исполнять армия и службы безопасности. В глубине этих структур традиционализм и преемственность живы, так как это огромный объем информации, знаний, который «наскоком» не освоишь и даже не поймешь. Но удивительная вещь, начиная с 1812 года Россия не выиграла ни одной войны, ни одного крупного сражения, если не имела преимущества в живой силе и технике. А во всех выигранных войнах потери во много раз превышали потери противника (разве это победы?).

Почему? России с большим трудом удается сохранять только остов (кости) своих силовых структур, а остальное с приходом каждой новой власти идет вразнос. Казалось бы, в стране, где борьба за власть составляет чуть ли не главную основу жизни, борьба за армию (возьмем только армию) должна вестись постоянно. Но армия интересует только ту власть, которая ставит свое личное благополучие в зависимость от благополучия страны. В России этого не происходит.

Гражданская власть в России никогда не допускала к управлению армией умных и честных людей. В основном армией командовали люди удобные, послушные той или иной власти, причем главным условием назначения на высшие должности была несомненная ограниченность (слабоумие) этих людей».

КВЖД, маньчжурская ветка. На Севере г. Чита, на юге г. Забайкальск. Каждый день туда и обратно ходит по ней теплый и уютный поезд из десяти вагонов, на котором синим по зеленому написано «Даурия». Стоянка «Даурии» на ст. Даурия всего две минуты, но это более чем достаточно для тех, кто уезжает и для тех, кто приехал. Для тех, кто долго жил в Забайкалье, такие пригородные поезда как трамваи, автобусы и троллейбусы. Они не связаны с расстоянием, с расставанием, они просто везут нас с окраины в центр «города» и наоборот. Все бы было также как, например, в электричке: купил билет, сел и вышел, если бы не время, которое проводишь в пути, и не народ, с которыми едешь.

Это в основном люди, которых жизнь или судьба все время водит «мордой по батарее». И не потому, что жизнь такая, а потому, что они такие. Одни всю жизнь ищут правду, другие не сопротивляются злу, у третьих обстоятельства. Поезд этот удивителен своим настроением, разговорами, выпитой водкой… Этот поезд как наркотик: когда долго никуда не ездишь, страшно его боишься, боишься нарушить свой тусклый, вялый уклад существования, но проехав раз-два, тянет и тянет, ведь и дел то всех, что купил билет, занял место, сиди и слушай, да кивай иногда, делая вид, что понимаешь, хотя часто ничего не понимаешь: Молодой человек, вы тут видели хоть одну православную церковь, не считая той, что в Чите, да и та часто на замке? А я вам скажу, их тут нет, поэтому я сюда и приехал. России необходимы, как воздух, люди честные, умные, порядочные. Словом, святые люди. Но где ж их взять? У честного человека на Руси с государством всегда были отношения простые: либо его купили, либо его убили. Купленные, естественно, в святые не попадали, убитые – иногда, но уже мертвыми. Ведь я по-простому, по народному – поп, причем поп со стажем. Все вроде у меня было: и приход, и достаток. Сегодня у нас демократия, церкви государство возвращает духовенству, вроде бы и хорошо, но для многих духовных лиц раньше было лучше.

Церковь была в оппозиции у государства, значит, ближе к народу. Государство – есть аппарат насилия, а церковь несёт веру, добро и любовь. Сегодня церковь заодно с государством, а народу от этого не легче. Опять же приходов было меньше, и все в местах людных расположены. Теперь же отдали нам церкви заброшенные, кого-то посылать надо и туда. Борьба тут внутренняя разгорается, а веру нельзя делить. Уехал я от всего этого. Кто мы? Вот главная мировая задача, главное чудо света, еще не открытое. Посмотрите вокруг и подумайте, к какому лику святых можно отнести лучших из нас? Только к последнему: мученики, страстотерпцы и исповедники, великомученики, священномученики и преподобные до многострадальцев. В кого ни ткнешь – в россиянина попадешь, а выбора нет. А кто в этот лик-разряд не попадает, тот непременно антихрист. Ведь кто такие большевики? Это одуревшие от произвола чиновника люди, которые захватив власть и не зная, что с этой властью делать, усилили все ее дурные проявления. По сути они вернули России знаменитый лозунг: «За Веру, Царя и Отечество», разрушенный в 1917 году церковью признанием временного правительства, а в их лице узурпаторов царской власти, а большевики дали вместо царя вождя. Имела ли церковь право на это? Имела ли церковь право разрушать? Итоги страшные, вы это знаете. Можно допустить, что сегодня происходит не то же самое, что и в начале 20 века, но имеет ли церковь право «вертеться» на 180 градусов, говоря, это вам гоже а это вам не гоже, в угоду каких-то третьих сил между собой и народом. Я не понимаю этого, поэтому и здесь. Может это слабость, но я уже приехал. Прощайте, молодой человек».

Кто-то выходит, кто-то заходит, а поезд стучит по рельсам.

– Скучаешь, командир? А ты посмотри на меня, и станет веселее. Я себя все с Чеховым сравниваю. Он был врачом, и я врач. Он приходил в ужас от того, то видел, и я прихожу. Он согревал свою душу юмором, и я в самые тоскливые дни смеюсь сквозь слезы. Ты, например, что-нибудь слышал о реабилитации? Ага, нет, однако. Это когда все, ты уже дошел до предела, навоевавшись на войне, насидевшись в тюрьме, належавшись в больнице, и вернулся вроде как в нормальную жизнь и не можешь себя к ней приспособить. Вот тут-то и должен появиться врач – реабилитолог, который должен примирить тебя с этой нормальной жизнью. Но весь ужас в том, что нормальной жизни в России нет. У нас надо реабилитировать всех.

Больше того, оградить от нас всех остальных, закрыв, к чертовой матери, опять все границы. Привезите сюда, однако, иностранца и скажите ему, что это навсегда. Все, его сразу же надо реабилитировать для его западной дохлой свободы. Но если его не пугать, а просто дать ему пожить здесь год-два, то это уже будет наш человек, навсегда потерянный для них. Права, человеческие права! Не быть убитым, не быть голодным, иметь жилье и работу, не быть без вины, виноватым. Это права? Убивать, сажать. морить голодом, не давать – вот право человека. Воля, воля у нас. Будь злей, хитрей, если хочешь жить, и никаких запретов. В этом Россия, в воле. Это манит, в этом ностальгия. А раз есть ностальгия, значит, у нас не так уж и плохо. Там, за «бугром», нам не хватает воли. С воли да на свободу. Россиянина – да в загон, где все поделено, все расписано, ешь, пей, только ближних не трогай. Богатство богатым, сытость остальным, и нету места главному живому делу, жить как хочешь, нет воли на одурь. А в России все это есть. Понимаешь, есть. Мы самые живые из всех народов, и лица у нас самые симпатичные, если, конечно, не синюшные от пьянства. Мы вольные. А вот и мой вольный город Борзя. Будете у нас, заходите.

Жмутся руки, и поезд едет дальше. За окном сопки, заброшенные военные городки, горы мусора и ясное забайкальское небо.

– Вы в Читу по делам?

– Да в Читу, но что касается дел, то больше нет, чем да. Какие сейчас дела, так, одна имитация.

– Вот, вот. Я к сыну ездил, он у меня здесь командиром роты. Ужас. Даурия! Дружба! Войсковое товарищество!

Когда тебе уже за 30 лет, новых друзей находить трудно, но, оказавшись в экстремальных условиях и не на день, и не на два, к людям начинаешь относиться совсем по-другому. Недостатков не замечаешь и радуешься возможности общения. Там не расстаются с людьми, с которыми коротал хотя бы два-три вечера. Допустим, поссорились, разбежались, а что дальше?

Тоскливые, долгие дни, вечера, ночи в одиночестве, поиск новых друзей. Так ведь выбора почти нет. А это шлифует многие пороки, делая из совершенно нетерпимого характера ряд милых недостатков, не таких уж и страшных, если присмотреться, а главное понять. Вечера, ночи, проведенные вместе, переходят в большую дружбу между семьями на всю оставшуюся жизнь. Потом, где бы вы ни встретились, это будет по-прежнему там, а не здесь. Неслучайно выбившиеся в люди забайкальцы «тянут» за собой всех тех, с кем были там рядом.

Не место красит человека, а человек место. Я думаю, что это словосочетание родилось не в кабинетах, и придумали его не начальники и просители. Родилось оно на задворках, на выселках. Окраины России – это огромные территории для неуживчивых людей. Может быть, более жестких в поступках, с холодом в душе, но лучших. Души эти оттаивают, пусть редко, но именно это потепление и создает человека. Я часто слышу рассуждения о Великой Русской Соборности, Державности, Духовности. Что именно толкает нас к рассуждениям на эту тему?

Чахлая почва «серой дикости», где наш индивидуализм переродился в народное одиночество. Но одиночество – это не индивидуальность. Одиночкам не нужна семья, экономика, политика, образование.

Одиночка находит оправдание и лжи, и воровству, и насилию, и страданию, если додумывается до этого, а если нет, то просто лжет, ворует, насилует и т. д. Очень выгодно навязывать народу программу народного возрождения, программу патриотического воспитания, и что-то безликое: соборность.

Выгодно сводить все к утере главного «качества» русского народа – соборности, коллективизма, чувства локтя. Но это не так. Крестьяне жили общиной! Когда? Если они все время то крепостные, то беглые, то бунтующие, то убивающие друг друга за землю и всегда голодные.

Армия? До революции в армии служили 25 лет, солдат били палками и вешали без особого разбора, а сегодня, хоть и издано много новых законов, но суть прежняя – фактическое бесправие младшего и среднего служивого брата. Это соборность? Почему мы непобедимы? Потому что наша мирная жизнь все время настолько ужасна и бесцельна, а главное непредсказуема, что только война дает ей какой-то смысл и цель – победить. Экстремальные обстоятельства объединяют одиночек, на время они перестают предавать и продавать друг друга. Под лозунгом «Соборности» русский народ готовят к очередным крупномасштабным акциям государства, но считать это жизненной потребностью населения – это сильно лукавить. Соборность для наших идеологов – это крестный ход всем гуртом к светлому будущему.

Даурия. В Забайкальских степях многое начинаешь понимать по-другому, вернее, только в «диких степях Забайкалья» что-то и начинаешь понимать. Если на «материке» русские народные песни поют, не понимая слов, душимые какой-то внутренней тоской о чем-то, уже пропавшем навсегда, об утерянном счастье, которое не суждено больше найти, то в степи до тебя доходят и слова. До тебя никому нет дела. Никому, никогда. Какая тут Соборность. Все деревни, да и маленькие города, поголовно пьяные, бывает часто и так, что где живут, там и сидят. За что? Брат убил брата, сосед соседа, сын отца. Сколько я ни разговаривал с людьми, не лез, грубо говоря, в душу, ни разу не слышал желания породниться со всем народом. Соборность по-русски, на примере одной женщины, сегодня уже старушки, очень показательна. Во время войны 1941-1945 гг. она вместе с мужем работала на оборонном предприятии. Директор этого предприятия, видимо, одуревший от власти, как своей, так и над собой, на выходные дни отбирал себе очередную женщину из работниц завода.

От моей собеседницы он получил отказ. Через неделю ее мужа забрали на фронт, через две убили. Это Соборность. Все в стаде должны подчиняться прихотям власти, ибо законов, сохраняющих индивидуализм, в стаде нет и быть не может. Только сила, только одиночки. Мы выживаем и своей живучестью удивляем весь мир.

Каждое утро, чтобы, попросту говоря, не сдохнуть, я бегал на зарядку. По степи, в любую погоду, пробежав километров десять, и согреешься, если холодно, и надышишься, это в любом случае. Во время такой пробежки мы и познакомились. Мы бодро бежали навстречу друг другу, и вдруг он крикнул: «С добрым утром! Здоровья, удачи». С утра и так много хорошего мне никто никогда не желал. Словом, на другой день мы бежали вместе. Своими пожеланиями здоровья и удачи он «купил» меня. Наши пробежки переросли по выходным дням в долгие разговоры. Один раз мы бегали три часа, и это при том, что мне за 30, а ему далеко за 60 лет. Это был мудрый, проживший интереснейшую жизнь человек, совершенно уникальный. На мои вопросы он не задавал своих, а отвечал. За годы Великой Отечественной войны он прошел через 11 концентрационных лагерей. В 1941 году ему не было еще и 14 лет. О себе он рассказывал удивительно, с большим чувством юмора: «Представляете, молодой человек, еврей прошел через 11 немецких концентрационных лагерей, ну и через два своих, и живой. Спасали меня, наверное, исключительная худоба, малый рост и мальчишеское отсутствие страха. При первой же возможности я старался сбежать, и надо же, все попытки были неудачными, но способы побегов настолько хороши, что я оставался в живых. Однажды я убежал через лагерный туалет (выгребную яму). Конечно, меня сразу же догнали, помню собаки сильно погрызли, но фашисты даже близко подходить не стали. Во время второго побега мне прострелили ноги, одна рана так до сих пор и «плачет». Человек ко всему привыкает, а главное, если ты человек, то везде нужен». Такого оптимизма, такой любви к жизни я больше не встречал, а то, что он мне рассказывал, было откровением: «В больших стационарных лагерях смерти была очень сильная подпольная сеть, на сегодняшний лад ее можно обозвать мафией. Ее очень жестоко уничтожали в начале войны, а в конце, когда фашисты начали проводить операцию «ОБЕРВОЛЬФ» (волк-оборотень) по внедрению своих агентов в ряды узников, делая им легенды ярых антифашистов, разобраться кто, где и по какую сторону было очень трудно.

Сталин, видимо, и по этой причине всех пленных загнал в Сибирские шахты, зачем разбираться, голову ломать. Так вот, в одном из лагерей мою «мелкоту» сразу приметили, и я стал добытчиком, лазил в овощехранилище. Меня проталкивали в окно, в подвал, я набирал картофель и передавал его тем, кто был снаружи. Однажды, а в общем-то как обычно, это был уже седьмой по счету лагерь, видимо, нашумел. Немцы меня тепленького и поймали. Утром было показательное избиение, на котором мне сломали руки и ноги (весь этот человек состоял из шишек, ран, вен) и, видимо, без дыхания и без сознания бросили меня в барак для «дохлых», чтобы затем сжечь в пользу будущих урожаев Германии на удобренной мной земле. Но тут сработали подпольщики, причем коммунисты, они меня из этого барака буквально выкрали: ведь я никого не выдал. Оказался я в лагерной санитарной части. Меня откормили, поменяли «робу», а также имя и фамилию, вместе с номером. Стал я совсем другим человеком, что меня и спасло. Освободили меня американцы, предложили любую страну на выбор. Я попросился в Россию, где были у меня мать и брат. Дали мне бумажку «следует в Русскую зону» и отпустили. В русской половине меня сразу же арестовали и посадили, видите ли, молодой человек, опять в лагерь, в один из тех, в каком я уже был.

И стали меня проверять, ну никак не могли поверить, что еврей прошел через 11 лагерей и живой. Проверяли просто, подводили к макету того или иного лагеря и просили показать, где была столовая, барак N 1, N 2, санитарная часть и т. д. Дважды мне говорили, что я вру, но когда находили людей из тех, кто был там со мной в одно время, мои слова подтверждались. Лагеря ведь тоже перестраивали, достраивали. Немцы – большие умельцы не только рушить, но и строить. Конечно, так возились как со мною, не со всеми.

Ну, во-первых, еврей, надо вывести на чистую воду. Во-вторых, моя легендарная биография была поистине героической. В-третьих, в свои девятнадцать лет я на них уже не выглядел. Доказал я служащим из НКВД, что я это я, но на все четыре стороны меня не выпустили. Предложили на выбор, либо Кузбасс с его залежами угля, либо Чувашия с зарослями леса. Выбрал я последнее. Вы, молодой человек, наверное думаете, ну еврей, ну дает, не задушишь, не убьешь. А я вам отвечу. Нас всюду не любят и везде при первой же возможности уничтожают. Здесь не столько по заслугам плата, сколько исторически сложившийся имидж. Вы наверняка слышали выражение «еврейская нищета», а когда-то это было для нас в России традиционно – национально, а надо было жить и для этого держаться друг друга, и очень крепко. Почему еврей может больше и лучше? Потому что он не может дать себе слабину, он всю жизнь должен больше других думать, больше работать, по происхождению он не конкурентно способен. Он второгодник и двоечник. И это из поколения в поколение, это уже в крови, мы очень сильны именно своим трудом и своей внутренней национальной политикой. Тут нет какого-то особого ума. Увы, еврейские дети на школьных олимпиадах уступают многим другим, но дальше за счет своего труда, за счет образования, за счёт семьи мы выбиваемся в люди. Ведь там, где труд заложен «во главу угла», национальный вопрос даже не поднимается, мы такие же, как все, и даже слабее, но там, где «в край угла» заложены плутовство и жульничество, там мы просто быстрее приспосабливаемся. Опыт, молодой человек, опыт. Мы приспосабливаемся, но не лезем к власти, что нам все время приписывают. Если начинаются гонения, то мы стараемся стать незаметными, уйти в кочегары, музыканты, врачи и т. д., если оттепель, то почему бы и не поуправлять. Власть в России во все века была упоительной своим беззаконием, но это шло не от нас. Мы-то как раз законопослушны. А если законов нет, то все повторяется: и заморозки, и оттепели, все четыре времени года. Вы, молодой человек, поймите главное: русский человек приспособился раз и навсегда, он запил, он перестал бороться за себя, держать удар, ему легче не связываться, чем бороться. Это величайшая мудрость, она на порядок выше любого самого сильного практического учения нашей жизни об успехе, удаче, деньгах. Запил – то он не от своей тусклой жизни, а от какого-то внутреннего понимания чего-то неведомого другим народам, давая выход своему куражу. Понимание это можно сформулировать двумя словами: «Быть или иметь». Русский человек хочет, прежде всего, быть. Но на трезвую голову быть и не иметь очень тяжело. А «иметь» не дает именно это «быть», это та самая загадочная русская душа. А те из вас, кто хочет и «быть», и «иметь», уподобляются Римским Цезарям вроде Нерона, Калигулы, они издеваются над своим народом, как только могут, экспериментируют над его терпением, но, главное, что этот кураж живет в каждом из вас. Русский может справиться и с огнем, и с водой, его могут сгубить только медные трубы. Это хорошо известно, и этим умело пользуются, вы же знаете: «Всю власть народу».

Даурия. В памяти Сергея сохранились обрывочные воспоминания о дедушке Косте, и том, что рассказывала ему о нём мама. То он на спор коня в избу завел, а там так развернул, что выйти он не смог. Пришлось разобрать одну из стен избы, и это зимой, в Сибири. То он собрал все продукты, какие были дома, и отнес их другу. Друг его только что освободился из нашего лагеря, где сидел за то, что, будучи сильно пьяным, не смог выговорить слово «вождь», и получилось так, что Сталин – вошь, а собутыльник решил возвыситься и «стукнул» на него в НКВД. Загремел бедолага на десять лет. А у него была семья в десять человек, о которых дед и стал заботиться как о своих. После отсидки он приехал к семье. Дед сказал, хотя у самого было семеро: «Мы не пропадем, а ему сейчас все сначала начинать надо, да и показать надо, что хозяин домой вернулся».

При всех достоинствах и недостатках для него главным, действительно, было Быть, а не Иметь. Но это наше внутреннее чувство перерастает в гамлетовское «Быть или не быть», и не справляясь с Быть, мы начинаем пить. Но свою власть он любил не меньше, чем народную справедливость, вот только всю жизнь направлял ее на детей и бабушку, а если бы ему досталась в управление страна, то кто его знает, что бы из этого вышло. Однажды в день похорон своего друга дед подошел к гробу и запел:

С вином мы родились,

С вином мы помрем,

С вином похоронят

И с пьяным попом…

Народ зашипел, и только вдова сказала: «Пусть поет, у них такой уговор был: кто останется, тому и допивать, допевать». Это были сильные мужики. Да мы никогда слабыми и не были. Даурия! Дружба! Войсковое товарищество!

А попутчик продолжал: «По Даурии ходит поезд с одноименным названием. Сколько я не колесил по России, ни один поезд, ни одна электричка не стали мне родными. А этот свозил несколько раз в г. Забайкальск и в г. Читу, и все, как «зеленый змий», совсем родным стал. Едешь, смотришь в окно на бескрайнюю степь с пограничными вышками, ДОТами, танковыми башнями, горами мусора и понимаешь, что это именно та Родина, которая будет с тобой до самой смерти. Та ностальгия, которая будет охватывать тебя тоской, если вдруг станешь богатым и сытым и сможешь предаться размышлениям о своем народе, или, наоборот, обида, гнев на эту убогость, если так и ничего не добьешься по жизни. Москва слезам не верит, а Россия тем более. В России все наоборот, сильные могут и всплакнуть, а слабые…. Слабость не в бедности, а в глупости. Родные русские люди, если в соседях окажется старожил, то он всю дорогу прокомментирует. Если два – это почти «трагедия»:

– Вон видишь разъезд, там Семенов, однако, пострелял казачков, которые с ним в Китай не хотели идти.

– Врешь, не могли казаки казаков убивать, я точно знаю. Оружие он у них отобрал и лошадей. Выпорол, конечно, и отпустил.

– А вон там, на сопке, видишь, ДОТ видн еетс я. Его сам Карбы шев строил.

– Опять врешь, не Карбышев, а раскулаченные мужики с бабами. Строили они такой ДОТ, а их тут полно, дотов этих, затем лезли внутрь, и по ним из пушки стреляли, однако. Если он обрушивался, то и могилу рыть не надо.

– Теперь ты врешь, ты видел, какие там стены, наверное, и сейчас такой пушки нет, которая могла бы пробить их.

– А вон разъезд, видишь? Сюда после войны с японцами все трофейное имущество свозили.

– А вон серое здание, это и раньше, и теперь комендатура военная. Здесь семеновцы С. Лазо держали.

А еще дальше, видишь… После таких поездок я все время думал, ведь степь кругом, ковыль-трава, взгляду не на чем остановиться, а каждый метр пропитан историей, и каждый историю этой степи трактует по-своему, и похожа она больше на сказку, на легенду.

Рассказывают о своих дедах, меньше об отцах, и совсем ничего о себе. Да и что о себе рассказывать? О том, что разломали, разворовали, раскурочили все военные укрепления вдоль китайской границы, так ведь «русский, китаец – братья навек». О том, что, продавая китайцам медь, повыкапывали все медные кабели, оставив военные части и поселки без связи. Или о том, что в поисках бревна для своей кошары поспиливали столбы электролиний, а там, «пусть хоть не рассветает». А ведь то прошлое и это настоящее мало чем отличаются.

Памятен мне один разговор о нашей действительности. Ехать мне довелось с отставным генералом, с одним из тех, кто государственную службу считает не «кормушкой», а профессией. Это большая редкость. Ездил он навещать сына, которого отправил сюда, видимо, для закалки, «преодоления трудностей», помня свою молодость. Навестив его, он был очень расстроен. Разговор у нас получился какой-то трагикомический. Мне в голову все время лезли кадры из фильма «Семнадцать мгновений весны», в котором Штирлиц едет в поезде с боевым генералом, отозванным с Восточного фронта. Генерал рассказывает, что всё, – Вермахту капут, но скопом нестрашно, а на другой день они приветствуют друг друга возгласом: «Хайль Гитлер», и генерал произносит лукаво: «Мы сломим им голову». Беседа наша началась с обсуждения очередной телевизионной программы «Время», которая накануне обвинила министра то ли в присвоении себе нескольких десятков миллионов долларов США, то ли в том, что у него двойное гражданство, и все его потомство давно живёт и плодится на Западе, то ли…. Одним словом, телевизионный канал «Время» рассказало о «своих людях», сосущих российскую кровь хуже чужих.

Событие, в общем – то, заурядное, и, даже если оно и было доказанным фактом, то ни общество, ни армию не возмущало. И я не мог понять, почему? Вернее, я понимал, но хотел услышать подтверждение своим мыслям. Искал оправдания себе как русскому офицеру, который ничего не может сделать, которого несет этот мутный коррумпированный поток в омут, в бесстыдство, в бесчестие. И как только я узнал, что передо мной генерал, пусть и отставной, то сразу был готов набить ему морду. Просто так, по старой доброй русской традиции, потому что должен быть выход, окончание, точка. Похороны должны заканчиваться пьяными поминками, чтобы не висела эта тоска над душой дальше. Танцы – обладанием желанной женщиной, чтобы не мучила потом мысль, что мог, а не сделал. И, конечно, неслужебная встреча с генералом – битьем ему морды как внесение крупного вклада в развитие наших вооруженных сил, чтобы хоть настрой на дальнейшую службу и жизнь сохранить.

Мог и сделал. Я начал его задирать, тем более, что это был не тот тип дряхлого генерала в кителе с подогревом, со свитой поваров, массажисток, адъютантов, чистящих ему сапоги, несмотря на погоны подполковников. Передо мной сидел нормальный, крепкий мужик, знающий себе цену и, как оказалось, другим тоже. Вообще, встреча с умным человеком – большая удача. Умные не хотят говорить с остальными, отдавая все на откуп телевидению, радио, печати, но это совсем не то. Умные наблюдают за нами, не дают совсем упасть, но не дают и высоко подняться. В России, правда, бывают срывы, но тут виноваты дороги. Хорошие дороги сокращают время до встреч между глупыми и умными, многое может происходить по-другому. Ведь только дураки и дороги – суть национальной трагедии: пока умный из Москвы доедет до Даурии или наоборот, там уже непоправимое успеет произойти.

Если бы мы встретились в другом поезде, разговора бы не получилось. Но «Даурия» – это не просто поезд, это поезд вне времени, вне наших желаний. Беседа прошла все-таки мирно:

– Вы хотите знать, что происходит?

– Нет, я просто хочу знать, что об этом думает отставной генерал.

– Ничего нового. Меня, как бывшего офицера, угнетает не сегодняшняя армейская нищета, а настроение моего сына, его друзей-сослуживцев. Они одурели до такой степени, что в общежитии из пяти этажей с первых трех выносят мусор в подвал, с верхних двух – на крышу. Им лень выйти из подъезда и дойти до мусорного ящика. И живут они между этим дерьмом отупевшие, одичавшие…, золотые погоны. А что касается обвинений в адрес министра обороны, вы, как я вижу, на скандал напрашиваетесь, именно с этой стороны видя все зло в высшем командовании. Это не совсем так. В России принято с самого низа народного показывать пальцем на руководителя, министра и говорить – вот они, главные воры, «рыба с головы гниет».

С другой стороны, любой человек считает себя способным навести порядок – лишь бы дали волю. Сегодняшний министр обороны воплотил в себе обе эти стороны: с одной стороны, искреннее желание перемен с «колокольни» маленького человека; с другой, видимо, совсем одуревший от открывшихся возможностей министр. Когда наш русский человек попадает из грязи в князи, он сразу же начинает реализацию открывшихся возможностей. В России не ворует только ленивый, еще, наверное, глупый. Но если в гражданской жизни быстрый взлет может быть и не так губителен, заметен меньше, то в армии, прежде чем стать капитаном, надо командовать ротой, майором – батальоном, полковником – полком, лучше дивизией, а министром – округом, и не один год. И дело здесь не только в уважении к послужному списку.

Просто, если всеми Вооруженными силами начинает командовать командир дивизии, то он и переносит эти свои дивизионные методы на все вооруженные силы. А методы эти общеизвестны и давно описаны. Вы читали «Баязет» Валентина Пикуля?

– Читал.

– В этой книге два героя, первый – поручик Карабанов, второй – полковник Пацевич. Так вот, Карабанов – это миф о нашей армии, это то, что мы хотим видеть, это то, во что мы верим, верим в то, что это было и должно вернуться. А вот полковник Пацевич – это реальность нашей армии, а еще большая реальность – это статья Л. Н. Толстого «О реформе в армии», написанная им где-то в 18… году после войны в Севастополе. Найдёте если, прочтите. Он ее словно сегодня писал. Так вот, задача министра сохранять баланс между Карабановыми и Пацевичами. Если министром обороны становится Карабанов, для которого честь и достижение результата превыше всего, то начинает теряться основное для России предназначение армии, миротворческое. Она начинает выполнять функции профессиональных волонтеров. А если Пацевич, то ему все равно, война или мир, он работает на свой карман, все задачи, которые выполняет армия, переходят на второй план. Главное – свое личное обогащение. Сразу же возникает круговая порука, где все скрывается, а для армии это смерть. И тот, и другой герои одинаково плохи. Карабанов, видя обман, готов рубануть шашкой по любому черепу, не задаваясь вопросом «почему?». А Пацевич может скурвить любую светлую душу. Сегодня армией командует Пацевич. Я еду от сына, а сын, служа в армии, занимается извозом, возит, кстати, бывших офицеров на базар торговать. И возит, кстати, каждый день. Я его спрашиваю: «Как же вас командир контролирует?». А он мне отвечает, что командир имеет свою долю, и командир командира имеет свою. И вот мы уже «банановая республика».

Половина из выпускников его училищной роты уже на вольных хлебах, а едва-едва капитаны. Я его начинаю ругать, а он мне: «У нас же династия, и я не могу прервать процесс, да и чем ты недоволен? Радоваться должен, что сын у тебя не балбес, научился и в армии зарабатывать деньги». Он не понимает, что для армии он уже потерян, что его элементарно подставили жулики. Из них, научившихся зарабатывать в армии, толку уже не будет, они не в боях зарабатывают, не как волонтеры, а на распродаже, по большому счету, Родины. Ведь нормальный человек сегодня служить не станет. В армии, где каждый имеет свою долю, служба становится бесчестием. В армии, где у каждого есть своя доля, честный человек служить не станет.

– Генерал, что ты мне жалуешься. Извини, конечно, что на ты. Но я в этом паровозе не новичок, да и мысли наши совпадают. Но я бы лучше был твоим сыном, и в его дерьме, чем в том, в каком нахожусь сам. Быть генеральским детенышем хорошо, это лучше, чем бронежилет. Если ты просто солдат, то тебя обязательно убьют и в Афганистане, и в Чечне. Да где угодно. А если ты детеныш, то покараулил мандариновую плантацию в Афганистане – получил орден, спьяну попал под обстрел – вот уже и герой. Детеныши это знают. А не детеныши не хотят воевать, их труд по – другому измеряется, но их заставляют, вроде как за Россию, за Родину. Детенышей война через дворцы, «греческие залы», бани ведет прямо к славе, а других, не детенышей, через грязь, раны и боль к нищете. И ты это знаешь, генерал. И ничего не делаешь. И я это знаю. И тоже ничего не делаю. Ты меня презираешь, а я тебе завидую, а в итоге мы равны, равны перед богом, и ему мы оба не нравимся, мы ему противны.

– Ты не совсем прав, раз уж завели такой разговор. В военное, в смутное время карьеру делать легче, чем в мирное, тихое, застойное. Майор, полковник, генерал 1995 года – это совсем не то, что до 1985 года.

В те годы дослужиться до майора большим счастьем было. Сегодня лейтенант получает сразу роту, еще не видя ни одного солдата, а на должность комбата, вообще, никого не найти. Вакансий подполковников видимо-невидимо. Что тебе мешает расти, пробиваться в элиту армии? Льготные условия, только не будь дураком.

– Ничто. Мне способы, методы не нравятся, и вам, как я понял, тоже.

– А чем они плохи? Мест для совершения боевых подвигов, слава богу, хватает. Риск, конечно, есть, но ведь и военная удача бывает. А там награды, должности. Это высоконравственный путь, при котором и мораль соблюдена. Конечно, и героев не всех судьба к высоким должностям, звездам ведет, но, в принципе, пробиться можно, только голову иметь надо. Есть и второй путь. По нему идут чаще. Вы же в Даурии служите. Наверное, обратили внимание на вновь назначенного командира. Он уже близок к элите, остался пустяк – академия генерального штаба. А ведь пробивается он сам, оценивает обстановку, а она плачевная, командовать уже и некому, и некем. Принимает решение – служить. И служит. Строит в столовой «греческий зал» для инспектирующих чинов, обвешивает его картинами и шторами для уюта, сервирует посудой с золотой каемочкой, набирает официанток с высокими попками и отгораживает это «образование» от остального «бедноватого» внешнего мира, от своей воинской части. Строит баню, ибо немало судьбоносных решений принимается именно там. Налаживает охоту, рыбалку и т. д. Он интуитивно двигается в совершенно правильном направлении. Не делай он этого, все его усилия по поддержанию боевой готовности ничего бы не стоили. Генерал из Москвы едет к полковнику в Даурию не для поиска вшей у его подчиненных. Он едет отдохнуть, он знает: его оторвали от разных «шкурных» дел, и он должен их компенсировать.

Я вот другу недавно звонил, зная что он в отпуске, предложил съездить дня на четыре поохотиться. А он мне: «Не могу говорит, предложили одну воинскую часть проинспектировать. Надо ехать, а то денег не хватает: стройка, долги, дети… Правда, это и есть та самая доля, но иначе не пробиться.

– Но вы только что осуждали своего сына, и вдруг такой вывод. На лицо двойная мораль.

– Тут дело в другом. Мой сын в армии офицером меньше 5 лет, через 10 пусть хоть на уши встанет, это уже проблема государства, но десять лет ты должен служить, как говорится, честно. А больше десяти, ну максимум двенадцати, служить не надо, если ты, конечно, не фанатик. Но десять первых лет государству надо отдать, это потом опыт, долги, дети. А когда сразу к корыту – это очень для страны опасно. Ладно, поздно уже, давайте спать».

Спать. Хорошо ему, спит и видит Москву, а тут Москва, как сладкий сон. Москва. Труден путь в неё. Любая российская глушь, по которой проходит железная дорога, ютится вокруг неё, наползая на рельсы и к месту, и не к месту. С нашей очередной перестройкой количество поездов, колесящих по России, сильно уменьшилось. Если раньше, проезжая Урал, Сибирь, только и слышались паровозные гудки, и вагоны грохотали, проезжая мимо друг друга, вызывая тревогу у родителей, дети которых норовили вылезти из открытых окон по самый пояс, то нынче можно ехать и час, и два, и три и не встретить ни одного встречного поезда. Что и говорить, комфорта, тишины, стало больше. Поэтому пассажирский поезд в российской глуши – это событие. О «Даурии» я уже рассказывал, но это поезд-дилижанс, он родной, его можно обозвать «бичевозом», оставить в купе кучу мусора и пустых бутылок. Ловить всю ночь проводницу или ползать по вагону, пытаясь подняться, – это нормально, привычно, ежедневно, это неотъемлемая часть жизни. А вот второй поезд, скорый, Москва-Пекин/Пекин-Москва.

Это симфония, это связь с другим миром, это событие. С этим поездом связаны судьбы военных, ибо именно в нем они едут служить в Даурию и именно на нем стараются уехать обратно. Но об этом чуть позже.

Этот поезд – символ нашей страны, ее уклад, ее характер. Не выезжая со ст. Даурия, просто встречая и провожая его два раза в неделю по расписанию, можно провести глубочайший анализ нашей жизни. Стоянка поезда на ст. Даурия, как и у местного, две минуты. Но если поезд «Даурия» и двух минут не выдерживает, тоска-то какая, и срывается быстрее в Читу или Забайкалье, то «Москва-Пекин» – может стоять и 10, и 15, и 20 минут на любой станции по всей Маньчжурской ветке. Это его вотчина, здесь, на окраинах, жиреет Москва. От Москвы до самых до окраин он хозяин, он везет товар, эмиссаров, надежды, увозит деньги. Он здесь один, других нет. Все, от машиниста до проводника получают чистоганом. Москва-Пекин – это поезд новой рыночной экономики. Нужно на захолустной станции стоять час, будет стоять час. Ящики должны быть выгружены, деньги получены, нужные слова сказаны. На границе он может стоять и дольше, ибо русский-китаец хоть и братья, государственная система у братьев очень похожа, и мздоимство признается незарегистрированным пунктом закона. Халявщик тут не пройдет. Сколько бы не пришлось ждать его созревания до «святой» мысли о том, что надо, надо, понимаешь, дать, иначе «не подмажешь – не поедешь». Впрочем, из Москвы он уходит минута в минуту и прибывает в Москву минута в минуту. А все его дорожные издержки никому не мешают. Те, кто едет в Забайкалье первый раз, не очень рвутся туда. Тем же, кто уезжает, лишний час, два – это лишний поцелуй, стакан, напутствие. Сам поезд тоже совершенно уникален. Это один из немногих поездов, в котором нет ночи как времени для сна. Одни засыпают, другие просыпаются, и почти все торгуют.

Торгуют всем: от зажигалок, кожаных курток до предварительной договоренности на крупные оптовые поставки меди, рельсов, автомобилей и т. д. Через г. Забайкальск проходит единственный торговый путь в Северный Китай. Кстати, китайцы на сегодня единственная созидательная сила по обе стороны границы, на нашей земле они работают в колхозах, арендуя землю, строят дома, занимаются ремонтом зданий до самого Иркутска. Есть еще одна особенность. Сегодня в поездах уже не отделяют русских от иностранцев, можно ехать в одном купе с американцем, французом, немцем и т. д. Китай для любопытного человека притягателен, как магнит, своими огромными трудовыми ресурсами, своей древностью, мудростью, восточными единоборствами и др. Поэтому пассажиры в поезде другие, чем в «Даурии».

Чиновники, торговцы, миссионеры и путешественники. Однажды со мной в купе ехали мужчина из Англии и женщина из Испании. Как я их понял, лет семь они встречаются «для души» в различных экзотических странах, после чего разъезжаются опять по своим и, наверное, пишут друг другу письма.

У богатых, вернее у небедных, свои причуды. Страны они выбирали самые комфортно не удобные, Монголия, Китай, Россия, где питерские цены за элементарные услуги привели их в ужас. Китайцев удивляет одно, почему у нас столько земли, и почему мы на ней не работаем. Видимо, не работая, у них прожить нельзя, а у нас можно. Они этого не понимают, соглашаются у нас работать на таких условиях, на каких даже наши нищие работать не станут. А китайцы работают, осваивают наши земли, с большой охотой берут в жены буряток, обрусевших китаянок. Это сразу меняет их статус, облегчает их въезд и выезд. А мы, мы заметаем следы. Военная забайкальская традиция – привязывать к хвосту поезда большой веник, который долго тащится за поездом, заметая следы, чтобы не найти следов обратно и не вернуться сюда вновь.

Те, кому эта земля была родной, были изгнаны в Китай или сосланы в Казахстан на совершенно голые места. Видимо, имелся ввиду их прежний богатый опыт освоения Забайкальских степей. Сегодня потомков тех ссыльных уже гонят из Казахстана, и они возвращаются в родное Забайкалье. Возвращаются и из Китая, и из Австралии, и из Канады. Но надолго ли, что с нами будет дальше, что мы придумаем для себя еще? А пока те, кто жил здесь раньше, робко пробуют возвратиться обратно и начать здесь жить. Это, в основном, староверы, приуральские казаки. А те, кто был прислан сюда служить и работать, стремятся уехать и «замести следы». А Москва плодит законы.

Закон. «Не бесследно же идеи свободы долго зрели в такой стране, как наша». Но раньше, чем рассказать о характерных законах, по которым живет Россия вплоть до наших времен, остановимся на вопросе, каково отличие России традиционной, народной от России государственной? В немногих словах это отличие может быть охарактеризовано так, если «высокие государственные умы» поменяют еще одну власть, то Россия этого не переживет. Россию учат жить давно, но особенно настойчиво и «успешно» с петровских времен. Петр I начал учить россиян с самого верха, прививая им западную культуру, а для того, чтобы «верхи» шевелились, разбавлял их умными «низами – птенцами». Но даже его «птенцы», сравнивая Россию с просвещенным Западом, находили, что она «немытая», и уходили от «грязи», становясь страшно далекими от народа. А когда в одном и том же государстве власть и народ живут по разным законам, хорошего ждать не приходится. В итоге и Романовы пришли к закономерному финалу, образованные интеллигенты – птенцы – западники их одолели и свергли самодержавие. Интеллигенты сбили с пути истинного и церковь, которая признала временное буржуазное правительство.

Если раньше она молилась «За Веру, Царя и Отечество», то с 1916 по 1917 г.г. не понятно за что. Большевики, в свою очередь, одолели и интеллигентов, и церковь и вернули народу прежний лозунг, поменяв в нем слова: «За Вождя, Веру в Вождя и Отечество» то есть «жил, жив, будет жить», но продержались они даже меньше, чем Романовы, опять же благодаря интеллигентам. Власть, становясь «образованной» («цивилизованной»), начинает засматриваться на Запад, в сторону «Просвещенной Европы», не видя разницы между государственностью Европы и России. А разница есть.

В чем уникальность России? Наверное в том, что «тёмная и страшная сила» всегда ищет на Руси хорошего чиновника, способного выполнять волю этой «страшной и тёмной» силы. И такой чиновник всегда находится. Как в среде правящего класса, так и в среде церкви. Ордынцы нашли Александра Невского, очень хорошего чиновника, собиравшего дань со своего народа под благим предлогом «меньшего зла». Церковь его быстренько канонизировала за «откат» от дани, собираемой с народа. На Руси всегда было и есть слишком много «делителей». Делителей, которые понимают историю России только как возможность тырить, опираясь на силу, даже на чужую силу. Если бы Запад уяснил, что на Руси чиновник и правящий класс не склонны думать о собственном народе и размышлять о гражданском обществе, но склонен подчиняться тупой и тёмной силе, то Запад давно бы нанял наше правительство и собирал через него «бакшиш» с дремучего российского народа. Но Запад всё время вносит хаос в мозги наших чиновников. Чиновники хотят делить, а Запад призывает делиться. Более того, и Восток стал призывать делиться, а российский чиновник по прежнему хочет только делить.

Когда на Руси появилась эта зараза? До XIV века на Руси была полная свобода, воля для всех и вотчинное (то есть частное) землевладение. Бояре были полными частными собственниками своих вотчин и при этом еще и могли свободно переходить от службы у одного князя к другому (так называемое «право отъезда»). Свобода бояр от жесткого вассалитета логично дополнялась и свободой крестьян: в до московские времена (то есть до конца XV века) они могли свободно менять землевладельцев, в имениях которых жили (а на Севере даже и самих боярских вотчин не было). «Либерализм» взаимоотношений, даже Средневековой Руси, впечатляет (особенно на фоне того, что творилось в схожий период в Западной Европе). Западное общество уже было внутренне бюрократизировано и подчинено принципу жесткого социального расслоения, личность была полностью подавлена и подчинена Закону. А в России в это время была воля. Все внешние враги, которые шли на Русь подчинить ее единому порядку, очень быстро выдыхались на необъятных просторах. Но при этом, в начале XIV века только Северо – Восточная Русь была раздроблена на более чем 250 уездов, и все они платили дань (выход) Золотой Орде. Татаро-монгольское иго и продержалось на Руси 300 лет только потому, что «не лезло в чужой монастырь со своим уставом». Платите дань и можете нападать и грабить и друг друга, и саму Орду, если сил хватит, сохраняйте свое естественное право.

Монголы ввели разветвлённую сеть чиновников, контролирующих жадных русских князей, которые, отдавая десятину Орде, десятину церкви, готовы были остальные 8/10 хапнуть себе. А зачем голодные бунты? Лучше всю власть отдать народу – чиновнику, пусть кормится с доходного места по праву, а не гибнет с голодухи от ненасытности предателей – князей да бояр. Но сошла Орда, и князья развернулись во всю мощь, проявив всю свою ненасытную жадность. Утвердилось крепостное право.

Если боярин вместе с землей получает еще и крестьян, то уже не ему надо платить, а с него можно брать тот самый откуп за эксплуатацию, теперь уже фактически государственной земли и государственных людей (налоги). На таких условиях любой «вольный» дворянин за своего Государя – в огонь и в воду; Бог – высоко, Царь – далеко, а сумма откупных много меньше реально заработанного трудом крестьян богатства. Эксплуатируй, наглей, богатей, но и делись с более сильным, откупайся. Вот только вопрос, сколько брать и сколько отдавать – воровство меры не знает, а законов нет.

Недовольство крестьян ограничениями их прав, неприязнь боярской знати и дворянства вылились в смутное время, в крупномасштабную гражданскую войну начала XVII века. От воли народ отказываться не хотел, предложить альтернативный вариант правительство не могло.

Примирение наступило, когда гражданская война плавно переросла в открытую иностранную интервенцию, и регулярные польские войска вошли в Москву. Интервенты «примирили» враждующие стороны. Патриарх Филарет вознёс «до небес» нижегородское ополчение, как своё вотчинное войско и сели на царство филаретовы родственники – «Романовы».

Правительство, в лице царя Алексея Михайловича (отца Петра I) в 1649 году окончательно оформило крепостное право. С этого началась Россия сегодняшняя. Царем Алексеем Михайловичем был введен бессрочный сыск беглых. На этом для народа России закончилось единственное право человека на справедливость. А где нет надежды на справедливость, может ли быть закон?

Свобода для русского человека была вывернута наизнанку, ему дали свободу беглого узника. Крестьянин, уйдя от помещика, а фактически от государства, на всю жизнь ставил себя вне закона. Такой свободы, такой воли не было ни у одного народа. Но все же оправдание тому правительству найти можно. Глубинная историческая правда состояла в том, что народ – то тянет туда, где лучше, где безопасней и теплее. Это всегда центральная часть государства. А кто будет осваивать задворки Империи? Поэтому гнет в Центре усиливался, крестьяне бежали на окраины. Государству это было выгодно. На задворках увеличивалось население, усиливалась охрана границ, росла мощь Державы. А то, что почти все беглые, так это даже хорошо, они же все вне закона, драть можно три шкуры, куда им идти жаловаться? Опять же все время пугать можно сдачей властям, «откупные» за молчание требовать. Страшно так было жить, но привычно. Если кто-то из богатых сильно «зарывался», его просто убивали. Сохранялось право на волю.

Да и сами князья, бояре, дворяне могли в любую минуту расстаться с тем, что имели в пользу Государства, если чем-либо прогневали царя-батюшку. И так из поколения в поколение. Если ты беглый – ты никто, и вся твоя семья вроде бы есть, вроде бы работает, создает материальные ценности, но в любую минуту, в любом поколении может всплыть, что твой дед или бабка с прабабкой были беглыми, и ты должен за них ответить перед тем, кто сегодня в силе, фактически перед Государством. И вот ты уже раб, которого просто надо кормить, чтобы не сдох и работал. Русский народ веками был лишен возможности прогнозировать свой достаток, а значит, и свое будущее, и поэтому никогда ничего не копил, а с петровских времен вообще запил. Что толку, если завтра все отберут, если не внешние враги, так свои, что чаще бывало еще хуже. Отсюда и постоянная дилемма для русского «быть или иметь», «быть» это – значит, жить, чем беднее, тем больше шансов выжить, ты мало кому интересен; «иметь» – это значило, что в любой момент ты мог не понравиться государю (и он все отбирал), либо народу, который «пускал петуха». Россия никогда не жила будущим, и в целом в России не сложились поколенные связи и отсутствует социальная группа, отвечающая за сохранение традиций.

В России, как в Государстве, нет ни будущего (детей), ни прошлого (стариков), а есть только длящееся настоящее, которое принципиально ограничено процессом потребления взрослого работоспособного населения в системе производства, войнах, да еще в условиях предельной неразвитости систем восстановления сил и здоровья населения. При таком государственном устройстве возникает ситуация, когда власть и закон воспринимаются населением как некая абстракция, которой и интересуются, только «когда гром грянет». Но почему этому несчастному народу никто не может навязать свои законы, свои правила игры, свою веру.

Почему? Войти в Россию победным маршем и навязать ей какой-то единый, пусть и цивилизованный порядок невозможно. Порядок подразумевает деление общества на горизонтальные связи. Кому такое деление выгодно в России? Западное общество силой жесточайшего насилия поделено на социальные пласты и только для того, чтобы окончательно не «захиреть», так как «порода имеет свойство вырождаться», оно вынуждено культивировать индивидуализм как механизм, стимулирующий социальное «перемешивание», при котором отдельная личность может подняться от дворника до президента, но только как показательный пример при особо выдающихся заслугах перед Государством. Это именно тот принцип Петра, который им начинался и им же закончился. В России же действуют лишь вертикальные связи. Парадокс государственной власти в России заключается в том, что единственным юридическим источником закона для государства признавалась и признается только воля главы аппарата власти (монарха, генерального секретаря, президента). Поэтому от Главы Государства в России зависит сама жизнь в этом государстве, а главное, совершенно безграничная власть для окружающих его чиновников. Прочной основы внутри государства ни одна власть не имеет и прекрасно это сознает. Поэтому в России действенны лишь законы прямого действия, которые, как правило, направлены на укрепление государства и, как следствие, на укрепление действующего правительства. За исполнением этих законов осуществляется самый жесткий контроль. Но эти законы прямого действия часто не соответствуют принятому и исторически сложившемуся законодательству, поэтому они сразу же порождают оппозицию. В России еще не было случая, при котором оппозиция была бы готова сотрудничать с правительством.

Система, при которой тот, кто сегодня у власти, становится неподсудным, а все его окружение получает возможность вседозволенности. Человек из оппозиции должен либо предать своих, либо добиваться ликвидации существующей власти, не ее смены, это невозможно, а именно ликвидации. Поэтому в России постоянно кто-то кого-то ликвидирует. В середине XVIII века ликвидируется боярство. К началу XX века фактически ликвидируется дворянство, а после революции 1917 года ликвидируется буржуазия. Причем, это не был плавный переход из одного состояния в другое. Это была смена аппарата власти по вертикали, новая власть поднималась «из грязи в князи», и хоть каждая новая власть начинала свою работу с одного и того же, с воровства, но для того, чтобы удержаться, она вынуждена укреплять Государство. Но ворам интересно что-то укреплять, пока это что-то даёт возможность воровать. Укрепление государства ради его разворовывания является абсурдом, поэтому власть в России столь неустойчива и бывает уничтожаема постоянна.

Стабильным является государственное устройство, при котором власть медленно модернизирует традиции, медленно пытается что-то менять, даёт народу долго присматриваться к государственной «эволюции» делая для него всю законотворческую информацию доступной.

В России все наоборот. Власть соображает быстро, законотворческий процесс не прекращается ни на минуту, народ об этом творчестве вообще ничего не знает, да ему это и не надо, потому что он раз и навсегда понял, что «закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло». К сожалению, это историческая традиция. Это единственная хорошо отработанная Российская технология (ноу-хау), главной целью которой является на «этом постоянном безобразии» воспитание долготерпимости у народа. И это всем выгодно. Власти выгодно потому, что она ни за что не отвечает, живёт в своё удовольствие в так называемом «имперском борделе». Народу выгодно потому, что он эту власть ни во что не ставит. И пока одна правит, а другая уже готовится ее свергнуть, гуляй «голь перекатная».

Но кое-кто понимает, что менять власть легко, но грабить всё без остатка можно только при долготерпимости «горячо любимого» народа (пусть даже эта новая власть – суть самого народа). Поэтому кто-то воспитанию долготерпимости народа уделяет издавна огромное значение».

Даурия оказала на Сергея неизгладимый след. По ночам он часто стал в полном одиночестве напиваться «вдрызг» составляя знаменитые забайкальские коктейли из всех горючих жидкостей, оказавшихся под рукой, Но именно в Даурии он познавал настоящие грани российской военной службы и российской жизни. Эта служба была неотделима от остальной жизни России. Действительно, у России есть только два союзника. Это её армия и её флот. Но сразу это трудно понять.

Часть вторая. Будни СССР

Глава 4. Армейские будни

В армии Сергей нашёл многое из того, что искал, думая о смысле жизни. Тело его кормили, тренировали и выгуливали. Мозги тоже тренировали и постоянно тестировали на умение выживать. Что касается души и её участия в поиске смысла жизни, то о душе он почти забыл, ей просто не за что было зацепиться. Служба и быт были поставлены на рельсы дисциплины. Расписаны были все дни, все часы. Служба чем-то напоминала белку в колесе. Одно и то же выполнение одних и тех же обязанностей день за днём. Стоило допустить халтуру или слабину в выполнении служебного долга, как сразу начинались проблемы не только у него, но и у других. Смысл жизни был ему вполне понятен: долг, служба, ритм.

И вдруг, именно вдруг, вся его налаженная жизнь рухнула. Оказалось, что кухонные разговоры по поводу развала империи СССР – это правда. Просто та воинская часть, в которой он служил, была слишком далека от всех столиц, и о тех, кто в ней служил, забыли.

Его часть была в самом дальнем Забайкалье, а миграция народов началась на Запад. Обязательные замены по выслуге лет в определённых местах прекратилась, служивые люди стали массово увольняться и тоже уезжать на Запад. Сергей ещё держался. В том, войсковом товариществе, которое его окружало, было много офицеров, одно знакомство с которыми можно было считать за счастье. Несмотря на их молодость, он каким – то странным образом чувствовал это и называл всех своих братьев по оружию «старыми» и мудрыми забайкальскими воинами. Им это нравилось, и они дружно продолжали тянуть «служивую лямку». Но «чумовая» среда разваливающейся империи добралась и до них. Огромная армада офицеров, служивших во всех бывших Союзных республиках, была оттуда вытесняема и искала себе прибежище в России.

Запад России был «забит» до отказа. Сама служба в западных округах требовала огромных денег на постоянные взятки или такого же огромного воровства. Выдерживали эти новые «воинские отношения» далеко не все. Тех, кто не выдерживал, переводили всё дальше и дальше….

Но это уже были потерянные для чести и армии люди. Они знали, как выстраиваются «отношения» на самом верху, ни во что не верили и воровали. Наплыв этих офицеров был равносилен налёту саранчи. Перестали выплачивать и должностные оклады, так как все выделяемые бюджетом деньги армейскими финансистами под прикрытием «группы столичных товарищей», называемой в офицерской среде «райской группой», сразу же вкладывались в товар. Должностные оклады выплачивались по мере реализации товара. Никто сильно не роптал, так как служба фактически прекратилась, а плату за безделье можно и подождать, как говорится «честь имею».

Из служебных обязанностей у Сергея осталась одна – дежурство по части. В караулы ходили младшие офицеры и прапорщики. Их часто не меняли по два, три дня. В караульные помещения водили женщин. В караулках давно пили.

Солдатский досуг проходил примерно также. В казармах пытались установить ночное дежурство офицеров, но инициатива не прижилась. Солдат было мало, а те, кто ещё оставался в сокращаемых частях, ночевали где угодно, только не в казармах.

Это было очередное, похожее на все остальные дежурства той поры. Сергей сидел в прокуренной «дежурке» и играл в карты со своим помощником. Чередой в «дежурку» шёл «служивый народ» с докладами о том, кто что и где сдал – принял. Доклады он почти не слушал. Слух его обострялся только при слове «оружие». Оружие оставалось единственным материальным средством, за пропажу которого можно было понести серьёзное наказание, вплоть до увольнения из армии.

Оружие пропадало везде и повсеместно, но можно было быть уволенным из армии «достойно» при краже по «согласованию», а можно было «вылететь» по «недосмотру» без всяких льгот. Сергей неплохо знал историю. Он знал, что сюжеты повторяются и, как ему казалось, на каждом витке спирали, несколько «мягче», чем на предыдущем. Он знал, что ХХ век начался с того, что «белых офицеров», отдававших долг своей стране в таких же далёких и глухих гарнизонах, как тот, в котором он служит теперь, властный клан той поры «развёл» значительно хуже, чем очередной властный клан конца ХХ века разводит «красных офицеров». Тех просто стреляли, этих сокращают – прогресс на лицо.

Но Сергей был чрезвычайно наблюдателен, его «на недосмотрах» развести было практически невозможно. На слово «оружие» он реагировал в силу прекрасной выучки и некоторых знаний, что это за «игрушки» и насколько они могут быть «вредны» и «проблемны». Докладывал начальник караула: «Охраняемый объект №, опечатан печатью № и т. д., замки в порядке, ограждения не нарушены и т. д.». Сам себе доложил, сам у себя принял. Сергей проводил его словами: «Ну, спи дальше».

Начальник караула, вместе с часовыми отвечали за печати на дверях и ангарных воротах. Что за ними, их совершенно не касалось. Сергей служил давно и прекрасно знал, что нет такого закона в России, который нельзя было бы нарушить, если дан приказ. Приказ «воровать» был дан, и «армейскую материю» защищали только пластмассовые слепки печатей на дверях и воротах. Вся дежурная служба за них и отвечала.

Игра в карты помогала коротать время. Удачно сбрасывая прикуп, он слушал очередного «докладчика» – прапорщика дежурившего по автопарку. Утром он доложил, что ночью из автопарка «угнали» автомобиль. Сергей сразу же доложил дежурному на «верх». На «верху» его в шутку спросили: «Кто продал и за сколько?». Теперь этот же прапорщик «вспомнил», что на автомобили находился миномёт с полным боекомплектом.

Сергей с трудом сдержал гнев. Настроение было испорчено. Душа проснулась и металась: «Сколько же это может продолжаться? Всё продали: корабли, самолёты, танки, Родину».

Душа проснулась. Это был стресс. Дело было не в наказании, дело было в принципе. За машину, не поставленную в ангар своевременно и не сданную под охрану, отвечал тот, кто за ней был закреплён. Но оказалось, что машина была, а должностного лица, отвечающего за неё уже не было. Все «полководцы», хоть и находились на службе, но почему-то были «за штатом». Словом, всех можно было пощупать, но спросить было абсолютно не с кого.

Сергей уже смирился с пьянством на службе, с картами и откровенным бездельем, даже с огромным наплывом женщин, которые попадали в перекрёстный «огонь» страсти «отцов – командиров», и которые их «кошмарили», задрав им юбки кверху, даже во время «втыкания» телефонных штуцеров во все «дырки» далёких абонентов.

Это был даже не разврат. Это были остатки «имперского борделя». Сегодня и в его воинской части продали оружие, которое было призвано защищать его страну. Если оружие продаётся бесконтрольно, значит, его производят разбойники и продают они же.

Стресс был сильным. Он даже не подозревал, что ещё способен так переживать. Он уже давно смотрел на всё происходящее иронично и цинично.

Спать Сергей завалился не раздеваясь. Положив ноги в сапогах на спинку кровати, он продолжал размышлять. Засыпал он с мыслью о законе и о его влиянии на честь и достоинство. Во сне он увидел примерно тот же сюжет, что много раз видел в прокуренной дежурке. Форма сюжета была та же, хоть чины были повыше, но содержание отличалось значительно, и главным действующим лицом был князь Владимир.

Снилось Сергею, что сидит он в белокаменном доме только что захваченного им города, во главе длинного стола, с самыми близкими и преданными дружинниками. Горят и потрескивают свечи. Льётся хмельное вино, а обсуждение прошедшего боя вызывает громкий смех. Все живы, можно и посмеяться. Сквозь сон Сергей не понимает одного, почему его зовут Владимир. Но эта мысль уставшего ума скоро оставляет его, и он окончательно погружается в сон.

Ему снится, что он ведёт приём послов, которых прислали к нему народы, завоёванные им и населяющие эту землю. Землю, в которую князь Владимир пришёл проявить удаль молодецкую, казну пополнить и союзников найти, которые могли бы сдерживать на этих землях таких же «проворных» воинов, как и его дружинники, но донимавших набегами его Родину. Победа Владимира была полной, о чём свидетельствовала идущая друг за другом череда послов. Местные народы с подобной силой никогда не сталкивались и теперь наперебой спешили высказать почтение и прощупать почву для своих оставшихся прав.

Послы были чудные, и это добавляло веселья Владимиру и его боевым товарищам, а речи их были так просто уморительны.

Сначала зашёл красивый рослый воин в блестящих доспехах, в короткой юбке, с круглым щитом, длинном плаще, закрывающем его спину, и коротким мечом. Послов дружинники Владимира не разоружали. Владимир от послов сидел в отдалении, а посмотреть на оружие чужестранцев, а главное, где и как оно крепится, всегда интересно.

Воин очень лаконично высказал восхищение мужеством, проявленным русскими воинами, и предложил заключить военный союз. При этом он долго говорил о законе и праве. Особенно о праве, которое получит Владимир в рамках закона распоряжаться всем и всеми на этих землях. Говорил он уверенно. Говорил он так, словно Владимиру всё уже было известно о законе и о праве. Речь его была предельно точна и походила на военные команды: «Равный среди равных», «Без гнева и пристрастия», «Там, где согласие, там победа».

Владимир слушал его, но думал о своём, о родном: «Там, откуда пришёл я, нет ни первых среди равных, ни даже вторых, не равных первым, как нет и закона, и права. Там даже слов таких не знают. Это я тут, пока вас «воюю», узнал о ваших «заморских» диковинах. У нас проще, есть дружина – есть сила, значит, прав. Нет дружины – каюк. Или ты, или тебя без всякого выбора».

Владимир слушал воина, но сердце Владимира этого воина не принимало. Дослушав его до конца, Владимир обещал подумать.

Следом за воином вошёл человек в длинной рясе в высокой конусообразной шапке. Владимир уже знал, сколь опасны такие послы, называвшие себя миссионерами – христианами. Но он сталкивался больше с простыми и бедными людьми, бродившими с этой миссией по всему свету. Владимир даже принёс пару таких миссионеров, «варягов – христиан», в жертву своим Богам. Этот же миссионер, судя по всему, был если не за самого главного, то явно бродил где – то рядом с ним.

Свои мудрецы, они же разведчики, сопровождавшие Владимира в походе, рассказывали ему о падении огромной империи. Империи, которая рухнула благодаря одному человеку, которого звали Иисус и который открыл глаза народам, населяющим её на своих угнетателей. Империя жила по единому закону, и стоило зародиться зерну сомнения в справедливости закона, как империя рухнула. Его мудрецы рассказывали и о том, что на обломках старого закона там теперь устанавливается единобожие и вводится тот же самый единый закон, но называется он теперь – закон божий. Но это неправильный закон, так как в его основу положен мирской закон рухнувшей империи.

Владимир прислушивался к мнению своих мудрецов, и для себя решил, что, пожалуй, стоит присмотреться к носителям этого нового «божьего закона». Всё-таки не каждый возьмётся из обломков рухнувшей империи начать выстраивать новую, ещё более могущественную империю.

Он с интересом и любопытством смотрел на миссионера. И пока тот выдерживал паузу, ожидая вопроса, адресованного ему, думал: «Земля хороша и плодородна, женщины чудо как хороши, да и народ послушен и дисциплинирован. Здесь более выгоден мир, чем война».

Миссионер, не дождавшись вопроса, начал говорить сам. Он очень пространно высказал мысль о стремлении Господа к единству мира, о святой миссии воинов на путях единства мира, о крестовых походах, в которых участвуют лучшие из лучших воинов. Он говорил и о законе божьем, едином для всех.

Миссионер не предлагал союз, он предлагал принять его закон. Владимир был не против единства мира. Он уже убедился на примере завоёванных им земель в пользе закона, дисциплинирующего народы. Но он прекрасно видел, что в центр этого единства миссионер, называющий себя христианином, ставит ни его Владимира – победителя, а себя как истинного проводника закона божьего и посредника между собой и ещё кем-то, Владимиру неведомого, но явно не господом. Но если всё обстоит именно так, тогда чего он топчется в его шатре. Владимир обещал подумать. Когда посол ушёл, Владимир сказал друзьям: «Пришёл дружить с нами против нас самих же».

Последними из послов в шатёр вошли трое. Они были очень похожи на мудрецов из окружения Владимира. Один из них сказал, что они долго шли к нему и очень устали с дороги, а потому хотят есть и пить. Для Владимира такое начало речи было неожиданным. Времена были свирепые, и посольские грамоты послов не спасали. Но эти трое выглядели беспечно и, похоже, искренне хотели пить и есть.

Владимир пригласил их за стол и налил им вина. Они выпили, и самый младший по внешнему виду произнёс: «Хорошо вот так, вместе, соборно посидеть».

– Соборно, – повторил Владимир это слово в уме, вспоминая, слышал ли он его раньше.

– Да, соборно посидеть хорошо, – вторил ему второй посол, раззадоривая интерес Владимира.

– Что значит соборно? – спросил Владимир.

– Соборно, – заговорил самый старший из послов, молчавший до этого. – Соборно, это значит, что мы в своём кругу, в Соборе, решаем, что делать дальше, какую и чью волю проводить. С каким противником дружить, и с каким другом драться.

По лицу Владимира пробежала тень гнева: «Сговорились с миссионером, уж очень похоже говорят». Но посол продолжил:

– Соборность – это только воля. Воля божья на ведение всех дел земных. Бог не может следовать людским законам. Эти законы устанавливаются людьми и для людей. У Бога свой промысел, свои законы, мы только пытаемся понимать их. Один человек Христос разрушил империю, ибо на всё воля божья. Есть воля, есть и сила, есть и действие, есть и результат. На всё воля божья. Делай, что хочешь, отвечать всё равно тебе перед Богом, ибо на всё воля Господа…

– Это ваша вера, – прервал посла Владимир.

– Да, – ответил посол и добавил: «Это вера Христа и то, как они её понимают. Людской закон привёл Христа на крест казни. Значит, такова была воля Бога, и таковым было безволие людей окружавших Иисуса.

Владимир задумался, вспомнил народы, населяющие его Родину и не поддающиеся никаким людским законам, и спросил:

– А ваша соборность позволяет пить, гулять, иметь множество наложниц, совершать набеги и жить так, как хочется?

– Наша вера и наша соборность позволяет делать всё, но до тех пор, пока людские законы не придут в соответствие с волей и законами Господа нашего.

– Ну, это будет не скоро – сказал Владимир и расхохотавшись продолжил расспросы:

– А как называется ваша вера?».

– Православие, – ответили послы хором.

– Значит, я буду прав и славен, – опять расхохотался Владимир и подвёл итог:

– Хорошо, я готов принять вашу веру. Думаю, что и нашим Богам она не повредит, по крайней мере, и у наших народов появится хоть один Бог, который их будет объединять. И этим богом стану я – и он вновь расхохотался.

– Да будет так, – произнёс посол и, словно читая мысли Владимира, продолжал:

– Соборность – это выстраивание тайных отношений вопреки принятым людьми законам, но на основе существующих традиций тех или иных народов. Традиции народов – это воля Бога. Местные традиции предписывают родство и порядок через брачные союзы. Ты готов взять в жёны местную царевну?

– Хоть всех, – ответил Владимир, войдя в благодушие и проявляя мужское нетерпение, продолжил:

– Где она?

– Ты готов, – продолжал посол, – огнём и мечом насаждать в своих землях веру Христову.

Владимир вспомнил своего родного брата, глаза его сверкнули лютой ненавистью, и он сквозь зубы произнёс: «К этому я всегда готов».

Один из послов вышел и очень скоро вернулся обратно с девушкой удивительной красоты. Посол сказал, что эта женщина, став его женой, поможет ему крестить русскую землю.

Сергей открыл глаза. Сон оставил у него какое-то радостное расположение духа.

Проснулся он оттого, что кто-то долго и настойчиво стучал в дверь. Он лежал и думал: «Вставать или не вставать, открывать или не открывать?». Победила мысль: «Встать, открыть, ибо всё равно уже одет».

В дверях стоял особист. В армии, на обломках империи, ещё оставалась такая экзотическая профессия, как контрразведка. И среди носителей этой профессии ещё оставались приличные люди. По крайней мере, Сергей видел в них таких же профессионалов, каким был сам. А профессионал, по его мнению, просто не может быть плохим человеком, ибо знает последовательность развития событий и что бывает, если их нарушить.

Даже наёмник никогда не убивает ослабевшего врага, чтобы не остаться завтра без работы. Зачем губить профессию, которая тебя кормит, пусть даже несколько странным образом.

Конечно, «шпионским страстям» упадок не грозил, так как всегда есть тот, кому интересна чужая жизнь.

Сергей решил, что особист пришёл к нему прояснить ситуацию по произошедшему эпизоду. Они были давние знакомые, и Сергей, сразу решил задать неофициальный тон будущему разговору. Он сказал: «То тебя не дозовёшься, то ты спать не даёшь». Особист ответил, что на него нашла хандра, и он зашёл просто так, выпить. И начался медленный, но верный и долгий забайкальский «загул». Загул, который в Забайкалье сравнивают с открытием второго фронта в Великой Отечественной войне и называют его кодовым словом «торч». Одним словом, Сергей и особист впали в «торч».

В глухом гарнизоне, где-то по середине Даурской железнодорожной ветки, в полуразрушенной пятиэтажной «хрущёбе», на грязной кухне сидели и пили спирт два офицера. Они тупо смотрели на телевизор, стоящий на привинченной к стене полке. Из закуски на столе были только сигареты. Окурки давно вываливались из пепельницы. Звук телевизора был вывернут на всю «катушку». Шла прямая трансляция футбольного матча. Трибуны стадиона периодически взрывались рёвом: «Спартак – чемпион». Одновременно с рёвом в стену начинали стучать соседи.

Обоим офицерам было совершенно наплевать и на матч по футболу, и на соседей. Один был молодой, «дикорастущий» капитан, взявший на себя роль «шпиона» и прекрасно изучивший все нюансы своей профессии. Он был совершенно безучастен ко всему, что происходило вокруг, а для окружающих его людей безвреден и всеми любим, ибо стучал об общих тенденциях, а не о частных случаях. Это нравилось боевому братству, но совсем не устраивало его начальство, поэтому он и рос капитаном уже лет 15. Да и ссылать его дальше было некуда. Только в Китай или Монголию, но это уже заграница. За что ж ему такое счастье?

Второй был подстать первому, только весь седой. Объединяли их три вещи: оба жили в России, оба не были ворами и оба были друзьями детства. Первый был «особист», второй «зампотыл». Разъединяли только имена, одного звали Валера, второго звали Сергей. Они пили и говорили. Особист:

– На тебя стали поступать доносы от недовольных офицеров. В основном редкой, местной сволочи.

– Что пишут, – безразлично спросил зампотыл.

– Пишут, что воруешь много, – ответил особист.

– Куда прячу, – съязвил зампотыл.

– Если бы прятал, было бы легче, давно бы стал большим начальником – прояснил ситуацию особист и продолжил:

– Я сравнил накладные на продовольственные пайки, выдаваемые офицерам до и после твоего прихода. Зря стараешься. До тебя они получали маргарин, перловую крупу и всё. А ты им масло сливочное привёз, яйца, гречку. Ты что ох-ел. Ты думаешь, начфин не может им деньги за паёк выдавать, как они этого хотят. Может, и легко, но никогда этого не будет делать. Это его власть, только по заявке за отдельную плату, иначе все решат, что денег слишком много. То же самое со жратвой. С рабами иначе нельзя. Если ты им даёшь масло, яйца, это значит для них, что ты сам ешь маринованные языки и ещё этих, – он задумался, вспоминая мудрёное слово, – омаров, всего и не упомнишь, что понаписывали.

Зампотыл рассмеялся.

– Зря смеёшься, рабы это страшно, уже хотя бы потому, что со временем их количество не уменьшается, как и претензии. Чем меньше клоп, тем вонючей, это правда. Но ужас не в этом. Ради них часто приходится начинать разные вредные и подлые «кампании», хотя бы в виде «громких» судебных процессов. Это даже здесь.

Он помолчал и продолжил:

– А в мировых масштабах даже войны. Поэтому только самое необходимое: хозяйственное мыло, соль, перловую крупу, спички. Маргарин можешь не выдавать. Закончился, скажешь. Тогда будет мир, дружба, равенство и порядок. Они в состоянии будут понять, что ты, возможно, и ешь маргарин, но это они простить могут, ибо они его тоже могут купить. Но простить что-то вкуснее маргарина… никогда. И ещё запомни, рабы это страшно, но ещё страшнее люди, которые не хотят быть рабами, но которых заставляют ими быть. Эти люди начинают проявлять совершенно неукротимую волю и почти всегда своего добиваются.

Сергей с интересом слушал откровения своего друга и рассказал ему о своём сне, и о князе Владимире.

Валера с каким – то новым интересом посмотрел на Сергея и сказал, что всё так и есть: «Ведь о нём думают, думают о нём плохо, и Бог через сны даёт ему объяснение, что так было всегда».

– Разве ты не атеист? – спросил Сергей.

– Среди профессионалов, в нашей профессии, атеистов нет. Слишком много происходит такого, чего никто не знает, некому сказать, невозможно объяснить, а событие происходит. Возьмём, например, тебя. Вчера, в твоё дежурство украли автомобиль с миномётом. Представляю, какие мысли лезли тебе в голову, и вдруг ты видишь сон, который, вроде бы, совсем не в тему. Затем прихожу я, говорю тебе о доносах, которые пишут на тебя. Кража, сон, доносы – всё встаёт на свои места.

– На какие места, – не совсем поняв, что хочет сказать Валера, переспросил Сергей.

– Знаешь, что сближает наши профессии, – перебил его Валера и сам же ответил, – мы оба ходим по тонкому льду, только я знаю толщину льда, а ты нет. Я сразу выхожу на причину, а ты бродишь по следствиям. Я ведь уже всё сказал, что было нужно, а ты пристаёшь с расспросами. Но так и быть, как старший брат младшему, в целях успокоения твоей метущейся души и направления её по путям новых снов, я расскажу тебе кое-что из мировой истории.

Они задумались. Сергей молчал, чтобы не спугнуть благодушие Валерки и его желание высказать то, над чем он видимо постоянно думал. Валерка сосредотачивался для исповеди.

– Итак, я тебе сказал, что есть рабы по своему складу, которые, в принципе, всем довольны, лишь бы кормили, лишь бы не били, лишь бы работать несильно заставляли.

Власть Рима для укрощения рабов держала целую армию и тайных осведомителей, которые докладывали всё о настроениях в среде рабов. Рим подавлял любое индивидуальное недовольство любого раба. Власть России установила крепостное право над своими гражданами и не верила в возможность бунта с их стороны. Его и не было, пока было где крепостным крестьянам разгуляться.

Тебе приснился князь Владимир, крестивший Русь. Ты думаешь, он от хорошей жизни сначала бежал из России и подался к варягам? Он бежал от своего родного старшего брата, воля которого не допускала даже мысли о каком-то дележе чего-то с младшим братом.

Затем Владимир с ватагой варягов, на то время уже христиан, начал опустошать все земли, кои попадались на пути. А увидев в варяжской вере то, что ему было знакомо по российской жизни, – ничем не ограниченное единоначалие – он принял христианство.

Правда, на всякий случай он принёс пару варягов-христиан в жертву своим языческим богам. Затем опять вернулся в Россию, где и убил родного брата. Россия удивительная страна. Только у нас есть возможность проявления ничем не ограниченной воли. Воли, опирающейся на исполнителей, не задумывающихся, а что, собственно, они делают.

– Мне можно сильно не переживать по поводу сегодняшнего разграбления? – сам себе задал вопрос Сергей.

Валера никак не среагировал на вопрос Сергея и продолжил:

– Вновь в России родилась воля, которой абсолютно всё равно, что здесь было построено, кем было построено и когда. Новая воля, новое разрушение и новое созидание. Не смотри телевизор и не слушай этих многочисленных дураков, говорящих о всеобщем покаянии. Это даже не уловка – это глупость. Говоря терминами большевиков, а у них была очень сильная воля, «гнилая интеллигенция» ещё не знает, кто ей больше подаст и ради кого ей стоит раскорячиться. Покаяние – штука полезная, но только не в их интерпретации. Большевики были лишь следствием внутренней причины, приведшей народ в ГУЛАГ. Каяться, конечно, нужно. Чем чаще, тем лучше. Покаяние задаёт воле правильное направление нашей эволюции. А за что каяться, всегда можно найти. Прежде всего, каяться необходимо за неправильно понятые причины.

Валерка был прекрасный рассказчик. Видимо, долгая и кропотливая аналитическая работа научила его не только всё раскладывать по полочкам, но и собирать всё воедино.

Предаваясь рассказам, он растворялся в образах: «Ты думаешь, мне не снятся подобные сны. Снятся, представь себе. Совсем недавно я видел сон, где был римским сенатором и решал судьбу Спартака. Во как! Я сидел в ложе вместе с Цезарем, иронично посматривая на бесновавшиеся трибуны. Этот рёв и этот восторг был вызван моим трудом. Вдруг с лица сенатора, с моего лица, стала сходит ирония. Мой взгляд был устремлён на самые верхние трибуны амфитеатра. Там орала и бесновалась «чернь». Рабы и свободные граждане Рима восторгались рабом – гладиатором Спартаком. Нравы Рима. Я, глядя на эти толпы черни, вдруг ясно осознал, каким многоликим стал Рим. В нём всё перемешалось. Стало невозможно понять, кто раб, а кто свободный гражданин, кто аристократ, а кто просто богат. Я давно уже разглядел, что в этой многоликой толпе не сила, а слабость Рима. Кто защитит мой Рим, если все хотят только жрать его плоть и пить его, Рима, кровь. Даже рабам здесь стало лучше, чем на родине. Они давно стали считать, что Рим – это дойная корова для всех, что так было всегда – сытно, весело, развратно. Вот и моя жена, благородная Валерия стала в Риме всего лишь искусной развратницей. Её распаляет и вид гладиатора, и вид покрытого пылью погонщика ослов, и вид актёра, на сцене выставившего свои гениталии на показ. Дама из высшего общества…

Мне известна её любовная связь со Спартаком. Я размышляю, произнося слова вслух, выдыхая их в крике, поддавшись общему восторгу и стараясь быть как все: «Рабы хотят новых прав…АААААА и привилегий…Свободу Спартаку…ААА». В воздухе стоит один сплошной гул. Я вижу, как по лицам рабов разливается счастье. Ещё бы, думаю я, различая лица рабов, которых пленил сам. Вон того я пленил в дремучих лесах Германии, и из варварства он попал в рай Рима. А вон тот из Египта. У себя на родине ему не давали лизать даже подошвы сандалий мёртвых слуг фараонов, а тут он развернул небывалую коммерцию. А с этим пришлось повозиться на берегах далёкого острова, умел махать мечом. Рим его сделал свободным через гладиаторские бои. Варвары в Риме слишком быстро осознают свою значимость, чтобы понять, чего стоило такое устройство Империи. Они решают, что раз им сразу и столько дали, значит, можно требовать ещё больше. Но если требования выдвигаются рабами, то свободные граждане Рима совсем теряют меру.

Я вдруг начинаю думать о том, что надо ковать новый щит для Рима, и этот щит я буду ковать через Спартака. Слишком велико стало население Рима для спокойной жизни. Легионерам всё труднее сдерживать вспыхивающие недовольства. Легионеры стали всё чаще требовать увеличения своего содержания. Но можно зайти и с другой стороны.

Рабы ведь могут восстать, все и сразу. Тогда на первый план выйдет «не содержание» легионеров, а собственная жизнь. Свободные граждане Рима умеют сплачиваться в трудные дни. Выгоды очевидны, сократится общее население Рима, уцелевшим станет легче «дышать», мера восстановится, требования исчезнут, наступит покой».

Сергей слушал, почти не дыша. Громкий звук телевизора, передающего «взорвавшиеся» криком трибуны «Спартак чемпион», только добавляли таинственности.

– Что было дальше, ты знаешь из истории. Рим всё равно рухнул из-за своей рациональности. Но из обломков мирской рациональности и прямолинейности, которая заключалась в том, что каждый римский бог помогает совершенствовать свой труд и достигать в нём вершин мастерства, Рим построил, опять же, рациональный мир церкви. Где опять в край угла поставлен рационализм и труд. Я был там тогда, я это знаю точно. Но это только часть мира. Часть мира рационального, где властвует закон и порядок, и как следствие, народы живут, на первый взгляд, лучше.

Но почему-то святой считают Россию, а не Англию, не Италию, не Ватикан, не Израиль, не Америку. Никогда не задумывался, почему?

Отвечу. Здесь не Византия посуетилась со своим пониманием мира – это следствие. В основе русской святости лежит интуитивное понимание всем народом своего Боговедения. Внутри народа живёт Бог, и он всегда у него был один.

Просто византийцы приняли русскую волю, и, пожалуй, только это и есть правда.

Оба долго молчали. Начинало светать.

– Пора на службу, – сказал Сергей.

– До новых снов, – пошутил Валера.

После таких разговоров спать обычно уже не хочется. Возникают другие желания. И если уже не поздно, то возникает желание служить честно, чтобы тебя непременно заметили. А если уже поздно, то возникает желание спастись…

Сергей шагал на службу. После ночного разговора с Валеркой он видел свой военный городок в совершенно ином свете. Проёмами выбитых окон зияли огромные дворцы культуры. Они стояли как солдаты, приговорённые к расстрелу: ровно в ряд по количеству воинских частей. Он шёл мимо офицерских клубов и солдатских чайных, имеющих вид ещё более разрушенный, чем дворцы культуры.

– Этих уже расстреляли, – подумал он.

У ворот каждой воинской части на постаменте стоял танк. Танков было довольно много. Скандал вокруг них совсем недавно затих. Проворные отцы – командиры хотели их сдать в металлолом. Но откуда-то «повылезали» ветераны ещё той, Второй Мировой Войны, и стали жаловаться в Министерство обороны на произвол. Их мало кто слушал. Танки спасло то, что их необходимо было резать на части. Солдаты броню пилили, но тщетно. Автоген был дорог. Танки оставили. Ветераны утешились. Их собрал в одну «кучу» местный политработник и, удивившись их количеству, напоил их «чаем с конфетами». Мир и дружба с местным населением, а так же преемственность народа и армии были восстановлены.

Сергей шёл и размышлял: «Что он здесь делает? «Сослали» его довольно далеко. Раньше отсюда было просто не выбраться, но он служит сегодня. Сегодня, когда идёт массовое сокращение и его служба абсолютно никому не нужна».

Он подошёл к КПП своей части. Окинул взглядом былое её могущество, приводящее китайцев и японцев в священный трепет перед северным соседом. Из тёплого помещения КПП не очень-то спеша вышла очень симпатичная барышня в военной форме и принялась докладывать.

Он рассматривал её с большим интересом, как и всех барышень, и думал: «Дела в империи, видимо, идут совсем плохо. Некрасов, помнится, тоже к барышням не равнодушен был и обращался по-свойски: «в горящую избу войдёт, коня на скаку остановит», а теперь не обращаются, теперь в строй ставят. Старик бы порадовался, его прогнозы сбылись окончательно. Да и куда барышням деваться, если работать в империи больше негде, да и денег не платят, опять одни «трудодни».

Наконец, барышня обо всём доложила и перешла к сплетням и слухам. Это уже был их «внутренний ритуал». Просто все барышни стояли у Сергея в штате. Человек он был добрый, чем мог, помогал им, и они в силу природной женской привязанности как могли старались и служить, и услужить. Конечно, Сергей не лишал их такого удовольствия, как сплетни и слухи, а главное, возможности высказаться.

Барышни его любили. То пирожков притащат, то пригласят на вечерний «капустник», то на двери мелом напишут: «Командир у нас дурак, а зам по тылу дурачок».

В общем, воинская часть жила обычно – необычной жизнью. Обычной, в плане учений, занятий, проверок, а необычной в том плане, что весь полк на редких учениях эмитировал один исправный танк. Дивизию – несколько танков. Сокращать уже было некого, но слухи о сокращении кем-то целенаправленно нагнетались, и это делало службу абсолютно бессмысленной. А на стыках происходили самые невероятные вещи, как, например, женские ночные дежурства на КПП, надписи на дверях и т. д.

Не успел Сергей войти в свой кабинет, как туда же ворвался начальник КЭЧ и сходу начал шёпотом «канючить» квартиру для своей любовницы: «Я знаю, у тебя квартира освобождается, отдай её официантке Наташке…».

Сергей обещал подумать. С уходом начальника КЭЧ он вызвал к себе Наташку и спросил: – Сколько тебе лет, радость моя?

– Восемнадцать, – бодро ответила она и кокетливо продолжала, – а зачем вам?

– И зачем тебе это старый похотливый козёл? – продолжил допрос Сергей.

Она вся покраснела и стала объяснять, – что живёт их 14 человек в двухкомнатной квартире, а начальник КЭЧ обещал ей дать квартиру.

– Да это бомжатник, – пробормотал про себя Сергей, – наследие «царского режима». Отношение к невоенным ещё хуже, чем к военным. Условия, в которых живёт местное население, вообще ужасны. Но куда им деваться, если кормиться они могут только вокруг воинских частей. А в воинских частях пустого жилья прорва, но не положено его отдавать, пусть лучше рушится.

Вслух, как можно дружелюбней он сказал: «Значит, так Наташка, пока ты лицо гражданское, квартиру тебе никто не даст. Пиши бумагу, что изо всех своих девичьих, хоть и подорванных, сил, хочешь стать рядовым нашей части. Станешь рядовой, получишь квартиру. Этого козла забудь. Скоро сюда приедет толпа лейтенантов – «ботаников», яйца у них через неделю будут как у страусов, познакомишься и выйдешь замуж. Всё поняла?».

– Всё, – промямлила Наташка и собралась уходить.

– Стоять, – остановил её Сергей и протянул лист бумаги.

– Пиши: «Начальнику военкомата, прошу…», – и он начал диктовать текст.

– Военкому можешь отдаться, если понравится, если не понравится и начнёт пальцы загибать, опять ко мне. Всё поняла?

– Всё, – закивала Наташка.

– Ну, терпения тебе, – проводил её Сергей ободряющим словом.

Ради дальнейшего повествования здесь уместно заметить, что насколько его любили женщины, подчинённые ему солдаты и младшие офицеры, ровно настолько же его не любили равные ему по должности и вышестоящие офицеры. Карьерный рост Сергея, абсолютно не интересовал. В его роду было несколько лихих казаков. Был один довольно высокого ранга военный, погибший в озере Байкал вместе со слетевшим с рельсов поездом. Но он о них мало что знал, а потому и тянуться ему было не за кем. Время его службы было хоть и удачно с точки зрения карьерного роста, так как всюду шли локальные конфликты, но само участие в них выглядело как бесчестие. Интриговать он не хотел, так как был наблюдателен и видел, что сила рождает такую же противодействующую силу. В интригу можно было «войти», но из неё невозможно было выйти.

С уходом Наташки Сергей ощутил какую-то внутреннюю пустоту, и в голове окончательно утвердился вопрос: «А что я здесь делаю?». Явно проявилось желание на чём-то сосредоточиться. Он вдруг обнаружил, что сосредоточиться он способен только на делах службы. Он не знал, радоваться ему этому открытию или впасть в тоску, так как выходило, что остальные грани жизни для него закрыты.

– Сосредоточиться. Сосредоточиться, – повторял он про себя.

Сосредоточиться в армии можно только на мобилизационных документах.

Он отправился к мобисту, уже немолодому, но всё ещё сильно пьющему офицеру. Дверь в его кабинет была открыта настежь, как и сейф с папками. Бумаги валялись по всему кабинету, и прямо на полу, среди документов, валялся и сам «мобист».

Сергей не стал входить в кабинет, так как слишком много дверей пришлось бы сначала закрывать, а потом открывать. Он открыл дверь напротив, дверь начальника штаба, и с большим чувством юмора, посматривая на спящего «мобиста», который был виден, рассказал начальнику штаба о том, как один из его орлов упал под тяжестью службы. Начальник штаба, не очень понимающий, куда клонит зампотыл, пытался огрызаться, мол сам такой.

– Серёжа, мне бы всех твоих баб, я бы, – пытался шутить начальник штаба, он же Володя.

– Пока бабы со мной, я за них спокоен, – парировал Сергей и продолжал, – у тебя есть ключи от мобкласса? Тогда закрой его, пока твоего пьяного орла никто не обнаружил, а документы никто не успел забрать. Нас с тобой ссылать уже некуда, а его посадят.

Начальник штаба побледнел и метнулся в соседний кабинет. Ничего нового из того, что там увидел Сергей, он не обнаружил. Ткнул мобиста в бок ногой, тот что-то промычал. Володя поднял с пола ключи, закрыл сейф в кабинет и предложил Сергею пойти выпить.

Это был ритуал, который на фоне развала империи стал традиционным. Слишком много стало нарушений, граничащих с преступлениями, которые хоть и невозможно было скрывать друг от друга, но в силу мужской солидарности необходимо было хотя бы соблюдать рамки приличия. Это была не круговая «порука», это была жизнь вне времени, вне закона.

– Пошли, – согласился Сергей.

Володя чувствовал себя виноватым и не очень понимал дальнейшее намерение Сергея.

Сергей смотрел на него и удивлялся сохранившемуся в нём чувству долга, чести и той дани своего собственного уважения, которую он отдаёт своей профессии.

Сергей смотрел на него и думал, что начальники штабов, наверное, последними из офицеров в силу своей загруженности и бесконечной «военной игры» начинают понимать, что происходит на самом деле. «Белая кость», «голубая кровь» – это настоящие кадровые военные, и, пожалуй, единственные. Но как они слепы.

Ожидая, когда Сергей что-нибудь скажет, он достал бутылку коньяка и два стакана. По ходу дела он шутил и приговаривал: «Как зампотыл ты мог бы обеспечить штаб и рюмками».

Сергей молчал.

Володя продолжал: «Неплохой офицер, когда трезвый. Может любую обстановку на карту нанести. Почерк прекрасный».

Сергей перебил его: «Володя, ты на самом деле такой или не понимаешь, что происходит. Мы все давно занимаем клетки в штатном расписании и всё. Мне просто жалко твоего мобиста и тебя, ибо вы оба как дети, только по-разному спасаетесь».

Володя стал серьёзен и проговорил: «Ну, уволим мы его, думаешь, другой будет лучше, но самое главное, будет ли другой вообще. Я уже не знаю, что мне со всеми этими документами делать. Бумаг стало больше, офицеров меньше. Бред какой-то».

Сергей его перебил: «Ты знаешь, мне что-то стало очень не везти в последнее время. На прошлой неделе мы точно так же пили коньяк с замом по вооружению. Кстати, по почти такой же причине».

«Наслышан, – проявил осведомлённость начальник штаба, – два ящика гранат под кроватью у начальника склада вооружений, бросание в форточку взрыв пакетов, пьяные оргии в общежитии».

«Вот именно, проблема в том, что наш «отец-командир» даже не понял того, что произошло. Этот вор прапорщик даже выговора не получил, а боеприпасы, кстати, до сих пор лежат в кладовой общежития под «замком». А ты о пьяном «мобисте». Проспится, – сказал Сергей и добавил: «Открыть не забудь, а то проснётся, жаждою томим, а этаж второй».

Сергей вернулся в свой кабинет. Он посмотрел на часы. Наступало время обеда и послеобеденной дрёмы. До своего, такого неожиданного прозрения на свою службу и на свою жизнь в армии его устраивало всё, даже двухчасовой обед, предусматривающий глубокий сон. После прозрения остался один сон. Чтобы не тратить время на переходы от части домой и обратно, он ушёл спать в казарму.

Казарма ещё с курсантской поры оказывала на него какое-то магическое действие своим порядком и силой. При хорошо поставленной службе с теми, кто находился в казарме, ничего не могло случиться. При плохо поставленной службе в казарме, наоборот, могло произойти всё что угодно. Но суть казармы, её сила и порядок оставались в его чувствах неизменными. Он её даже любил, как любил ходить по плацу строем. Когда сотня человек одновременно кричит, выдыхая одну песню, одновременно ударяет то правой, то левой ногой о плац, и если ты в этом строю, то начинаешь понимать не только силу, но и людскую, военную мощь.

А с тех пор, как он установил в казарме уставной порядок, он находил там абсолютный покой.

Сказав дневальному, когда его будить, он лёг подремать.

Армейская жизнь приучила его засыпать в любом положении, в любое время и при любом настроении. Мотивация была простейшая: в армии никогда не знаешь, что и кому взбредёт в голову и во что это может «вылиться». И любую неприятность лучше встречать отдохнувшим. Следовательно, необходимо быть отдохнувшим всегда. Поэтому солдатскую шутку «солдат спит, а служба идёт» он разделял полностью.

Засыпал он просто. Он «вытеснял» из головы все мысли и представлял, как тело предаётся покою и сну. Что касается души, то он предоставлял ей возможность тело караулить и размышлять, и путешествовать, где ей только вздумается. Как ни странно, но так оно и было. Если к нему, крепко спящему, кто-нибудь пытался близко подойти, он просыпался ещё за два-три шага до идущего. Внутренние часы работали как хронометр. Это не было привычкой, это было врождённым качеством.

В этот раз всё было как всегда. Вот только, как ему сквозь сон казалось, он видит свою душу. Она стремилась показать ему вечность жизни, вопреки любым изменениям, происходящим в мире. Таких чувств он не испытывал давно. Он не спал, но не мог подняться. Он чувствовал совершенно непостижимую тяжесть своего тела. Он не хотел видеть, но видел чувствами.

Далёкий северный город. Молодой князь благодарит молодых и старых горожан за оказанное ему доверие и приглашение на княжество и одновременно предлагает совершить поход в неведомую им страну, где они не только увидят много диковинного, но и бедные станут богатыми, а богатые ещё богаче. И этот поход он предлагает им, свободным горожанам, в качестве своей княжеской благодарности.

Сергей сквозь дрёму понимает, что князя звать Рюрик, а город тот называется Великим Новгородом, а зовёт он их в поход на Византию. И зовёт только потому, что увидел в горожанах огромную силу, которая позволит ему стать равным среди равных в тех местах, откуда он пришёл в Новгород, если военный поход на Византию будет удачным.

Дальше Сергей видит огонь, пленных с двух сторон. Огромный собор, в котором монахи ведут тихую беседу:

– Сегодня мы отбили нападение ещё одного племени, но это не последний набег, – говорит один из монахов.

– Наше государство всего лишь один из обломков Великой Римской империи и нам не желательно повторять ошибки Рима, – продолжил его речь другой монах.

– Что вы имеете в виду? – спросил тот, кто выглядел старше всех присутствующих монахов.

– Отбиваться от всех племён бесполезно, народам становится тесно, они ищут новые места, но главное, тех, кто в большом количестве владеет римскими безделушками: золотом, серебром, – единым голосом заговорили монахи.

– Вы ещё слишком молоды, если видите только это. Знание идёт с Востока в виде никому и ничему не подвластных орд. Они готовы смести всё на своём пути. Это знак. Мы не поняли миссии Иисуса Христа, не поняли миссии его последователя пророка Мохаммеда, мы прервали своё поступательное развитие. Мы остановились и пошли назад. Восток лишь ускоряет наше падение. Это справедливо, – мрачно говорил старый монах.

– Но надо что-то делать, – не унимались молодые монахи.

– Конечно надо. И мы будем делать. Мы будем охранять и нести наше православное знание и в Азию, и в Европу. В Европу его нести труднее. Европа уже познала все блага цивилизации, но не сумела сохранить их, не сумела распознать Бога. Европу сгубила алчность, корысть и торговля. Европа ещё долго будет жить прошлой памятью и сопротивляться новому знанию. Под рясами европейских священников ещё долго не будет Бога. Хотя эти священники знают истину, но алчность сильнее, и желание личного могущества ещё долго будет застилать всё остальное. В Азию наше православное знание нести легче. Но Азия ещё долго не будет способна понять его. Понять того, что главное вершится там (он показал рукой на небо), а не здесь.

Азия охвачена разорением, горем и междоусобицами. Орды кочевников истребляют друг друга, но ищут они не золота и не римских безделушек. Они столкнулись с комфортом, и они ищут тех, кто этот комфорт создаёт. Они уничтожают любую оседлость, ибо видят в ней свою гибель. Они, хоть и по-своему, но повторяют путь Рима, путь рабовладельцев. К сожалению, народы очень быстро привыкают быть и угнетёнными и угнетателями. К подготовленным европейцам пришёл Иисус, и они его не поняли, что тогда можно говорить о ещё совершенно диких азиатах.

Но на границе между Европой и Азией существует народ, именуемый себя русским. Этот народ – будущее нашей веры, а её настоящее – это русские казаки. Казаки – это опыт полной независимости народа без границ, без государственного устройства. Опыт жизни на Земле, основанный только на вере, а веру они приняли православную. Практически без нашего участия, по зову своего сердца. Казаки – это жизнь будущего. Как в одном государстве живут без раздоров семьи, города, так же живут и казаки на всех землях между Азией и Европой. Казаки своим примером доказывают, что можно жить в вере, если существует местное управление в виде казачьего круга, схода вплоть до семейного совета. Если в их основу положена вера православная. За это будем держаться, остальное приложиться.

Сергей проснулся, едва дневальный подумал, что пора будить командира. Он встал, потянулся до хруста в суставах и пошёл на обычное послеобеденное построение.

Как ни странно, но плац и все ритуалы, связанные с ним, завораживали Сергея. Он от рождения был чрезвычайно далёк от поклонения голому материализму и не считал материю первичной. Ленина он уважал примерно в той же степени, что и Гебельса. Это были два, несомненно, умнейших человека и самых лучших «пиарщика».

Воспользовавшись очередной опалой на пролетарских вождей и «выносом» их книг из всех библиотек, Сергей умыкнул все тома Ленина, и даже в двух экземплярах. С этого времени он перестал напрягать мозги при составлении того или иного документа, рапорта и т. д. Он вполне ритуально «слюнявил» палец, открывал оглавление любого тома и находил все исходящие слова на входящую информацию. Ильич настолько глубоко знал материальную жизнь, что не оставил в ней ни одного не охваченного своим гением места. Но прочитав несколько томов Ильича, Сергей понял, что Ленину была знакома и другая сторона медали. Он просто не хотел её никому показывать. Её сокрытие гарантировало пусть и временную, но абсолютную власть. Видимо, недаром историки нашли в Ильиче не то бурятские, не то калмыцкие корни шаманов. Правда, точно такие же материалисты спокойно ему жить не дали ни одного года, ибо они про вторую половину медали знали значительно меньше, и Ильич «напоролся» именно на то, за что боролся.

Геббельсу повезло больше. Он жил хорошо, в абсолютной славе при жизни. По этой причине трудов Геббельса нигде не продавали и не выбрасывали, их тщательно хранили и прятали.

Сергей довольно часто размышлял над иронией истории. Однажды, придя на кладбище, он увидел целый ряд роскошных памятников, под которыми лежали останки, а часто и остатки «новых русских». Его поразили надписи: «жил год», «жил три года», максимум был определён в пять лет. Ребята плохо знали историю власти. Для здоровья было бы полезней ходить по плацу.

Плац – это магия. Так считал Сергей. На плацу он видел, насколько иллюзорен мир. Вчера в его воинской части жизнь кипела, как в муравейнике. Дом культуры не вмещал всех именитых артистов, желающих петь и плясать в нём. Сегодня пустота, редкая «душа» прошмыгнёт в ещё теплящийся «чепок», так солдаты называли своё кафе. Да мир иллюзорен по определению, но только не плац. Его форма неизменна. Его не пробивает даже трава. У плаца особый дух, и он вполне реален.

Едва Сергей ступал на плац, в его голову начинали проникать мысли о великом. Он думал о том, сколько созидающих начал зародилось на плацу. Сколько форм было создано или, наоборот, разрушено духом, зародившимся на военных плацах. Сергей считал плац высшим произведением искусства и всё время недоумевал, как «тупые» головы критиков и прочих болтунов не могут рассмотреть в картине Малевича «Чёрный квадрат» воинский плац – это же так очевидно. На плацу начинается замысел, и на нём же подводятся итоги работы сосредоточенного исполнения замысла.

Только армия, только плац делает из мальчиков мужчин. Если бы пушкинских старик служил в армии, топтал плац, то свою старуху он «застроил» бы в одно мгновенье. Мужчина в армии становится не менее изворотливым и хитрым, чем женщина. Это проявляется даже тогда, когда он попадает в женскую среду, и, конечно, в задачах, которые ему предстоит в этой среде решать.

Видимо, когда-то давно Адаму было намного легче совладать с Евой. Она была одна, непорочна, неопытна. Она слушала его открыв рот, потакала ему и никуда не лезла. Потом был грех, пошли дети. Хотя здесь заключена некоторая странность опыта: грех и дети. Но дети размножили пороки, особенно её, их мамы, Евы.

Сергей стал приходить на службу эпизодически, как и все остальные офицеры. Но дело, военное дело никуда не девалось. Более того, если с массовым сокращением такие «военачальники», как начальник физической подготовки, начальник химической службы, начальник инженерной службы и прочие оставались без всяких обязанностей и без кадрового состава, то служба тыла, за которую отвечал Сергей, хоть и часто сокращалась, но всё ещё оставалась многолюдной. Но что это были за люди. В основном это были женщины, жёны старшего командного состава, которые даже не знали того, где они несут свою «нелёгкую» службу. Но были и «энтузиастки», не жёны, а любовницы, племянницы и даже карьеристки. Мороки с ними было полно.

Проблема состояла в том, что командовать ими, рядовым и сержантским составом с косичками, должен был офицер. В полку не было женщины офицера. Сергей перепробовал способности всех молодых офицеров. Все как один «пали» в неравной борьбе.

Однажды, читая биографию Ленина, Сергей обнаружил, что Ильич имел бурятские корни и управлялся со многими женщинами. Управлялся так лихо, что история не зафиксировала следов ревности его женщин.

– Ё моё, – воскликнул он радостно, среди офицеров были буряты. Они отличались от остальных простотой мышления и удивительной работоспособностью, но с замедленным выполнением любой команды.

Сергей задумался над национальными особенностями офицеров и обнаружил, что из всего многонационального состава офицеров его полка он бы служил вечно с корейцами, бурятами, молдаванами за их весёлость и отходчивость.

Нравились ему немцы и прибалты, но на них нужно было нагонять ужас, иначе они по-своему истолковывали понятие «солдат спит – служба идёт» и кивали в сторону русских, но в отличие от русских, в вечном российском бардаке «раскисали» и ничего не делали «принципиально».

Сложнее всего было служить с белорусами и украинцами, относившимися к службе и ко всему, что видели вокруг, как к своему натуральному хозяйству. Они просто всё и отовсюду растаскивали.

Предстояло самое простое, убедить бурята, что возглавить роту, сплошь состоящую из женщин, – это его повышение и лебединая песня «карьериста». Бурят был не молод. В свои сорок он всё ещё ходил старшим лейтенантом. Бурята звали Володя.

Володя не спорил. В нём жила какая-то мудрость ламы. Он не делил людей на мужчин и женщин, плохих и хороших. Философия его была проста. Раз есть армия, значит есть и приказ, который не нужно обсуждать, а нужно выполнять. Потом он привык, что на него в основном орут все вышестоящие «отцы – командиры», а здесь его просили и даже повышали до капитана.

Офицеры заключали пари на предмет продолжительности его службы на новой должности. Солдаты посмеивались. Все были в курсе истерик, интриг, творящихся в этой бабьей роте.

А дальше произошло чудо. Володе хватило ровно одного месяца, чтобы в его «хозяйстве» наступил мир и порядок. Процесс воспитания он провёл блестяще. Сергей даже начал почитывать книги о буддизме, присматриваться к ламам и захаживать в буддистские храмы, которые в тех местах редкостью не были.

Военную операцию бурят провёл с блеском, видимо, это была действительно его лебединая песня. Володя дней десять терпеливо слушал жалобы одних стерв на происки других. При этом он делал вид, что не замечает подмигиваний и намёков. Он что-то рисовал, привязывая события ко времени, а сам, как потом понял Сергей, постоянно размышлял, кому бы всё это «сбагрить». Здесь его мысли были очень созвучны мыслям Сергея. Сергей тоже всегда считал, что должны быть желающие выполнять его работу, надо их только найти. Из сорока женщин Володя выделил двух. Они были не молоды, разного ума и разного темперамента. Одна была глуповата, с заторможенным мышлением, но красива. Её красоту, «подруги» ей простить не могли. Вторая была некрасивая, но хитрая, а главное, работящая и очень, как её определил бурят, «языкастая». Она в основном и вносила раздор. Они были не молоды, они были ничьи и поэтому готовы буквально на всё. Готовы не из корысти, а из-за жизненного разнообразия или, наоборот, однообразия.

Володя не был знаком с толкованием христианских грехов. Ему хватало буддизма, но он знал, что письменная форма грехов была почти одинаковой, понимание разным. Просто ламы были много старше христианских священников и о начале жизни знали значительно больше. Володя «пожертвовал» собой и стал любовником у обеих дам.

Красавицу, он в основном поругивал в назидание остальным. Ругаться он правда не умел, но волнение изображал хорошо, и то повышал ей квалификацию, то снова понижал, то давал ей надбавку к окладу, то не давал. Ей было абсолютно всё равно, так как с его приходом она жила только им одним, другие страсти для неё закончились.

Второй даме, некрасивой, но языкастой, он обеспечил быстрый карьерный рост до звания «старшины», что по сути было справедливо, ибо она работала и ей нравилась служба.

Остальные 38 барышень запутались в этих асимметричных отношениях и успокоились. Их женскому уму было понятно, что красивую он любит, и потому не выгоняет, а за хитрую и умную спрятался и тоже не выгоняет.

Володе, конечно, было нелегко, но к делу это уже не имело никакого отношения.

Сергей как-то заметил Володе, что его тёзка при наличии бурятских корней был просто обречён на успех, тем более в окружении, примерно таких же женщин.

Володя впервые на памяти Сергея расхохотался.

Сергей почувствовал, как мало известно народам друг о друге, и как всё тесно взаимосвязано: мужчины, женщины, народы.

Эх, народы. Чего вам не хватает? Бог предупреждал Адама и Еву – не есть яблоко раздора. Но нигде не сказано, предупреждал ли он остальных обитателей райского сада не грызть эти самые яблоки. Скорее всего, нет. Люди в райском саду всё-таки были самыми недисциплинированными, хотя и совершенными творениями Бога. Но опять же нам неизвестно божье определение этих самых совершенных творений.

То, что люди придумали: цари природы, где природа по умолчанию подразумевается, как кладовая разного хлама, из которого, его величество человек изготовляет «царский» продукт, ни в какие ворота не лезет. Тем более, обратно в ворота райские. Пока ворота открыты только в одну стороны: из рая. Человечество явно обиделось на Бога и придумало свой собственный путь.

Отец и сын Дарвины на радость таким же умникам всю свою жизнь разгибали человека с помощью труда из согбенной, бегающей на четырёх лапах обезьяны в то, что звучит гордо, в человека. И разогнули, правда, при этом не заметили, что в стаде обезьян жизнь устроена более правильно, чем в стаде людей.

Хотя им, людям, не нужно было даже зрение напрягать, чтобы увидеть, как молодой, например, орангутанг, решивший улучшить стадо и начавший «кошмарить» молодых и не очень орангутангок, бывает быстро остановлен «советом старейшин», старых и мудрых орангутангов, которые хоть каждый в отдельности и слабее, но вместе по шее могут дать и молодому. И молодой, задиристый орангутанг вынужден слушаться. До него начинает доходить, что чего-то он ещё не знает, а раз не знает, то лучше не лезть.

Вообще-то, семья дарвинистов очень надолго сбила всё человечество с ритма развития, указав на прародителя. Человечество с радостью устремилось обратно в макаки, мармозетки, мангобеи, шимпанзе, гориллы, пока не упёрлось в Кинг-Конга.

Всё бы хорошо, но люди стали видеть в них себя, чем очень обижали обезьян. Если бы подражание улучшало породу человека, вероятно и Господь бы радовался. Но люди начали делить единое стадо обезьян на мартышкообразных обезьян старого света, добавляя при этом, что старых мартышек новым трюкам не обучишь, и на обезьян нового света, связывая с последними свои надежды на развитие. Так и пошло, природа – кладовая, обезьяны – прародители.

Им, людям, задуматься бы над тем, почему Бог не разрешал есть яблоки только им. Видимо, создавая людей, Господь и хотел одного, чтобы они задумывались и видели, как живут разные зверюшки и брали от них лучшее.

Если два оленя или лося начинают что-либо делить, они просто стукнутся рогами, и чьи рога крепче, тот и главней. Никакой крови, никакой драки. Тигры и львы в сравнении с людьми ведут себя более чем скромно, хотя люди их и обзывают хищниками. Захотели покушать, поймали того, кто мимо пробегал, сели за «стол» и съели, а дальше переваривают и никого не трогают без нужды. Даже рыбки пираньи грызут всех подряд только в период голодухи.

Во всём животном мире с правами и обязанностями всё в полном порядке. Каким-то странным образом каждая зверюшка знает, что только она является субъектом права как редчайшая и божественная индивидуальность, хоть и в понимании человеческом, тварь.

Молодая зверюшка может съесть старую, но исключительно в целях улучшения и сохранения вида, породы. Молодые нужны для развития, старые для обучения молодых, их одёргивания, иногда для пропитания молодым, что здесь поделаешь, но всё в рамках законов природы.

Восторженная барышня может воскликнуть: «Как жестоко»! Но при дележе наследства стариков между молодыми родственниками часто кипят куда как более страшные страсти. Одних судебных систем, правоохранительных органов человечество придумало столько, что не хватит пальцев ни на руках, ни на ногах. А уж с того, кто всё живое назвал тварями, спрос особый.

Господь, конечно, знал, с кем имеет дело и от чего предохраняет Адама и Еву. Живите спокойно, развивайтесь, не сбивайтесь с ритма. Сначала научитесь у других всему тому, что они умеют: у птиц летать, у рыб плавать, у змей ползать, у обезьян вести себя, а там посмотрим, что с вами делать дальше. Почувствуйте ритм жизни и симметрию мира. Не трогайте нулевую отметку – яблоко, ибо через неё с вершины камнем упадёте вниз.

Увы, а может быть и к будущей радости, Адаму и Еве только после «падения» предстояло познать и ритм, и геометрию ритма.

Сергей по-настоящему любил армию и военное дело. Он изначально знал систему координат. Он родился с ней в голове. Она и привела его в армию. Где ещё можно в кратчайшие сроки с поверхности воды уйти под воду или с земли подняться в воздух, или из рая мирных будней попасть в ад военных действий. Куда ни глянь, везде ритм в заданной системе координат.

Но это знание было открыто Сергею. Всё же его окружение оперировало другими понятиями, примерно теми же, что заставили Адама и Еву съесть яблоко: дисциплина, порядок. Сергей удивлялся массовой глупости господ офицеров, отказывающихся понимать, что первично, а что вторично. Но вскоре смирился и с «ать – два», как Господь Бог с искушением Адама и Евы. Право выбора должно быть у всех. Но смирился он с этим только не в рамках своих обязанностей, что же касалось его службы, то ритм он насаждал незаметно, но властно. Задавая ритм, он задумывался над тем, почему Бог, отвечающий за райский сад более подробно не объяснил Адаму, что есть что, но потом решил, что ученикам нужно давать возможность учиться на ошибках и право на инициативу. Всё-таки там был сад, а здесь «зоосад».

Дальше его увлекала мысль о том, что люди, все без исключения, счастливчики. Иначе, как понимать несомненный факт того, что на Земле есть всё из того, что есть во Вселенной, в Космосе. А если чего-то ещё нет, то можно сделать, стоит лишь до этого, небывалого, додуматься.

Сергей давно понял, что лучшее воспитание проходит через объяснение с показом. Через ноги доходит хуже, чем через голову.

Над ним посмеивались, когда он, выведя своё «войско» на плац стал подробно рассказывать ему о бубне и барабане. О том, что инструмент, способный задавать ритм, является правильным и божественным инструментом. Особое внимание он обращал на чувство меры и пояснял, что главное не переборщить, ибо набор из барабанов и тарелок, именуемых ударной установкой, сеет хаос. Хотя на первый взгляд одно и то же, и даже лучше. Но не надо «как лучше», надо как правильно и по предназначению. Его начинали понимать даже женщины, которые хоть и вносили в армию асимметрию, но исключительно по причине своего долгого в ней отсутствия. Выслушав лекцию о барабане, они переносили свои знания на свой домашний быт, и жизнь налаживалась. До них доходило, что армия – это не война, это школа.

Сергей во всё вносил элементы ритма, часто не произнося самого слова, но раскрывая его грани. Проводя занятия по физической подготовке, он сопровождал каждого солдата и офицера делающего комплекс упражнений на брусьях: «Не гнездись, не на бабе, ноги прямые, жёстче». Барышням тоже доставалось «афоризмов», некоторые улыбались, находя в его словах некоторые противоречия словам сказанным накануне.

Но лучше всего понимание ритма «доходило» при прыжке, через «коня». Сложнейшее упражнение. Для его выполнения необходимо соблюдение ритма и при беге, и при прыжке, и при приземлении. Сергей не уставал повторять: «Шею берегите и тяните, а не яйца».

Вообще, с появлением в армии женщин, Сергей вместе со всеми впал в некоторое уныние. Мужчины не отдавали себе отчёта в том, откуда идёт это уныние, а Сергей знал точно. В армии уже давно большинство мужичков было ни на что негодными, а женщин набирали лучших. Естественно, обленившимся офицерам, животы которых не скрывала и портупея, было от чего впасть в уныние. Но постепенно жизнь всё и всех выравнивала. И становилось непонятно, кто и кому диктует ритм. Мужчины женщинам или наоборот. Сергей увидел гармонию. И на него волной накатила новая мысль: «А что её связывает?»

Что мы имеем из уроков прошлого? Адама и Еву, гармонично «пасущихся» в райском саду? Затем нарушение гармонии не столько Богом, сколько «междусобойчиком». Собственно в этом и раздор, этого и нужно было стыдиться и прятать друг от друга, если они оба: и мужчина, и женщина – были одной крови.

Сергея мало занимали вопросы крови. Он был уверен, что все народы имеют один корень – божественный. Поэтому ему было абсолютно всё равно, кто перед ним: русский или немец, еврей или татарин, бурят или якут. Хотя и он был не без греха. Его тянуло к людям, обладающим знанием и способных к принятию знания. Людей дремучих, оперирующих лозунгами «Долой…. Бей… Прочь…», он сторонился. Насколько велик этот грех, он не задумывался. Но понял, что эти люди составляют команду, «подсевшую» на яблоки раздора и постоянно стремящуюся к омолаживанию своего чувства ненависти к тому, кто их совершенно справедливо изгнал из райского сада.

Значительно больше Сергея занимал другой вопрос: «Откуда всё вокруг черпает свою энергию как созидательную, так и разрушительную»? Он давно понял, что народы, кичащиеся своей древностью, сродни тем же людям, размахивающим лозунгами «Долой…». Хотя по аналогии с природой он был уверен, что развитие цивилизации на Земле началось в России. Просто на это указывала сама природа, её вечное обновление. Любой застой был противен природной среде, а посему, обвиняемую во всех грехах Россию хоть и можно было упрекать в чём угодно, но только не в застое.

Где-то в далёком Египте несколько тысяч лет стоят каменные пирамиды, и человечество, исходя из этого, делает вывод о существовании древней египетской цивилизации. По остаткам Римского акрополя человечество делает вывод о древности римской цивилизации, по останкам Афин – греческой.

Но человечество никак не хочет разглядеть несомненный факт, что останки сохраняются только там, где тепло и сухо, а лучше – жарко, где исчезает вода и останавливается жизнь.

Какие останки древних цивилизаций могут быть найдены в России? Где времён года насчитывается четыре, а их оттенков десятки. Естественно, никакие, разве что бульдозерист раскопает фундамент какого-нибудь былого строения. Зима с её морозами, осень с её дождями, лето с палящим солнцем, весна с талыми водами и потоками воды разрушают всё, что остаётся без человеческого присмотра. СССР рухнул, и что осталось? Два – три наводнения, два – три землетрясения, два – три бестолковых правительства и никаких следов, словно и не было цивилизации под названием Союз Советских Социалистических Республик. Одни руины былого величия, от которых остался только глубоко зарытый фундамент.

Но каковы люди! Они собой, своей энергией держат всю ветхую мировую недвижимость. А наиболее шустрые и пожелавшие остаться в земной памяти подольше, ну там, воин Аттила, например, с ватагой весёлых ребятишек могли построить и египетские пирамиды, и греческие храмы. Тот же Владимир – креститель Руси, «кошмаривший» Вавилон, в итоге положил начало строительству православных храмов по всему миру. Но исток-то, в России.

Хотя, конечно, есть и вторая сторона медали, народу российскому в массе своей от этой бесконечной перемены погоды чрезвычайно трудно определиться, чего он хочет, чего желает. Вот и выходит, что он всё время стоит в раскорячку, а правители его, из него вышедшие, совсем худы на голову, они потому и придумали для герба две головы, чтобы крутить ими во все стороны и интересоваться у соседей: «Как у них идут дела, не надо ли помочь»?

Но кто и что направляет народы, что и кто даёт ему силы и питает энергией? Изучение истории российских войн и мнение поверженных врагов о своём крахе привело Сергея к мысли, что всему основой является природа. Природа в 1812 году угробила французов, но та же природа дала возможность русским победить. То же самое произошло в 1941 году. Вроде и русских уже нет, всех разбили, пленили. Но вдруг, откуда ни возьмись, появился…

Выходит, что материальная вода несёт энергию, силу духа. Материальный воздух несёт энергию и силу духа. Сама Земля, как планета, имеет свою энергетику, подогревая одних и остужая других.

Сергей видел, как это происходит. Например, вода. По воде можно двигаться самому, передвигать по ней грузы, которые по земле не сдвинешь, ловить в ней рыбу и так далее. Одно это наблюдение приводит к мысли о том, что взаимодействуя с водой, человек становится сильнее, повышаются его энергетические способности. Если исследовать значение воды дальше, то оказывается, что с её помощью можно молоть муку, поднимать или опускать тысячетонные грузы, приводить в действие машины. А если построить на воде гидроэлектростанцию, то можно получать энергию в чистом виде. Но воду можно разложить на отдельные элементы кислород и водород, и уже их использовать в качестве энергетического топлива. А сам человек, почти полностью состоящий из воды?

– Что же получается, – размышлял Сергей, – какая-то энергетическая система законсервировала саму себя в форме воды для каких-то только ей известных целей и раскрывает себя по частям, открывая для человека всё новые и новые свои грани.

Видимо, не только человек стремится соединиться с Богом, но и любая энергетическая система стремится к тому же. Сергей нашёл аналог такому стремлению в виде ртути. Где бы она ни находилась, в какие бы формы не была заключена, будучи освобождена, всё равно сливается в единое целое. Формы различны, а суть одна.

Показательным примером Сергей считал и вулканическую магму. Одна жидкая огненная масса, поглотившая в себя всё вокруг, только по мере застывания выявляет различия своей структуры и образует формы. Интересным примером он считал и нефть, распадающуюся на многочисленные фракции, которые могли быть возвращены в обратное, первоначальное состояние.

Для Сергея открылась важность фазовых переходов или, как он их окрестил, стыков.

– Действительно, – думал он, – Адам и Ева «попали» на такой стык. Перешли из рая в ад. Чем вызваны их беды? Адской непогодой? Но они давным-давно сделали себе зонтики от дождя, придумали огонь от холода, кондиционер от жары, но стали ли они от этого счастливее, приблизились ли к раю? Увы. Значит, что-то есть между ними, что не даёт им найти счастье друг в друге. Есть что-то разрушающее их общую энергетику, гармонию, общий баланс. Выходит, что наш плотный материальный мир не имеет никакого отношения к нашему счастью.

Размышляя так, Сергей делал всё новые и новые открытия.

– Возможно, – думал он, – Господь предупреждал и берёг их от употребления всего плотного, а не только от яблок. Возможно, как только ручонка потянулась и совершила своё первое «хвать», остановить её уже не так просто. С «хвать» начинается делёж, с дележа – конфликт, с конфликта в нашу жизнь входит то, что называется кармой. Карма кормится материальными противоречиями, раздорами. Там, где нет противоречий, нет и кармы. Но, видимо, наш плотный мир имеет к карме только косвенное отношения. Ведь не известно, сколько мучились Адам и Ева, прежде чем отважились нарушить запрет и съесть яблоко. А ведь мучились они не в коммуналке, не бомжуя по вокзалам, не живя в шалаше, а прекрасно проводя время в райском саду. Не случайно говорят, что все болезни от нервов. Сначала нервная дрожь, мучения духа, затем зарождение кармы, затем процессы заболевания и фазового перехода материи в другое состояние. Видимо, с тех самых времён Адам и Ева изживают свою карму, проживая её в разных жизнях и постигая фазовые переходы. Проблема в том, что изживают они её не сообща, а каждый свою в отдельности.

А надо бы вместе, слившись и забыв о том, кто ел, а кто только надкусывал.

Чем больше Сергей пытался отстранено наблюдать жизнь людей, службу, тем очевиднее для него становилось, что после того, как было съедено яблоко раздора, Господу, действительно, нужно было задумываться о судьбе райского сада, и спасать свой сад от Адама и Евы.

С другой стороны, Адам и Ева также требовали неусыпного контроля, но по другим причинам. Со своим «раздорами» они могли погубить не только райский сад, но и любую песчаную, каменистую землю.

Нам не известно, пожалел ли Господь о том, что просто не оградил яблоню от их взгляда, а поверил в их разум, который и ограничил только одним условием, а даже не всеми космическими законами. Наверное, пожалел, так как из маленького «условия» появился большой «раздор», который разросся до пороков, альтернатив, выборов и прочего того, чего в первом издании Книги судеб просто не было.

На воинскую часть, в которой служил и которой командовал Сергей, обрушилась очередная напасть. Напасть эта была эхом давнего раздора и называлась выборами. Ничего против выборов Сергей не имел. Все священники, включая и лам, и батюшек, и пастырей, и Будд, и раввинов, и муфтиев, и даже вождей мелких и крупных сектантских движений, говорили о выборах, но о выборах как о выборе правильного пути. Народные сказки говорили о том же: направо пойдёшь, налево пойдёшь. Но о добровольном выборе того или иного человека, от которого будет зависеть твоё благополучие, не говорил никто.

Выбор человечеством начальника для себя или проводника своих идей всё ставил с ног на голову. Сразу возникал вопрос: «Куда девался змей, искусивший Адама и Еву?». А дальше в голову Сергея лезли совсем крамольные мысли: «Так выходит, что проголосовавшие яблоком раздора Адам и Ева, не оправдали надежд обоих своих избранников, надоели им, и были изгнаны из самого процесса выборов. Но какая-то память у них в головах осталась, и они вновь и вновь пытались сделать правильный выбор между Змеем и Богом. Совершенно не задумываясь над причинами, то есть, над своим внутренним миром над своим разумом. А ведь как просто, если есть разум, то зачем погоняло?».

Сергея вызвали в местную администрацию. Там уже под предводительством областного чиновника из состава избиркома заседали местные чиновники в лице начальника милиции, главы местного самоуправления и представителя крупного бизнеса, родственника первых двух чиновников.

Задача ставилась простейшая. Милиционеру обойти всех бандитов, воров и мелких жуликов, и объяснить им, кому они обязаны «воздухом свободы», а в связи с этим и за кого голосовать. Милиционеру отводили в общей массе голосов процентов 10. Главе местного самоуправления предлагалось начать пугать весь свой аппарат, который разросся именно для проведения выборов и составлял процентов 25 от всех живущих на данной территории. Но так как в отличие от монолитной криминальной среды в среде чиновников был некоторый раздор, то над явкой надо было поработать. Для этой цели главе местного самоуправления предстояло объяснить им, что если в списке явки не будет обнаружена та или иная фамилия, то эта фамилия будет уволена под любым предлогом. Крупному бизнесу в случае неявки их корпоративных работников на избирательный участок родственники обещали быстрый закат.

Сергей понял, что явка гарантирована. Пиар был поставлен даже лучше чем в раю у змея. Сергей получил лишь одну рекомендацию. В армии день праздничный, солдат разбудить, но не поднимать. Урны приблизить к кроватям, а дальше строгий и чёткий контроль за бойцами, чтобы бюллетени они бросали в урну, а не в отхожее место. И только потом можно и поодиночке в столовую, но после голосования.

Сергей чувствовал некоторую симпатию к представителю областного избиркома. Он знал, кого между кем и кем предстоит выбирать. Все фигуры были более чем одиозны. Поэтому шагая в администрацию, Сергею было чрезвычайно интересно, как же властные и правительственные кланы соберут народ у урн. Но посетив совещание, он понял, что его представление о мобилизации сильно устарели. Змей, так он назвал «про себя» представителя избиркома, «развёл» всех блестяще. Сергей сразу понял, что яблоньку в райском саду ни Адам, ни Ева обойти просто не могли. Но тогда возникал другой вопрос: «Зачем?».

Воспользовавшись тем, что представитель избиркома, которого звали Володя, остался один и судя по всему никуда не торопился, Сергей пригласил его вечером в баню. Предложение было принято.

Вечером, за бутылкой водки, в окружении «падшего» художника Миши и трёх его натурщиц, они вели тихие и безгрешные беседы.

Сергей интересовался, проговаривая свои вопросы всё в той же навязчивой манере райского сада: «Володя. Ты мне объясни. Есть Бог, есть Змей, есть Адам и Ева. Зачем там нужна была яблоня?»

Володя, явно захмелев и чувствуя своё превосходство в знании основ мироздания, поучал: «Серёжа, ну нельзя быть таким тупым. Зачем Герасим утопил Му-Му? Тот мир был устроен очень справедливо. Райский сад имел прекрасное и очень правильное правительство в лице Бога и в лице Змея. Первый созидал, второй искушал, проверяя прочность и моральную устойчивость божьих творений. Баланс сохранялся. Адам и Ева играли роль электората, а яблонька играла роль избирательной урны. Каждый день Адам и Ева проходили мимо этой яблони и задумывались над тем, как они живут и за кого голосовать. И каждый день, они приходили к выводу, что голосовать надо только за Бога, и не ели яблок».

В разговор встряла одна из натурщиц, которую по странному стечению обстоятельств звали Евой: «Прямо как у меня, жила я себе спокойно, ни о чём не думала, пока Мишу не встретила. А он передо мной открыл такие горизонты, что я в бане оказалась, ещё и нарисованной».

– Истину глаголет, – поддержал Володя натурщицу, чмокнув её в губы, и продолжил, – примерно так всё и было. Утром Адам с Евой прогуливаются возле яблони и думают, как всё чарующе прекрасно, а вечером им змей объясняет, что может быть и лучше.

– Не понимаю, – тупо пробормотал Сергей.

На него разве что не зашикали от его такого непонимания. Но, видимо, Володя уже не в первый раз объяснял концепцию мироздания. Он был очень терпелив и продолжал: «Ну какие же вы тупые, все военные без исключения. Недаром в рассказах о райском саде о вас нет ни слова. Ещё раз объясняю. В райском саду было да и есть правительство, электорат, яблонька, на которой растут яблоки. Правительству абсолютно плевать на электорат, он же народ, и на его прародителей, Адама и Еву, но ему нужна страховка. А страховка ему нужна для того, чтобы народ на его действия не обижался. Заметь, на любые действия. Змей же им не заталкивал яблок в рот, они его сами съели.

То, что было не очень хорошо для Господа, было очень хорошо для Змея, но это в нашем понимании, понимании наблюдателей, а на самом же деле им обоим, скорее всего, было всё равно.

Сергей напряг весь свой военный ум в попытке всё разложить по «своим полочкам»: «То есть яблоня – это что-то вроде Государственной Думы, а яблоки на ней – что-то вроде депутатов, а вся эта конструкция – это страховая компания, страхующая правительство от народного недовольства».

«Ну, наконец-то, – произнёс Володя, явно радуясь за просветление Сергея, и продолжил: «Но путь к истокам такого страхования был долог и извилист. Представь себя правительством какой-либо страны или проще капитаном корабля, или судовладельцем. Представь себе, вернее верни себя на несколько веков назад. Ты богатый судовладелец. Твои корабли развозят товары по всему миру. Прибыль, которую получают купцы от продажи своих товаров в других странах, во много раз превышает ту, которую они бы могли получить в своей. А заморские товары очень ценны в твоей стране. Но у тебя лишь корабли, которые возят этот товар, и твоя прибыль это всего лишь фрахт этих кораблей. А им ещё надо доплыть туда, не знаю куда, и вернуться обратно. Как только груз погружен на корабль, уже ты несёшь за него ответственность, и не только за груз, но и за его качество, и за время доставки, и за безопасность. А вокруг тебя есть всё: природные стихии, пираты, жулики и морские чудища. Ответственность огромна. У тебя корабли, и ты первый после Бога, но и Змей рядом. А народу, состоящему из тех же пиратов, жуликов, купцов, абсолютно всё равно, как ты изворачиваешься. И ты изворачиваешься. Первая мысль, которая приходит тебе в голову, это оставить в залог купцам один из своих кораблей на случай потери их товара. Но такие отношения порождают напряжение во взаимоотношениях, буквально раздор, особенно если корабль был послан явно в опасное место. Ты можешь лишиться обоих кораблей. Ты, как судовладелец, просто перестанешь отправлять свои корабли в опасные места, а торговцы будут терять свою прибыль, но у них в отличие от тебя есть выбор и другие доходы, поэтому ты должен додуматься, чем обезопасить себя и заинтересовать их. Но и ты не один, рядом с тобой живут такие же судовладельцы. Из ваших взаимоотношений в итоге родится новое качество – взаимовыручка, прародительница страхования. Но родиться – то, буквально в муках, в потерях».

Ева, казалось дремавшая, опять встрепенулась и произнесла: «Взаимовыручки Адаму и Еве явно не хватало, да и зачем она им была нужна в райском саду».

Володя опять её чмокнул в губы и продолжал: «Видишь, как из зла раздора рождается добро – взаимовыручка. Из взаимовыручки родился страховой пай, в начальном варианте напоминавший кассу взаимопомощи. В эту кассу, страхуя себя от разного рода неприятностей, стали вносить свои средства и купцы и судовладельцы. Все суда стали уходить в рейд. Даже если какие-то не возвращались, остальные с лихвой перекрывали потери, а судовладелец, не досчитавшийся своих судов, получал компенсацию на строительство нового судна, так что и их парк обновлялся. Опять, видишь, не было бы счастья, да несчастье помогло. Этот путь страхования, основанный на взаимовыручке и взаимопомощи правильный. Согласись, Адам и Ева могли съесть яблоко раздора и при этом не ругаться, но тогда бы они не получили весь последующий опыт».

– А ты уверен, что они его получили, – спросил Сергей.

– Я уверен, что они вернулись к возможности различать, где Бог, где Змей, а где яблонька и яблоки, – ответил Володя и продолжил: «Правительство сегодня от взаимовыручки и взаимопомощи перешло к прямому страхованию своей ответственности через Парламент, Государственную Думу, Совет и прочее, кто и как называет. Страхование ответственности, это уже жульничество. Ответственности такое страхование не прибавляет, а рост безответственных деяний растёт. Более того, обе стороны: и Правительство и Дума, как участники процесса страхования, только и думают: Правительство как бы подешевле застраховаться, а Дума как бы побольше «огрести» компенсацию от безответных правительственных деяний. Страхование выродилось в открытый фарс, но к счастью, в основном для тех, кто живёт в рукотворном райском саду.

Скоро они все подавятся яблочками, и начнётся новый виток развития. Возможно, что человечество наконец-то спокойно будет проходить мимо яблоньки, а плоды её перестанут представлять для него опасность. Люди видят этот путь в глобализации. Считая, что если бы Бог контролировал весь райский сад, то змей непременно был бы занят чем-то полезным, и ему некогда было бы искушать Адама и Еву».

Последние слова, произнесённые Володей, страшно не понравились Мише. Ему был ближе Змей. Прорисовывая берёзовые листочки на банном венике, которым очередная его натурщица пыталась прикрыться, он произнёс только одно слово: «Диктатура».

– Если дети Адама и Евы до сих пор столь бестолковы, что не в состоянии понять, что яблонька и райский сад – это одно целое, а они всего лишь поселенцы в нём, то и глобализация в виде диктатуры вполне хороший опыт, – откликнулся Володя.

– А я думаю, что не всё так плохо, если все найдут согласие между собой, – оптимистично заключил Сергей.

– Пожалуй, – вторил ему Володя, и продолжал, – вся власть народу, – лозунг не новый, хотя для понимания труден.

Все дружно пошли париться.

Мысли Сергея всё время «вертелись» вокруг райского сада. Видимо, райский сад был первым армейским полигоном, на котором Господь устраивал свои учения. Случайностей ведь не бывает. Корни армии, службы, долга надо искать в тех временах. Мысли именно «вертелись», так как множество раз обходили яблоню внутри райского сада. Сергей был не уверен в том, что одного съеденного вдвоём яблока хватило на все земные последующие сюжеты. Но Володя вполне убедительно доказал обратное.

– Так выходит, – думал Сергей, – что концентрированная Богом мысль, его представление о жизни при своём центробежном движении, а проще раскручивании, порождают такие сюжеты, что, как у нас говорят, «не приведи Господи». А при центростремительном движении, то есть скручивании, все эти сюжеты опять возвращаются к Богу в райский сад.

Сергея нашла новая мысль о том, что должно быть Адам с Евой при изгнании из рая совершили столько «дисциплинарных проступков» ещё в раю и под дверьми рая, просясь обратно, что ему, Сергею, и всем людям, живущим на Земле, ещё стремиться и стремиться обратно в рай. Эта мысль повергла его в дрожь, и он решил пойти и выпить с местным ламой.

Из всех «святых» людей, несущих тяжёлое бремя своей профессии в этих отдалённых местах его службы, был только лама и какой-то американский миссионер с группой поддержки с хорошими голосами и прекрасно игравшими почти на всех музыкальных инструментах. Они очень хотели выполнить свою миссионерскую задачу в офицерском клубе, но самое верхнее командование даже за большое вознаграждение пускать их туда боялось. Поэтому миссионеры периодически устраивали хорошие просветительские концерты в кабаках. Кабаков же волевым решением верхнего командования развелось во множестве. Действительно, не отказываться же от вознаграждения и благословения богов.

В городке была православная церковь, но как только государство признало церковь, местный поп, ранее в ней прятавшийся от государства, повесил на церковь замок и устремился искать новый приход ближе к Западу. Но Россия не была бы Россией, если бы «свято место долго пустовало», рядом был быстро восстановлен буддистский храм и налажена служба. Сначала осторожно, а затем и «грехи» замолить туда стало похаживать всё местное и приезжее китайское, монгольское, русское и даже японское население.

У Сергея не было трепетного отношения к священнослужителям. Будучи военным человеком, и сам, неся службу, он не видел особой разницы между офицерским корпусом и корпусом священнослужителей всех мастей. А что касается паствы, то её дурили и те, и другие, как, впрочем, и приносили в жертву. Сергей не видел особой разницы между молоденьким солдатом, посланным на войну и жертвенным барашком.

Хотя по степени приближения к мудрости он такое деление видел. Миссионеры занимались просветительством, но исключительно в шоу-представлениях, а так как они были католиками, то Сергей сравнивал должность самого главного их начальника с должностью начальника клуба, а если шоу удавалось, то даже с должностью начальника политотдела.

Православных священников, так как они ему были ближе всех, он сравнивал с начальником разведки, тёртым, хмельным, весёлым и мудрым пройдохой, которого мало интересуют дела местные, земные, но то, что делается вокруг, читай в небесах, находится под его неусыпным контролем. То, что на церкви висел замок, лишь подтверждало это сравнение. Замок говорил сам за себя: «Хозяин в отъезде, но скоро вернётся и наведёт порядок».

Буддисты Сергею нравились. Это была настоящая служба. Всё как у него в части: тумбочка с дневальным, тихие, неслышные шаги в коридорах. Концентрация внимания на любом произнесённом ламой слове. Во всём покой и уставной порядок. Сергей не переставал удивляться этому уставному порядку. Лама был из бурят, возможно, что он ещё не достиг верха святости, а может быть, был на самом верху её. Сергей в этих моментах путался. Его, Сергея, вера не приветствовала спиртные напитки, но её носители гнали и продавали их в огромных количествах. Напитки эти пользовались огромной популярностью, даже при закуске их одной мацой, атрибутом уже другой веры. Время от времени разные носители веры поднимали «кипиж» на тему: не так едим, не то пьём. Лама же ничего и никого не осуждал. Он говорил, что можно пить соляную кислоту и запивать её серной, надо лишь быть готовым к этому.

Так как они ещё не были готовы, то пили что-то хоть и крепкое, но общечеловеческое и такого же производства. Лама говорил Сергею, что алкоголь затуманивает только не готовое к его принятию сознание, ибо открывает новые каналы восприятия информации. Если сознание не готово, то есть и на трезвую голову с трудом справляется с тем, что в него поступает, то на пьяную оно теряет всякое понимание мира.

Но если оно готово, то часто, как говорят у русских, «в подпитии» творит чудеса и в науке, и в литературе и т. д. Но увлекаться не следует и лучше стремиться к тому же, но без стимуляторов.

Выслушивая назидательную мудрость, Сергею не терпелось задать вопрос о райском саде, и он спросил: «Ра (так звали Ламу), – ты знаешь библию, ты знаешь все её сюжеты, скажи мне, чтобы вернуться обратно в рай под яблоньку, мы должны их все эти сюжеты пережить, что называется «до дыр»»?

Ра помолчал, подумал и начал говорить довольно пространно, как казалось Сергею: «Ветхий завет Моисея, где природа показана как кладовая для человека, Новый завет Иисуса Христа, где природа показана как храм, наш общий дом, и всё это пронизано сценами человеческой жизни, их там 33».

– Это я знаю, – нетерпеливо перебил его Сергей, – Ты мне ответь, «до дыр» или есть шанс вернуться раньше?

Ра словно не заметил нетерпеливости Сергея и продолжал: «Пока ты ощущаешь своё «Я ЕСТЬ», всё возможно. Я существую, Я есть – это знание. Ощущения «Я ЕСТЬ» уже говорит о том, что мы Боги. Бог – это концепция. Библия – это концепция, нужная для избавления от концепции индивидуальности. Люди пишут свои заветы для того чтобы сохранять свои общины. Ветхий завет оказался очень хорош, община обрела могущество, а Земля реальную угрозу своему существованию. Пришла другая концепция, другой завет. Не секрет, что накануне все апостолы И. Христа перессорились друг с дружкой и пребывали в неведение о том, что будет с ними после вознесения И. Христа, о котором он им говорил всё чаще и чаще. Их очень мучил вопрос о том, что будет с ними, какова будет плата за их 4-х летнее хождение с ним. Их совершенно не интересовали свои новые качества, открытые им Иисусом, такие как возможность лечить, учить, ясновидеть. При первой же мысли о жизни без него их охватывал ужас, и, конечно, начинался делёж, ибо трудно было перейти законы Моисеевы, кто ближе, кто дальше, кто больше избран, а кто меньше. А когда блудница Мария разбила сосуд с миро из нарда чистого, драгоценного и, поклонившись Иисусу, возлила миро ему на голову, а потом стала мазать ноги его и отирать своими волосами, то все присутствующие прониклись к ней немалым гневом, ибо в склянке той было миро не меньше, чем на триста динариев».

Сергей заслушался. Речь Ра была каким-то странным образом знакома ему, а Ра тем временем продолжал: «Святость апостолов проявилась не до распятия И. Христа, а после, и не в том, что Иисус вознёсся, а на них пала его благодать как на людей, долгое время соприкасавшихся с ним, а в том, что они написали Библию, где изложили всё то, что должны были изжить в себе. Они вспомнили все сюжеты своей жизни, приведшие И. Христа на Голгофу, чем довольно сильно озадачили всех последующих читателей. Они ведь описали в основном свои действия, включая и смертные грехи и заповеди от них. Конечно, все апостолы были перепуганы событиями, предвиденными Иисусом. Но до понимания того, что только Бог действует через все живые существа, ещё предстояло дойти, в том числе и через осмысление Библии. Можно, конечно, думать, что Иисус за годы совместной жизни мог знать пороки и недостатки каждого из своих последователей и потому мог предвидеть их поступки и даже сказать им об этом, но он точно знал и своё предназначение, а это подвластно только Богу. О рае и яблоках додумывай сам. Скажу лишь, что мы просто играем роли, предписанные Богом».

– Ты меня утешил, – ответил ему Сергей и тихо произнёс, – значит, «до дыр».

Лама улыбнулся.

Сергей, сильно хмельной, брёл по ночному, плохо освещённому посёлку. После посещений буддистского храма, при котором образовался и монастырь, Сергея всегда радовала плохая освещённость посёлка. В темноте ночи были прекрасно видны звёзды и планеты.

Сергей шёл и думал о том, что «до дыр» ещё жить и жить, если дети Адама и Евы живут по своим сюжетам, более того, сыновья по одним, а дочери по другим. Эти сыновья и дочки даже друг друга с трудом терпят, а если переходить от межличностного к общечеловеческому, то совсем худо.

Он почему-то вспомнил роман Льва Толстого «Анна Каренина», и чуть не разрыдался от мысли о том, что Аннушка, видимо, испытала те же чувства, которые испытывает он. Хотя что-то, наверное, изменилось. Она не видела выхода, задохнувшись между двумя тупыми мужиками. Мужем – чиновником и бравым военным с тупой головой. Она была бесконечно одинока со своей страстью. Она не смогла победить страсть и обрести любовь. И хоть потом Аннушка отомстила, пролив растительное масло на рельсы (роман Булгакова «Мастер и Маргарит), но это только усложнило проблему.

Сергей смотрел на небо и думал о том, что там, наверное, есть мужские и женские планеты, где раскаявшиеся души изживают свои грехи.

– Наверное, всё так и устроено, – думал он, – а как может быть иначе, если на Земле невозможно вырваться из «цепких лап» сюжетов. А что делать тем, кто их уже исчерпал? И он отвечал сам себе: «Уйти к своим. Видимо, две сущности, мужская и женская в геометрической прогрессии плодят пороки, видимо, смешанная жизнь разных народов ведёт к затуманиванию мозгов, а не к ясности их». В завершении этой мысли он почему-то вспомнил раввина, замечательного еврея Мишу, не то Глейзера, не то Гитмана, но сына древа Давидова, с которым тоже не раз пил водку, закусывая её килькой.

У Сергея не было чувства завершённого дня, и он отправился к Мише. Миша не был расистом, хоть и не отрицал, что подвижность еврейского ума заносит его народ то в фашизм (и тогда держись весь мир), то в коммунизм (и тогда опять весь мир держись). Но это от подвижности ума, а вовсе не от остальных приписываемых его народу качеств.

Миша всю свою жизнь спасался от белых, от красных, он демократов, от консерваторов. Он бы мог примкнуть к своему племени в Израиле, отгородившемуся от остального мира бетонным забором и частоколом денег, тем более, что это племя чтило родственные связи, но Миша, как он сам говорил, имел интерес в России.

Весь его интерес сводился к изучению разных религий на стыках изменения форм общественного сознания. Сергей не хуже самого Миши чувствовал, насколько тому тяжело. Миша, пытаясь крепко держаться за старое, стремился увидеть новое, и метался в поиске: принять, не принять.

Ра говорил Мише, что ищущим является только Бог и что нет обособленного ищущего. Через одних Бог ищет духовность, через других деньги и власть. То, что ты ищешь, не зависит от тебя. Но это знание Мишу утешало мало. Он и сам знал, что чужое и прямое проявление власти постоянно заставляет его народ искать всё новые и новые пути её косвенного, тайного проявления в деньгах. Но то что поиск его народа – лишь следствие совершенно других причин, он понять не мог.

Миша понимал и то, что проклятием его народа является этот самый поиск власти и могущества. Она причина, но он никак не мог объяснить себе самому, почему народы, живущие под лозунгом «Бей жидов», так привлекательны для его собственного народа. Немцы, англичане, русские, даже французы и американцы, будучи сильно разбавленные Мишиными соотечественниками, с трудом терпели этот народ.

Сергея как-то озарило понимание того, что, видимо, у всех народов плохо с поиском духовности, но хорошо с осуществлением власти, насилия, то есть тех самых библейских сюжетов, которые им предстояло изжить. А раз о духовности никто не думает, а все думают только о власти, то какая разница, как её проявлять. Вот только тайное, становясь явным, может усиливать проявление всех библейских сюжетов сразу и взрывать их, ослепляя народы уже никем и ничем не сдерживаемой яростью.

Серёжа, сочувствуя Мишиным метаниям, даже подсказал ему возможный выход. Он предложил его народу из тайного качества перейти в явное и начать легально возглавлять хоть целые государства, хоть отдельные его части. Миша с мыслью согласился, добавив, что она не нова, но есть большие проблемы. И Миша прямо и без всякой задней мысли сказал Сергею всё, что думает о стране их совместного проживания.

Со слов Миши выходило так, что власть в этой стране абсолютно бездуховная и столь же абсолютна в своей бездуховности. Возглавить её Мишины единоверцы просто не в силах, так как играют они на одном и том же поле бездуховности. Просто Мишины единоверцы свою жизнь подчинили исполнению законов, в том числе и религиозных, общинных, там много порядка, но мало духовного, а Серёжины единоверцы полному игнорированию законов, у них нет ни порядка, ни духовности. Поэтому Серёжина власть, в случае её «возглавления» Мишкиными единоверцами, просто станет ленивой содержанкой. Другое дело, слегка её разбавить, тогда она, власть в стране их проживания, начнёт быстрее бегать, но опять под старым лозунгом «Бей жидов, спасай Россию». Но остаётся вопрос о духовности.

Сережа, будучи сильно хмельным, шёл, теперь к раввину, выяснять именно этот вопрос.

Миша встретил Сергея в своей обычной манере печально. Он был высок и худ. Если бы Сергей не знал, что Миша раввин, он бы никогда не заподозрил в этом грустном человеке с иконописным лицом, тонким носом и русой бородкой еврея.

Миша предвидел многие вопросы и многие события. Предвидел он и приход Сергея. Он был не минуем с тех пор, как Сергей начал задумываться над основами мироздания.

Миша улыбнулся своим мыслям, увидев Сергея на пороге спросил: «Пришёл уточнять что первично, а что вторично и почему с обеих сторон просматриваются евреи»?

– Я ведь не потомок Давида, я даже дедов своих не знаю, – огрызнулся Сергей.

– Это ровным счётом ни о чём не говорит, возможно, в этом твоё счастье, да и вообще счастье всех людей, не помнящих родства. Не знаете своего родства, не знаете и грехов своих и можете сказать:

Ну а коль я не грешен ничем?

Не понять мне апостольской схимы?

Всё равно, я заблудший совсем…

И к чему мне тропа пилигрима?

/Юрий Герцман «Юмор, Размышления», ГП «Принт», 1998 год, тираж 100 экз./

– А ты о себе так сказать не можешь? – сыронизировал Сергей.

– Если бы только я, – продолжал мысль Миша, – целый народ не может так сказать о себе. Нет ни одного земного сюжета, действующими лицами которого не выступали бы мои братья и сёстры, евреи. Иисус вряд ли был евреем, но Библию писали евреи. Они задали путь и ритм человечеству на многие века. Причём они ничего не придумывали сами, они просто описали пороки, с которыми постоянно сталкивались, и дали заповеди Иисуса, как эти пороки можно исправить.

– Сами же при этом остались безучастны, предались порокам, которые сами же и открыли, и быстро забыли о заповедях Иисуса, заменив их другим словом – Советы, в которых весь мир окончательно запутался, – бурно прореагировал на речь Мишу Сергей.

– Серёжа, не читай и не слушай посредников, читай и слушай первоисточники. Прочитай хотя бы одну книжку, написанную евреем, и тебе русская тоска покажется необузданным весельем, а пресловутый пессимизм радостным оптимизмом. Ты когда-нибудь слышал, чтобы евреи себя хвалили? – Миша выдержал паузу и продолжил, – нет, только анекдоты о себе, перемешанные с грустной иронией. Евреи такие же, как все, часть одного большого земного народа со своей ролью.

– Какой? – не скрывая любопытство, спросил Сергей.

– Прозаической, – ответил Миша, – евреи хроникёры этого мира, мы пишем нестареющий отчёт о событиях, происходящих в мире для будущих поколений. Ветхий завет – отчёт, Новый завет – отчёт. Мы постоянно перебираем историю, но не в целях изменения и порядка её частей и событий в угоду быстро изменяющемуся времени, а в целях поиска истины и строительства своего собственного здания истории. Мы удерживаем в своей памяти тысячи лет истории. От нашей памяти и наши беды. Как поётся в песне об острове невезения: «Им бы понедельники взять и отменить…». Увы, мы помним наш величайший взлёт и вершину процветания, а затем падение до самых глубин ничтожества, виной которого явились мы сами.

Пришла очередь Сергея задуматься над услышанным. Он действительно никогда не встречал радостного еврея. Думая так, он машинально произнёс слово «хроникёры».

Миша решил, что Сергей не очень понял то, о чём он ему говорил и продолжил развивать свою мысль: «Если бы люди читали наши хроники, они давно бы поняли, что все беды происходят из смуты, из розни и из вражды. Но, увы, не читают, а если читают, то не понимают, а если понимают, то надеются на то, что именно их пронесёт. Не пронесёт, чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать единственную книгу Флавия сына Матиттьяха, «Иудейская война». К сожалению, люди отстаивают своё право «быть» исключительно в ссорах, войнах, раздорах, забывая о том, что кроме мирского есть ещё и вечное, а кроме быта, есть ещё и бытие. Евреи, к сожалению, в этом идут рука об руку со всеми другими народами. Среди нас нет единства до сих пор. Русская часть единого российского народа в этом плане более образована. При очевидной видимости полного отсутствия цели русские не единожды объединялись для решения именно вопросов бытия и вечности».

Сергей зевнул, из него начинал выходить хмель. Он попросил у Миши какую-нибудь книгу еврейского автора. Миша дал ему несколько древних книг, среди которых была и переведённая с греческого книга Иосифа Флавия «Иудейская война».

Сергей брёл домой спать и, шагая под покровом ночи, думал: «В чём-то Миша прав. Каждый народ сам себе и режиссёр, и сценарист, и зритель. Каждый народ и причина, и следствие своих побед, и своих несчастий. Евреи сами придумали себе оковы исторических хроник и вяжут себя ими по рукам и ногам. Видимо, прохождение этого опыта ими хочет Бог. Но Господь не против принятия мира здесь и сейчас, без оглядки на будущее, просто к этому народы ещё не готовы. Народы не готовы к признанию своего единства».

Он посмотрел на небо, там отчётливо просматривалась свастика в контурах звёздной изгороди, растущих деревьев и мерцающих звёзд.

– Вон он, райский сад, – тихо произнёс Сергей и улыбнулся.

Сергей, служба которого прекрасно складывалась и в Забайкалье, вдруг обнаружил, что вновь затосковал. Забайкальская тоска явление вполне обычное. Более того, если офицер по прибытию в Забайкалье через пару месяцев не впадал в пьяный загул, это вызывало подозрение. Не прошёл ли он где-нибудь специальную подготовку. Граница всё-таки рядом. А вот если он начинал беспробудно пить, значит свой, родной.

Братья по оружию не раз говорили Сергею: «Гусары книжек не читают, они их пьют и ими закусывают», а он читал. Сначала на знания, копившиеся в его голове, стала давить фуражка, и он, устав таскать её под мышкой, заменил её на пилотку, но постепенно и её перестал надевать. Затем его замкнуло так, что вместо дум о том, «с чего начинается Родина?», он стал постоянно думать о том, «с чего начинается Человек?». С этого момента стала проявляться его профессиональная непригодность.

Он, даже в страшные минуты похмелья, перестал орать на подчинённых. Они это почуяли, ибо подчинённые его были людьми нормальными, они мало что понимали, но чуять могли, как зверушки, и эти зверушки перестали подчиняться. Действительно, если никто не орёт и не пугает, значит, и Родине никакая опасность не грозит. Следовательно, можно расслабиться.

Знания и думы Сергея пришли в противоречия с картинами его армейской жизни до такой степени, что он пошёл в школьную библиотеку и взял «запрещённую» книгу Герцена «Былое и думы». Читая её, он пришёл в игривое настроение от мысли, что и Александр Иванович тоже маялся, а значит, и он, Сергей, не одинок. Но повод был разный. Герцен изучал других, а Сергей пытался изучать самого себя. А если, изучая самого себя, фуражка начинает давить на мозг, значит это кому-то нужно. Но кому?

С чего начинается Человек? Первый ответ, который пришёл ему в голову был таким: «С начинаемых им дел». Ответ, в принципе, его вполне устраивал, но первое дело, которое малыш делает осознанно – ломает игрушку. Сопя и сосредоточенно, крепко держа игрушку в руках, возможно, впервые проявляя всю свою сознательную заинтересованность, он её ломает. Чем дороже и красивее игрушка, тем с большим наслаждением, к дальнейшему ужасу родителей, он её разбирает по частям и кусочкам.

А чем занимаются малыши зверюшек, у которых люди не обнаруживают интеллекта? Они тоже ломают и грызут всё что находят: книги, обувь, диван, кресло. Грызут с наслаждением, и даже если Шарик или Тузик, или Мурзик получит по морде обгрызенным им же ботинком, это не даёт никакой гарантии спасения остальной обуви.

Этот пример приводит к простой мысли о роли Адама и Евы. Их раздавил райский сад, как и его, Сергея, фуражка. Фуражка, простая фуражка, головной убор. Но она же и условия для отдания чести и прикладывания руки к голове. Без фуражки голова считается «пустой», а в фуражке «умной».

Адама, гулявшего по райскому саду, видимо, очень донимала та же мысль, что его полное благополучие не является таким уж полным, ибо находится «под условием».

Делай что хочешь, но не трогай «фуражку», а уж тем более не ешь яблоко искушающее. Адама видимо эта мысль иссушила. Он бродил и думал: «Бог создал Природу и законы, по которым она живёт. Всё, буквально всё, в природе, не задумываясь, следует этим законам и живёт вполне счастливо, но стоит задуматься… разве это жизнь… Может быть, настоящая жизнь – это грех. Он съел яблоко, совратив и Еву.

Теперь мы исправляем ошибки. Но как? Одни законы пишут, считая, что Бог дал не всё и не так. Эти, которые пишут, самые вредные, ибо погрязли в самости и самолюбовании.

Другие их читают и принуждают по ним жить, им любопытно, совершил бы Адам свой грех, если бы над ним была масса судов и судебных приставов, или нет.

Третьи по ним живут, это смирившиеся, те, которые давно перестали жить и оставили надежду вернуться в райский сад, те, кто грустно напевает: «хочешь жни, а хочешь куй, всё равно получишь х-й». А действительно, как трудно разобрать, где грех, а где Жизнь.

А вдруг всё то, что с ними, а теперь и с ним происходит, – это всего лишь ухудшенные повторы чего-то совершённого ранее или совершаемого где-то.

Что накапливает человек всю жизнь и куда всё это девает?

Сергей совсем забросил службу, тем более что, как оказалось, с распадом его Родины, называемой СССР на отдельные части, «пал» и её условный противник. Вроде бы разруха наступила только на его Родине, но изменение взгляда на внутренний мир привело к тому, что и внешний мир перестал быть страшным и угрожающим.

Но всё-таки, что человек накапливает всю жизнь и куда девает? Сергей не был склонен к философии. Он не был интеллигентом, он был офицером. Правда, офицером русским, и в этом во все времена было что-то завораживающее и магическое для всех народов. И как нормальный русский офицер он всё время шёл грубо и прямо через тернии к звёздам. Терний было сколько угодно, их досконально описали русские классики, половина из которых так же, как и он сам, были русскими офицерами.

Он опять пошёл в школьную библиотеку, единственную оставшуюся в гарнизоне. В библиотеке он взял всё наследие, накопленное за свою жизнь Ильфом и Петровым. Оно убралось в две книги: «Золотой телёнок» и «Двенадцать стульев». По прочтению этих книг Сергей понял, что копит человек всю жизнь. Он копит опыт. Копит либо быстро, либо медленно и мучительно. Кому как повезёт, хотя случайностей не бывает.

Через своих персонажей Илья и Евгений показали всю нашу земную жизнь. Читая их книги, Сергей удивлялся, думая, что написанная ими «библия» есть, а понимания её нет. Но когда он решил чуть больше узнать об авторах, то обнаружил, что издательства не напечатали даже отчества этих авторов. Действительно, зачем весёлым парням отчества? Вот только весёлого в их книгах мало. Есть юмор как смазка наших земных отношений, есть радость как надежда на лучшее. Есть намёк любому властолюбцу о дне его поминок, есть предложение встать на путь истинный. Но путей – то много.

Остап Бендер – олицетворение земной власти, со стороны взлетающего монетного орла. Остап готов прикармливать тех, кто ему служит, но не терпит конкурентов. Младореформатор, полный идей. Способный, умеющий, но без возможностей.

Киса Воробьянинов – тоже олицетворение земной власти, но со стороны падающей решки, хотя и гигант мысли, отец русской демократии. С возможностями, остатками умения, но уже мало на что способный.

Весь диалог между Кисой и Остапом – это превосходство молодого над старым, одной власти над другой и, конечно же, торг.

Корейко – это антипод власти. Его вместе с отцом Фёдором можно причислить к олицетворению народа, причём любого. Они лучшие его представители, хотя и вороватые.

Шура Балаганов – чистая душа, заблудшая. Душа, живущая одним днём в цепях своих привычек и пороков. Шура тоже народ, его основная часть.

Паниковский – чужой для России, но главное, он чужой и для будущего, а потому несчастный. Он законсервирован в прошлых жизнях, в пустыне, по которой его вместе с остальным племенем водил Моисей. Он хочет денег и порядка. Всё равно какого: фашизма, коммунизма, капитализма. Главное для него: «Когда будем делить наши деньги»? Он стар для нового мира, поэтому похож на осенний лист, который ветер загоняет в лужу, где он тонет и становится грязью.

Но Сергея, внимательно читавшего книги Ильфа и Петрова, мучил всё тот же вопрос: «Для чего же мы всю жизнь копим, копим, а потом…»? Перед ним прошла череда героев абсолютно таких же, каких он видел каждый день в своей жизни. Деньги, стулья, бриллианты, золото – хвать, хвать. Больше, ещё больше. Золотой запас. Валютный, резервный, стабилизационный, инвестиционный фонд – хвать, хвать, а дальше? Тырим, тырим, несогласных «кошмарим», «обугливаем» и «мочим».

Этот вопрос: «Для чего копим?», он обыгрывал многократно, и всякий раз выходило, что каждый копит для себя. А для кого ещё можно копить то, что всё равно обратиться в прах, хаос, пустоту. Тот же Остап остался в истории не как собиратель денежный знаков, а как идейный борец за денежные знаки.

Видимо, думал Сергей, я неправильно ставлю вопрос. Если спросить: «Для кого и что копим?», то всё встанет на свои места, даже только что родившиеся дети. Мы копим опыт и копим его для Бога. Творцу интересно наше движение. Он тоже любит смотреть кино. Кино о нас, людях. А в кино, только сценарий привлекает нас, делая его интересным. Без сценария – нет кино, есть мучение зрителя и мучения актёров. Вот и получается, что если кино «для чего…», то одно сплошное мучение, а если «для кого…», то появляются и радость, и любовь. Следовательно, важно и направление движения.

Продолжение, накопление и бесконечное улучшение опыта делают нас бессмертными, ибо это интересно всем зрителям, там, на самом верху. Кто понял это, тот веками сохраняет в своей семье знания ремесла, искусства. Тот бережно выращивает себе преемника, хранителя своего творчества, чтобы вернуться к нему вновь, через 100, 200 лет.

– Это действительно так, думал Сергей, если даже копающийся в накопленном людьми хламе и паразитирующий на людских страстях нотариус считает, аж семь колен родственников. Наверное, родственнику из седьмого колена может оказаться чрезвычайно обидно, как распорядились его накопленным, нет не имуществом, а опытом, и тогда плохо станет всему роду. На этом пересечении и дележе и происходят родственные обиды и беды. Род Амати, род Страдивари? Кто может изготовить такие же скрипки? Только они сами, родившись вновь, если, конечно, их сущность захочет.

К счастью, для Творца все едины, и опыт может быть передан и ученику, казалось бы, никакого отношения к «вопросам крови» не имеющего. Но, например, учёный, получивший Нобелевскую премию, больше гордится своей связью с теми, кто её получил также, как и он, чем своей роднёй. Не потому, что он плохой, а потому что ему стало доступным высшее знание. Он стал един с высшими. Хотя видеть великого учёного в своем сыне или дочери приятнее. Вроде как свои, в семье, в себе… – это тешит.

Сергей чувствовал, что этот период родов, кланов проходит. Он находил этому простейшее объяснение: опыт земледелия, опыт строительства, опыт врачевания, опыт виноделия и т. п. Весь этот опыт имеет автора – Творца. Затем этот опыт распыляется по людям, которые начинают его культивировать в семьях. Они продолжают экспериментировать с ним или паразитируют на нём, но всё должно вернуться к истоку, к своему началу.

Река, берущая своё начало из маленького родника, на всём своём течении не становится чище. Воды больше, грязи, которая примешивается к ней, плывущего по ней мусора, но чистейшая вода только в том же роднике, из которого вытекает река. Так и людская река берёт своё начало из своего источника – Прародителя. Люди, семьи, накопившие опыт и набившие «шишек», всё равно придут к своему Источнику. Придут утратившими такое понятие, как «свои – чужие», вновь став едиными на своей Земле.

В своих размышлениях он начинал понимать пользу, несомую людям книгами. Книги необходимо читать, чтобы знать, что было в прошлом и что ждёт в будущем. Так просто, но отчего этого никто не понимает. Работа школьного учителя – это работа над ошибками, которые совершило государство, общество. Учитель – это как командир в бою.

Получив не выполнимый приказ, ему легче погибнуть самому, чем посылать солдат на смерть. Можно, конечно, спрятаться за их спины и выполнить приказ «любой ценой», тогда дадут орден или звание «заслуженного», а можно броситься первым, но спасти солдат, тогда могут и креста на могиле не поставить, решив, что не повезло. Солдаты, как ученики, часто бывают не в состоянии понять, что командир пал за них.

На эту мысль «наползала» следующая, о его Родине – России. Он воспринимал её как женщину, которая верит всему тому, что делает сама и всем тем, кто проделывает с ней всё что захочет. Но, имея, на удивление, легкомысленный характер, она остаётся самостоятельным игроком на Земле.

Сергей думал: «Почему так»? Ответы приходили разные, но Россия опять была «больна», из неё опять все, кто мог, сбежали. В этот раз, правда, её гражданам повезло. Им было дозволено бежать с «вещами». Они хапали всё, что могли найти на территории России и уносили и вывозили за её рубежи.

– Ну и что, – думал Сергей, – разница между нами и ними лишь в том, из России бегут, а к ним прибегают. Хотя есть ещё множество стран, из которых бегут, но по другим, отличным от российских причинам. Из России бегут не потому, что работать негде, есть нечего, а потому что мозги давят изнутри наружу. На всех давит атмосферный столб сверху, а на российских граждан снизу. Русский считает, что где-то есть земля обетованная, где всем дана возможность творить. Убежав из России и не обнаружив такой земли, многие впадают в уныние и ностальгию и возвращаются обратно, вновь и вновь подтверждая, что куда бы их не занесло, они везде русские.

– Да, – приходил к заключению в своих мыслях Сергей, – Россия не Америка. В США всем приехавшим сразу объясняют, что все они приплыли на конечный пункт и плыть дальше некуда. Богатейте, крепите мощь США. Вы все: русские, англичане, немцы, французы, поляки, армяне, евреи, негры с этого момента – американцы. Работайте на Америку, и вы приобретёте своё благополучие, пусть в прошлом вы и были предателями, мошенниками, авантюристами, убийцами, террористами…. На все народы такие посулы действуют, на русских нет. Даже такой писатель, как Солженицын при первой же возможности зачастил в Россию, охваченный ностальгией. Да что Солженицын, даже истлевшие кости и те хотят лежать в России… Возможно, что Россия – это альфа и омега Земли. Тогда долг офицера – хранить Россию от всех невзгод.

Сергея с первого дня армейской службы чрезвычайно мучил один и тот же вопрос: «Что есть долг?». Вроде это и не работа, и трудом её назвать трудно, а дальше выходило так, что «кто не работает, тот не ест». Но в армии никто не работает и ничего не производит, но при этом узаконен продовольственный паёк.

Мысль уносила его в мир аналогий. Долг офицера – это защита Родины, но и разгон демонстраций – тоже долг, ловля воров и жуликов – долг, необходимость брать и давать взятки для решения срочных вопросов – долг. Долг чиновника и долг военного. Второй вроде бы должен умереть за родину, а первый – просто должен.

Но все его выводы вертелись вокруг поговорки «кто не работает, тот не ест». Чем больше он над ней думал, тем больше приходил к выводу о правильности выражения, но неправильности его толкования. Правильнее было бы сказать, кто не ест, тот не работает. Тогда всё вставало на свои места. Армия готовит солдата к тяжёлому труду на перспективу. Если солдат собирается совершить работу, он должен есть, чтобы появились силы. Еда и работа – два неразрывно связанных понятия на Земле. А дальше начинается опасность попадания в лабиринт зависимости от еды и работы. Есть даже такая песня: «А вместо сердца пламенный мотор».

– Действительно, – размышлял Сергей, – сердцу нужна энергия для вдохновенного труда с целью выполнения долга, а мотору нужно топливо для работы. Мы ведь не говорим, что мотор трудится. Мы говорим, мотор работает. Топливо может быть любым: уголь, дрова, мазут, спирт.

А сердцу для труда еда вообще не нужна, ему нужно вдохновение, ему нужна энергия, ему нужно созвучие мыслей. Люди в творческом порыве о еде забывают напрочь. Они худеют, но при этом становятся здоровее, видимо, Бог видит тех, кто трудится и помогает им. Но труженики смотрят на тех, кто работает и ест, сердце отключается, приходит аппетит. Видимо, и здесь есть иерархия и важна мера. Долг, служба, труд, работа. Что первично. Наверное, всё-таки долг. Долг, если его правильно обозначить, может заставить трудиться и работать огромные массы людей, более того, даже убивать друг друга. Долг может. Даже историки изучают и чтят в основном битвы, бои, войны. Почти все исторические измерения проводятся от одной битвы до другой, от одной войны до другой, и маяками в этой хронологии выступают те, кто честно выполнил свой долг. Наверное, такое поминание войн и не даёт вырваться из замкнутого круга.

И уже новая мысль захватывала его, лишний раз давая ему понять, что для армии он уже потерян.

От мыслей о долге он переходил к обдумыванию «поминок». Он размышлял, что поминки – это не стакан водки, выпитый не чокаясь, это нечто совершенно иное. Поминки – это волна, пронёсшаяся во времени, но волны времени не угасают совсем.

– Поминай, как звали, – многократно повторял про себя Сергей. Чем больше повторял, тем больше ему открывался истинный смысл определения, сильно отличавшийся от общепринятого: «было и сплыло». Как звали. Поминай, как звали, и круг будет вечным.

– Что мы можем потерять в нашей жизни, – размышлял Сергей, – только опыт. Свой собственный опыт, где-то берущий начало. Вспоминая имя, мы вспоминает опыт носителя опыта, а может свой, связанный с ним, а может себя в ушедшем и приходящим вновь? Но тогда поминки становятся самым уместным и нужным ритуалом на Земле, данным нам с одной единственной целью – собрать всех знающих ушедшего, чтобы они в «час поминовения» вспомнили его опыт. Думали о хорошем. Сказано же, «о покойном либо ничего, либо хорошо». И сказано не случайно, плохой опыт тоже может вернуться вместе со своим носителем. Видимо, по этой причине есть дни обязательных упоминовений святых. Это особые дни, когда все души должны быть созвучны друг дружке, умиротворены и охвачены счастьем.

– А как надо поминать? – думал Сергей, – Да тоже просто. Собрать всех единомышленников за одним столом для чистой и безгрешной беседы.

Подумав так, он вспомнил, что никогда не был на таких поминках. В лучшем случае, он безучастно стоял в толпе, вытащенный из дома ватагой «страждущих и верующих» и слушал «богослужение» священника, не очень разбирая смысл слов поминовения, произносимых им, в худшем наблюдал конвейер кормления, когда одна группа ест, а вторая ждёт.

На шестой части суши планеты Земля шло удивительное время. Это время носило название «перестройки», и для страны было точно таким же, как прошедшее «смутное», «переходное», «застойное». Но это было не только настроение страны, это было его собственное настроение. Сначала он тосковал оттого, что рухнули устои. Затем обнаружил, что вечных устоев не бывает и что перемены происходят постоянно, как рождение и смерть. В этой череде для его страны СССР наступали поминки.

Поговорка «чтоб вам жить в эпоху перемен» приобрела для него совершенно иной смысл. Жить в эпоху перемен – это большое счастье, если относиться к этой эпохе и переменам безучастно. Есть ли смысл в том, чтобы мешать переменам или, наоборот, торопить их. Всему своё время. Но в хаосе начинаешь видеть и ценить лучшее. Ценить то, что будучи вечным, не может не уйти, не придти. Лучшим Сергей считал несколько фильмов: «Мистер Икс», «Летучая мышь». Венские вальсы, старые романсы и ещё многое из того, что позволяло ему забывать «напрочь», где он и кто он.

В фильмах, в вальсах проявлялась чарующая магия любви между мужчиной и женщиной. Чарующая магия танца.

Сергей искал и не находил лучшего способа найти и ощутить свою любовь, пусть на один вечер, чем в танце. Вечер танцев, ласк и поглаживаний. Это потом воспоминания, ирония, а сначала одно голое чувство причастности к одной большой сущности любви и танца. Танец, любовь, поминки. Всё как в его стране. Сначала вовлекли, затем «отымели», теперь поминают. Постоянный «вечный огонь» и аминь.

Была суббота. В полку мыльно – банный день. С некоторых пор Сергея просто выворачивало от армейских банных посиделок с водкой. Кроме того, опытным путём он выяснил, что во всех банях его «драгоценной» дивизии в большом количестве водятся вши. Путь опыта он считал самым правильным, вспомнив «героизм» начальника медицинской службы, который опытным путём выявлял венерические заболевания всех гарнизонных шлюх. Но после каждой бани у соседей вши его догрызали до остервенения.

Должность позволяла Сергею победить вшей в своём полку, он их победил и всем запретил «ходить налево». Но воспоминания о начмеде, о питерских женщинах томили его. Он тоже стал неисправимым бабником, и таким же балагуром. Прежний опыт и заразительный пример увлёкли Сергея, но в несколько ином направлении. Он выяснял, как и чем живёт творческая богема. Лучшего места для выяснения нюансов профессии, причём любой, чем баня, в России нет.

Сергей уже был знаком с известным художником, у которого была банька на берегу реки Турга в глухой деревеньке. В этой бане художник прятался от супруги и её удушающей творчество деспотии.

Конечно, одному художнику Мише, прятаться в бане было скучно. Друзья и подруги приезжали к нему в баню гурьбой. Подруг он называл ласково «мои натурщицы».

Название своё они принимали легко и радостно. Сергей сначала не понимал почему, но Миша ему объяснил, что женщине трудно раздеться в бане, играя роль любовницы или подруги. Натурщица и любовница – это разные вещи. Раздеться для дела – это почти долг для женщины. Это большая, оказанная ей честь. Долг и честь раздеться и вдохновить художника. Миша добавил, что их, его натурщиц, положение более завидное, чем его Сергея, которого устав обязывает отдавать долг и честь любому «барану». Сергей надолго задумался.

Но потрясла Сергея не эта часть «богемной» жизни. Его потряс сам факт расслабления. Если в бане, по – «армейски», основным атрибутом были выпивка и закуска, основательность постройки и какой-нибудь «новорот» для кичливости командира, то у художника было всё в точности наоборот. Это «наоборот» настолько радовало Сергея, что он с разрешения художника тоже стал иногда наведываться в баню со своими любимыми женщинами. Был как раз один из таких вечеров.

Зима. На дворе холод и снег. При виде бани художника его барышню, совсем недавно легко танцевавшую и верящую во всё сразу, а особенно в мечту о вечном счастье, охватил страх, который при входе вовнутрь перерос в стойкий ужас.

Банька была собрана из разного деревянного хлама, привезённого в разное время с территорий, окружающих деревеньку, воинских частей.

Первое, что пугало в «студёную зимнюю пору» неискушённую ещё парильщицу, так это стеклянная дверь, ведущая в баню и многочисленные щели и дыры между досками снаружи.

Внутри бани, правда, все дыры и щели были прикрыты специально для этой цели развешанными картинами с обнажёнными натурщицами. Все картины были выполнены на плотном картоне, который, как мог, сдерживал дуновение северных ветров.

Картин было много, для приезжающих друзей этих картин было вполне достаточно, чтобы начать согреваться, но женщинам нужно было настоящее тепло. В этих целях в комнате отдыха, она же мастерская художника, она же столовая, она же спальня, стояли две «буржуйки», которые и составляли тайну всего действа.

Когда перепуганные дырами и холодом натурщицы, уже почти застывшие на входе от ужаса, через десять минут обнаруживали распространяющиеся непонятным образом тепло, их охватывала необыкновенная радость оттого, что они выживут, не заболеют и даже не простудятся. И тогда они совершенно переставали и бояться, и стесняться. По их лицам было видно, что такого расслабления они не испытывали никогда.

В бане художника всё было устроено чрезвычайно просто: сначала холод, затем тепло. Как две буржуйки могут дать столько тепла, никто не понимал, включая и самого художника.

На этом контрасте Сергей мог понять и раскрыть любую женскую душу. Но до Миши ему было далеко.

Мишина жизнь была чрезвычайно насыщена именно женщинами. Он их любил. Любил всех, искренно и нежно. В такой своей бескорыстной любви он чем-то походил на юных и неискушённых барышень легко идущих в ласковые руки.

Вся «шалопутная» жизнь «падшего» художника проступала весной, когда из-под тающего снега начинали проступать следы любви.

Рядом с баней валялась целая груда сломанных вещей, ранее предназначавшихся любимым женщинам. Это были очень интересные вещи, интересны тем, что они были призваны вызывать чувства. Обломки торшеров и фотоувеличителей, цветомузык и радиол, патефонов и пластинок, подсвечников с остатками свечей, лампочек новогодних гирлянд, водных лыж, обломков лодок, пенопластовых досок, мотоциклов и машин.

Все эти вещи после ухода женщин, для которых они предназначались, сразу же становились ненужными и были сразу же выброшены, освободив место для новых. По обломкам «любовных приключений» можно было восстановить всю жизнь «падшего» художника. Можно было подумать, что он разрушает всё то, к чему прикасается, но он не разрушал. Он забывая одних, выбрасывал всё то, что могло напоминать о них, а соблазняя других, покупал новые вещи.

После бани, мыслей об искре, пламени и паре Сергея охватило огромное желание написать письма всем друзьям и обзвонить всех близких ему людей, но главное, хоть немного попутешествовать и посмотреть, как сегодня живут люди. Люди, которые подчинены не воинским уставом, а абсолютно свободные, или как он любил повторять своим солдатам: «Свободнорожденные и благонамеренные граждане, которых мы призваны защищать».

Выбор маршрутов для путешествия был ограничен автомобильной и железной дорогой. Сергей выбрал дорогу железную, по которой перемещалось большее число граждан.

Сергей ехал в электричке и рассматривал женщин, сидящих рядом. По их уставшим лицам, серой одежде, было видно, что власть в стране вновь «облегчает» всем жизнь и опять всех ведёт к светлому будущему.

– Странно, – думал Сергей, почему-то вспомнив хронику документальных фильмов. Раньше в экономическом экстазе сливались партия и спецслужбы и многим было плохо от такого тандема. Сегодня партии и попы, но от такого тандема стало ещё хуже.

Не успел он додумать эту мысль, как в вагон вошла толпа мужиков в камуфляжной форме, которую украшали нарукавные шевроны «каскад», «бумеранг», «охрана на транспорте» и т. д. Во главе мужиков шли две, изначально злющие, бабы – контролёры. Сергея, постоянно сталкивающегося с солдатскими проделками и армейскими буднями, трудно было чем-либо удивить, но когда мужики перекрыли вход и выход в вагон, он удивился. Какое-то непонятное войско проводило самую настоящую облаву с единственной целью «обилечевания» пассажиров. Сергей спросил у контролёров об их «военном сопровождении», те радостно ответили, что это ВОХРа.

– Наверное, это что-то сродни стрельцов Ивана Грозного? – сам себя спросил Сергей.

Но облава, в любом виде есть облава, даже во времена империй на её проведение нужно разрешение, а во времена демократии? Выходит, что нет.

Сергей стал смотреть в окно. Вдоль всей линии железной дороги стояли недостроенные дома, лежали груды мусора, а остановочные пункты были в таком состоянии, словно совсем недавно здесь прошли бои.

Сергей смотрел в окно, а в голову ему «лезли» совершенно нелепые мысли: «Человек с ружьём, это что, символ его Родины, или люди в форме – необходимый атрибут любого внутреннего порядка, а, может быть, это проявление тысячелетней человеческой глупости. Он ещё не успел далеко отъехать от своей воинской части, как уже обнаружил какую-то ВОХРу, хотя чего он ждал, если даже в действующих частях появилась масса знаков отличий, какие-то ящерицы, мыши, топоры, саламандры и прочее. Так выходит, что нынче у каждого войска своя «зверюшка».

Сергей очень давно не был в отпуске в большом городе, но приезжающие из отпуска офицеры рассказывали, что нынче в каждом магазине, в каждом банке, в каждой школе, на каждом предприятии есть охрана, поэтому работы для отставных офицеров полным полно. Конечно, лучше идти охранять завод, там во главе охраны стоят бывшие чекисты, которые многие заводы уже «забезопасили» до банкротства, можно неплохо заработать.

Сергей странно реагировал на подобные радостные заявления. Он всё время думал, что если здоровых и грамотных мужиков нечем занять, то что тогда говорить о молодёжи, которая подражает худшим проявлениям взрослых пороков. При таком количестве разношёрстных «стрелецких войск» стоит ли удивляться молодёжной тяге к объединениям в криминальные группировки.

Сергей стал перебирать в уме, как называются молодёжные группировки. На ум пришло: банды, шайки, хулиганы и из последних скинхеды.

– Как бы там ни было, – думал Сергей, – но скоро и футбольные фанаты будут казаться детсадовскими группами. Да и признаки на лицо. Всё чаще он стал слышать слова: не власть, а режим, не творческая или хозяйственная элита, а команда, а теперь ещё вместо внутренних войск появилась и расползлась по всей стране какая-то ВОХРа, сплошь состоящая из отставных силовиков. Чумовой народ. Никак не может понять, что власть и элита концентрируют мудрость и знания, а режимы только плодят глупость, что армия концентрирует силу и порядок, а ВОХРа только хаос. Чумовой народ.

Мысль была оборвана разразившимся в вагоне скандалом. Две юные студентки зажатые ВОХРой с двух сторон напрочь отказывались покупать билеты. Контролёрши с перекошенными от злобы лицами крыли их матом. Судя по всему, студентки были не новички в этой электричке. Они тоже орали, но отмечая при этом, что на вагоне отсутствует инвентарный номер, ВОХРа не имеет права устраивать облавы, стоимость билета превышает оказываемую услугу, так как этой электрички с выбитыми стёклами скорее всего уже не существует в закромах этой железной дороги и т. д.

– Какие умницы, – думал Сергей, – наверное, в таких же «боях» закалялись и пламенные революционеры, которые затем свернули шею всему, что не имело и имело «инвентарный номер».

Он почему-то вспомнил завет Ильича: «Социализм – это прежде всего учёт». Он понял, что в вагоне лукавые с обеих сторон. Контролёры и ВОХРа одержимы жаждой грабить, а девчонки не хотят быть ограбленными, но при этом и хотят ехать. Пока у них ещё нет злобы на государственную власть, но её ростки начинают прорастать.

Остальные, уже проверенные и обилеченные пассажиры сначала созерцали и слушали мат-перемат молча, но купленные билеты жгли внутренности. По всему выходило, что эти студентки отвертятся и от покупки билетов, и от штрафа к пуганью которым, как к последней мере воздействия, прибегли контролёрши. Большинство пассажиров не выдержало и тоже стало орать на студенток, требуя, чтобы те немедленно купили билеты.

Сергей оценил народный юмор и ушёл в другой, уже проверенный вагон. У него был билет, и он просто хотел путешествовать…

Вагон, в который вошёл Сергей, уже успокоился. Одни пассажиры смотрели в окно, другие мирно дремали, третьи читали и отгадывали кроссворды. Сергей даже поразился такому резкому контрасту. Он даже усмехнулся, вспомнив чьё-то подобное наблюдение, уложенное в коротенькую фразу «о кровавом и беспощадном российском бунте».

– Сначала бунт, затем похмелье и вопрос, а из-за чего, собственно, морды друг дружке били? – думал Сергей, – удивительно, что человек, создавший по аналогии своих отношений с Богом радиоприёмник, телевизор, Интернет, до сих пор не может разобраться в том, как и какая информация на него влияет, откуда она берётся и куда ведёт.

Казалось бы, всего лишь завыла в части сирена, но все бегут на общее построение, объявили по радио праздник и место его проведения, и люди идут на празднование. Вся людская энергия и все действия людей зависят только от способности их принимать и реализовывать информацию.

Выходит, что наша энергия и наши действия складываются из способности принимать информацию, и способности её реализовывать.

Сергей смотрел в окно. Электричка въезжала в черту большого города. Город начинался с контрастов. Рядом со старыми деревянными лачугами выселись роскошные особняки, и здесь же рядом с пятиэтажными «хрущёбами» строились новые высотные здания, закрывая просветы солнца и лачугам, и «хрущёвкам».

– Неужели не видят своей откровенной глупости, – размышлял Сергей, – неужели не видят, что строят не город, а гетто. А собственно, чего я жду. Люди ведь, как радиоприёмники, хоть и размножаются пока естественным путём, но настраиваются на дальнейшую жизнь, начиная с детского сада по чужим волнам. Чего я жду, если даже радиоприёмники производят самые разнообразные фирмы во всём мире, начиняя их способностью принимать радиоволны разной длинны.

Казалось бы, покупая приёмник, приобщаешься к огромному миру информации для своего дальнейшего развития. Но много ли желающих передавать для тебя то, что тебя может развивать. Более того, приёмник может быть просто ограничен в диапазонах приёма. А передающему информацию может быть совершенно неинтересно, чтобы ты умнел, да и вообще жил. Тогда с утра и до позднего вечера тебе будут рассказывать о таблетках, ритуальных услугах, и «кошмарить» происходящими вокруг тебя ужасами.

Конечно, ты волен слушать или не слушать, но если диапазон приёма ограничен, а из всех твоих «отдушин» в жизни эта самая безвредная, то ты «попал». Так от гимна и до гимна и будет проходить твоя жизнь. Жизнь со всех сторон, закрытая от солнца помойками, небоскрёбами, ВОХРами, контролёрами и такими же братьями по разуму, слушающими ту же волну, что и ты.

Навстречу электричке по параллельной автомобильной дороге потоком ехали машины. Сергей с детства любил рассматривать автомобили, особенно в вечерних сумерках. Он вспомнил своё детство и свою первую настоящую драгоценность в виде игрушечного автомобильного подъёмного крана, выполненного мастером с исключительной любовью. В кране было всё настоящее. Резиновые колёса с протекторами, отдельная кабина для крановщика, лебёдка и стрела, поднимающая груз. С этим краном Сергей надолго выпал из обычной мальчишеской жизни. Все дни он проводил возле крана, разъезжая по комнате и сопя, поднимая всё то, что встречалось на пути. Став взрослым, он научился определять по автомобилям ментальность народов, а вернее то, насколько они стремятся к красивому.

– Человек как и приёмник, – продолжил свои размышления Сергей, – для него всё зависит от того, что он слышит, а для общества, наверное, ещё и оттого, что оно видит. Он улыбнулся непонятно откуда возникшей и вновь накатившей на него мысли о райском саде: «Сначала слышит, а потом видит».

– Пожалуй, что так, – решил Сергей, – Адам и Ева видели только красивое, и пока они слушали Бога и обладали одним с ним сознанием, всё шло замечательно. Как только они стали принимать и слушать Змея, настройка на Бога сбилась, и они стали управляемыми Змеем.

Кто настраивает, тот и управляет. Каков приём, такова и жизнь. Каков поп, таков и приход. Но божественное сознание осталось. Остались руки, которыми можно трясти свою голову. Остались ноги для бега, чтобы дурные мысли не лезли в голову. Да и вообще, многое ещё осталось из того, что можно считать индивидуальным. Бог суров и мудр, а Змей хитёр и умён. Надо же было загнать Адама и Еву в такую «тьму-таракань», что даже их далёкие потомки видят в основном грязь и тьму, которая не даёт никого другого, кроме Змея, слышать. Змей даже теоретиков вдохновил, которые провозгласили, что только от целого общественного счастья можно придти к счастью индивидуальному. Не хотели пастись в Раю сами, паситесь в Аду в стаде. Воля Божья, и она вечна, а местный пастух хитёр.

Сергей, сойдя с электрички пошёл бродить по вокзалу. В общем-то он был не притязателен в своих путешествиях. Его не влекли разные страны и чужие города. Он, хоть и часто бывал в них, но по необходимости службы. Кроме того, армейская мудрость точно определяла, что важно, а что нет, так как произрастала из мудрости природной, самой, пожалуй, жестокой её части – звериной.

Хочешь понять, насколько солдату хорошо или плохо живётся, встань на точках его «водопоя»: бане и столовой. Синяки на теле или их отсутствие, выступающие рёбра или накопившейся жирок расскажут больше любых индивидуальных бесед. А если научился чувствовать среду «голой бани» и «обжорки», то секретов для тебя не будет совсем. Хотя отсутствие секретов – это, пожалуй, самый большой секрет. Понимание всех скрытых нюансов армейского быта вовсе не открывает глаза на смысл бытия, а перенос армейских методов на домашний быт приводит к драмам.

Многие офицеры, пытаясь перенести методы контроля за солдатами в свою постель, сильно страдали, не осознавая всей своей глупости и неуместности метода. Метод хорош для стада, но пагубен для отдельной овцы.

– Хитёр пастух, – вернулся к своей мысли Сергей, – на вокзалах он пасёт путешественников.

Сергею были известны многие из вокзальных бомжей и пьяниц. Однажды он дал одному из них денег на выпивку, а потом и выпил вместе с ним, после чего стал для них своим. Обычно, завидев его, они сами бежали к нему, как к отцу – благодетелю. В этот раз он был удивлён тем, что вот уже минут двадцать гуляет по вокзалу, видит «своих» пьяниц, а они к нему не подходят и выглядят какими-то растерянными.

Наконец, самый интеллигентный из них не выдержал и подошёл к Сергею. О нём Сергей знал не очень много, и со слов самого пьяницы выходило так, что он даже защитил кандидатскую диссертацию по истории, но потом его потянуло на вокзал, где он бывает в кругу друзей каждый день.

Сергей опять же по аналогии с армией понял, что будучи прекрасным рассказчиком, этот пьяница на вокзале самый главный, ибо деньги на выпивку найти можно, а вот «уложить» выпивку в задушевную беседу «за жизнь» без рассказчика нельзя. Сергей стал для них своим по тем же причинам.

Сергей, видя, как мучается подошедший, предупредил его непонятную робость вопросом: «Какие-то вы сегодня тихие»?

Подошедший, а его все величали Валерий Михалыч, торжественно произнёс: «Так ведь праздник же».

– Действительно, – вспомнил Сергей, – как я мог забыть за своими «героическими буднями» о Пасхе, о Возрождении Христовом.

Душа Сергея потеплела к этим по-своему счастливым людям. Что-то в их мозгу «перемкнуло», что-то такое, что не позволяло им заниматься попрошайничеством в такой день, но никто с ними и не «христосовался», и не целовался, и не подносил выпивки, чтобы разговеться. Ещё Сергей понял, какая именно сила оторвала его с места и вынесла в самую народную гущу.

– Ну что, – сказал Сергей, – пошли разговляться.

– А можно остальных позвать, – робко спросил Валерий Михалыч.

– Зови, – просто сказал Сергей, а про себя закончил фразу – Человек всегда возвращается туда, где оставляет свой зов. Возможно, что эти люди отдыхают на вокзале от прошлых путешествий.

Народу собралось человек семь, и они странной, разношёрстной толпой, во главе которой «плыла» офицерская фуражка, направились в вокзальный буфет.

Сергей любил вокзальные буфеты. В них была толкучка, но не было суеты. Люди знали, зачем они сюда пришли. Правда, был один нюанс, качество буфета определялось наличием в нём своей кухни. При наличии кухни и при огромной проходимости пассажиров за свежесть продуктов, включая и пиво, можно было не беспокоиться. Это тоже были военные хитрости, позволявшие выживать в любой обстановке.

Этот буфет соответствовал самым высочайшим требованиям любого гурмана. Столы были покрыты клеёнками с разводами жира, которые постоянно меняли своё направление в зависимости от руки, протиравшей их грязной тряпкой после ухода обедавших и пьющих. Народа было полно. Сигаретный дым превратился в сплошной туман. Расторопная и привыкшая ко всему буфетчица покрикивала на своих постоянных посетителей и обсчитывала новеньких. Жизнь кипела и бурлила.

Сергей улыбнулся своим мыслям. Он давно относился к течению жизни, как к череде тестов. Такие народные буфеты были одним из таких тестов, которые он устраивал своим женщинам. Если она не впадала в панику, не ныла, не застывала в ужасе, поджимая руки…, значит своя. Так было и в Праге, и в Берлине, и в Варшаве. Так было и есть везде, где ещё остались нормальные граждане, знающие толк в вечном движении и импровизации. Это не ресторанный застой, с последовательно заданной программой и меню.

Валерий Михалыч умоляюще посмотрел на Сергея. Сергей понял, что тот стесняется, по случаю праздника, просить денег, но очень хочет утвердить своё достоинство в глазах буфетчицы. Сергей пошёл навстречу и дал ему денег, тем более, и ему самому было чрезвычайно интересно, что именно купит Валерий Михалыч, ибо последнему лучше был известен любимый рацион всей команды.

Валерий Михалыч остался довольный полученной суммой и полез к буфетчице на правах постоянного клиента без всякой очереди, предупреждая сопротивление остальной толпы словами: «Граждане, мне много не надо, только по случаю Пасхи». Именно по этому случаю толпа сильно не возражала.

Валерий Михалыч вылез из очереди почти на вершине счастья. Праздник удался, кроме того, он доказал буфетчице, что Господь не оставляет людей без своей милости, а впереди ещё была возможность высказаться. В руках он держал восемь бутылок пива, из карманов торчали четыре бутылки водки, а в зубах был зажат пакет с какой-то снедью.

Пока он толпился в очереди, его команда готовила стол, вернее она сдвинула два стола вместе и протёрла их своими рукавами. Теперь всё «пасхальное» богатство, призванное разговеться, было составлено на эти два стола. Снедь, составляли восемь яиц, пакет кильки и гора нарезанного ржаного хлеба.

– Что может быть проще и лучше, – подумал Сергей.

Валерий Михалыч уже разливал дрожащей рукой водку по пластмассовым стаканчикам, приобретённым исключительно по случаю, его Сергея, присутствия, и по ходу дела говорил вступительное слово: «Братья, как хорошо всё начиналось. Добрый человек пришёл к ним, к тёмным язычникам. Стал их лечить и учить, открывать им свою мудрость. У него появились ученики и последователи, толпы слушателей внимали ему. Но они его всё равно убили, убили чужими руками, и никто из них не заступился за него. А потом, не заступившись за него, они изложили мудрость его в толстенную книгу и стали принуждать всех жить по ней. Но странной получилась та мудрость, если одни благодаря ей владеют всем, а другие ничем. У одних есть деньги на всё, а другим их не хватает даже на водку и кильку. Я вас спрашиваю: «Чьи грехи он искупил?»».

Валерий Михалыч ещё долго что-то говорил.

Чем дольше его слушал Сергей, тем больше убеждался в своей внутренней уверенности, что есть только одна правильная волна настройки – это настройка на Бога, всё остальное помехи.

Бога дал нам энергию, чтобы она приводила в действие материю, например, руки, которые должны крутить эту ручку настройки приёмника на Бога.

– Но если нам энергия дана для настройки нашего сознания на приём Бога, – размышлял Сергей, – тогда почему мы так бесцельно из поколения в поколение расходуем нашу энергию то на тяжёлую работу ударных будней, то на войны, то на другие передатчики и видеотрансляторы. Хотя ответ очевиден, всё это для того, чтобы «руки просто не доходили» до настройки на Бога, чтобы в конце каждого своего дня ты просто падал без чувств, без желаний и без вопросов. Бог едва ли хотел, чтобы Адам и Ева добывали хлеб свой в поте лица своего. Скорее всего, это направление задал им Змей. Ведь если присмотреться, то Бог дал людям на настройку своего сознания на него явно избыточную энергию. Но как она расходуется? Люди в едином «порыве» гоняют мамонтов, затем пашут землю, затем строят индустрию, затем повергают себя в страшные войны, затем все мирятся и даже пытаются дружить. Они делают всё, но толпой решая текущую проблему, забывая о главном: о своей божественной энергии и о том, для чего она дана. Но кто составляет толпу, кто создаёт образ толпы…

Образ, образование. Не бывает хорошего образования или плохого. Человек либо научился мыслить образами, либо нет.

Сергей ещё в школе задумался над тем, почему его бабушка, всю жизнь прожившая в деревне и никуда из неё не выезжавшая, не умеющая ни читать, ни писать, знает ответы на все его вопросы. А он Серёга, «образцово-показательный» ученик, ежедневно посещающий школу и выслушивающий нескольких учителей, так ничего и не знает. Хотя писать и читать его научили.

Озарение наступило лет через двадцать после окончания школы, а затем военного училища, а затем военной академии. Сергей приехал на школьный вечер встречи и увидел почти всех своих одноклассников. Он был удивлён тем, что те из них, кто плохо учился в школе, особенно девчонки, сохраняют свою красоту, радуются жизни, а те, кто учился добросовестно, часто из последних сил, грустны, унылы и жутко как состарились.

Сергей впервые отчётливо ощутил то, насколько неправильно школьные учителя расставляли акценты над тем, что такое хорошо и что такое плохо. Хорошей девочкой считалась непременно отличница, а мальчиком хорошист.

Мальчишки в Серёжкином классе учились хорошо, а те кто получал тройки, были просто заняты другими делами, в основном техническими видами спорта. Их не угнетали никакие оценки, они мотались по соревнованиям, были веселы, если, конечно, не спали на уроках. Сергей принадлежал к их числу. Он вспомнил, как пропуская по две-три недели занятий, возвращался в школу и начинал зевать, а то и просто спать на уроках, когда к доске вызывали какую-нибудь его одноклассницу и та со страдающим лицом пыталась что-то говорить.

Сергей всегда удивлялся полной, как ему казалось, бестолковости своих одноклассниц. Ему самому достаточно было на перемене пробежать домашнее задание и за счёт кругозора и «личного мастерства» рассказать что угодно и о чём угодно. Его часто «заносило не в ту степь», учителя его постоянно возвращали к заданному вопросу, но так и не могли понять, знает он ответ или нет. Но он не молчал, и это было фактом. Раз не молчит, значит кое-что знает. Раз знает, значит может быть оценен, а раз мальчишка, значит можно поставить авансом и «хорошо», ибо всё равно «оболтус».

А девчонки в основном молчали. Они краснели, бледнели, сжимали руки и ловили ртом воздух, как рыбы, выброшенные на берег. И вот через двадцать лет Сергей увидел, что собственно так всё и происходило. Школьная доска отрывала девчонок его класса от их мира. Они действительно становились рыбками, оказавшимися на суше, да ещё рядом с котелком для ухи.

Сергею стало понятно, почему так редки школьные браки. Мальчишки просто сторонятся своих, как им кажется, не очень умных одноклассниц, им же не известно, что в соседнем классе происходит абсолютно то же самое. А умные девчонки точно так же шарахаются от своих «шалапаистых» мальчишек. Образ хорошего человека уже создан учителем.

Сергей вспомнил любимую фразу своего отца «как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок». На вечер встречи он принёс много бутылок шампанского, чтобы споить «к чёртовой матери» весь свой класс. Одноклассники с радостью поддались его уловке, и пили, практически не закусывая. Девчонки, ставшие симпатичными женщинами, разрумянились и, судя по всему, готовы были вновь пройти и «Крым и Рым».

Сергей уже давно был разведён и жил один, но он никак не мог уловить причину, разрушившую его семейную жизнь. И только сейчас она ему открылась. Ошибка была в создаваемых образах.

Мужчина созерцает в своём мозгу женщину. Женщина в своём – мужчину. Ум наделяет её или его тем, что ему нравится, тем, что ему успели внушить. Но вот образ проявился в виде подруги, невесты, жены. И вот тогда все представления ума начинают не совпадать с тем, что существует с тобой рядом. Совпадения бывают, но только у любовников, они и бывают по настоящему счастливы. А почему?

Сергей улыбнулся внезапно озарившей его аналогии и возникшему в мозгу вопросу: «А ты ходишь на скучные фильмы? Так и Господу смотреть на тоску нет ни желания, ни интереса. Другое дело фильм о жизни, наполненный любовью».

Девчонки разгулялись не на шутку.

– Дети выросли, что хочу, то и делаю, – кричала Лена, оголив свои красивые ноги сильно выше колен.

– Серёжка, ты почему на мне не женился, – шептала ему на ухо Ирина, одновременно пытаясь укусить его за ухо.

Доставалось и остальным «мальчишкам».

Ирина была очень похожа на его бабушку и оказалась столь же мудрой и дальнозоркой.

– Зачем весь этот проделанный мной путь, если в результате его не выстроено ни одного запоминающегося образа, – думал Сергей. Надо было ехать в деревню к бабушке и жить там, и сегодня понимал бы в десятки раз больше. Да, бабушка была не грамотна, но она была образована. Дом, в котором она жила, поле, в котором она работала, река, у которой она отдыхала, народ, среди которого она жила – всё это имело совершенно конкретное образное содержание.

Само слово «деревня» сразу открывало для неё всё её образное содержание. Разве при таком образном мышлении и при таком образном наполнении можно ошибиться, давая советы внуку. Но внучка учила школа по государственным программам….

Пьянущие одноклассники устроили из класса настоящий вертеп. Они уже играли в жмурки и догонялки. Поймав «жертву» долго не хотели отпускать.

– Хитёр Змей, проживающий в райском саду, – размышлял Сергей, глядя на учинённый дебош с перевёрнутыми стульями, столами и исписанной мелом доской, – одно яблоко отдал на закуску, а из остальных нагнал брагу.

– Интересно девки пляшут, – прервал его мысли его друг, которого тоже звали Сергей, – и куда мы с тобой смотрели.

Девчонки, рассмотрев сразу двух Сергеев вместе, принялись кричать, что сейчас они будут загадывать желания, после чего стали по очереди обхватывать их за шеи и виснуть. Их желания были долгими, спасли Сергеев только сильные шеи.

– Однако, темперамент, – сказал один Сергей другому, – и, по-моему, я сегодня опять уйду в туманную даль.

– Можно подумать у нас есть выбор, когда такие страсти, – завершил мысль другой Сергей.

Им на выручку пришёл их третий друг, Игорь. Игорь был чрезвычайно близорук ещё в школе и потому нелюдим. Даже сейчас, став абсолютно пьяным вместе со всеми остальными, он сидел в одиночестве и только улыбался. Но, видимо, и его вдохновил всеобщий прилив счастья, вернувшегося из детства, которое не портили даже взрослые оттенки.

– Эдем, райский сад, а наши девки лучше, – проговорил Игорь.

Сергей удивился одинаковости мыслей. Но ещё больше он удивился своему очередному прозрению.

– Истина – то рождается на стыках, – осторожно, чтобы не испугать мысль, подумал он, – Змей разрушил образ райского сада, разбил его на отдельные стёкла и дал людям игру в мозаику. Складываете из неё то, что сможете. Но у людей, живущих среди разбитых стёкол, часто нет никакого желания что-либо складывать. Разбитые стёкла, разбитые сердца, разбитые судьбы. Только стыки дают силу созидания. Только на стыках приходит понимание единства мира и уверенность, что всё ещё можно сложить в единый образ.

Несколько похожих фраз застряли в мозгу у Сергея и не давали ему покоя на службе. Они стали навязчивыми интеллектуальными проблемами, требующими решения. Он ходил и решал кроссворды: «Женщина – непрочитанная книга; Маугли; как скажешь, дорогой».

Чем ближе была разгадка, тем больше его начинал мучить другой вопрос: «Зачем я здесь? Что я делаю в армии, в этой части? Кого защищаю? Кого спасаю и от кого? Чей изюм ем?».

Вроде бы всё его устраивало, но не было развития, не было притока нового знания. Сергей чувствовал себя воином, но воином абсолютно самостоятельным, способным принимать решения и брать на себя ответственность, и не только брать, но и отвечать. Но вся армейская система, окружавшая его исключала принятие самостоятельных решений, как и их выполнение. Решение и выполнение оставались данью традиции и подразумевались по умолчанию.

В качестве расхожих примеров для подражания оставались Суворов, Кутузов и Жуков, все остальные после них с дрожью в коленях выслушивали безответственные приказы, рождённые непонятно где и непонятно кем в штабах, и с красными от гнева «лицами» отдавали их «вниз», посылая солдат на смерть в военное время, или делая из службы одно не проходящее мучение в мирное. Оценка действий военных тоже своеобразная: выполнил чужое решение, – хороший военный, не выполнил – плохой. Но выполнять чужие решения – это больше по женской части. Тогда почему в армии больше мужиков, и хоть почти всех их сравнивают с «дубами», так прямо и говоря: «Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона», но проблемы такое наблюдение не снимает.

Из собственных наблюдений он знал, что в армии легко идти в бой и воевать с теми командирами и солдатами, которых считают куражными. Которые любят жизнь и все её проявления. Из истории войн он мог вспомнить немногих военных, которые укладывались в его представление о военной службе. Это был Лермонтов, Денис Давыдов, Рокоссовский, Маринеску. Они практически не знали над собой командиров, но несомненно были воинами.

Воин одинок, хоть часто и находится в окружении друзей и женщин. Воин выполняет свои решения и старается не приказывать, а решать. На собственном опыте Сергей видел, что в частях, где командиры жизнелюбы, «гулёны, пьяницы и бабники», ничего плохого не происходит, и наоборот, там где «великий полководец» ещё в младших офицерах нажил себя язву, геморрой, астму и цирроз печени, так бесконечны «героически решаемые» проблемы.

Сергей уже был достаточно опытным, чтобы знать, как работает механизм, приводящий в движение всю армейскую службу. Работал он достаточно просто. Чтобы иметь доступ к принятию решений, необходимо были дорасти до Генерального штаба. Чтобы оказаться там, необходимо было либо отсидеться «за штатом» в какой либо элитной части или академии, либо хорошо выполнять чужие решения, не принимая своих.

В итоге, чем меньше было опыта и чем глупее была голова, тем больше было возможностей для карьерного роста. Но это опять прерогатива женщин. Именно они не столь умны, сколь хитры, и в этом их земное счастье. Военную карьеру можно сделать довольно легко и просто. Нужно просто отдавать часть жалования кадровику, который будет сообщать о новых вакансиях и награждать медалями и орденами. Но зачем? Ради карьеры?

Армия и войско. Воин и военный. Может быть, где-то здесь стык понимания того, что между мужчиной и женщиной нет разницы.

Как только Сергею пришла в голову эта мысль он приобрёл на своём лице совершенно лучезарную улыбку. Так выходило, что армия – это один большой гарем. Где есть муж, он же министр обороны, евнухи, они же его замы, и непосредственно сам гарем, которому всё глубоко «по-хрену», так как зад, он же тыл, вечно оголён. Если муж и евнухи с гаремом справиться в состоянии (это когда одна жена любит, вторая еду готовит, третья одежду шьёт и так далее по родам войск), то всё замечательно, по крайней мере, спокойно в мирное время. Но если муж и евнухи с гаремом справиться не в состоянии, то наступают «кранты».

Сергей понимал, что ему, с одной стороны, не повезло: он жил в период распада империи. Это были самые настоящие «кранты». С другой, повезло, какие яркие и роскошные «стыки»: «одна жена готовит, одна посуду моет, одна одежду шьёт и всё одна, тяжело». Но именно такая жизнь в его родном социуме его устраивала больше всего – появились огромные возможности для принятия самостоятельных решений. Никакого мужа и евнухов сверху, одни «жёны», ждущие хоть каких-нибудь команд.

Сергей взял азбуку-устав, и служба наладилась у всех его «жён», но наладилась только в одном месте, высветив ужасы других мест. Высветилось отсутствие потенции у мужа, заговор евнухов и полный разброд и шатание в гареме. Тьмы вокруг было явно больше. Сергей ещё вдобавок к зарождающейся ненависти «евнухов», стремившейся изо всех сил разогнать гарем, начал трансляцию песни на территории своей части: «прожектор шарит осторожно по пригорку, и жизнь от этого становится светлей…». Стало понятно, что свети не свети, но «кранты» – это приказ.

Сергей стал искать объяснение, ибо без веры нет службы. Веру отменили, объяснений не дали.

Сергей ушёл в книги об армии. Оказалось, что со времён Алексея Михайловича, отца Петра Первого, в регулярной Российской армии у объединённого командования никогда не было общего и единого решения. А во времена Алексея Михайловича оно было исключительно по причине того, что он эту самую регулярную армию создавал.

Читая дальше, Сергей обнаружил, что Россия в понимании военной науки не выиграла ни одной войны из-за противоречий в интересах «мужа и евнухов», кроме нескольких войн на «грани жизни и смерти» 1812, 1941 гг., но к этим войнам ни муж, ни евнухи не имели никакого отношения. В обоих случаях просматривалась «народная дубина», и призванные из народа ссыльные командиры, а во втором ещё лик человека, очень похожего на бога, которому были глубоко по «барабану» и муж, и евнухи, он «драл» всех и исключительно в своих интересах, но так выходило, что в правильных. Россия победила. Евнухи обиделись и провозгласили «культ личности». На этом «культе» они собирались въехать в рай, то есть в гарем, но в гареме – то, самым главным является предмет, доставляющий удовольствие. И это действительно культовый предмет, и не надо было менять понятия. Надо было давать точные определения, «холокост», например.

Как только до Сергея эта светлая мысль дошла, мысль о том, что в случае «шухера» принимать решения и командовать придут совершенно иные люди и что гарем, нынче больше похожий на бордель, будет быстро приведён в порядок, он написал рапорт, справедливо полагая, что если в ближайшее время всеобщей и мировой войны не будет, то у него в армии остаётся два пути и оба вниз:

Первый – деградация, бездействие в полупьяном угаре «кастрированных» частей.

Второй – создание «банды» армейского «общака» по разграблению имущества и вооружения.

Оба пути были для воина не приемлемы.

Написав рапорт, Сергей ощутил лёгкость и вновь отправился в библиотеку, расположенную в офицерском клубе, к старому библиотекарю, который был похож на книги, которые сторожил уже лет пятьдесят.

Как звали библиотекаря, почти никто не знал. Слишком незаметной и «ненужной» была его работа. Вузов и техникумов рядом не было, следовательно, и особой нужды ходить в библиотеку тоже.

Сергея именно в этой библиотеке привлекало огромное зеркало в тяжёлом деревянном окладе, покрытом чёрным лаком. Говорили что в это зеркало смотрелся атаман Семёнов. Такими же добротными и массивными были деревянные стеллажи для книг. Сергей знал, как зовут библиотекаря. Их жизни, Сергея и Палыча, в чём-то были схожи. Сергей был одинок среди людей, Палыч так же одинок среди своих книг. Сергей эту схожесть уловил не сразу. Этому пониманию мешало всё прошлое обучение в школе, в училище, в академии. В учебных заведениях объясняют, что человек не может быть одинок среди книг и в окружении других людей. Пока Сергей не познакомился с Палычем, он тоже так думал, но оказалось всё с точностью наоборот.

Палыч как – то доступно и понятно объяснил Сергею, для чего в России нужна цензура.

– Видишь, – сказал Палыч Сергею, – стоят толстые тома книг, написанных русскими классиками, русскими не по национальности, а по духу. Духу, который хочет всем и каждому рассказать правду о мире. Но правда – то для них на виду, только российская. Причём, чем дальше они от неё бегут, тем острее они её наблюдают. Куприн и Бунин, Гоголь и Салтыков – Щедрин, Чехов и Достоевский, Есенин и Блок, Фет, Тютчев и другие. Сколько тоски в их произведениях. Представь себе, что бы они написали, если бы не было цензуры. С одной стороны русские просторы и неудержимый полёт души, с другой стороны, тело и всё то, что его гнетёт. Маши руками, не маши, всё равно не взлетишь. Вот их и несло. Если бы был только писатель, то всё было бы нормально, но есть ещё и читатель. Ему-то зачем знать больше, чем он видит. Они, конечно, блестяще описали Россию и её тоску, но зачем? Сами – то они выговорились и душу освободили, а читатель, а дети, которых начинают грузить их тоской уже в школе? Цензура в России просто необходима, но цензура, запрещающая пускать в массы тоску…

Сергею запомнился этот разговор, и он опять шёл к Палычу, чтобы выяснить, наконец, почему женщину сравнивают с книгой.

Палыч как всегда встретил Сергея, близоруко читая какую-то толстенную и ветхую книгу. Сам вид Палыча повергал Сергея в трепет и торжественность. Когда вокруг всё разворовывалось, и большие и маленькие начальники всё вокруг тащили и тырили, Палыч стоял на страже своей библиотеки, не давая в жадные руки «политбойцов», своих непосредственных начальников, ни одной редкой книги.

Сергей молча ждал, когда Палыч поднимет на него свои умные глаза.

– Это вы, – произнёс Палыч, опуская очки на нос.

– Я, – подтвердил Сергей его наблюдение и добавил, – я, и пришёл спросить, что Палыч думает по поводу женщин в разрезе русской классики.

Лицо Палыча и без того серьёзное стало ещё серьёзней.

– Вообще – то, молодой человек, в России о женщинах не думает никто. Ни сами женщины о себе, ни о них мужчины. Ни в жизни, ни в литературе. Вспомним знаменитый призыв Минина: «Заложим жён и детей наших и выкупим отечество», а ему ведь памятники ставят. Принято вспоминать есенинских женщин, восхищаться тургеневскими, изучать на примере толстовских их характеры, но стоит присмотреться, и оказывается, что они просто кормились за счёт женщин, черпая из них свои сюжеты, а их надо любить.

Пушкин, пожалуй, любил, но скорее шутил над ними, зная о них всё изначально, откуда это другой вопрос. Но вдохновляло его другое… А остальные. Тургенев любил, в основном на расстоянии, свою Полину. Находясь в своей «несчастной любви», насобирал образ женщины, которую окрестили тургеневской. Толстой так «наизучался» в первой половине жизни, что всю вторую искупал свои грехи и призывал к «безгрешной» любви, что собственно его всё равно не уберегло от анафемы. Некрасов, наблюдая, как она жнёт и пашет, рожает и хоронит, в горящую избу входит и коня на скаку останавливает, решил видимо, что это целая книга, которую ещё можно читать и читать, а главное, писать и писать, так и дальше пошло. Она и партизанит, она и с трамплина прыгает….

Всё в нашей классике «шиворот на выворот», купальщица – плохо, вот ныряльщица – хорошо, любовница – плохо, вот верная жена или от усталости падающая мать – хорошо. Не читайте наших классиков, если хотите любить женщин.

Сергей, слушая Палыча думал: «А в чём на его Родине по-другому. Ненавидеть – хорошо, любить – плохо. Красть – хорошо, вернуть награбленное – плохо. А истоки-то, вот они. Чтобы Россия делала без таких вот незаметных мудрецов – волхвов, как Палыч….

Потом была ночь, женщина, любовь…

Возвращаться из «туманной дали» было страшно не охота. Тепло женского тела, долгое ночное слушание вышёптываемых женских проблем, которым казалось не будет конца, а затем мирное и усталое сопение только усугубили понимание его одиночества.

Сергей лежал и думал о том, что армия это насилие, но почему женщины любят военных. За силу? Любой спортсмен может оказаться сильнее. За деньги? Их всё равно мало. За примитивный юмор и солдатские байки? Пожалуй.

Он вспомнил вчерашний вечер, и недодуманная мысль о стыках вновь вернулась к нему.

– Странно, – думал он, – женщину считают непрочитанной книгой, а мужчину? Женщину интересно читать, а мужчину? Ещё как интересно. Все мы персонажи фильмов и книг. Все мы читаем друг друга, вот только понимать то, что читаем, начинаем тогда, когда пишем и читаем свою книгу о себе. Это страшно. Поэтому мы предпочитаем посплетничать о других, забывая о главной опасности – о единой книге судеб, и о её вечном сознании. Тот, кто пишет эту книгу, исходит из потребностей и законов нашей жизнедеятельности, и оперирует конкретными понятиями: вода, воздух, огонь, камень…. Любое осуждение другого подразумевает возвеличивание себя, а значит, и обозначает своё приоритетное право на милость Господа. С какой стати? Бог дал ресурс и дал меру. Осуждение – это нарушение меры с целью отнятия ресурса.

Он смотрел на спящую женщину, на её красоту, и новая мысль накатила на него: «Наверное, пора заводить детей? Но для чего. Звери размножаются, следуя основному инстинкту сохранения, по крайней мере, так объясняют их поведение сами себе люди. Отчасти это похоже на правду. Самка выбирает лучшего самца, а самцы доказывают из года в год, кто из них лучше. А люди? Они давно друг другу для зачатия ничего не доказывают. Они родят наследников. Наследники наследуют ветхую недвижимость, и так круг за кругом.

Боги на Олимпе, наверное, уже давно «обрыдались» от такой тоски и готовят людям новый всемирный потоп. Боги ведь тоже родят Богов, но для реализации своих бессмертных идей. Людям бы с них брать пример, а не плодиться по ухудшенной «животной» аналогии».

Сергей вспомнил своего пса Кузьку, который в периоды нежной страсти и долго не проходящей щенячьей радости «пристраивался» ко всему, что вызывало у него любовный интерес, даже к ногам гостей, приходящих к Сергею. Потом Кузька «заматерел» и весной начал пропадать на два – три дня и возвращаться с горящими глазами, довольной мордой, видом победителя, хоть и с поджатым хвостом. Мало ли чего ждать от хозяина, он ведь не догадывается об уважительных причинах его отсутствия.

Сергей, глядя на Кузю, даже начал писать стихи, настолько его довольный вид будил в Сергее Музу. Глядя на Кузьку, Сергей отчётливо осознавал вечный вид сознания, как сознания общего для всех, как сознания, обладающего одними и теми же свойствами различения. Формы проявления могут быть разными. На этих стыках происходит различение зверя и человека, растения и камня.

Взрослым книжкам Сергей предпочитал книжки детские, но написанные писателями, которые писали в основном для взрослых. Он чувствовал, что эти писатели могли сказать очень многое из того, что поняли, но не желая «злить человечество», облекали свои мысли и своих героев в сказки и в неведомых зверюшек.

Сергей находил прямой и даже сильно ухудшенный аналог человеческой жизни в книге Ф. Киплинга «Маугли». Но тоска Киплинга о «настоящем человеке» ставила Маугли на стыки проявления его человеческой души даже в джунглях. Сергей, читая «Маугли», постоянно думал о том, сколько людей в человеческом социуме живёт по законам джунглей. Мысль была банальна и затаскана, но в человеческом мире это абсолютно ничего не меняло. Всё те же волки, вожаки волков, совет стаи, звери одиночки, многочисленные слуги всех тех, с кем рядом можно погрызть объедки, мудрецы – это по одну сторону, и это вроде как друзья Маугли, а по другую, как и положено, враги – рыжие собаки, абсолютно с такой же иерархией.

Сергей, читая книгу, чувствовал, что её автор был воином (ибо для него не существовало секретов в мире людей), но и большим шутником. Он просто провёл аналогию: вот люди, вот звери – найдите разницу.

Разницы не было. «Так не бывает», размышлял Сергей, перечитывая книгу вновь и вновь:

– У-у! – сказал дикий буйвол Меса. – Это не человек. Это только безволосый волк из Сионской Стаи. В такие ночи он всегда бегает взад и вперёд.

– У-у! – отвечала буйволица, вновь нагибая голову к траве. – А я думала, что это человек.

– Говорю тебе, что нет. О Маугли, разве тут опасно? – промычал Меса.

– О Маугли, разве тут опасно! – передразнил его мальчик. – Только об одном и думает Меса: не опасно ли тут! Кроме Маугли, который бегает взад и вперёд по лесу и стережёт вас, никто ни о чём не думает!

– Человек может быть обучен и не своим социумом, – думал Сергей, – от этого его значимость только возрастает и для быков, и для волков. Он бегает взад и вперёд и стережёт покой. Воспитанный своим социумом человек тоже бегает взад и вперёд за деньгами и стережёт свои или чужие деньги, хотя в джунглях, пожалуй, почище.

И снова книжные строки: «Человек в конце концов уходит к человеку, хотя джунгли его и не гонят…»

– Уходит, – думал Сергей, – и приходит. Куда приходит?

И вновь книжные строки: «У подножья холма она снова крикнула громко и протяжно: «Не забывай, что Багира любила тебя!».

– Лучше не скажешь, – подумал Сергей, – без любви остаётся только закон джунглей, а с любовью: «Мы с тобой одной крови, ты и я».

Серёжкина женщина проснулась, выгнулась, как Багира, потянулась и положила свою голову ему на грудь в ожидании ласк. Сергей запустил руку в её волосы и сказал: «Я понял, в чём отличие человека от всего остального живого мира. В человеке всё, буквально всё, может пробудить музыку, поэзию, любовь. Всё: и волчий вой, и щебет птиц, и шум волн. Человек может настроиться на любовь, даже как Маугли, которому никто не объяснял, что такое человеческая жизнь. Но он полюбил джунгли, а значит, состоялся как человек. Он полюбил джунгли с их справедливыми законами, похожими на войсковые уставы, вроде бы жестокими, но следуя им, можно уцелеть в вечном бою. Он полюбил своих друзей – зверей, которые его воспитывали и лизали ему уставшие ноги с тем же чувством, что и человеческая мать гладит своего ребёнка по голове. Даже к Шер-Хану он не питал ненависти, а просто защищал себя и своих друзей от него. А потом он полюбил и людей, увидев среди них женщину».

– Ты поняла что-нибудь? – просил Сергей мурлыкающую от удовольствия барышню.

– Как скажешь дорогой, – пролепетала она, – если нужно, чтобы я поняла, то я поняла, если не нужно, чтобы я поняла, то я не поняла.

– Это лучший из возможный ответов для женщины, – подумал Сергей.

Выпускники разъехались, воспоминания остались. Это было недавно.

Это было давно.

Ход бумаги, носящий название рапорта, оказал на Сергея очень странное воздействие. Слух о том, что увольняется офицер, у которого всё есть, включая и большую должность и обеспеченный карьерный рост, очень быстро распространился по городку. Оказалось, что очень многие хотели сделать то же самое, но не решались. Сергей в одночасье стал примером для многих, приобрёл массу новых друзей, которые раньше сторонились его из-за занимаемой им должности, по принципу подальше от начальства. Ему стали улыбаться, с ним стали здороваться уже не как с носителем должности, а как с человеком.

Это окрылило его душу, и он вновь начал видеть сны.

Он шёл по дороге, уходящей далеко за горизонт. Шёл, окружённый людьми в белых балахонах. Сергей их уже знал. Он видел их раньше в своих снах. Они были его учителями. Они по очереди подходили к нему и говорили слова поддержки:

– Достаточно одного порока, чтобы человеческое общество погрузилось в хаос. Одного, например, порока раздора. И Боги гневаются. Яблоне в райском саду было расти непросто. Было всё: и сильный красивый ствол, и пышная листва. Бог подходил к ней в поиске плодов, но не находил их, так как время ещё не наступило. Не найдя плодов, он проклинал это дерево да так, что оно засыхало до корня. Заметь, до корня, и поднималось вновь. Так и людям, запутавшимся в ссорах, дрязгах и сделках с совестью, потерявшим свободу и поклоняющимся деньгам нужна очистительная реформа. Раньше реформы несли пророки. Достаточно было произнести одну фразу, например, как Цезарь: «И ты Брут», чтобы людские массы осознали весь ужас предательства, или как Иисус: «Не человек для субботы, а суббота для человека», чтобы людские массы задумались над причинами навязываемых им религиозных обрядов и над вертепом разбойников, засевших в божьих храмах и наделивших себя отдельным днём торговли.

Сергей во сне был молод значительно моложе его самого.

Сергей подумал: «Молод, но мудр». Остальные учителя, словно читая его мысли, оставили его на время одного со своими мыслями.

Он шёл и думал: «Куда я шёл? Куда иду? Куда приду? Мир от веку стоит на чьей то власти, и на тех, кто этой властью наделён, но опять кем-то. Зачем запускать очистительные реформы, если власть можно просто исключить из жизни, заменив её ответственностью перед собой и Богом. Получается так, что у власти есть сила и сила не малая. Она ввергает народы в хаос, она же запускает очистительные реформы. Мирская власть, церковная власть – всё одно власть. Не будет пастыря – разбежится стадо. Где-то здесь произошла подмена понятий. Для стада домом является хлев, а для людей? Стадо разбежавшись может и не найти дорогу в хлев, а людям нужно ли в хлев возвращаться?

Но если даже животные не хотят возвращаться к корыту, то почему к нему так стремятся люди? Вернулся в хлев, встал к корыту, значит, готов просить и дальше. Почему от века к веку «эта музыка повторяется»».

Какое-то время Сергей шёл не думая ни о чём, просто радуясь своей свободе, дороге, учителям, идущим с ним вместе.

– Не переживай о переменах, – начал разговор с Сергеем другой учитель, – ты не мог не сойти с пути, не ведущего к знанию. Мир един, Вселенная и Космос едины, мы в центре, значит, выбор дорог, ведущих к знанию, огромен и безграничен, но только по форме, а по сути все дороги ведут только к Богу. Бог создал всё из ничего. Остальные творцы создают из того, что уже было создано Богом. Только творения Бога бесконечны, безграничны и непревзойдённы, а все остальные творения других существ ограничены и конечны. Творец, идущий к божественному знанию, идёт дорогой созидания, утончая материю, открывая её новые свойства, вложенные в неё Богом. Он не привязан к плодам труда своего, он ищет новые и лучшие качества творений Бога. Но стоит лишь привязаться к сделанному собой, и ты уже вступил на дорогу, ведущую в ад. Корысть, разрушение становятся твоим уделом на период совершения греха и его искупления. Это тоже дорога к Богу, но дорога иллюзий, каждый раз из ничего в никуда. На пути в рай – ты творец, на пути в ад – ты сырьё.

Учитель отошёл от Сергея, оставив его одного.

– Однако, – погрузился Сергей в свои мысли, – всё так и происходит, как сказал учитель. Бог создал армию как защитницу своих творчества и власти. Люди создали государства для концентрации в себе творчества и власти. Но если государству становится не нужно взаимодействие всего со всем, оно начинает копить власть и становится империей. Империи подменяют понятие «взаимодействие всего со всем» понятием «монополия на всё». Власть в империи костенеет, привязавшись только к своим атрибутам, забыв о творчестве и о вечном развитии. Взаимодействие с таким государством – империей становится похожим на взаимодействие с кладбищенской администрацией. Конец наступает, когда материальные чувства корысти и власти, наделения и деления начинают преобладать. Власти становится не нужным возврат к творческому действию, она окостенела, а вместе с ней разложилась и империя и всё, что в ней было. Разложилась и армия. Кого и что ей защищать? Учитель прав. Если за сложностью и нагромождением форм исчезает цель, правильнее сменить формы.

К формам, конечно, можно возвращаться путешествия с любимой, которая будет вздыхать: «Ах амфитеатр, ах гладиаторы, ах Акрополь», но не более того. На пути к Богу формы надо делать тоньше, одухотворённей. Видимо поговорка «кого Бог любит, того и испытывает» уместна именно в этом смысле. Бог не скрывает путь, который ведёт к нему ни от кого, но как трудно на этот путь встать, если трудно даже понять самого себя, не говоря о жизни целого народа, о его инстинктах и пороках толпы. Все думают о власти, и совсем не думают о себе, не замечают очевидного…..

Это были новые мысли для Сергея. Он это чувствовал, но не мог объяснить их приход. За годы службы в армии он привык к видоизменениям заданной формы. Эту форму военной службы то ужесточали командой «смирно», то расслабляли командой «вольно», и даже командой «разойдись». Был даже целый штат идеологов, но не было вдохновителей, не было людей, которые бы могли чётко показать цель и дорогу к ней.

Словно читая его мысли, к нему подошёл новый учитель и начал говорить: «Человек обретает в себе то, к чему стремится, и сам становится обретённым тем, во что стремится, Человек всегда приходит в те уровни и сферы бытия и обретает формы своего существования лишь только те, которым соответствуют накопления и проявления образования индивидуальности его. Не больше и не меньше.

Одна чистая душа может спасти мир – это правда. Работа человеческой души в недрах материи и есть осуществлённость выражения образования в материи форм жизни устремлением человека к самореализации. Человек неизменно достигает самореализации в тех сферах бытия и в формах жизни, к которым устремлён он непрерывным образованием индивидуальности своей в вечной и неизменной форме души творения».

Сергей слушал эти удивительные слова и осознавал, как мало он ещё понимает и ещё меньше знает. Он чувствовал, что учитель что-то сказал ему о рае и аде, но что, никак не мог понять.

– Куда идёт Россия, – думал он, – почему Русь Святая? Человек обретает в себе то, к чему стремится…. Наверное, Бог очень любит Россию, раз не оставляет ей никакой памяти об её собственной истории, заставляя обретать себя вновь и вновь. Древнейшая история и проходит бесследно для русского народа, оставляя его ум свободным для постижения духа.

Величайшая монгольская империя, осталась в памяти русских как татаро-монгольская орда. Не более того, и никто даже не пытается выяснять, к какой стороне были «приписаны» татары. Пришла орда, ушла орда. Она не копила, она поглощала, хотя и оставила кое-какие формы, но и те были разрушены и образованы новые. Но кто рушит? Народ? Тот, кто понимает, что первично, а что вторично? Но если он это делает силами русского народа, то такой народ воистину велик.

Но чем плох другой путь, например путь римской империи и еврейского народа? Рим завоёвывал, грабил, копил. Риму завидовали, а евреи ещё и думали и додумались до того, что у общества есть материальная технология реализации своего развития. На верху боги, а внизу деньги. На верху власть и интриги, а внизу деньги и абсолютная власть, которую они дают. Они развалили Рим его же методами и по его же законам. Материальная технология и Вечный Дух».

Над ухом Сергея промчалась пчела, её жужжание развеселило его даже во сне. Её жужжание упростило понимание земных проблем до: Вечный Дух или Вечный жид.

Сергей осмотрелся. Дороге по-прежнему не было видно конца, но и он сам и его спутники не знали усталости.

К Сергею вновь подошёл учитель. Он легонько стукнул его по плечу крепкой палкой, чтобы вернуть от пчелиного жужжания к человеческим мыслям и заговорил: «Справедливость высшего беспредельна, но соизмерима свободе развития мира. Мир обретает развитие неизменно в соответствии с божественной программой развития, которая есть квинтэссенция этапов былого опыта развития мира. Эта программа обоснована высшей справедливостью, и она неисчерпаема. Но всякое развитие имеет ритм, вибрацию и напряжение периодов своих – это Эпохи, Времена, События в развитии мира и живущих в нём. И чтобы на рубеже Эпох, времён, событий не совершилось затухание движения процессов жизни мира, Бог являет воплощение своё. К началу каждой эпохи приходит человек несущий миру весть Бога – учение, дающее человечеству новые идеи и силы к свершениям в эпохе данной. Носителем вести Бога может быть каждый человек, ибо каждый человек хозяин судьбы своей и обладает совершенно свободной индивидуальностью своей. Поэтому каждый человек судьбу свою готовит, развивает и совершает сам явлением в нём Бога. Но есть всего семь всепобеждающих сил: Вера, Надежда, Любовь, Радость, Устремление, Знание, Действие – это и есть тройственный интегриент триединого высшего, имя которому Отец, Сын, Дух Святой».

Слушая учителя, Сергей верил каждому его слову, удивляясь простоте с которой он объяснял сложные вещи, но оставаясь один на дороге, он вновь начинал блуждать в лабиринтах своего ума: «Вера? Я даже не знаю, что это такое. Мне говорили, что нельзя предавать веру отцов, но говорящие всё время предавали её сами. Веру в Бога всё время меняли на веру в вождя, партию, церковь и туда стремились, ибо за эту веру платили деньгами, и так всюду. Есть ли у меня вера? Больше нет, чем да.

Надежда? Надежда была. Надежда на жизнь, принятую за идеал. Семья, квартира, машина, сад и курорт в период отпуска от любимой работы. Сбылась ли надежда? Да и надежда ли это была?

Любовь? Говорила мама: «Когда-то любилось и хочется вновь». Но разве может быть любовь без веры и надежды, даже любовь к женщине как к своей ипостаси?

Радость? Но какая может быть радость без любви?

Сергей неожиданно для себя обнаружил неуловимую, без сочетания произносимых им слов связь и впервые за много лет испытал чувство молодости, свежести и радости.

– Действительно, – думал он, – чего я хочу, если даже не знаю где искать. Такой вот каламбур, но есть ещё три силы, и, видимо, они неслучайно перечислены учителем в конце: Устремление, Знание, Действие. Я иду, я принимаю, принимая – раскрываю, раскрывая – постигаю, постигая растворяюсь в Боге. Значит, я есть, и живы во мне и Вера, и Надежда, и Любовь и Радость».

Вновь к Сергею подошёл учитель и сказал: «Человек бессмертен и неуничтожим как идея, ибо Бог с ним и в нём, но индивидуальность его в телах его эфемерна и может быть похищена слугами Диавола, торгующими созданным из божьего творения товарами и продуктами. Стоит уподобиться коммерсанту и воистину придётся начать заново свой путь творчества, испив всю чашу назидания и мук в аду кромешном царства Диавола, ибо торгуя чужим не сделаешь своего. Торгуя чужим, сам становишься товаром для Диавола. Но Бог воистину Всемилостив и ждёт детей своих заблудших возвращения».

Сергей ощутил радость оттого, что никогда не занимался коммерцией, даже занимая в армии «коммерческую» должность. Он знал изнутри всю армейскую коммерцию. Знал, как плохие продукты из магазина меняются на хорошие из армейского склада с большой выгодой и на основании, что «солдат всё съест». Знал, кому и куда можно продать бензин и солярку, одежду и боеприпасы. Он знал практически всё, но никогда этим знанием не пользовался. Судьба хранила его и от командиров – воров. Едва любой из них пытался сделать попытку «доить его», как говорили в армии, и с «доильщиком» начинали происходит странные вещи, и он уходил. Это было похоже на мистику, но это было. Сергею было даже трудно понять, что было в основе его честности. Мистика, уводящая от него искушающих, или его стойкость, как искушаемого? Какие мысли владели всеми вокруг него? Наверное, мысли о теле. Видимо, тело человека, это и есть судьба его. Тело выдвигает свои требования, ибо оно есть суть человека на Земле. Но стоит пойти у него на поводу, и устремления становятся мелкими, товарными. Хотя, конечно, удобно, когда тело связано с другими телами службой, корыстью, выгодой.

Сергей погладил себя по голове и успокоил сам себя в своём теле, сказав при этом: «Теперь мы с тобой остались без связи с телами в армейской среде», и проснулся.

Часть третья. Гражданские будни

Глава 5

Трудно отказаться от роли офицера, если уже стал им. На гражданке Сергея сначала охватил ужас от той жизни, в которую он попал. Всё, что в СССР тщательно было «придавлено» и «спрятано», теперь в России, всплыло наружу. Ужас не был продолжительным. Сергей, памятуя о том, что «бегущий офицер» вызывает панику в обществе, а, главное, воспоминания о буряте быстро привели его в благодушное состояние.

Личная жизнь в общепринятом понимании: жена, семья, дети – у него не складывалась, поэтому опыт бурята был для него просто незаменим.

Теперь Сергей приходил уже на гражданскую службу, и прямо с порога вместо приветствия произносил фразы, которые можно подытожить одной: «Бабы, вы все стервы». Все к этой часто повторяемой фразе привыкли и даже стали различать по его голосу её воспитательный эффект.

Сергей знал, что делал, ибо это было действительно так, и с этим давно и все, в том числе и бабы, были согласны. Эти милые создания уже давно метались между реформами и светлым будущим, между посулами правительства, и своими заброшенными детьми и мужиками, которые в пьяном угаре либо ещё барахтались в волнах бесконечной перестройки, либо уже окончательно сгинули в них. Бабы в таких экстремальных условиях поневоле становились стервами. Сначала массово стали распадаться браки, а потом их просто перестали заключать. Ячейка общества – семья мало-помалу стала исчезать.

Воспитательная работа Сергея давала плоды. Пар из баб выходил, и его коллектив оставался вполне спокойным.

«Вампирши» обсуждая очередной «наезд» начальника, «напивались» чужой крови, обсуждая тех, кого, по их мнению, начальник прежде всего имеет в виду, а «донорши» чувствовали, что их кровь, хоть и сильно подпорченная, ещё кому-то нужна. Были среди женщин и лукавые, которые, томно потягиваясь и выгибая свои красивые спинки, думали о своих подругах: «Действительно, стервы, а наш начальник дурачок». А то….

Но весь день все были заняты, и это было главным. Всё видеонаблюдение за персоналом, ставшее в его новой стране модой, Сергей сразу же исключил, ибо точно знал, что в России защититься невозможно, а следовательно, нечего и народ дурить, невозможно в России и опоздать, а следовательно, нечего и подсматривать. Пусть делают, что хотят: ногти красят, губы подводят, колготки подтягивают, шепчутся между собой.

Кто знает, что более заметно для Бога, женская красота или ряды цифр в гроссбухе. Хотя расслабляться своим женщинам он тоже не давал, требуя от них еженедельный отчёт по пятницам. Методы работы у него были армейские, но дисциплина и показатели роста «боевой» готовности были несравнимо выше, ибо он был для них единственным начальником. Это был его бизнес, и он вкладывал в него свою израненную душу.

Для поднятия настроения Сергей еженедельно собирал свой коллектив и читал им лекцию о внутреннем положении в стране. После таких лекций его сотрудники были особенно агрессивны и трудолюбивы. Он начинал свои лекции постоянно с одной и той же фразы: «Дамы и господа, Родина в опасности», а далее пересказывал тот или иной сюжет, показанный в новостях, но в контексте, т. е. так, как было на самом деле:

«Сегодня поймали оборотней, которым удалось сбежать ещё от царского правительства. «Ангелы», поймали «чертей» и заявили, что черти слишком много украли. Вопрос: у кого украли? Во время локальных разборок с привлечением ещё годуновской счётной палаты, выяснилось, что оборотни ничего украсть не могут, ибо всё считается, и Кощей неусыпно следит за своим златом. Царь со своими, сохранившимися ещё со времён Ивана Грозного, опричниками глубоко задумался над результатами разборок и решил, что, действительно, раз все бдят, значит, тревога ложная. Но раз тревога была, значит, пусть опричники позабавятся, а сам Царь, опять меч в ножны, щит на стену и на печь дальше дрыхнуть, пока вся страна застряла в напряжении и вопросе: «Кто мы? Где мы? Какую личину принять, как оборотней победить?».

Дальше Сергей делал паузу, мог даже в носу поковырять, посматривая на женские груди в декольте и на серьёзные лица редких мужичков-карьеристов, и продолжал:

«Это у них, у «падлов», завелись оборотни, опричнина и палаты. Они сами себе льготы устанавливают, сами себя благами осыпают, сами себя их же и лишают в боях правых и кровавых. Они госслужащие, им можно. Они сами себе законы пишут, поэтому Кощей и чахнет над их златом, царь-богатырь спит, а опричники ловят отбившихся от стада и попавшихся под руку. Сегодня питерцы ловят москалей, а завтра будет наоборот.

У нас с вами, тоже, всё наоборот, тырить нам негде, законы не про нас писаны, поэтому надо зарабатывать».

Сергей опять делал паузу и задавал вопрос: «Все всё поняли»?

Какая-нибудь лукавая барышня для повышения своего интеллектуального уровня непременно о чём-нибудь спрашивала. Например, к кому ей причислить себя, к падлам или быдлам, ибо её предки восходят как раз к тому древнему роду, о котором только что упоминали.

Сергей много чего знал и охотно поддавался на такие провокации, идущие от милых дам. Более того, Сергей был по жизни воином-офицером, а в России офицер это почти синоним просветителя. И Сергей просвещал свою паству, что в итоге ещё более сближало его с коллективом, а коллектив с ним.

Сергей делал второй лекционный заход, начиная его словами: «Дети мои, вы как школьники, отлынивающие от урока и не желающие трудиться, даже тогда, когда Родина в опасности, и даже когда Царь наш постоянно говорит, что производительность труда вашего никак не может догнать зарплату вашу. А ему с трона виднее, да и мудрецы заморские подсказывают. Но я добр сегодня. Итак, дети мои, слово «быдло» имеет польские корни и обозначает оно развращённых рабов, а следовательно, «падлы» – это те, кто их развратили, т. е. власть, стоящая над быдлом. Добавить к этому нечего. Но, весь общественный опыт показывает, что если быдло становится падлом, то даже офицеры такой стране помочь ничем не могут. Помогает только время, которое всё возвращает на круги свои. И если раньше в Стране Советов было много лозунгов: «Слава КПСС», «Слава трудовому народу», «Народ и армия едины» и т. п., то сегодня у нас остался один лозунг, единый лозунг, как и наша сегодняшняя партия и лозунг этот такой: «Падлы, верните деньги быдлу». Но лозунг этот пустой, как и все предыдущие. Деньги никто не вернёт, поэтому работать, работать и работать, спасать нашу Родину-мать».

После таких лекций, а проходили они обычно в пятницу утром, его коллектив особенно плодотворно работал над отчётами, завершающими рабочую неделю.

Но лекциями и отчётами трудовая неделя не кончалась. Сергей по армейской традиции ввёл мыльно-банный день. Он сделал в своём офисе шикарную баню, где его дружный коллектив и набирался сил. Всякое стеснение Сергей отметал сразу одной фразой: «Что нового мы можем увидеть друг у друга». Поэтому всё дурные мысли исчезали сразу и во всех головах его коллектива. За глаза его все звали «Папа».

Жил Сергей одиноко, поэтому имел возможность помнить свои сны и размышлять над ними. Сны стали более глубокими, продолжительными и необычными. Он, хоть и давно записывал их, но никак не мог понять, откуда они идут и чем навеяны. Ему перестал сниться Рим, но начали сниться картины монгольского нашествия, и он записывал их, удивляясь их несхожести с записями историков.

Сергей даже завёл специальную тетрадь для снов. Каждое утро он начинал с записи очередного сна. Писал он быстро, часто лихорадочно, стараясь как можно более точно фиксировать увиденное и услышанное во сне: «Кочевые народы Востока под водительством воинственного племени монголов, как лесной пожар, стирали всё на своём пути. Монголы не понимали и не принимали оседлого образа жизни. Презирали всякую собственность и жили только степью и тем, что она давала. Они пили кумыс и ели только то, что можно было приготовить из молока тех животных, которых они пасли. Даже рыба и мясо в качестве пищи были у них не в чести. Мясо – потому что животных они считали частью своего живого мира, который нельзя разрушать, чтобы он не стал мстить, а рыбу – чтобы не быть привязанным к местам её обитания. Да и вода, в которой она плавала, монголы считали драгоценностью. Они даже не купались в реках под страхом смерти, чтобы не осквернять воду, которая так нужна для питья.

Они жили степью. Только воля и пространство. Только табуны сильного и здорового скота и такие же массы сильных и здоровых людей, способных перемещаться на огромные расстояния. Народам, дорожившим волей и степью, как они сами, монголы становились друзьями. Для остальных, привязанных к земле и своим домам, они были подобны пожару, раздуваемому порывом ветра, перерастающему в ураган.

Монголы не порабощали народы. Они их испытывали на прочность и верность своей степной идее. Они не меняли культуры народов, они просто не давали им жить в них, разрушая всё то, что было тленно, а нетленной оставалась только голая степь. Им, как степным детям, было интересно: будет ли вновь птица вить гнездо на пепелище?

Степные народы гнёзда разоряли, оседлые народы с тупым усердием их вили вновь и вновь. Но гнёзда становились всё хуже и хуже. Покорённые народы, будучи постоянно разоряемы, перестали стремиться к созиданию. Стать кочевниками у них не хватало сил, а дать отпор кочевникам у них не хватало воли. Исчезли ремесленники, а вместе с ними и многие ремёсла. Исчезли купцы и товары, исчезли каменные постройки. Зачем каменный дом, если завтра от него могут остаться только руины. Оседлые народы стали строить только деревянные дома с земляными полами. От прошлой богатой жизни в этих домах остались только резные деревянные ставни. На случай набегов оседлые народы рыли ещё землянки в лесу. Монголы добились своего: оседлые народы стали жить одним днём, и в этом дне единственным товаром была жизнь.

Для покоряемых монголами народов Афганистана, Индии, Китая, Руси, Венгрии, Польши – это был шок. Древнейшие народы, освоившиеся не только с землёй, но и с космосом, имевшие огромные библиотеки, составившие звёздные календари, вынуждены были вновь становиться первобытно-общинными племенами. Эти оседлые народы и до нашествия монгол часто воевавшие друг с другом, вдруг отчётливо увидели, что кроме материального ресурса, такого соблазнительного для них, есть ещё другой повод для войн. И таким поводом может стать идея. И что делать с такой мотивацией противника, которому интересна сама война, который, как река в период разлива, всё сметает на своём пути – они не знали.

Монголы принесли с собой чистую идею «дикого поля», дикой воли при своей абсолютной власти. Но самым страшным для оседлых народов, для элиты этих народов стало то, что у этой идеи оказалось очень много последователей, которым, как и монголам, были чужды ремёсла, книги и сама культура оседлого образа жизни, к которой по наивности их пытались приобщить мудрые братья по крови. Увы, большинство оседлых народов рады были жить так же, какой видели жизнь монголов во время набегов. Грабить и убивать, а затем делить добычу. Они видели только это, но не видели самой идеи «дикого поля». Именно они стали той Ордой, жадной и беспощадной, которую монголы использовали в своих целях для проведения своих идей.

Монголы были умны. Пройдя весь мир с Востока на Запад, создав империю больше Римской, они стали прекрасно разбираться в том, какой народ и чего стоит, а главное, на чём стоит.

Китайские мудрецы написали монголам конституцию. Монголы отдали дань уважения китайцам, и два народа соединились в один, образовав на территории Китая внутреннюю Монголию.

Иранский усул стал основой их международных связей, а в Индии они черпали вселенскую мудрость. Монголы избегали полного разрушения чужой веры и чужой культуры, черпая из каждой полной ложкой мудрость. Они не тянулись к оседлости, они тянулись к голому полю как основе для любого начала. Они пытались постичь покой, размышляя над знаниями каждого народа и синтезируя их, примеряли на свою империю. Им стали известны все плюсы и минусы как кочевой, так и оседлой жизни.

В оседлой жизни они находили покой, но только до поры разлагающего влияния жадности и корысти. Эти два порождения оседлой жизни делали быт её приверженцев ещё хуже быта кочевников. Монголы быстро нашли это слабое место оседлых народов. Но ту степень, до какой может доходить жадность и корысть, они поняли только на Руси.

Столкнувшись с кочевыми народами Руси – татарами, черкесами, казахами, чеченцами и другими, монголы к своему удивлению узнали, с какой лёгкостью князья, ведущие свой род с каких-то западных земель, но почему то называемые русскими, уничтожают свои народы, свои города и друг друга. С какой лёгкостью они нанимают один народ идти войной против другого единокровного народа, нанимают их для войн одного княжество против другого, имея в этих княжествах даже многочисленных родственников.

Родовые и межродовые распри для монгол новостью не были, новостью стало отношение к своему собственному народу. Эти князья убивали не только друг друга и свою родню, могущую наследовать их власть, они уничтожали сам народ. Монголы же к народам относились почтительно, как к курице несущей золотые яйца.

Монголы быстро поняли всю пропасть между единым народом, живущим по разным княжествам, и их князьями, так бездарно управлявшими этой огромной территорией, и увидели лёгкую добычу, которая сама шла в руки. Жадность и корысть князей давала монголам надежду на то, что они просто перейдут к ним на службу, станут чиновниками за простое право обирать русский народ, что они делали и без монголов, но что им становилось делать всё труднее и труднее по мере самосознания народом самого себя. Что же касается народа, то с помощью тех же князей этому народу, в рамках идеи «дикого поля», нужно было просто объяснить, что жизнь в юртах часто бывает более безопасной, чем жизнь в домах при таких князьях. Монголы отнеслись к этой мысли как к своей освободительной миссии по отношению, прежде всего, к русскому народу. Они объединили русский народ, сделав его правителей – князей своими чиновниками. Народ стал объединяться против власти под началом монголов.

Так и случилось. В среде князей, бояр и прочей иноземной нечестии монголы нашли массу предателей, которая уже с первых нашествий объединённых татаро-монгольских орд стала интриговать и вымаливать себе ярлык на княжество, готовых за этот ярлык обворовывать всех вокруг.

Народы Руси, застрявшие между оседлостью и кочевьем, почуяв родственные души, а главное, возможность уйти из-под власти грабителей-князей стали пополнять монгольские войска. Среди них было много и русских, увидевших в этом возможность не служить своим, непонятно откуда взявшимся хозяевам – князьям.

Только в исконно русских городах: Киеве, Великом Новгороде, Владимире, Суздале, Ростове – оседлому населению пришлось тяжелее всего. Эти города почти вышли из-под княжеской власти. Они уже нанимали князей, как в своё время наняли Рюрика для разрешения конфликтных ситуаций. Их свободу ограничивало только Вече и закон. Наёмные князья их предали, увидев в монголах силу, способную приструнить не в меру свободных горожан. Князья и стали первыми приглашать монгол со своим разношёрстным войском грабить эти города под любым предлогом в случае малейшего проявления свободы со стороны горожан. А за это монголы им стали давать ярлык на княжество.

Монголы в Русском «царстве» были умнее всех. Они несли идею воли и больше ничего. Кто принимал эту идею, те не унижались, те дрались с ними, отстаивая своё право на независимость, на свою идею, или дрались в их рядах, если не было своих идей.

Тех же, кто не принимал идею монголов и видел в её контексте корысть и зависть и продолжал жаждать новой власти и богатства пусть над отдельным мелким удельным княжеством и за это готов был унижаться, тех сначала монголы, а затем и все другие народы стали просто презирать.

Монголы, а затем и татары, черкесы, буряты, и другие степняки стали откровенно издеваться над ползающими перед ними на коленях князьями русских городов, вымаливающих себе ярлык на царство. Княжескому падению не было видно ни конца, ни предела.

Степняки пытались понять пик низа этих князей. Пик их падения. Но подлость и зависть властителей оседлых народов превосходила всякие их ожидания. Князья везли в Орду не только золото, серебро, меха, продовольствие, то также своих женщин, мужчин, детей. Князья убивали своих братьев только ради вожделенного ярлыка на княжество, на власть, дающую право грабить и обирать свой собственный народ.

Покоряя оседлые народы, монголы создали империю, значительно превосходящую Римскую империю. Они шли лавиной в поисках народа, достойного их уважения и способного дать им отпор. Они прошли всю Русь, и такого народа не нашли. Всюду были предатели, готовые переметнуться к ним, заискивающие перед ними и выторговывающие себе право быть в монгольской иерархии, но при этом совершенно не понимавшие, что эта иерархия держится на идее воли, а не на материальном богатстве.

Оседлые народы совершенно утратили уважение монголов. Но так же, как взрослеют дети, взрослеют и социальные устройства. И если на Русь Рюриковичи занесли вирус корысти, власти и ненависти, то Западная Европа с этим вирусом уже справилась. Возможно, что старая Европа и изгнала из своих земель не в меру корыстных и жадных князей. Храбрейшие пошли в Святую землю искать Грааль, жаднейшие подались в противоположную сторону за любой наживой.

Монголы без сильного сопротивления, при массовом предательстве со стороны княжеских родов дошли до Моравии. В лесах Моравии их продвижение в Европу остановилось. Монголы ощутили силу оседлых народов объединённых идей свободы и независимости на своей земле. Монголы не обнаружили в этих новых странах предателей, и это решило исход борьбы. Два войска стояли друг против друга. Монголы вели переговоры, прощупывая противника на предмет предательства…

Могучий славянский воин и монах Карел сидел, прислонившись спиной к дереву и водил стрелой по тетиве лука. Для чего он это делал, он и сам не мог объяснить. Просто было раннее утро, пели птицы, и Карел, наблюдая за птицами, пытался подражать им. Его забавляло, как они прыгают с ветки на ветку, как дрожат их хвосты, как мелькают маленькие головки, как весело в раннем лесу раздаётся их пение. Карел водил стрелой по тетиве лука и извлекал звук, похожий на чириканье воробья, и это его забавляло.

Другие дружинники наблюдали за ним и, посмеиваясь напоминали ему, что скоро бой и лучше размяться, покрутить над головой меч, натянуть тетиву, проверить крепость лука, посчитать стрелы. Карел их не слушал. Он пытался услышать другие звуки и только повторял: «Это уже неважно».

Грянул бой. Бой не был кровавым. Монголы не нашли в рядах обороняющихся трусов, да и новые земли не очень привлекали их. В них почти не было раздольных степей. Монголы, нападая на новую жертву, скорее пытались ещё раз убедиться в слабости оседлых народов и в их неспособности защитить себя от разного степного сброда. На этот раз степной сброд был собран из славян Руси вперемежку с татарами. Монголы предвкушали бой между своими и хотели наблюдать, как славяне будут рубить славян. «Почему бы и нет», – думали степняки. Ведь у себя дома они уже привыкли под руководством своих князей сжигать свои собственные города, не щадя при этом ни стариков, ни женщин, ни детей, нанизывая их на пики, как мясо на вертел. Славянская жестокость часто удивляла даже монголов. Монголов восхищала смелость славян, но они не могли понять, ради чего это тотальное предательство. Хотя жажда князей иметь всё больше и больше власти, денег наводила монголов на мысль, что, видимо, и в этой идее что-то есть. Но видя в этой идее массу причин для разъединения народов, для презрения простым народом навязанной ему власти, монголы не видели в этой идее оседлости ни одной причины для объединения народа.

Но в Моравии что-то не срасталось. Славяне и татары в монгольском войске составляли большинство. Они прошли Киевскую Русь и Польшу. После захвата Венгрии боевой дух войска иссяк. Западные славяне оказывали всё более нарастающее по силе сопротивление. Это сопротивление вызывало не только уважение, но и стыд. И вот Моравия. Восточных славян гнали в бой задние ряды татаро-монголов и отступать было невозможно. Наступать на своих братьев после испытанного ими стыда оттого, что даже маленькие городки Западной Европы стоят насмерть, а они свои уже давно сдали и сами сдались, и даже не пытаются сопротивляться, было также невыносимо. Восточные славяне рассеялись по флангам, показывая всем своим видом, что они хотят избежать этого боя. Они безмолвно говорили: «Братцы, пропустите, и мы уйдём, а там, авось, ещё пригодимся друг другу». Их пропустили, а татаро-монгольское войско, оставшееся наедине с лавой западных славян, не просто отступило, а удирало без оглядки. Это уже была забава. Здесь даже в восточных славянах пробудился замороженный кураж. Это была одна из битв, после которой ряды обороняющегося войска не уменьшаются, а растут.

После боя Карел вновь вернулся к прерванному занятию. Он даже сохранил стрелу, которая извлекала из тетивы наиболее тонкий звук. За его занятием долго наблюдал примкнувший к его войску восточный славянин, его недавний враг, примирённый боем. Он наблюдал и думал: «Вроде эти славяне монолитнее и сплочённее, добрее и мудрее тех, с кем приходится иметь дело ему, но тогда почему они до сих пор не додумались до такого простого инструмента, как скрипка. Он очень хотел подойти и объяснить, но боялся. Кто знает, как среагирует человек на другого человека, прерывающего его мысль. И всё же он подошёл и сказал: «Наверное, ты хочешь услышать эти звуки, – произнёс Сергий (так звали восточного славянина) и провёл смычком по струнам какого-то странного музыкального инструмента. Карел даже не стал скрывать изумление на своём лице, он только сказал: «Эко вас достали басурмане…, и спросил: – Что это за инструмент и откуда он взялся.

Сергий отвечал: «Мы осаждали один из двух оставшихся вольных городов на Руси Киев. В Киеве, как и в Великом Новгороде, горожане не хотели быть данниками ни князей, ни Орды. С Ордой горожане бы справились, но вот с князьями и их дворней, объединившимися с Ордой…Горожане пытались платить князьям за свою защиту и безопасность, но зачем князьям это надо, когда можно отбирать и грабить от имени Орды.

Карел раздумчиво произнёс: «Плохо, когда чаяния народа и князей не совпадают».

– Плохо, – согласился Сергий и продолжал, – мы сами виноваты. Мы, едва приблизившись к княжеской руке, хотим её лизать, хотим себе льгот и привилегий над теми, кто стоит дальше от него. Эту особенность давно используют римские католики, внося в наши ряды раскол. Если у вас дружинники относятся к своему труду как ратному долгу, то у нас как к кормлению, как к службе, дающей корм, а к народу как к корму, который можно жрать постоянно: бабы ещё нарожают. Но и народ с радостью перебегает из состояния данника в состояние дружинника при первой же возможности и тут же забывает, как жил сам, начиная угнетать себе подобных. Мол, я плохо жил, но сумел подняться, теперь держитесь, сволочи….».

– Не ново, – сделал своё заключение Карел и продолжил, – у нас примерно также, но терпеливых меньше. Не понравился князь, можно и другого нанять. У нас разнообразие. Чуть что, сразу за меч.

– У нас тоже так было, – оживился Сергий, – было до кочевников. Но с приходом кочевников наши князья увидели в них союзников по ограблению и обиранию своих народов и продали народ за «тридцать сребреников» и перешли к ним на службу за право грабить и обирать свой собственный народ. Они своеобразно поняли христианство. Видимо, осуществилась их тайная мечта и надежда сохранения своей абсолютной княжеской власти. Орда для них не высшая сила, а средство для собственного обогащения. Их даже не останавливает тот факт, что у каждого хана полным – полно католических советников. Но если вы совершаете набеги на других, то эти с остервенением грабят самих себя и свои народы. Они даже выстроили иерархию, где на самом верху видит каждый сам себя, ниже Орду, которая защищает их от собственного народа, затем церковь как посредника между собой и Ордой, а дальше уже всё остальное. Монголы мудры. Они церкви не рушат, даже, наоборот, способствуют их увеличению. Им, видимо, нравится видеть, как одна ветвь христиан – католиков, пытается извести другую – православие. Дань с князей берут ровно столько, сколько нужно для содержания войска, а на остальное закрывают глаза. Народ ведь не дурак, он понимает, где воры – в Орде или в его княжестве, где государство, а где наёмные шакалы. Но что поделаешь. У монгол наш улус, наверное, самый захудалый, вот они его и отдали на разграбление шакалам. А те грабят, грабят, грабят по принципу: «бей своих, чтобы чужие боялись».

– А вера ваша вас разве не спасает? – спросил Карел.

– Думается мне, что именно с верой пришёл на Русь ужас. У вас вера Христова завоёвывала своё место 1000 лет, а у нас князь Владимир насаждал её огнём и мечом менее 10 лет. Смог ли её кто-нибудь понять. Церковники назвали её православной, но народ понимает её по-своему, как прав и славен, и это идёт от язычества. Вы пришли к Богу единому через понимание того, что любовь превыше всего. Таким было начало, а уже потом догматики нагнали ужаса, но вы с ним справились, а у нас был ужас с самого начала. Мы не видим бога единого, мы видим только единую власть, где сильный может осуществлять свою волю, какой бы лютой она ни была, и ещё мы видим церковников, которые потворствуют проявлению самой жестокой воли, конечно, не даром.

– У нас также, – скучно вставил своё слово Карел.

– Нет у вас не так, – разгорячился Сергий, – это наши князья увидели в монголах выразителей своих тайных и вожделенных замыслов. Это наша церковь увидела в монголах проводников своей воли. Монголы берут десятину, церковь по праву монголов десятину, ну уж а князья сдирают семь шкур. А вы их остановили. Ваша церковь оказалась умнее, она возглавила процесс и эту дикую Ордынскую силу. Здесь они не нашли предателей своего народа. Но это ещё не самое худшее наше время. Наши князья спят и видят, когда к ним, как они сегодня к хану, будут приезжать на поклон и везти дань, а они будут делить её. Ваши князья, конечно, не лучше, но их притязания сдерживает Папа Римский, а наших князей не сдерживает никто. Нашим святошам Орда как мать родная, что наша церковь будет делать без Орды, она ещё и сама не знает, хотя против монголов – христиан ведёт тайную борьбу и настраивает против Орды князей. Но монголы и татары уже так насмотрелись на христианские междоусобицы, что замысел католиков сделать их христианами вряд ли осуществится. Они уже сейчас называют христиан неверными, и мы дали им повод для этого. Наши князья и церковь для укрепления своей власти готовы напустить на свой народ хоть иудеев, хоть мусульман, лишь бы не делиться «верой христовой», лишь бы не лишиться своих земель и своей десятины. У нас ведь как: если во время набега на город горожане успели добежать до монастырских стен, значит, уцелели. Если не успели, значит, либо убили, либо угнали в рабство. Но мало успеть добежать до храма божьего, надо ещё, чтобы тебя туда пустили, а за это плати или работай на монастырских землях. Хотя если в нападавшем войске монгол нет, то и монастырь не спасёт. Свои церкви мы легко разоряем в разных княжествах, у нас нет даже единых святых. Кругом гнёт и тяжесть, тоска и разруха. Ханы, князья, попы, кочевники – лавина тёмной силы, сосущей кровь России – матушки. Но есть и роздых. Роздых мы находим в творчестве. Народ наш давно бы погиб, если бы не умел радоваться и грустить той тёплой и мягкой печалью о царстве небесном. Мы чувствуем, что Христос – наш хороший человек, но на пути к нему выстроилась огромная толпа посредников, которых вы отсеивали 1000 лет и которые решили задавить нас. Царство небесное – это и скрипка, которую я вожу с собой. Это мой грех, и я его искупаю. Мы брали Киев. Мы сожгли почти весь город и уже уходили из него. Вдруг я услышал странные и красивые звуки, раздающиеся с пепелища. Я погнал коня на эти звуки. Старик сидел на пепелище возле убитой старухи и играл на этом инструменте. Я отрубил ему голову. Я думал, зачем ему жизнь, если ничего кроме пепелища у него нет. Не осталось даже времени и сил, чтобы построить новый дом, да и для кого? Я разжал его пальцы и забрал инструмент себе. Лучше бы не брал. Моя жизнь изменилась. Я не могу забыть музыку, которую играл старик, но, обладая его инструментом, не могу и повторить её. Я не могу и выбросить этот инструмент. Я устал. Возьми его у меня, освободи меня от наваждения. Если на твоих руках нет невинной крови, то ты научишься играть как тот старик. Пусть этот инструмент звучит и для свободного народа. У нас скрипка плачет, может у вас она будет радовать. Может быть, через скрипку мы придём к дружбе и перестанем сжимать лук и стрелы против друг друга….

Великий князь сидел во дворце стольного города Москва и принимал данников. Данниками были такие же князья, как и он, только менее удачливые. Эти князья кланялись ему, едва войдя белокаменную палату, и поклоны эти становились всё ниже и ниже по мере приближения к Великому князю.

Разговор начинался с рабского унижения. Князь сдавленным голосом произносил: «Раб твой Ивашка, князь суздальский, привёз тебе дары и смиренно просит тебя оказать высочайшую милость свою…»

Великому князю это лицедейство нравилось. Он ещё не забыл унижений своего отца, который брал его в Орду и там просил хана о милости и вымаливал себе ярлык на княжество. Теперь Орда разбита, и он сын своего отца ничего не забыл. Он создаёт свою орду. Орду ещё более жадную, ещё более беспощадную. Он самый великий, и пусть этот мелкий народец знает, что даже имена ихние ничего не стоят в его глазах. Все они, князья эти, всего лишь – Ивашки, Алексашки, Николашки, а остальные просто быдло. Ордынцы были правы, прореживая огнём и мечом ряды этой сволочи…Князь прервал ход своих кровавых мыслей и спросил: «Чего ты, Ивашка, хочешь?»

– Государь, батюшка, отец родной, хочу присоединить к моим владениям соседнюю область, – начал просить князь суздальский…

Великий князь потемнел лицом: «Ты что, поганец, просишь. К каким моим владениям. Нет твоих владений. Все владения вместе с тобой, скотиной и лапотником мои…».

Произнося эту гневную тираду, Великий князь размышлял: «Можно отдать Ивашке в управление эту область. Пусть себе правит, а заодно и усмиряет не в меру ретивых бояр, которые чересчур сильно разбогатели там. Не ровён час наймут литовцев или поляков для борьбы с ним. Пора им головы рубить», – а вслух произнёс: «Ну ладно, забирай. Привезёшь тройную дань».

Бледный Ивашка порозовел и, пятясь задом, всё кланялся и кланялся. Но выйдя из дворца, выхватил хлыст и начал бить всех подряд, приговаривая при этом: «Мерзавцы, все скоты и мерзавцы».

Великому князю в Москве сидеть было боязно. Он ещё боялся отойти от ордынских принципов «дикого поля», вечного движения. Да и его дворня во многом состоявшая из татар, переметнувшихся от монголов к нему, сразу же как почувствовала новую, более страшную силу, рвалась в степи, чтобы разорять и грабить. Татарам было всё равно, кому служить и с кем грабить, лишь бы рука властителя была сильна и кнут крепок. Чингисхановы наследники кнут выронили, и его подхватили московские князья, значит, им теперь и служить ему. Великого князя, как и татар, больше манил богатый Запад, они уже забыли опыт монголов.

Великого князя беспокоил непонятный народ, живущий на западный окраинах и называвший себя казаками. Народ этот хоть и был русским, но был богат и независим. Но самое страшное, он был вооружён и владел военным делом лучше, чем его собственное войско. Казаки не донимали Великого князя и даже служили ему, но не за страх, а за деньги. За деньги они готовы были служить кому угодно из тех, кто не встревал в их внутреннюю жизнь и не лез в их православную веру. Их православная вера имела большие отличия от той, нагоняющей страх и ужас веры, которая культивировалась на остальной Руси. Для казаков носителем православной веры был священник, но это у себя, в своих землях, а в Московии был поп, а это совершенно разные посредники бога на земле.

Казаки были смелы. Они давно и успешно, с падением Орды и уходом монголов, отбивались и от татар, и от литовцев, и от поляков, и от турок, и от московских князей, если те слишком навязчиво пытались лезть в их дела.

Великий князь, обретя полную власть, сильно расширил свой кругозор и на многое стал смотреть по-другому. Он перестал верить попам, внушавшем ему, что он – очередной император Великой империи, подобной Риму, и что всё, что от него требуется, – это насылать ужас на паству, дабы испытать её на раболепие перед Богом, ибо он главный наместник его здесь, на Земле, ну а они, попы, его посредники при нём, князе. Великий князь попов слушал в пол-уха, но не разгонял, ибо сила их была значительна, а прихожанами был в основном военный и беглый люд.

Казаки же были хмельны, вольны, смелы и независимы. Когда он высказал им мысли, которыми туманили его разум священники, один из атаманов произнёс: «Всё как у поляков, только у них шляхта и папа, а здесь холуи и попа». А другой атаман, хмыкнув в рукав, добавил: «Да, да, полная жопа».

Тогда великий князь расхохотался вместе с казаками, но и понимание ими веры запало ему в душу. То, что они глубоко верующие, сомнений у него не вызывало, но их отношение к священникам делало их выше и его, и попов. Они конечно холуи, но свои. Великий князь и не мог отрицать очевидного факта, что при его правлении под руководством разрозненных попов Руси приходит полная жопа, и метался.

Казаки же и без его великокняжеской помощи добивали орды кочевников, расширяли границы России, делали ему огромные подарки и в ус не дули. А его великокняжеская роль была ничтожна. Всё, что он мог делать, – это нагонять ужас своей опричниной на своих холуёв. Это открытие томило его душу, и он решил идти огнём и мечом на Запад. Но не просто идти, а идти от обиды, от бессилия. Он задыхался в среде поповства. Он отправил послов на Запад к далёким германцам, чтобы те прислали ему учёных людей, которые бы обучили его холуёв разным премудростям и ремёслам. Германцы своих учёных людей не пропустили, а местные попы были этому даже рады. Великий князь рвался к информации, а попы консервировали Орду, давшую им всё. Отказ германцев и задержка учёных людей просветлили мозги Великого князя. При его дворе было несколько монгольских христианских мудрецов. Он их призвал к себе и приказал объяснить устройство монгольской империи с точки зрения её отношения к знанию.

Монголы не спешили с ответом, понимая, что Великий князь дошёл до сути, но теперь они были в подчинении, теперь они служили и надо было отвечать. Самый старый из них сказал: «Нам не чужда мудрость, наше платье не пробивают даже железные стрелы, так оно прочно и в то же время легко. У нас есть конституция, написанная китайскими мудрецами. Мы ассимилировались со многими другими народами, создав внутренние этносы монголов в других народах. Мы считаем себя основой развития других народов, но к знанию они должны прийти только через нас. В этом наша безопасность. Поэтому мы консервировали знания тех или иных народов в их же собственных рамках и мешали обмениваться разным народам своими знаниями. Именно в целях консервации информации мы поощряли разнообразие религий, а в вашем гибриде мы увидели именно то, что нам было надо – догматиков и фарисеев, жадность и корысть, что может лучше удерживать народ от стремления к росту и знанию.

Великий князь багровел всё больше и больше, и монгол продолжал: «Но если Великий князь желает добра своей стране, то он должен стремиться к знанию и всячески способствовать его обмену с другими народами, как это делали монголы. Мы не развивали другие страны, мы развивали свой народ».

Великий князь уже знал что почём и медлить не стал. И опять было «разгуляй поле», и опять два войска стояли друг против друга, и опять основу обоих войск составляли братья – славяне.

Лёгкие казачьи разъезды ещё до боя гарцевали перед передовыми линиями войск и выкрикивали своих товарищей, оказавшихся по ту или иную сторону. Они были куражны, хвалились своей доблестью и орали, что если приказано выпороть, то снимай портки, и хохотали.

Татары присматривали пути отхода, мало ли чего…

Из настоящих врагов на поле были только рыцари и стоявшие против них князья и их не – многочисленные дружинники. Так выходило, что если убрать с поля боя весь мобилизованный люд, то останутся только рыцари да князья.

Рыцари с тоской, не лишённой торжественности, смотрели в сторону русского войска и не понимали, как такое может быть, Орда разбита, а персонажи всё те же. Рыцари тоже были князьями, но безземельными. Когда они передрались друг с другом за земли, Папа Римский в целях их утихомирить призвал их под святые знамёна и отправил в поход на Святую землю против неверных, а заодно и пограбить. В качестве приза был обещан «Гроб Господень» и, конечно, новые земли во владение. Но мусульманские воины-пустынники дали им такого жару, что так далеко ходить они зареклись и стали мириться между собой внутри своих маленьких стран. Вспомнили и римское право, и даже такое мудрёное слово, как социум. Они уже стали выстраивать свои социальные отношения и вступать в поединок между собой, доказывая силу закона, но Папа Римский очень мало отличался от Попа Российского и тоже был жаден не в меру. Папа указал им на земли России. Мол, земли полно, народ там живёт хоть и христианский, но сильно заблудший. Был у них когда-то князь Владимир, такого нагородил, что надо непременно исправлять. И они пошли, а куда деваться, если чести хоть отбавляй, а места для её проявления нет, даже мелкого замка построить негде, всё в руках Папы, Короля и их вассалов. И толпа мелких рыцарей прискакала в Россию, а там Орда и местные делители в том же интересном положении: жажды отнимать и делить. Но Орда пала, Папа было обрадовался и что? Стоят два войска друг против друга, и это уже не крестовый поход на Восток, а с точностью до наоборот.

Великий князь приказал казакам пленить рыцаря и доставить его к нему. Задача была трудная, но для казаков с их природным юмором, здравомыслием и военным опытом вполне выполнимая. С этой рыцарской братией они уже дела имели, их странности знали. Особенно такие, как честь, отвага и желание быть в одиночестве с целью отдачи всего себя какому-нибудь модному занятию, например, игре на музыкальном инструменте или танцам. Мечом, конечно, тоже хорошо помахать, да только во дворцах это становилось всё менее и менее почитаемо. А чтобы пробиться в фавориты, необходимо было оставить след в душе короля, а лучше королевы.

Казаки и умыкнули такого странствующего и углубившегося в себя рыцаря. Углубился в себя он игрой на виоле. Его быстро спеленали как младенца, и вот он уже сидел перед Великим князем злой и хмурый. Великий князь пытал его, что за народ в его войске. Рыцарь отвечал, что там собрались все те, кому дорога свобода: англичане, французы, немцы, чехи, словаки, венгры, австрийцы, казаки и даже татары и турки. Великий князь всё чаще и чаще слышал слово «свобода», но никак не мог уразуметь, в чём же она ограничена на Руси, если у него нет даже святой инквизиции, так её мелкая разновидность – опричнина, и то только для своих.

Он спросил рыцаря о том, что такое свобода в его стране. Рыцарь оказался итальянским французом и звали его Бертран.

Бертран оживился, возвращаясь к прерванным казаками во время его пленения мыслям, и стал объяснять: «О свобода! Это когда каждый свободен делать то, что хочет, но хотеть можно лишь то, за что платят, лишь то, что даёт возможность избегать бедности и нужды».

– Мудрёно, – подумал князь, а вслух сказал, – поясни.

Бертран был удивлён такому тупоумию князя, но сдержано продолжил: «Я, например, отлично владею мечом».

– Этого мы заметили, – напомнил о себе казачий атаман.

Бертран не обиделся, разве могут эти дикие люди понять душу музыканта и продолжил: «Я не богат, но я владею мечом, я купил доспехи, и меня за деньги нанимает государство для военных действий. Мы нужны друг другу. Это свобода».

– Мудрёно, – опять подумал Великий князь, – зачем деньги, крикнул клич князьям – холуям собрать ополчение. Не собрали – головы долой. Мудрёно.

Бертран тем временем развивал свою мысль: «Но война бывает не всегда, да и только войной не проживёшь, с каждым годом рука становится слабее, а меч тяжелее. Поэтому я играю на виоле. Она мне досталась от деда. Дед тоже делил своё время и свободу между войной – и музыкой. Благодаря умению играть и воевать, я принят всюду. Мне платят и за войну, и за игру и это свобода. И именно это право – быть разными мы, и защищаем».

– Хорошо, – сказал Великий князь и задал ещё вопрос, – а как вы видите нас из своих свободных стран?

Бертран задумался, он ещё не был в России, но многое слышал о её дорогах и дураках. Бертран начал осторожно, не касаясь её основных дураков – мужчин: «У вас красивые женщины. Наверное, даже Великая княжна, как и моя Королева, могла бы захотеть послушать мою музыку с обещанием заплатить мне за игру. Но моя Королева заплатила бы мне в любом случая, а ваша Великая княжна, если музыка ей не понравилась, прикажет меня выпороть и выгнать. А это не свобода. Это нарушение принципов договора и контракта. Это есть анархия, бардак, беспредел и глупость.

– Всё так, – расхохотался князь, – всё так, наши бабы дуры. Француз ему нравился, и он решил высказать своё мнение о свободе: «У нас, как и у вас: товар – деньги – товар, но самым ходовым товаром являются холуйство, как основная услуга, культивирующаяся на Руси. Услуга эта даже в народе более почитаема, чем воровство и пьянство, ибо холуи охочи до чужого добра, и поэтому мы разобьём сегодня ваше войско, как и раньше.

– Победа на поле брани – это ещё не победа, – остановил тираду Великого князя Бертран».

Сергей перестал писать. То, что он написал, он отчётливо видел и понял во сне. А оставшуюся, неизвестную часть нового времени, ему ещё предстояло увидеть. Эта игра с Богом не прекращается никогда. Это и называется бессмертием.

Из всех своих армейских друзей Сергей продолжал поддерживать дружеские отношения только с теми, кто служил в армейской разведке. Перестройка их тоже не пощадила. Многие остались без государственных дел, но они были обучены вести игру, и теперь играли во все игры сразу. Переход специалистов из военной разведки на вольные хлеба стал для страны ящиком Пандоры. Пока им ставились задачи, им было некогда думать над тем, где и для чего они живут. Но задачи ставить перестали, появилось время для сравнений.

Многие из них уехали за границу. Уехали не потому, что обиделись, а исключительно с целью элементарно выжить, заработать, а если удастся, то и высказаться, в том числе, и по поводу «строя и своего места в нём». Они всю жизнь боролись с многообразием идей, мыслей, общественных форм, приводя их к единому знаменателю, и проиграли. Многообразие оказалось сильнее всего их монолита. Но их учили не сдаваться, учили всегда двигаться и находить решение. Они не могли остановиться. Вся окружавшая их новая и ещё не совсем понятная жизнь требовала от них работы над ошибками.

Сергей, хоть и служил всегда в другом ведомстве и не имел к официальной разведке никакого отношения, был разведчиком по жизни. По какой именно жизни, он не знал, но когда-то приобретённые знания помогали ему входить в любую структуру, узнавать любую информацию и добиваться любой цели. Была только одна особенность – достижение созидающей цели его здоровье укрепляло, если же он во имя какой-то ему самому кажущейся благой цели кому-то вредил, его здоровье разрушалось. И так было всё время, сколько он себя помнил.

Сергей постоянно проверял свои сны на предмет их восприятия его друзьями, в большинстве своём имевшими первым образованием истфак, филфак или литфак университета и прекрасно знавших цену слову и историческому поиску.

Такие дружеские посиделки походили на штабные учения, где все и всё раскладывалось по полочкам и рассматривались самые немыслимые версии. Цель была победить, а чтобы побеждать, надо знать, причём лучше знать всё.

И в этот раз Сергей рассказал своим друзьям свой сон, и он послужил началом длительной дискуссии. Сергей опять писал: «Твой сон не новость. Жаль только, что рабов из себя всё время пытаются выдавливать только русские классики и, пожалуй, всё. Горький, Чехов, Островский, Толстой и многие другие призывали народы России выдавливать из себя рабов, ну хотя бы по капле в день. Философы были ещё более категоричны в терминах, относя многие проявления характера народов, населяющих Россию, к обыкновенному холуйству.

Возможно, что тайный смысл вождей, придумавших лозунг «За веру, царя и отечество», первоначально звучал как «Религия, холуи, чиновничество». Холуй, зажатый с одной стороны попами, с другой чиновниками, просто не может вспомнить того, что он человек.

Холуй терпелив, по крайней мере, так принято считать. Но терпелив он от своей тупости. Точно так же терпелив тяжелобольной или тяжело контуженный человек, уставший от боли, собственного крика и только тупо качающийся из стороны в сторону и мычащий. Борьба между попами и чиновниками в жизни холуёв ничего не меняет. Если побеждают попы, то холуйство объединяется вокруг религии, смысла которой холуи не понимают, а попы живут по её тайному смыслу: «Право славлю своё» и только своё, а это не более чем культ личного могущества над толпой холуёв.

Если побеждает чиновник, то холуёв объединяют вокруг идеологии. Но невозможно, управляя холуями, не стать холуём самому.

Одержанный чиновниками в 1917 году верх, как ни странно, почти не поменял её основного лозунга, поменялось только первое слово: «Пролеткульт – холуи – чиновники». Но чиновнику не нужны ни религия, ни тем более пролетарская культура. Удерживать холуёв в рамках этой культуры оказалось ещё труднее, чем в рамках религии. Поэтому лозунг вновь восстановлен. Холуй опять зажат с одной стороны религией, с другой чиновниками. Только вот разгерметизация уже произошла. Информационный поток оглушил холуёв, да так сильно, что заговорили даже о геноциде целого народа.

Оказалось, прослойка попов и понимающих что-либо в управлении чиновников сильно истончилась, а это привело и к сокращению количества холуёв. Для держателей лозунга это реальная опасность. Разгерметизация привела к тому, что даже холуй стал задумываться над тем, а не обманывают ли его, распаляя его воображение ещё одним лозунгом, родившимся примерно в то же время, что и основной: «Бей жидов – спасай Россию». Холуй вдруг начал задумываться, как такое могло произойти, что царь иудейский Моисей всего за сорок лет вложил в головы своего племени столько знаний, что племя иудеев процветает до сих пор. На этом фоне холуйские цари только тырят и тырят, уж не специально ли эти цари отвлекают холуёв от поиска истины и стремления к знанию. Холуи всё больше и больше стали замечать, что те, кто в их лозунге и слева и справа кошмарят народы жидами, кормятся из их рук. Холуй на беду своим правителям, увидел в еврее человека. Оказалось, что жиды – это родные для холуя поп и чиновник. Жадные, потому и жиды, и постоянно стремящиеся к наживе, почему и «вечные жиды». А указующий перст жида на целый еврейский народ – это всего лишь перевод стрелки и отвод глаз холуйских от реальной действительности».

Сергей спросил о русских и получил ответ: «Русские очень давно не управляют Русью, они отошли от управления ещё во времена Киевской Руси. Русские – это прежде всего, очень высокое качество всего ими созданного. Русские – это забота о других, это защита слабых. Об этом знают все народы, и неслучайно во времена Киевской Руси иноземные принцы стояли в очередь за русскими принцессами. Но забота о других не позволяет культивировать могущество, на чём зациклились другие народы. Сопротивляться большинству неразумно и бесполезно. Русские отошли от дел земных, связанных с управлением, оставив за собой хранение и преумножение мудрости. Их влияние на мир огромно, но сами они почти невидимы. Это как в разведке, все знают, что она есть, но как трудно её увидеть. А если эту роль взял на себя целый народ, то, конечно, друзей у него среди рвущихся к могуществу и власти народов быть не может. Отсюда и выдумки об Иване – дураке и т. д. Не даёт Ваня покоя, ох как не даёт.

Часть четвёртая. Скульптор и скульптуры или послесловия великих событий

Глава 6. Начало иль конец

Сергей опытным путём изучил жизнь военную, жизнь гражданскую. Конечно, оставались ещё многочисленные грани и той, и другой жизни. Но это было не главное. Сергею надоело блуждать по следствиям, ему нужно было понимание причин.

Он взял большой творческий отпуск за свой счёт, уехал на один из островов и взялся искать причины, которые делали его жизнь такой, в общем-то, паскудной. Матушка, его бедная матушка, иногда, внимательно оглядев его с ног до головы, говорила: «Серёжка, а ты ведь у меня несчастный». Сергей отшучивался: «Если я несчастный, то что тогда говорить о других».

С годами Сергей стал абсолютно одинаково относится и к счастью, приговаривая при этом: «Опять Кузеньке счастье привалило», и к не счастью, убеждённо считая, что «раз никогда хорошо не жили, не хрен и начинать». Он стал универсальным солдатом по жизни и «дипломированной домохозяйкой» по образованию. Оно хоть и было высшим военным, но больше было связано с обеспечением.

Как все люди, изведавшие и познавшие многое из того, что их окружало, его потянуло на полное одиночество. Сначала он хотел уйти в лес и там жить, но леса кишели жуликами – лесорубами, проходимцами – чиновниками, и покой в них найти было невозможно. Чья-нибудь «рожа» вечно возникала и вожделенно смотрела, как бы обирая лес, обобрать ещё и тебя. Сволочь в России расплодились во множестве. Только федеральных мародеров и дармоедов насчитывалось 3 млн. Сергей с тоской, собирая в лесу грибы, приходил к мысли, что кто-то из его страны в свою корзинку опять собирает грибы белые, а оставляет одни поганки.

С лесом ничего не вышло, тогда он решил пожить где-нибудь в пещере. Оказалось, что желание это было вполне выполнимо, и пещер было полно. Но правительство проявляло о народе очень большую заботу, и по этой причине никому в пещерах жить не дозволяло. Оно хоть и строило церкви, но не выносило духа первых христиан.

И с пещерами ничего не вышло. Конечно, оставалась ещё масса других диких мест. Но в этих местах жили или сидели такие же дикие люди или те, кого внесли в списки диких людей.

Его мир и стык его веков ХХ и XXI мало чем отличался от предыдущих времён и стыков.

Он спрятался от всех на острове. До него можно было доплыть на лодке, спущенной с корабля, или прилететь на вертолёте с этого же корабля. Других возможностей попасть на остров не было. Для Сергея это было радостным фактом. Он впервые мог размышлять над причинами, а не спотыкаться о следствия. Он начал писать, разбираясь в Божьих замыслах по поводу распада СССР. Он не очень верил в то, что империи губили люди.

Солнышко, тетрадь, ручка – этим он пользовался днём. Ночью на смену солнышку приходили свечи. Морские волны шумели. На душе было спокойно, и он писал о причинах заката империи СССР: «Начну с банального: «Всё имеет свой конец, своё начало», хотя где-то здесь заложена вечность. Собственно на этом можно и закончить, но как путешественника манят неизведанные дали, историка – тайны прошлого, учёного – новые открытия, так и писателя манит всё из того, что манит всех остальных. Хотя есть существенная разница, литература не знает постоянства, потому что она, как и Любовь, как и Красота, во всём и везде. Сначала было Слово. Сколько слов произнесено с сотворения Мира, но видимо недостаточно для того, чтобы понять: «Планета, которую мы заселили, столь прекрасна, что даже ступать по ней надо бережно и с любовью. А мы что с ней делаем? А что мы делаем с собой»?

Начнём с начала конца.

На одном из степных курганов, где-то посередине моря или океана горели яркие костры. Вокруг костров ютилось несколько археологов и могилокопателей. Лица у них горели, а спины мёрзли. Впрочем, иногда они поворачивали к кострам спины, и тогда мёрзли лица.

Вся экспедиция находилась в состоянии глубокой депрессии. От кургана практически ничего не осталось. Копатели его перерыли, перещупали, пропустили через сито и ничего не нашли. Более того, они углубились далеко под землю и теперь работали в кратере, видя даже днём звёзды на небе.

Так прошло лето, заканчивалась и осень.

Слышу возражения по поводу степного кургана посередине моря, археологов и могилокопателей, ищущих предметы старины в глубинах земных. Думаете, так не бывает? Бывает, ещё как бывает!

Проводить ещё и зиму на этом обдуваемом всеми ветрами и омываемом всеми морями и океанами острове никому не хотелось.

Начальник экспедиции не знал, чем можно вдохновить копателей, особенно после отъезда из лагеря студенток-практиканток. С их отъездом экспедицию покинуло состояние счастья и вдохновенного труда. Начальник экспедиции, как заговорённый, каждое утро повторял: «Ну что, братки, надо работать», чем всех злил невероятно.

Археологи с трудом выползали из своих палаток и по верёвочной лестнице спускались в яму, где разбредались по своим местам и продолжали спать, устроившись как придётся. Дни ещё кое-как проходили, но вечера стали просто не выносимы. Проблема ещё заключалась в том, что в экспедиции остались одни мужики.

Они как лесные лешие, обросшие и небритые, бродили вечерами по лагерю в ожидании ужина. Ужин тоже был весьма «тоскливый». С отъездом студенток от ужина оставалось только ощущение тяжести. Да и жрать археологам было нечего, кроме круп и просроченных консервов. Отправившее их на этот остров начальство совсем о них забыло, а экспедиционное начальство о них никогда и не думало.

Особенность экспедиции состояла в её многонациональном составе и поставленной верхним археологическим руководством задаче. В свою очередь, перед верхним археологическим руководством была поставлена грандиозная задача ещё более верхним руководством – самим Правительством.

Правительство страны опыта так слилось в экономическом экстазе с другими странами, что так и застыло в раскорячку. С одной стороны «раскорячки» были согласные олигархи. То есть те, кого имело это самое правительство как и когда хотело. С другой стороны несогласные и с олигархами, и с правительством. Последних, несогласных, правительство через олигархов «по-тихому», но эффективно, «мочило», «лечило», «кошмарило» и «обугливало».

Но несогласные всё чаще стали вспоминать свои прошлые жизни и делать разные намёки согласным, проводя при этом ладонью по горлу. Правительство истолковывало данный жест как приглашение выпить, но согласные были более дальновидны и считали данный жест опасным. В кулуарах они даже поговаривали о Бастилии и гильотине, и окапывались в местечке со звучным названием Переделкино.

Этот явный факт привёл членов правительства к мысли перейти от «добычи», на языке согласных, или разворовывания, на языке несогласных – божьих ресурсов к изучению основ мироздания. А мироздание в умах всех правительств, как всем известно, укладывается в два слова: демократия и диктатура. А останки мирозданий, как тоже всем известно, ищут археологи.

Археологическому управлению под присмотром правительства предстояло выяснить, что же первично: демократия или диктатура, так как правительство той страны опыта, в которой всё это происходило, хотело раз и навсегда понять, что надо «строить» или как надо «тырить». Более того, в бюджете этой страны появились деньги, которые специально выделили на эти цели и которые надо было срочно потратить «по уму». Деньги появились по причине очередного удачного ограбления жителей страны опыта. Ограбили как «встарь, но по эволюционной спирали», кое-что изменив в крестьянской реформе 1861 года, включая и название. Новый грабёж назывался «ваучерезация». Одним словом, было что тратить по «уму», но и здесь несильно усердствовали, достали те рукописи, что были написаны до 1914 года, стряхнули с них пыль и… Программку разработали, доложу я вам, будь здоров. Программка та правда была секретной, а потому в разряд национальных проектов не попала.

На самом верху, где двуглавые орлы держали в своих когтях рубиновые звёзды, а до наших, описываемых времён, наоборот, двуглавым орлам эти самые звёзды впивались в задницы так, что они и крылышками махать не могли. Так вот, на самом верху, где правительству сияли шестиконечные звёзды, слегка подкашиваемые полумесяцем, на самом верху, где над всей этой конструкцией всё ещё нависал молот с серпом, сильно задумались: «Кто мы?», «Где мы?», «Куда дальше?». Вопросы были старые. Но ответы, которые давали на них учёные этой страны опыта, всегда были неправильными. Правительство решило получить правильные ответы пусть и на неправильно поставленные вопросы, и выписало мудреца…

Выписанный из «святой» земли пророк – колдун, маг и волшебник, уединился в отведённый ему кабинет, уселся в огромное чёрное кресло, задрал ноги на стол, положив их между двумя телефонами. На одном телефоне вместо «наборника» была эмблема орла о двух головах, на другом эмблема всего земного шара, прижатого серпом и молотом, и для верности ещё перетянутого лентами пшеничных снопов.

Маг, так звали мудреца в том правительстве, торчащим из красного рваного носка большим пальцем левой ноги тыкал в земной шар, а другим большим пальцем, торчащим из рваного линялого носка правой ноги, пытался ерошить холку орлу. Иногда он менял ноги и нашёптывал: «Видимо, с тем, что первично, Дух или Материя они уже разобрались», и посматривал на свои роскошные часы с бриллиантами. Кроме часов с бриллиантами у мага была и свита слуг. Не такая дорогая, конечно, как у правительства, но всё-таки окружение.

Маг хорошо знал правительство страны опыта и его оценочные критерии: телохранители, слуги, мигалки и нескрываемое хамство. Последний критерий он тоже взял на вооружение. Одним словом, у мага, как и у всякого приличного мага, была своя команда. Рядом с командой мага «отдыхали» даже министры этого правительства, не говоря о других мелких слугах народа.

Свиту мага описывать бесполезно, они каждый день меняли лица, одежды, нравы и даже привычки. То они были ласковы и обещали роскошный отдых в «святой» земле всему правительству, то, наоборот, пророчили всем жизнь на ледяном айсберге. Сколько их было, определённо сказать невозможно. Верховному правителю страны опыта казалось, что их количество равно количеству членов его правительства. По этой причине и деятельность правительства, во время пребывания в нём мага, была полностью парализована.

От свиты мага исходило много шума и неприятностей. Она развозила грязь по правительственным кабинетам. Слуги мага гадали «на судьбу», проливали кофейную гущу на министров и задирали юбки их секретаршам, и даже ставили подножки премьер-министру и некоторым силовикам, отвечавшим за безопасность мага и потому подходившим к нему слишком близко. Пугали всех анафемой и фигой, а более всего золотыми цепями, которые красовались на каждой шее. Вдруг свита мага пропала также внезапно, как и появилась.

Маг вышел из кабинета, зевнул и велел принести карту мира. Он ткнул пальцем в эту карту и прорычал: «Рыть здесь – там ответ». Ткнул он пальцем почти в морскую или океанскую пучину, но далеко не тёплого моря или океана. Поэтому у правительства интерес к этому серьёзному делу быстро пропал. Оно, конечно, интересно знать, что первично, а что вторично, но при этом ещё и мёрзнуть, а главное, не участвовать в процессе спасения населения данной страны, это слишком! Но выход был найден быстро. Какой-то аксакал из правительства вспомнил давно забытую песню «если надо, значит надо» и произнёс: «Раз надо рыть, значит, надо рыть».

Силовики его поддержали: «Что рыть, что мочить», и предложили «на первые роли» самых проверенных и закалённых граждан этой страны – могилокопателей, работников той профессии, которая в этой стране преобладала. Возразил министр внешних связей, он сказал: «В принципе он за, но международный престиж требует хотя бы изменения названия профессии могилокопателей на археологов». Разницу между ними в правительстве не понимал никто, поэтому все сразу согласились.

Одновременно объявили мобилизацию, комсомольскую стройку, единство справедливого народа и многое из того, что удалось вспомнить по случаю предстоящего торжества или кампании.

Во главе экспедиции, направленной на «рытьё», поставили археологов, чтобы не уронить международный престиж. Правда, денег в этой стране было больше у могилокопателей, более того, их паханы проявили интерес к экспедиции. Интерес был сразу замечен, и правительство, учитывая внутреннюю обстановку в стране, добавило к мобилизации конкурс и за взятки сколотило сплочённую, единую, либерально-коммунистическую и справедливую, как вся страна, команду, разбавив её мобилизованными археологами.

Заметим, что ещё одним условием, которое озвучил Маг, он же волшебник, было: обязательный многонациональный состав экспедиции. Он так и сказал в правительственном кабинете: «Вам, ворам, народ не поверит, в каком бы составе вы туда ни отбыли. Много национальностей – много раздора. Много раздора – где – то истина».

Правительство той страны слова мага на его счёт даже не удивили, а на счёт раздора – правительство с магом было полностью согласно. Ибо, давно призывая к единению, сеяло этот самый раздор. Но тут был случай особый, что первично: диктатура или демократия. Да и поле раздора, понимаешь, переставало их кормить.

Кроме того, в этой стране стали происходить странные вещи. Только правительство наворует много денег, вдруг в какой-либо части этой необъятной страны случится странность в виде катастрофы или катаклизма, и если хочешь быть правительством, надо нести туда чемодан денег. А деньги – то «свои», наворованные «честным трудом». А для мелких правительственных слуг настали вообще страшные времена. Только слуга возьмёт безвредную взятку за выдачу ордера на квартиру или за прописку на право проживания в этой стране, как вдруг взрывается та квартира или прописавшийся окажется террористом. Так и пошло. Взятка – террор – тюрьма, или ещё хуже: взятка – террор – ад. Впрочем, о последнем своём приюте слуги народа – взяточники ничего ещё не знали, но в правительстве уже начинали догадываться. Одним словом, правительство решило поработать на общее благо и исполнить волю мага и волшебника, придав его воле форму программы и окрестив её национальным проектом.

Состав экспедиции набирали довольно быстро. Правда, пришлось следовать традициям и идти на хитрости. В этой стране никто толком не знал, какой он является национальности, то сделали запросы во все государства мира с просьбой прислать по одному чистокровному археологу или могилокопателю для спасения страны опыта и вхождения её во всё мировое сообщество. Правительства других государств даже обиделись на такую просьбу, ибо во многих из них уже не бились за чистоту рядов, поэтому в этой просьбе усмотрели что-то недоброе, но отказывать не стали, решив, что чужой дури потакать выгодно, а особенно заниматься чьим-то спасением.

Правительство страны опыта споткнулось на русских, американцах и евреях.

Вызванные представители от этих стран не проходили необходимые подтверждающие их национальность тесты.

Американцы несли всякую чушь, утверждая, что произошли от диких инопланетян, хотя и совсем недавно высадившихся на их континенте, каких-нибудь 200 – 300 лет тому назад где-то в районе Калифорнии. В стране опыта дикость американцев признавали, а инопланетян в них нет. Назревал международный скандал. Как так, есть огромная страна, многочисленный народ, но нет национальности!

С русскими было ещё хуже. Присылают на тестирование кандидата смуглого кожей, с узкими глазами, кольцом в носу, серьгой в ухе и кудрявыми волосами на голове. На вопрос о национальности он начинает рассказывать, что за границей не был, воздухом свободы дышал только на Родине, ибо раньше не выпускали, а сегодня нету денег. Этих кандидатов можно было резать на ремни, жечь калёным железом – всё одно «не был, не состоял, только русский…».

Радовали только кандидаты, провозглашавшие себя евреями, но смущал их многоликий вид и желание непременно возглавить экспедицию.

Правительству страны опыта повезло, в его рядах был рыжий эталон еврея. Он – то и дал правильный совет, предложив провести марафонский забег по пересечённой местности с заданной целью. Так и сделали.

Правительство страны опыта выстроило на старте всех кандидатов от русских, американцев и евреев, а на финише поставило чемодан с деньгами. Пистолет «стрельнул», свисток «свистнул», и народ побежал.

Вперёд вырвались русские, им на пятки наступали американцы, бежавшие позади всех евреи споткнулись о своего лидера, и все упали, но лидер устоял и вырвался вперёд, хотя и сильно отстал от русских и американцев.

Проблема марафона по пересечённой местности как раз и состоит в том, что вся местность пересечённая. Русские не увидели правильного указателя и побежали по другой дороге, так как побежали все, то пропали и сомнения в их национальности.

Американцы, чтобы быть в «плюсе», разделились на две группы: одна побежала «правильной» дорогой, другая за русскими, мало ли чего.

Лидер евреев бежал один, остальные сильно от него отстали, но он видел, куда побежали русские и увязавшаяся за ними часть американцев, и решил туда не бежать, а увязался на свой страх за «чистокровными» американцами, больше походившими на немцев, тем более, что их теперь стало в два раза меньше.

Аутсайдеры забега, оставшиеся кандидаты в евреи, решив, что их лидер знает, что делает, и в итоге всё равно всех пристроит, перешли на шаг и начали рассказывать друг другу анекдоты на тему «Где вы видели бегущих евреев».

Американцы, похожие на немцев, как только перед ними перестали маячить русские, сильно сбавили скорость, и единственный еврей лёгко их обошёл и первым схватил чемодан с деньгами, чем подтвердил чистоту крови.

Американцы сначала подняли галдёж, так как видели еврея только со спины, и только когда он их обгонял, и думали, что это русские их обманули, но потом, присмотревшись, успокоились на мысли о том, что если не получилось сразу, то «обуглим» потом.

Надо заметить, что русские прибежали на финиш дружной толпой вместе с евреем и семенившими за ним американцами, но с другой стороны.

Словом, состав экспедиции был укомплектован полностью. Начальником экспедиции назначили представителя, пожалуй, самого неизвестного народа – бессермянина из деревни Юнда, страны опыта. Выбор был не случаен. Этот бессермянен многие годы отстаивал своё происхождение и не хотел быть никем другим, кроме как бессермянином, хотя предложения были самые привлекательные. Была ещё одна причина его назначения. Его предки могли петь сразу пять разных текстов на одну мелодию. Значит, могли и слушать пять разных текстов сразу.

Одним словом, экспедицию собрали, снарядили, погрузили на корабль и завезли далеко, очень далеко: рыть землю и искать ответ, что первично – демократия или диктатура.

Так как в стране опыта снарядившей экспедицию уже лет десять была демократия, а в других и того дольше, а там где демократии не было, была гуманитарная помощь, то и рыть землю никто не хотел, слишком маленькой была оплата каждого вынутого кубометра.

Могилокопатели впали в тоску, вспоминая родные кладбища, гробы на табуретках и торг над усопшим с его роднёй на тему «За какие деньги, кого и куда они готовы нести в «последний путь».

В обещанные гонорары за найденные в земле ценности, хоть и разных периодов, мало кто верил.

Во-первых, ещё неизвестно, есть ли там что-то вообще.

Во-вторых, стоит только что-то найти, тут же слетится всё демократическое начальство, и тогда уже точно ничего не получишь.

Прятать находки на острове? Как вывезешь? Никто не гарантирует, что ещё до корабля тебя не подвергнут многочисленным демократическим осмотрам и досмотрам.

Словом, все «продвинутые» члены экспедиции, а это была основная её часть, ну там американец, англичанин, француз, немец, швед, датчанин, решили, что будут руководить раскопками.

Они что-то говорили бессермянину одновременно, а он кивал. Так были созданы департаменты и комитеты, службы и министерства, ну …там по внешней безопасности, по внутренней безопасности, по связям с общественностью…

Еврей возглавил министерство связи и средств массовых коммуникаций, а заодно и финансов, обосновав своё назначение бессермянину тем, что информация о финансах не должна расходиться, кроме как между ними двоими. Ну, а так как бессермянин отвечает за весь остров, то и телефонограммы получать и деньги считать ему будет некогда. Но на еврея он может положиться всецело. Для того, чтобы окончательно убедить бессермянина в своей искренности, он взял себе в радисты араба.

Министерство по этике и эстетике возглавил француз. Он сказал, что лучше, чем он, мирные телефонограммы и депеши никто писать не может, и вообще его шарм, а особенно усики над верхней губой, неоспоримы. С ним и не спорили, хороший парень, по крайней мере, в последние 100 лет костры для еретиков не раздувает и женщин на них не жарит, да и нет их на острове. Одни демократы.

Быть осведомителем у бессермянина вызвался представитель какой – то прибалтийской страны. Лукаво сказав, что его маленькая страна уже многие века только и жива, благодаря этому ремеслу, ибо на одной кильке не проживёшь, даже обозвав кильку «шпротами».

У этой страны были даже свои взлёты, когда она поддерживала разные режимы в других странах своими «стрелками», а потом «сдавала» и эти режимы, и своих стрелков. Падений, правда, было больше, ибо режимы объединялись, и тогда приходилось «сматывать удочки» раньше, чем падали режимы.

Кроме «нужных» министерств возникло много новых, например, по развитию археологической науки, по проведению досуга, по развитию связей между мужчиной и женщиной, хотя последних на острове не было и т. д.

Словом, получилось так, что почти все стали начальниками. Остался русский, чукча, бедуин, абориген, китаец и заблудившийся мамелюк из казаков, которого никто не понимал, и, пожалуй, всё. Они и стали главными копателями, и именно для обеспечения их деятельности были созданы все эти демократические институты власти на острове.

Надо заметить, особых трудовых подвигов от них, в стране опыта, не ждали, но привычка работать делала своё дело, и они уже копали глубоко от нулевой отметки, но так ничего и не находили. Этот факт ставил под сомнение всё демократическое управление над островом. Даже в стране опыта могли решить, что если бы копали все, то непременно что-то бы нашли.

Русский как-то обратился к еврею с вопросом: «Почему не копаешь»? На что еврей ответил намёками: «Пока ты, Ваня, копаешь и помалкиваешь, средства массовой информации молчат, и на острове всё спокойно, но если ты, Ваня, копать перестанешь, значит, они все начнут обвинять тебя в срыве планов по выяснению, что первично, а что вторично – демократия или диктатура».

Ваня понял, что дело его дрянь, и дальше рыл «без глупых вопросов». Надо заметить, ничего нового Ваня не узнал. До попадания на остров он был приближен к археологическому начальству за сговорчивость и долготерпимость. Ваня часто слышал на планёрках, где и что раскапывать, а где, наоборот, закапывать. Самый главный археологический начальник был большим другом рыжего правительственного эталона и всегда шутил, вторя боссу и повторяя его слова: «Ваня, твоя губерния роет вот тут, потому что тут, Ваня, рыть бесполезно, а вот тут, Ваня, ты не роешь, ибо археологов у тебя до хрена, и разбегаться или помирать сами они не хотят. Если дела у тебя будут идти совсем плохо, будешь получать премии, награды и удвоение ВВП, ну а если вдруг начнёшь рыть там, где не надо, то, не обессудь, станешь вором, дураком и пьяницей».

Ваня осознавал мерзость своего положения, но ведь его и приблизили за долготерпимость, а что до гонораров за мерзость, так ведь слаб человек, да и русских ещё оставалось на родной земле много.

А с другой стороны, не только на Земле жизнь есть и неслучайно на Ваниной Родине говорят: «Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь».

Глава 7. Сказка действительности

Чёрный кудрявый Пудель лежал в глубоком кожаном кресле, высунув длинный красный язык. Ему было жарко. Он свесил с кресла обе передние лапы и положил морду на огромное окно, из которого была видна Земля. Делать ему было абсолютно нечего. Не то, чтобы о нём забыли, как можно забыть Шефа разведки по сбору, обработке и архивации земного юмора. Просто на Земле даже повторы стали выглядеть хуже, чем её прежний, искромётный юмор.

Но Пудель не был бы назначен шефом разведки, если бы впал в уныние. Кобель он был тёртый, и знал, что если на Земле с юмором застой и стагнация, значит, на Небе его Руководство занято чем – то более серьёзным, чем медленное скручивание или раскручивание земных спиралей развития. Ещё он твёрдо знал то, что покой – дело относительное даже в космосе, а уж на Земле тем более. Сколько их, героических полководцев в разных эпохах и цивилизациях, едва успев отвыкнуть от службы и начав подолгу тянуться в кровати, было отозвано и вновь поставлено в строй.

Так что, пока его Руководство было занято, а на Земле народ воспользовался передышкой и «курил бамбук», ему, красавцу-кобелю, необходимо было трудиться, дабы не упустить зарождение какого-нибудь нового юмора на Земле. Тем более, что теперь он знал, почему его, совершенно понятно, чуть не ставшего президентом страны опыта, оставили в обличье клички, хотя и наделили огромными полномочиями. За шутки и оставили до лучших времён.

Лёжа в глубоком кресле, Пудель от вынужденного безделья начал делать открытия. Он обнаружил, что именно сейчас, лёжа в одиночестве, он плодотворно трудится, в то время как на Земле все его собаки-собратья, разлёгшиеся в разных местах, воспринимаются как отъявленные и сытые бездельники.

Тем не менее, начальство молчало. Пуделя клонило в сон, и, чтобы не спать, он тёр себе лапами морду и в большую увеличилку смотрел на Землю, где подсматривал в окно одной из квартир, которую только что занял новоиспечённый министр по внутренним делам.

По своей картотеке Пудель уже проверил министра на счёт юмора, и оказалось, что юмор у министра отсутствует полностью.

Как ни странно, но это пса обнадёживало. Он решил исправить этот серьёзный недостаток, тем более, что человек, ставший министром, возглавил одно из самых весёлых земных министерств – Внутреннее министерство.

Пудель основательно взялся за его семью, как и положено опытному разведчику. Он втихую подкинул им свой любимый мультфильм про господина Де Артаньяна, в образе бравого кобеля на службе у Королевы и Короля Франции. Впрочем, королю он служил плохо и занимался лишь «спиливанием рогов» на его голове. Да и работа была не из лёгких, Кобеля окружала свора котов – правдоискателей, состоящих на службе у кардинала Ришелье и Короля Франции, а как же иначе.

Коты к юмору не имели никакого отношения. Так, по крайней мере, считал Пудель, чем поднимал шерсть дыбом на всём кошачьем братстве во главе с Котом Бегемотом, который по своему примусу предупредил Пуделя, чтобы тот не хамил, ибо коты чаще трутся у ног Королевы, могут и настучать.

Супруга и дети министра смотрели мультфильм с утра до вечера. За ужином супруга давала главе семьи правильные советы, тем более, что для её мужа это Внутреннее дело было абсолютно новым. Когда министр, благодаря жене, детям, мультфильму и Пуделю (а последнему, надо было грехи замаливать), наконец-то стал чуть-чуть соображать (а для земного министра и чуть-чуть – это ого-го), Пудель подключился к одному из телефонов министра и голосом его тайного советника, а таковой есть у каждого министра, начал «сливать» ему интереснейшую информацию о днях минувших.

Пудель голосом советника постоянно намекал на то, что для кого-то эти минувшие дни минули, кто – то в этих минувших днях застрял, а кто-то до них ещё и не скоро доберётся, но ему, министру, было бы лучше побыстрее перемахнуть через них.

Пудель был готов подталкивать министра, так как тот задерживал его продвижение по эволюционной лестнице, и ему было не очень весело оттого, что его эволюция зависит от кого – то на Земле, во внутреннем министерстве, но куда деваться. Собственно он отрабатывал то, что натворил ранее всё там же, на Земле. Но и Пудель всего не ведал, и под своими тайными советами имел в виду только новый свежий юмор по аналогии, так как у него тоже был ПЛАН.

Отсутствие юмора у министра проявлялось во всём, так на всех его телефонах вместо привычного герба с серпом и молотом был герб – Орёл о двух головах. По одному из таких телефонов Пудель и вещал:

«В феврале 1908 г. на очередном заседании российского парламента – Государственной думы третьего созыва – разразился один из тех многочисленных скандалов, которые были так характерны для деятельности этого учреждения: группа левых депутатов внесла запрос председателю совета министров «по поводу незакономерных действий виленского охранного отделения». Речь шла о провокации: сотрудники охранки переправляли из-за границы и распространяли среди местных революционных организаций оружие и нелегальную литературу…

На защиту охранки дружно выступили «правые и центр»…; в большинстве своём они пытались оспорить главный тезис своих противников, настаивая на исключительности фактов провокации. Тем замечательней была речь Н. Маркова, пожалуй, самого яркого лидера правых: со свойственной ему циничной откровенностью он, по сути, признал справедливость слов Маклакова о провокации как «профессиональном преступлении» и выразил этой преступной деятельности полное своё одобрение… «Невозможно заниматься сыском и вообще делами подобной категории и не пачкаться. Можно говорить: «Или прекратите сыск, уничтожьте всякую тайную полицию, или же примиритесь с этим». Охранка прибегает к подобным средствам вполне оправдано, ибо на извилистой тропе провокаций легче обойти революционеров, легче добиться решающего успеха в борьбе с ними, – вот основная мысль Маркова, встреченная на правых скамьях Думы бурными аплодисментами…».

Как и ожидал Пудель, после общения с ним единственным решением, которое может принять министр без юмора, это сделать из каждой политической партии отдел своего Внутреннего министерства. Словом, упорядочить процесс, при котором одни отделы выращивают политбойцов – пламенных революционеров, а другие отделы их ловят и сажают, или, по последней моде, отстреливают. Для этих целей при министре вертелся прыткий и столь же «пламенный» революционер из самой революционной национальности.

Вроде, в данной ситуации юмора нет, но это только потому, дорогие читатели, что вы не всё знаете о том, что происходило на острове, как, впрочем, и я.

И вообще, не надо забывать об обратной связи, а то нам, землянам, вечно хочется: всё нам, нам, нам одним. Конец приходит такой халяве, трэба делиться.

А на острове, пока Пудель глазел в увеличилку, продолжали рыть землю и искать демократию или диктатуру, как повезёт. И вот по прошествию времени члены экспедиции сидели на кургане, всё больше и больше напоминающем кратер, и с тоской глядели вдаль, ожидая корабль, который бы их увёз обратно. Больше всех ныл еврей, он жалобно приговаривал, что во время отъезда в стране опыта была неопределённость с властью, и что в любом случае (демократия или диктатура) смены не будет, и их отсюда никогда уже не заберут. И тогда прощай родня и в Израиле, и во Внутреннем министерстве страны опыта, а жизнь только налаживаться начала. Когда нытьё еврея становилось невыносимым, к нему приближался радист – араб и прикладывал к его уху наушник, из которого доносились разные шумы из страны опыта.

Шумы были вполне прежними: кое-где кое-что упало, утонуло, кто – то где – то пропал, был убит или, наоборот, нашёлся, многих просто сдуло ветром и унесло водой. Но успокаивали еврея не сами события, а достаточно картавая речь дикторов, из которой он делал заключение, что рыжий эталон всё ещё рулит этой страной, но он кожей чувствовал, что гидравлический усилитель руля уже «спёрли».

Еврей благодарил араба за короткие сеансы связи и каждый раз выдавал ему шенкель. Словом, экспедиция на острове вошла в состояние тоски, ничегонеделания и ожидания каких-то непонятных событий. Она, может быть, так бы и вымерла, а что ещё ей оставалось, но в это время из-за горизонта показались чёрные паруса. Паруса были раздуты необыкновенно широко, хотя ветра не было. Бурные волны одновременно догоняли и обгоняли этот странный парусник.

Надо заметить, что парусник не сильно испугал членов экспедиции, почти все они что-то слышали о пиратах, поэтому большинство устремило вопросительные взгляды к голландцу и испанцу.

Испанец проявил завидную выдержку, и весь его облик говорил о том, что он готов помочь, в случае чего…. землякам. Голландец почему-то побледнел.

Читатель, выбравший из целой кучи бульварной литературы мою повесть, наверное, уже скис, думая «ну и галиматья». Но откуда знать и мне, и тебе дорогой, где дела земные зачинаются, если на Земле они даже не всегда делаются. Например, космонавты давно гайки в космосе крутят, а по слухам, и детишек зачинают. Мы думаем дитя земное, а место зачатия у него – космическое. Но некоторые события имеют своей родиной, точно, Землю. Это я тебе, как военный, говорю.

Итак, примерно в это же время на одном из островов Курильской гряды, в подземном бункере, на столе, обитом зелёным сукном, спал, сильно поджав под себя ноги, человек в форме полковника пограничных войск. Его ноги в сияющих кожаных сапогах освещала и одновременно согревала лампа под зелёным, цвета сукна абажуром.

На земле, над бункером, солнце было в зените. Часовой, стоявший на маяке, изнывал под его лучами и тихонько напевал, глядя в сторону Японии через дали:

Злющее солнце за тучку зайди,

О ёхам – Палыч,

Мы песни поём наши мозги пусты,

Ты нас не бойся.

Часовой бы с радостью поменялся местами с полковником, которого звали Палыч, или, зная о том, что командир всё равно спит, и сам бы начал дремать, но авторитет Палыча не допускал даже рождения такой мысли.

А Палыч спал. Ему до остервенения надоел и этот укрепрайон, и морская рыба, и море-океан, и вообще всё по обе стороны границы. Но служба, переросшая в привычку, крепко удерживала его на месте.

Служба сыграла с ним злую шутку. Однажды он решил, что безопасность России на этой её окраине зависит только от него. Он даже в отпуск не ездил на материк, он вообще не брал отпуск. Правда, с распадом СССР и с учётом его заслуг перед Отечеством ему разрешили посетить Японию, и года три подряд он на пару недель ездил туда туристом.

От Японии его остров отделяло всего 30 километров. Нейтральные воды начинались в 7 километрах.

Со стороны японцев границу охранял потомок древнего рода самураев Тосихито – Куро.

Надо заметить, что ни русский полковник, ни японский самурай не были разведчиками, конечно, насколько это возможно на границе. Они были простыми служивыми людьми, преданными до мозга костей своим народам, кастовые военные. Они были одного возраста и охраняли границы своих государств друг от друга уже лет по двадцать. Потихоньку враждебное отношение между ними как представителями двух разных стран сгладилось и перешло сначала в нейтральное, а затем и в дружеское.

Они довольно часто встречались при выяснении принадлежности задержанных рыболовецких судов, а иногда и сами придумывали повод. А с тех пор, как Россия стала строить демократию и из неё стали всё тащить и тырить, поводы возникали ежеминутно.

Болезнь, в которую погрузилась Россия, была ненова. Причина болезни была, конечно, не в демократии, а в том, что очередной российский клан хорошо подготовился к воровству её богатств, а предлог – это пустяки. В этих условиях русский и японец следовали своим национальным традициям. Японец помогал своим «тырить», а русский, как мог, сдерживал этот натиск воров, причём с обеих сторон.

Полковник спал на столе. Ничего необычного в этом не было. Был ясный день, а ясные дни на границе одинаковые. Ночи бывают разные, в основном бессонные.

Палыч всю ночь пил сакэ с Куро, обсуждая потепление в отношениях между своими странами. Конечно, о чём они говорили, нам неведомо, но мысли, которые ими владели, известны, по крайней мере, мне, пишущему эти строки. Да и разведка небесная не дремлет.

Куро:

– Палыч, скоро твои острова станут моими, я построю на них себе дом с видом на ваши берега. Ты уж, если будешь взрывать свои подземелья, не сильно усердствуй, не повреди скалы. Я всегда буду встречать тебя как самого дорого гостя.

Палыч:

– Закатай губу обратно. У нас дураки на царство приходят и уходят, а землица только прирастает. Причём, чем больший дурак пришёл, тем больше землицы после него прирастёт. Дураков Россия не помнит. Россия помнит Собирателей, Объединителей: Мономах – Моно, Иван Грозный, Пётр Первый, Сталин – заноза конкретная, ну а эти….

Куро:

– Палыч, подумай о себе. Какая красота у вас в Подмосковье, Сибири, на Урале, зачем лично тебе эти острова или даже Сахалин, там же одна пьянь, беглые зэки и бомжи. Мы сто лет назад приезжали туда фотографировать людскую низость, и сегодня там ничего не изменилось.

Палыч:

– Куро, ты нашу пьянь не тронь. Я открою тебе сейчас самую главную военную тайну. Русский мужик в России в мирное время не нужен никому. Наша власть, причём любая, делает всё для того, чтобы он пил. Гноит его на работе, не платит ему заработную плату, создаёт ему экстремальные условия жизни. Но всё меняется в военное время. В военное время он становится нужен. Его призывают, одевают, вооружают. Перед ним ставят задачу, его начинают уважать. У него появляется цель в жизни. И тут уж он старается. Не дай Бог, стать тебе такой целью. У нас ведь как? Внутреннего врага: барина, генерального секретаря, президента и свору окружающих их чиновников – мы ещё терпим, а внешнего не можем терпеть. Терпение требует похмелья. Пока внутренний враг родину не продаёт – пусть себе правит, ну а если решит продать….. Наша пьянь – это резерв Ставки Верховного Главнокомандующего…

Куро:

– Палыч, ты в последнее время никаких странных звуков не слышал?

Палыч:

– Звуков не слышал, но видения видел. Но я подумал, что это вы наглеете, прямо перед нами голограмму неизвестного острова поставили.

Куро:

– Мы тоже самое подумали о вас.

В это же время думали о демократии и в США. Они и думали, и вещали. Интересная тема. Вдохновляющая тема. Сколько «еретиков», провозглашавших её, сгорело на кострах, прежде чем слово «демократия» было написано на бумаге. А ещё раньше сколько рабов мечтало о ней. А что же мы, американцы…

Джима и Аллена демократия интересовала только в той её части, которая помогала зарабатывать огромные деньги. Они не выведывали секреты соседей по глобальному плану захвата всего мира, зная, что этой мыслью одержим любой, даже мелкий «властитель». Они просто по всему миру «откусывали и отгрызали» огромные куски золота, нефти, газа, рабочей силы. Они были разведчиками. Им за это хорошо платили. И они вполне этим довольствовались.

На этот раз Джим и Аллен встретились, чтобы обсудить российские дела, которые сильно расстроились после смерти одного старого «демократа», предлагавшего «вручить» весь мир в управление группе самых умных учёных с ним во главе. После его смерти Россию покинула его жена, а наёмный убийца застрелил и их подругу, которая долгое время была важным связующим звеном этой троицы.

После этих событий дела в этой стране, по мнению Аллена, пошли совсем плохо. Конечно, в российском бардаке на Царство удалось продвинуть своего человека, но чем больше он делал гадостей своим подданным, тем менее управляемыми они становились, и тем больше «тырили» без всякого учёта и контроля, распродавая всё подряд не им, американцам, а любому, кто привезёт их, американские доллары, в чемодане.

Пришлось срочно разворачивать «священную» борьбу с российской коррупцией и намекать, что если они, русские, не прекратят свои рыночные отношения со всем миром, то придётся опять опускать «железный занавес». Но на рынке уже появилась масса желающих обогатиться на «халяву». Точнее сказать, Россия оживила весь мировой рынок, спокойно дремавший почти сто лет и, если с кем и конкурирующий, то только с Госпланом СССР.

Европа, эта маленькая и хлипкая Европа, видя, что Россию можно купить за несколько вагонов долларов, и имея в них некоторый недостаток, быстренько стала печатать свои деньги, обозвав их «евро».

Американцы пришли в шок от такой наглости, и только Голливуд, как всегда, оказался на высоте. Теперь в фильмах о русской мафии при расчётах сначала открывался чемодан с «евро», после чего «русский» на родном языке, с трудом выговаривая слова, спрашивал: «Ты чем, бля, рассчитываешься?», и начиналась пальба.

Гром гремел, огонь горел и пыль не оседала до тех пор, пока «русский» не ловил этого европейского «засланца», не скармливал ему все его «евро» или не вышибал из него «баксы». Такие фильмы должны были расставить все точки над «I».

Но всё это было делом «большой политики». Джим и Аллен же давно были над ней. Поэтому они встретились в частном ресторане, а не в Капитолии и не в ООН, и даже не в Московском Кремле с видом на Лобное место.

Оба разведчика плотоядно облизывались, созерцая каждый своё любимое блюдо. Джим обожал лобстеров, гигантских раков, весом около двух килограммов, сваренных в красном калифорнийском вине. Рака ему подали на деревянной, тщательно выскобленной доске вместе с набором специальных инструментов – молоточков, щипцов, вилок с крючьями. Аллен больше жизни любил бифштекс – двухфунтовый техасский «стейк», вырезанный из немолодого, но ещё не успевшего состариться быка. Аллен любил, чтобы стейк жарили при нём. На этот раз стейк жарил могучий негр-повар в белоснежных одеждах и высоком, туго накрахмаленном колпаке. Аллен с жадностью смотрел и на мясо, и на негра. Когда стейк был поджарен и уложен, негр молча поклонился и отошёл от стола. Аллен нарушил молчание, вызванное созерцанием огня, охватившего кусок мяса.

Великолепно! Посмотри, Джим, какой прекрасный получился стейк.

Аллен принялся за лакомое блюдо. По усам стекал бурый сок, он слизывал его языком, причмокивал, сопел, вздыхал от удовольствия. Джим ел бесшумно, осторожно взламывая панцирь лобстера…. Когда расправа над едой состоялась, Джим и Аллен перешли в отдельный кабинет. Пили кофе и курили, сидя в глубоких креслах. Джим забросил ноги на кофейный столик. Аллен запер дверь и задёрнул шторы.

– В Москве закончена черновая работа по подготовке законопроекта о жилищнокоммунальной реформе, Ален, – начал Джим негромко. – Нам удалось добиться того, чтобы все выделяемые нами дотации правительству России шли на прокорм правительства, а «дикари» расходовали деньги на оплату чиновничества и своих лачуг. Скоро им ничего не останется на еду, и они начнут дохнуть ещё больше. Все, конечно, не вымрут, правительство и чиновники останутся, но этих мы прокормим с их же нефти и газа. А потом, когда вымрут «дикари», у них останутся только голые задницы, которые нечем будет прикрыть.

– Это хорошо, – протянул Аллен, – но у планов внедрения этого закона есть немало противников. Они могут задушить его. У них, понимаешь, ещё остались патриоты, которые по-прежнему из всех союзников России признают только армию и флот.

– Не при этом президенте. Наши олигархи уже связали его по рукам и ногам. Они превратились в силу, стоящую над президентом. Они успешно подминают под себя все российские ресурсы. В числе этих ресурсов «дикари» не значатся. Это не южная страна, где народ ходит голый и сыт одними бананами.

– Нам придётся поработать над этим, – задумчиво произнёс Аллен.

– Ерунда. В России совершенно дикий, безвольный народ. Да, русские – наши соплеменники, но только из числа слабаков, которых теснили из Европы более сильные народы, пока не загнали их в промороженные леса и степи. А что касается власти, то она как всегда далека от народа. Олигархов мы втянем в транснациональные корпорации, и народ этой власти станет абсолютно не нужен, – распаляясь говорил Джим.

– Непротивление насилию не всегда слабость. Это может быть и уступчивость, и благодушие, а иногда и отдых от более серьёзных дел, – возразил Аллен, – история учит, что любое вторжение в Россию ведёт к поражению захватчиков.

– Ерунда, просто им бежать уже некуда, отсюда ярость и бой до последней капли крови, – развивал свою мысль Джим, – а мы их и не собираемся завоёвывать, сами вымрут.

Над Алленом и Джимом в клубах лёгкого сигаретного дыма покачивался Сергей. Он с интересом слушал разговор двух американских разведчиков.

Во многом Сергей был с ними согласен. «Братья» по ремеслу довольно правильно понимали часть из поставленной перед ними задачи.

Действительно, российских чиновников нужно было оставить с голым задом.

Для этого и посадили на «царство» самых худших и жадных из всего имеющегося чиновничьего сброда – наследства прежней империи. Первым правителям повезло. Пока СССР оставался могущественной державой, первым лицам империи весь «загнивающий» капитализм «отслюнявливал» огромные взятки за развал «социалистического лагеря». Одноразовые «пособия» доходили до сотен млн. долларов в одни руки. Теперь же, с развалом империи, капитализм потерял к этим первым лицам всякий интерес. Но слух о «халявном башеле» уже прошёл, и к вершинам власти устремились все, кому не лень. Но, оказалось, что наверху, только разруха, впрочем, как и раньше, и никаких подаяний. Но Иван видал и не такое на своём веку, потому верил в Россию, даже в Россию, где не осталось ничего святого.

И в этот раз, качаясь на облачке сигаретного дыма, он понял, пора настала, надо «оторвать» от затянувшегося отдыха одного из своих друзей – горнолыжников, не боявшихся сильных перегрузок.

Конечно, горнолыжные спуски назвать отдыхом трудно, но и «рулить» тут, в низине, тоже необходимо. Горнолыжник был человеком осторожным. Он всех допускал к спуску, но почти никого к подъёмнику.

И теперь Сергей думал, что пора бы встретиться с горнолыжником, обсудить замыслы «наших друзей». Пусть, пока строят свою демократию и у них в стране, но настаёт время и для своих замыслов.

Он вспомнил почти анекдотичный случай на тему «Когда я на почте служил ямщиком». Эти светлые денёчки лучше других проливали свет на демократию. Тогда он носил форму офицера «АБВЕРА». Шёл 1944 год. Левые диктаторы уже почти сломали хребет крайне правым демократам. Фашизм исходил с карт военных действий, как подсыхающая лужа на солнце. Но фашизм уже имел место быть. Его признали, приняли и теперь с ним боролись. Боролись, конечно, по-разному. Православная, и ненадолго ставшая коммунистической Россия – насмерть. Фашисты пытались формировать из обиженных большевистской властью русских боевые части для ведения войны в России против своих, но на своей земле эти «предатели» сразу переходили на сторону партизан или под своё русское командование. Русские так и остались для немцев непонятным народом: им и шнапс, и форму, и харчи, и даже чистые постели, а они в леса партизанить или в штрафные батальоны на передовую – искупать кровью несовершённую вину.

Но если бы только немцы не понимали русских, а то ведь их не понимали и все остальные воюющие стороны, считающие, что уж лучше фашизм, чем такая «краснота».

Итак, 1944 год. Немецкая военная разведка «АБВЕР», что в буквальном переводе означает «защита», уже начала осознавать, что война проиграна, и сталинская Россия вот – вот сломит хребет гитлеровской Германии, а значит, надо готовить отходные пути и новые базы для существования и продолжения дела фашизма.

Абвер начинает активно налаживать густые экономические отношения со странами Северной и Южной Америки.

Гитлеру становится известно, что Канарис через Швейцарию и Испанию засылает в США под видом беженцев от нацистского террора, евреев. Эта операция имела кодовое наименование «Семеро чёрных», но название операции не спасло Канариса от гнева фюрера:

– Обуглить всех евреев, – орал фюрер на Канариса.

– Мой фюрер, обуглить просто, но кто их заменит, по крайней мере, некоторых из них, особенно тех, кто присоединился к банковской группе НСБФБ, принадлежащей нацистской, нашей, партии? – посмел возразить Канарис.

При словах «банк» и «партия» фюрер смягчился.

– Ладно, Канарис, под твою ответственность, – подвёл итог беседы фюрер.

Канарис вышел из ставки, мучимый вопросами: «Кто настучал? Как узнали? Кто из «его» евреев стоит на пути у тех, кто настучал, или хуже работает на СС или СД? Наверное, это люди СД Гиммлера – Гейдриха».

Он сел в машину, не переставая думать: «Интересный народ эти евреи», для развития промышленности, производства Германии абсолютно не пригодны, но для изъятия всех видов ресурсов, особенно финансовых, лучше их никого не сыскать. Первая нация на пути к мировому хаосу. Не было бы их, не было бы и фюрера – этого радетеля за дисциплину, порядок и «правое» дело. Он созидает из того, что они накопили.

В принципе, пошёл обратный процесс изъятия ресурсов, но теперь в пользу немцев, пусть и с целью создания самой мощной военной машины. Когда мы её создадим, евреи, конечно, опять «умыкнут» все ресурсы, опять всё обратят в хаос, но это опять родит нового «фюрера», и опять возрождение, и «Хайль Гитлер».

Я разведчик, мне важен процесс и мой Gewerkschaft, а для этого дела лучших агентов, чем космополиты – евреи, не сыскать».

А в это время один из засланных в США евреев пил в американском баре виски на брудершафт с немцами за победу в войне, мир на земле, за красивых женщин и так далее. И еврей, и немцы были в это время очень далеки и от хаоса, и от порядка, им было просто хорошо, всем по-своему, но хорошо всем.

В это же время ловкачи из Скот ланд – Ярда развивали свою демократию. Серёжа успел побывать и там. Под своей унаследованной от английских предков фамилией он трудился на СИС.

Однажды весною, пережидая очередную немецкую бомбёжку в специальном бункере Скот ланд – Ярда, два агента СИС вели вялый разговор.

Один из них, одетый в военную форму, был невысокого роста, упитан, до образования солидного живота, и почти лыс. Другой, наоборот, плечистый, здоровенный красавец, с трудно определяемой национальной принадлежностью, был в дорогом костюме и тростью с тяжёлым серебряным набалдашником.

Первый возглавлял аналитический отдел СИС, работал на Правительство, носил имя Чарльз и фамилию Соммер.

Второго все знали как мистера Бонда, Джеймса Бонда. На кого он работал, толком не знал никто, но, по крайней мере, в СИС считали, что на них. Он мог выполнить любое задание. Какое – то чудо его хранило от пуль, а кроме них, ему больше ничего не угрожало. Его иногда арестовывали в какой-нибудь стране, но всегда быстро отпускали, не переставая извиняться при этом.

– Джеймс, эти дикие «строители» нового порядка и стражи дисциплины безнаказанно развалили уже половину Лондона. Если дело пойдёт так и дальше, они могут решить, что к нам можно добраться вплавь, в одном нижнем белье.

– Чарльз, я знаком с их самым верхним руководством и скажу тебе, что весь их порядок держится на бартерных операциях и неограниченном печатании рейх – марок.

Если мы обрубим им международные бартерные операции, особенно с нефтью, то их рейх – марки станут бумагой, а главное, тогда они действительно смогут к нам добраться только вплавь и только в нижнем белье.

– Джеймс, возможно, ты и прав, но есть одно «но», которое мы не в состоянии перешагнуть. Их кукловодов, где и у меня есть друзья, положение вещей устраивает.

Они считают, что в России они выиграли, и теперь остаётся только взять её, как женщину. Они не понимают, что уже потеряли и Германию. Они не понимают, что и Сталин, и Гитлер перестали быть куклами, посаженными на трон. Эти вожди правят уже не по их, а по своим правилам. Но, Джеймс, плохо другое. У них нет родословной, приличной родословной. С ними невозможно договариваться, на них невозможно влиять. И у нас, в Лондоне, и у них, в Берлине полным – полно лиц «голубых кровей», связанных родственными узами со всеми странами мира, но кто они сегодня для вождей, фюреров и прочей «приблуды». Кроме того, фюреры создают и себе подобное окружение, которое вырывает из наших рук и нефть, и золото, так что с бартером тоже проблемы. Скоро мы получим международную террористическую организацию, состоящую сплошь из таких вот фюреров и вождей.

– Да, Чарльз, это стало какой-то напастью. Раньше только с русскими были хлопоты, Рюриковичи их не устроили, отыскали Романовых, потом большевиков, а теперь пошла цепная реакция: Италия, Испания, Германия. Хорошо ещё в Америке мы сумели утвердить во власти несколько кланов с приличной родословной, ещё той, почти до нашей эры.

– Ты прав, Джеймс, «рулить» лезут все, кому не лень, но немцы ещё и бомбят, надо что-то делать.

– Чарльз, не придавай значения.

– Крестоносцев фюрер устраивает, они и без него всегда стремились «надрать задницу соседям», даже если их родственник сидел на вражеском престоле. Вся история Европы – выяснение отношений между родственниками. А тут такой случай, чужак, очень похожий на своего, начал всех «возить мордой по батарее», как не позабавиться. Надо, чтобы они опять в России увязли, как и в I Мировую. Помнишь, как внучок Николаша бесился, когда его немецкая родня «хватала его за яйца». Она их ему и оторвала.

– Джеймс, ты думаешь, не надо вмешиваться? Пусть вожди «дружат» между собой.

– Чарльз, а какая разница, бабуля «трахает» внучка, или фюрер вождя. Два вождя, два фюрера, за каждым полные энтузиазма молекулы, пусть опят грызут друг друга до «последней капли крови», как говорят у русских. Они великие, а мы стали такие маленькие.

– Почему бы и нет, Джеймс.

Труднее всего Сергею было среди своих. Здесь работали сразу все русские поговорки от «Бей своих, чтоб чужие боялись» до самых разных её интерпретаций: «Нас е – т, а мы крепчаем»

Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на малом садовом кольце Москвы, в глубине чахлого сада. К дому была приписана какая – то общественная организация, которая со сменой всякой очередной власти меняла первое слово в своём названии: скаутская, кадетская, октябристская, пионерская. Наконец уже в наши дни, было решено оставить неизменным только слово – детская – остальные менять и опять пошло: сироты, беспризорники, инвалиды. Эту самую «детскую» работу по смене вывесок вели три злые, увядшие, но по-прежнему красивые старушки. А непосредственно приём ходоков осуществляли тоже три, но шикарные молодые женщины. После общения с ними мужчины уходили с надеждой, что ещё не всё потеряно в решении детского вопроса, а женщины с мыслью, что надо рожать.

Был в этом здании ещё один сотрудник, и звали его Серёжа. Этот громогласный отставник был одновременно вахтёром, контролёром и собутыльником у всех сотрудников дома сразу. Он же их и погонял. Серёжа одинаково легко рассказывал о всех детях мира, включая и экзотических бедуинских, аборигенских и прочих, при этом он часто сбивался и начинал рассказывать, как он служил во всех армиях мира, поэтому ему никто не верил. Но менялись сотрудники. Молодые женщины перемещались из детской организации в профсоюзные, в кабинеты старушек, потом уходили на заслуженный отдых, а он оставался.

Помещений в доме было много, двери почти всех комнат всегда были открыты, так как Сергею, кроме всего прочего и хранителю ключей, закрывать и открывать их было просто лень, а доверить ключ от какой-нибудь двери он никому не хотел, особенно под вечер, когда очередные посетители с чая переходили на водку. Лови потом этого посетителя с ключом. Ответственность, как никак.

О том, что в этом здании есть ещё и подвал из «верхних» его обитателей, знал только Сергей. Это был «его» подвал. Он иногда заходил в «свой» подвал, но из другого здания, стоящего на другой улице. Улицы разделяла площадь. Архитектура площади была обычной для его страны. Здания окружали площадь полукругом, напоминая женские губы, а по середине стоял монумент вождя. На описываемой площади стоял правильный вождь. Им можно было гордиться.

В тот день случилась «странность».

В Россию приехал Джеймс Бонд, который ещё будучи в Англии, сказал доверенному человеку с русской стороны: «Хочу в подвал», что означало встречу с Сергеем.

Сергей всегда был рад старым друзьям, особенно пройдохам и авантюристам. Он и сам был не без греха. Друзья ценили его интернациональную суть, которая, впрочем, в последнее время сводилась к тому, что в качестве угощенья он выставлял ящик из спиртного всех стран мира, но начинал всегда с водки, а на закуску доставал две длинные французские булки, и всё.

После таких встреч очередной друг, посетивший «детскую организацию», долго приходил в себя.

А затем ещё дольше соображал, что к чему, то ли русская водка, смешанная с другими напитками, была слишком крепкой, то ли французская булка – слишком слабая закуска. И, наконец, если он окончательно приходил в себя, то понимал, что между крепким и слабым есть что – то ещё, и если он понимал что, то иногда бывал приглашён в «подвал».

Бонд эти тесты прошёл давным-давно, он даже нравился Сергею, в основном, как шалопай и бабник, который «трахал» всех баб в его детской организации на протяжении не одного десятка лет и с явной пользой для дела. После Бонда они заметно молодели, хвастались похождениями и, главное, какое-то время были заняты ожиданием новых встреч с этим специалистом по Международным детским организациям в каком – то подотделе не то ООН, не то ЮНЕСКО.

Здесь надо заметить, что Серёжа был философ, он никогда и никуда не спешил, «подвальных» встреч ни с кем специально не ждал и не назначал, но если друзья настаивали, то принимал и давал правильные советы.

В подвале он себя любил и баловал то рюмочкой самого дорогого коньяка, который привозили ему друзья из Франции, то чашечкой йеменского кофе, то чашкой высокогорного индийского чая. В тот день Джеймс привёз ему роскошный виски, конечно похуже, чем самогон в его родной деревне, но не сравнимо дороже.

Пробуя на вкус привезённый презент, а друзья знали, что Сергей в качестве подарка ценит только продукты из страны проживания агента, но они не догадывались, что через их продукт он постигал суть живущих там людей, входил в их нутро, он сказал Джеймсу:

– В моей деревне такая же сырость, как в твоей Англии, но сотни лет они не меняют ни посуду, ни напиток. Ты же каждый раз привозишь один и тот же напиток, но в разных бутылках.

– Серёжа, у нас это называется прогрессом.

– Ну, давай бубни про прогресс, – хрустнув солёным огурцом, ответил Серёжа.

– Да всё то же, что и раньше, повторы: 1914, 1941, сегодня «холодную занавеску» в Германии обрушили, наша «железная леди» шляется по вашим второстепенным захолустьям с каким – то «приблудным пуделем» под руку. Опять исчезает власть, – замямлил Джеймс.

– Джеймс, вашей леди наши грязные улицы оказывают столько внимания, сколько она никогда не получит у себя дома. Она женщина, или ты в ней видишь что-то новое? Кроме того, до недавнего времени это захолустье наводило на весь мир ужас своим ВПК. Что касается власти, то ей, как и породе, свойственно вырождение. Не ищи людей, связанных, ищи людей творческих…

– Сергей, тебе хорошо так говорить, у вас в России сто пятьдесят национальностей, даже если каждая даст по одному гению, их будет уже сто пятьдесят. Есть гений, есть прогресс, есть и национальная элита. Одна во власти выродилась, можно заменить на другую. На самом верху у вас то варяг, то немец, то калмык, то бурят, то грузин, то еврей, то мордвин. А у нас элиты не меняются, пока не вымрут. Раньше хоть можно было всех отравить или зарезать. А сегодня в одной автоаварии всю родню не убьёшь, а две – уже тенденция, система, подозрения. Была Империя – царица морей, остался остров среди лужи.

– Джеймс, с чего паника. Мы же всегда учитываем вашу консервативную тупость. Дарим вам и наши секреты, и наших лучших агентов.

Недавно специально под вас посадили на престол «весёлого, говорливого парня», который открыл для вас все наши сейфы с вашими тайнами. Все наши агенты дышат у вас воздухом свободы, читают лекции вашим студентам по нашей безопасности и кружат головы туристам.

– Вы правильно сказали, «наши сейфы с вашими тайнами», но там не оказалось ваших тайн, ведь так, Серёжа?

– Джеймс, у нас их просто нет, этих самых тайн. Выйди на Старый Арбат, наша тайна – тайн свободно продаётся по любой цене.

– Какая? – заинтересовался Джеймс.

– Русская матрёшка, – ответил Сергей, – или вот ещё одна, видишь, в книжном шкафу стоит, – Сергей ласково посмотрел на розовую, похожую на снеговика игрушку. – Можешь дать ему щелчка…

Джеймс подошёл к книжному шкафу и щёлкнул игрушку по макушке, она сильно накренилась, но опять выпрямилась и заиграла, наполнив комнату радостной мелодией.

– Видал, Ванька – Встанька, называется. В общем, как говорят в нашей армии, «нас е – т, а мы крепчаем», пока мы нашего Ваньку с Арбата убрали, чтобы никого не раздражать, – пошутил Сергей и продолжил разговор.

– Джеймс, мы переимчивы, внимательны, хотя и не всегда учтивы. Вы ломаете голову над тем, как вам расклонировать ваши престарелые кланы, а мы всегда были и будем заняты только тем, чтобы найти единственный сперматозоид для нашей единственной яйцеклетки. Например, Сталин принял страну с сохой, оставил с атомной бомбой. Потом отдых.

– Отдых – это когда дурак на троне, – догадался Джеймс.

– Скорее путешественник, кому – то надо поиграть и в ваши семёрки, потусоваться в ваших клубах. Мишура, блеск, и вот уже, наш «путешественник» загорается желанием стать всем вашим традиционным кланам единственным российским родственником. Ты можешь найти умного с такими желаниями?

Но мы не мешаем, даже наоборот, соответствующее окружение создаём из таких же жаждущих родства. Один кости последнего царя по всей России возит и просит, чтобы царский святой лик с него самого рисовали, а две кости внизу, так и быть с оригинала. Другой, ещё занятней, такой смышлёный киндер, то на лыжах, то с аквалангом, то в чёрном поясе, то без галстука…. Решил все ваши деньги в долг взять, а потом, как героические предки учили, не отдавать. Мы ему не мешали, пусть берёт. Всё равно наших денег в ваших банках всегда будет больше, – заключил Сергей.

– То есть вы нам уже лет 50 дарите вирусы, соприкасаясь с которыми и наша власть перестаёт восприниматься всерьёз, даже в среде своей национальности, так, Сергей?

– Что ваш народ, что наш народ: сперматозоиды и яйцеклетки – это основа нашего земного мироздания. А уж брожения – это пустые хлопоты. Хотя, какая магия: «7+1», и вы имеете «8», а мы всё так же «1». Поэтому, Джеймс, мы и беседуем в «моём подвале» и пьём «мою водку», согласись, она лучше вашего виски.

– Неожиданный поворот, у нас решили, что вы, наконец, решили утвердить на престоле нечто постоянное, нечто такое, чтобы все признали, – произнёс Джеймс.

– Джеймс, мы в чьём подвале сидим. Наша власть никуда не девается уже не одну тысячу лет, и она уже давно скрепляет и всю вашу власть. Ты, Джеймс, составь лучше кампанию моему другу. Он давно хочет посмотреть «туманный Альбион».

По тихой лондонской улочке прогуливались два человека. Наш старый знакомый, Чарльз Соммер и резидент русской разведки в Англии, а проще сказать, старый друг Сергея Иван Иваныч.

– Чарльз, почему ты не ходишь в «клуб шпионов», – терзал душу Чарльза Иван Иваныч.

– Я же генерал, и я в системе. Вот выгонят, сразу в наш «дискуссионный клуб». Да и потом, молодёжи надо делать карьеру, выискивать, следить, докладывать. Не хочу ставить своих агентов в неудобное положение. Вот в «Лондонский клуб» пожалуйста. Там оба наших правительства сливаются в экстазе.

– Это не для меня, это для генералов, а твои агенты у нас бывают вряд ли.

Оба рассмеялись.

– Чарльз, я знаю, ты готовишь к отправке в Россию одну высокую особу по кличке «Маргарита», я его давно знаю. Настолько давно, что тебя, наверное, ещё и не было здесь. Организуй мне с ним встречу, сегодня в клубе, часов в восемь вечера.

– Иван, я ведь агента в лицо не знаю. Я анализирую возможные ситуации и готовлю рекомендации.

– Это просто. Придёшь в свою контору и положи на свой стол книжку Булгакова «Мастер и Маргарита», конечно на английском языке. Ты сейчас занимаешься Россией, книжки читаешь, всё логично, своих агентов не встревожишь.

Чарльз задумался.

– Чарльз, не мучайся, никто в твой кабинет заходить не будет. Тут совсем другое, генералам ещё неведомое.

– Хорошо, тем более, что именно эту книгу я и читаю, – ответил Чарльз.

– Я знаю, – подтвердил Иван.

Все разведки интернациональны. Их интернациональная суть подтверждается хотя бы фактом наличия в каждой – контрразведки. Это по молодости лет агенты разных разведок гоняются друг за другом во всех странах мира, «пасут» друг друга внутри своих контор. Получают ордена и медали, ранения и сроки и, конечно, сопутствующие болезни: язвы, геморрой, подагру.

Но молодость проходит быстро, агенты уходят на покой, возвращаются в родную страну и принимают облик присущего ей гражданина.

Но как из песни не выбросишь слов, так и из жизни прожитых лет. Кого-то тянет посмотреть на тюрьму, где в одиночестве провёл несколько лет, кто-то ещё в силе и хочет навестить любовницу, а кто-то, вообще, мучим выбором, где продолжить свою жизнь, в какой стране, если был абсолютно интернациональным агентом, творил от души, озадачивая всех на свете.

Так или иначе, но с годами агенты становятся терпимее друг к другу и корпоративней. Более того, при встрече друг с другом они могут даже делиться рассказами о тех «гадостях», которые чинили друг дружке долгие годы.

Тут следует сказать, что если был разведчиком хоть один только раз, то это навсегда. Хорошая, умная пародия, на этот счёт дана в фильме «Горец».

Конечно, до того, чтобы проводить международные съезды ветеранов разведывательных организаций, у профессионалов дело не доходит. Сказываются издержки профессии, и самая главная из них – полная самодостаточность, но вот клуб, свой клуб – это другое дело. Профессиональная склонность быть в курсе всех происходящих событий, находясь при этом в «тени», подбрасывать идеи и наблюдать за их реализацией – вот то связующее звено, объединяющее членов клуба.

Конечно, в клубе есть и свой оригинальный устав и определённый ритуал, но главная особенность в общении со своими, в серьёзности обсуждаемых проблем и принимаемых решений.

Почему Англия? Английский консерватизм, не тронутый и веками не разграбляемый остров. Почитание имени. Даже серийных убийц называют сначала по имени Джек, а уж только потом Потрошитель.

Англичане убеждены, и не без основания в том, что среди них нет предателей. Одно выражение «слово джентльмена» – отличная характеристика англичанина, да и отношение к слову очень дорого стоит. Но с другой стороны, именно эта уверенность сыграла с ними злую шутку, сделав их довольно разговорчивыми и откровенными друг с другом. Но собеседником может оказаться и не англичанин. Тогда возникла система клубов, салонов, куда трудно было попасть, но, попав, говорить всё, что захочешь. Словом, единственный способ возможного шпионажа в Англии был и остаётся клуб. Но шпион, став членом клуба, очень быстро начинал понимать, что он, разглашая салонные разговоры, выдаёт не просто тайны другого государства, но и свои собственные, клубные тайны. Шпион, который понимал это, переставал быть шпионом, в обычном понимании этого слова. Клуб – это, конечно, не разведка, в нём не планируются операции. Но в клубе они зарождаются, черпают своё начало, вдохновляются идеей.

Столик в клубе был накрыт на двоих. Иван Иваныч уже пил кофе и дымил сигарой, но второй посетитель задерживался. Куранты в Москве и местный Биг-Бен уже давно отсчитали все временные сроки приличия, но Иван Иваныч не уходил, он ждал женщину. С этой женщиной его сблизили совместные чудачества. Когда – то давно они решили отождествить целое государство с поклонением женщине.

Выбор пал на Францию в основном потому, что Иван, бывая во Франции и не напившись «вдрызг», просто не мог смотреть на местных женщин. Градус в крови выравнивал его представление о женской красоте, и он даже начинал различать хорошеньких. Это была первая причина. Из-за неё он просил Сергея избавить его от командировок во Францию. Вторая была ещё занятнее. Было время, когда во Франции не только не любили женщин, но и казнили их, чуть ли не больше, чем во всех других странах мира вместе взятых. Особенное удовольствие французам доставлял «пионерский» костёр с привязанной в середине костра красавицей, не пожелавшей отдаться местному священнику, стороннику святой инквизиции. Вот на этом и решено было сыграть.

Иван Иваныч и Маргарита, именно так звали ту, которую он ожидал, решили возвысить женщину – француженку. Маргарите пришлось «попотеть» буквально: сначала её многократно сжигали на кострах как ведьму, потом сожгли как военноначальницу, а при этом ещё и девственницу. Затем её, знаменитую на весь мир танцовщицу и любовницу, расстреляли как немецкую шпионку. И только, когда в очередной раз Маргариту в облике великой русской певицы расстреляли опять как простую шпионку, мужики во Франции задумались, верной ли дорогой они идут.

С этого момента французский мужчина начал переосмысливать историю и задумываться над ролью женщины в своей стране, и французская революция уже стала отождествляться с женщиной и марсельезой. Правда, отклонения бывают до сих пор, но это уже как и везде: кулаком в глаз, чтобы не лезла под руку. Это уже борьба с последствиями. Французы стали любить своих женщин, тратить на них большие деньги, влезать в долги и идти на всё для их погашения и нового заработка для покупки нарядов и подарков для своих любимых. А так как правительство не могло всем платить щедрую зарплату и позволить всем обогащаться, то соответственно и французские мужчины постоянно были недовольны своим правительством.

А что может быть лучше для вербовки, чем любовь к женщине и недовольство властью. Словом, Маргарита «потела», а над поклонением работал Иван Иваныч.

Затем эту же идею подарили и продавили в Польше. Поляки – мужчины, менее чем за десяток лет, сумели убедить весь мир, что краше полячек женщин в мире нет.

После костров и расстрелов Маргарита с трудом переносила Иван Иваныча, но любовь всегда брала верх, да и дело, совместное дело, удалось на славу. Француженка стала самой очаровательней, самой благоуханной, самой изысканной женщиной, хоть и по-прежнему, по мнению Ивана, страшненькой. За Францией прочно закрепилось слово «шарм», особенно, для тех, кто никогда не был во Франции.

Россия и её женщины, в этом треугольнике, тоже стали самой вожделенной страной для настоящих мужчин. Ибо, с одной стороны, никто толком не мог её «трахнуть», а с другой, никто не мог понять почему? Всюду бабы водят туда – сюда ополчения и партизанские отряды мужиков, а до тела «хрен» дотянешься.

Наконец, Иван Иваныч дождался. Увидев красавицу Маргариту, он приподнялся над столиком.

Они даже прикоснулись друг к другу, и Иван спросил:

– Как поживает наш друг Чарльз?

– Ты знаешь, в постели не очень.

– Маргарита, ты не меняешься. Потерпи ещё немного, скоро я скажу Чарльзу, кто он на самом деле, «крыша» у него съедет лет так на сто, а мы опять будем вместе. Но согласись, он занятный, книжки правильные читает.

– Ваня, ты не увиливай, я женщина слабая, вредная.

– Уговорила.

Ваня разлил по бокалам вино и сказал:

– Фильм недавно в России смотрел, «Особенности национальной охоты» называется, так там масса тостов. Есть и такой: «Ну, за встречу».

– А я как раз туда собираюсь, в качестве «мощного» зарубежного инвестора.

– В самом деле? – сделал вид что удивился, Иван Иваныч.

– Подруга у меня живёт в Нижнем Новгороде, хочу повидать, но для вида – послы, консулы, посулы.

– Жаль, не могу поехать с тобой. Какие там женщины!

– Бабник.

– Ну, что ты? Я так стар, что «пиздрюлька» стёрлась до самых яиц, теперь только смотрю.

– И на меня.

– Ну, что ты, как можно, на тебя даже не смотрю.

Они рассмеялись.

– Маргарита, значит, ты будешь в России? Завидую. Наверное, встретишься с сегодняшней властью, насладишься её пограничным состоянием между тюрьмой и волей.

– Судя по тому, что сказал мне Чарльз, там полное дерьмо, по крайней мере там, куда я еду. Он дал мне почитать мониторинг рекламы, слухов, показал телепередачи, рейтинг которых достаточно высок. Беспросветно. Высших чиновников даже подчинённые по имени не зовут, какие-то: пудель, мальчик, чушка, и в газетах их так же называют. Реклама, в основном, о бесплатных похоронах, в основном, покойников из силовых структур, и прочая дребедень.

Вот прочти. Он протянул ей листок. Она прочла: «Внезапно произошло нечто совершенно неожиданное: «закрытый» город Горький стал «открытым». Город сразу же стал объектом пристального внимания разведывательных организаций всех стран мира, наконец – то получивших возможность узнать досконально, что значит «закрытый» город в российском понимании, особенно, если в нём проживает более миллиона жителей. К слову сказать, в России подобные эксперименты были не новы, так до сих пор многие институты мира изучали опыт выживания другого «закрытого» города – Ленинграда во время блокадной зимы 1942 года.

Кроме разведок, в город потянулись и внуки бывших купцов, дворян, владельцев различной недвижимости, дедушки которых были когда – то тесно связаны с нижегородской ярмаркой, но затем изгнаны из этого торгового «рая» в эмиграцию. Казалось бы, вот оно, свершилось. Город опять становился возвращённым благом международной ярмарочной торговли.

Горьковчане, будучи признанным карманом России, суетились быстрее всех. Накопленный веками опыт им подсказывал, что деньги обычно там, где «дрожжи», и наоборот. Но, если в городе уже есть и деньги, и евреи, а его ещё и «открывают», то как бы чего не вышло.

С другой стороны, искушённый коммерческий ум горьковской элиты подсказывал, что в истории это очередной выигрышный билет для нижегородцев, который они уже однажды вытащили, свергнув с престола Рюриковичей и утвердив на 300 с лишним лет династию Романовых.

За это, собственно, они до сих пор и славили своего героя Минина, и иногда вспоминали Пожарского. Совсем от Пожарского они отказаться не могли, так как на Красной площади стоял памятник, символизирующий единство России именно рукопожатием Минина и Пожарского: Единство, Россия, Нижний Новгород – это был крупный выигрыш.

Потом пришли большевики, но в предчувствии их прихода нижегородская элита так «затрахала» А.М. Горького, что он в своих произведениях сделал Нижний Новгород самым революционным городом, что собственно и нужно было. В знак благодарности город быстренько переименовали в город Горький, куда и хлынули потоком со всей страны бюджетные деньги на развитие ВПК. Нижегородцы опять выиграли и даже долгое время чтили Алексея Максимовича.

И вот новый виток истории, демократия, и новая возможность поживиться. Итак, искушённый коммерческий ум нижегородской элиты подсказывал, что надо соединить второе – евреев и третье – демократию, а деньги надёжно спрятать, при этом чем-нибудь поступившись, например, вновь переименовать город Горький в город Нижний Новгород. Мол были не правы, теперь осознали.

Проблема была в лозунге, каким таким словом пустить пыль в глаза «лицам московской национальности», т. е. центральной власти, чтобы она опять отстала. Самые ретивые уже заготовили «успокоительный» трафарет: «Бей жидов – спасай России», но кто – то заметил, что для демократии лозунг вроде бы подходящий, но еврей в лозунге не звучит, и не вписывается в него по определению. Рабинович заявил, что в словаре Даля до его «исторических» правок определение жида ничего общего не имело с определением еврея, и что он, Рабинович, просто ангел по сравнению с рядом сидящим мироедом Ивановым.

Возникла маленькая перепалка, грозившая перерасти в ссору. Тогда в разговор встрял старший Раввин, который задал простой вопрос: «Кто возьмёт на себя разъяснительную работу об отличии жидов от евреев»? Этот аргумент присутствующее собрание успокоил. Возникла пауза, которую нарушил Муфтий. Он заметил, что в Москве тоже стали появляться деньги, а следом за ними и евреи, поэтому предложенный лозунг не годится, может быть, когда-нибудь потом, но сегодня не актуально. Вновь возникла пауза, которую нарушил православный Батюшка. Он, как на проповеди, простым и понятным языком донёс до присутствующих истину: «Евреи за демократию».

Собрание одобрительно зашумело, только Рабинович возразил, сказав, что он за себя в демократии, а лозунг эту маленькую деталь не подчёркивает, а значит, таит лично для него, Рабиновича, опасность. Тут встрепенулся дремавший в углу Кардинал – иезуит, специально приехавший в Горький от католического Папы, как обычно, на разведку. Он сказал, что Рабинович, пожалуй, прав, нужно оставить для Рабиновича «зазор», так сказать, место для манёвра, но предложение православного Батюшки действительно блестяще, надо только сузить контингент евреев за демократию, ограничив их, тут он немного подумал и произнёс: «Ну, скажем, молодыми евреями.» Батюшка согласно кивнул, и его изменённый лозунг прозвучал, как тост: «Ну, молодые евреи, за демократию». Муфтий, видимо чем – то отвлёкшись и прослушав, за что, собственно, молодые евреи, спросил: «А почему не молодые татары»? Вопрос повис в воздухе. Собрание приняло лозунг единогласно, при одном воздержавшемся Рабиновиче, который жалел молодых евреев, даже после успокоительных слова иезуита о том, что они никогда не состарятся, Рабинович не успокоился, но понял, что сопротивление бессмысленно, и только воздержался.

После принятия лозунга собрание обсудило детали его внедрения, кандидатуры и прочие технические детали. Вдохновлять молодых евреев было поручено одной ссыльной бабульке, которую работа с молодёжью должна была освежить. С молодёжью проблем тоже не было, еврейской нищеты, этой обратной стороны еврейского богатства, в г. Горьком было полно, всё зависело от того, на какие дела осуществлять набор «кадров». Бабуля была близка к научным кругам, поэтому молодых евреев рекрутировали из студентов. Бабуля вступила с ними в контакт.

Вдохновлённые и просвещённые ссыльной бабулей, которая, впрочем, просветив авангард, быстренько убралась в Америку, молодые евреи поставили палаточку на центральной площади города Горького и повесили лозунг: «Молодые евреи за демократию». У большинства «закрытых» горьковчан аж дыхание спёрло от такой смелости. А от перепада давления при всплытии от «закрытости» к «открытости» заложило уши. А ядрёные горьковчанки готовы были отдаваться героям прямо на площади.

Рабинович весь ушёл в заботы по «спасению» молодых евреев от демократии и начал мудрить над созданием разных управленческих структур и финансовых пирамид. Старания Рабиновича никого особо не раздражали. Батюшка восстанавливал храмы, Муфтий строил мечети, Иезуит наблюдал за деятельностью всех и что-то записывал, Раввин через Рабиновича завалил администрацию области и города предложениями об открытии детских садов, школ и т. д. для лиц еврейской национальности. Неустанно призывал учить иврит, жить на земле обетованной, гордиться происхождением и пополнять население Израиля, ну хотя бы принятием двойного гражданства.

Дальше, как бабуля и говорила, произошло нечто, называемое всенародными выборами.

А так как палаточка уже стояла давно, лозунг висел, девки стонали и молодые евреи требовали переименовать город Горький в Нижний Новгород, то стала та палаточка прорастать в Кремль, пока полностью не захватила его.

Шикарная жизнь началась в Кремле. Молодёжь, она и есть молодёжь. Тем более, когда без образования сразу во власть. Бесконечно задирались юбчонки секретарш и другой чиновничей челяди, в изобилии рассаживаемой на государственные должности. Ножки как под юбчонками, так и под брюками становились всё моложе и моложе. Никто не рулил, все радовались.

Москва решила, что у горьковчан «крыша» съехала окончательно, и, действительно, почти от них отстала. В этот промежуток «почти» из Москвы был прислан «засланец» с командой и программой 500 дней, которая должна была «разорить» тех, кто ещё не верил в необратимость демократических преобразований, и убедить в необходимости разорения для окончательной победы демократии тех, кто сомневался.

Но горьковская элита, опять посовещавшись, решила сдать только три позиции: переименовать город Горький в Нижний Новгород, повременить с окончанием строительства Атомной электростанции, в которой, учитывая текущий момент, выгоднее было начать производство водки, и приостановить строительство метро. Последнее, впрочем, посоветовал иезуит, сказав, что метро может стать детонатором при будущей смене власти в местном Кремле, так как без метро в городе скоро передвигаться станет невозможно. Всю же остальную «блажь» «засланца» назвать пилотным проектом, создав вокруг него много шума, и на этом успокоиться.

Конечно, против центральной власти идти было нельзя, и внешне всё происходило так же, как и во всей России: заводы разворовывались и расставались с последними основными фондами и деньгами. Рабочие с заводами.

Город, вроде бы, глупел, тускнел, становился столицей мелких жуликов, ставших вдруг большими политиками.

Один старый и мудрый еврей, преподающий долгое время научный коммунизм и оставшийся без работы, пришёл на телецентр и сделал заявление, в котором жалел о «потерянном» величии ВПК. Но это было редкое исключение из правила. Исключение, правда, пророческое, так как, не разобравшись в текущем моменте по причине не допущения до собрания, он говорил то, что думал. А евреи думать, а главное, чувствовать будущее кожей умеют. Он заявил, что если всё будет идти такими же темпами, то сильные мира сего будут отворачивать от этого города даже раньше, чем это делала Екатерина II, разве что артисты будут заезжать пить водку где-нибудь в Макарьевском монастыре.

Но этот прогноз мало кто слушал, тем более, что только об этом горожане и мечтали: поменьше глаз, внешних вмешательств, а артисты, они, как известно, для широкой волжской души крайне необходимы. Но слово не воробей, мудрого старого еврея обозвали: «русский духан», что соответствовало «лицу московской национальности» или «засланному казачку».

Вместе с тем, основная масса нижегородцев приняла эту новую для себя жизнь, так как старые купеческие традиции, как оказалось, не умерли, и барахолки «зашумели» вновь как 100, 200, 300 лет тому назад. Ну, и Рабинович не дремал.

Рабинович трудился над перекачиванием ресурсов, над утверждением себя в демократии. Ему не мешали, лозунг ещё не утратил своего значения с одной стороны, а с другой стороны, кто знает, где заканчиваются границы Нижнего Новгорода? В Нижнем интенсивно убывали все имеющиеся государственные ресурсы, преобразовываясь и также интенсивно прибывая, уже как частные, где – то в другом месте.

Где именно, стало понятно, когда по центральной улице Нижнего стала прогуливаться некто «железная леди». Весь мир задумался, с чего бы это такую леди занесло в такую провинцию, вроде и не артистка вовсе. Иезуит больше всех помогал Рабиновичу «сдружить» эту леди с «его» молодыми евреями.

А Батюшка восстанавливал храмы, Муфтий строил мечети, Раввин, призадумавшись, начал давать рекламу своей синагоги, которую, на всякий случай, открыл рядом с государственным банком, даже иезуит начал спонсировать строительство костёла.

Да, следует отметить странность тех событий. У молодых «дрожжей» не было имён, были только милые детские клички: Пудель, Чушка, Мальчик. Эти клички любили вспомнить своих революционных предков, броневичок и крейсер, перекинуться в картишки, пошуметь на митинге и возразить бабуле, будучи «проездом» в штатах, освежив её своим ребячеством.

Клички часто совещались, стараясь не забывать нравы своих революционных предков.

Городу нужны инвестиции, совершенно понятно, – вещал Пудель из губернаторского кресла.

Да, все игрушки уже разворованы, – подтверждал Мальчик.

Да нет, ещё пара заводов осталась, – вставлял Чушка.

Там директора дурные, выжившие после наших предыдущих чисток староверы, совершенно понятно, выжившие и из ума, с ними не сговоришься, – произносил Пудель.

Да, этим надо что-то строить, нет чтобы просто «бабки» делить, – подтверждал Мальчик.

А после того, как получила огласку эта история с русским князем, они вообще обнаглели, – извещал Чушка.

Князю такую глупость вы предложили зря. Он предлагал свои личные деньги, а не деньги из российского бюджета, – писала в письмах из далека бабуля.

Князь – козёл, совершенно понятно, мы ему все его деньги готовы были отмыть 50 на 50, а он обиделся. Не наш человек, – огрызался Пудель.

Да, с нашими проще, сюда инвестиции на счёт, туда баксы в чемоданах, – подтверждал Мальчик.

Ну, ничего, мы им ещё устроим «кузькину мать». Мы их ещё «обуглим» и «вылечим», – подводил итог разговора Пудель, мастерски использовав старую и новую московскую терминологию.

Так воплощался замысел собрания, и прорастали посеянные бабулей зерна демократии, именно той демократии, за последствия которой так боялся Рабинович, и о чём намекал иезуит. Рабинович копил деньги, памятуя о том, что, может быть, удастся откупиться, прежде чем «обуглят», ибо с молодёжью происходит именно то, чего она желает, но он-то не молодёжь, и он копил.

А Батюшка восстанавливал храмы, Муфтий строил мечети, Раввин в своей синагоге всё чаще рассказывал о красотах земли обетованной, Иезуит начал осторожно проповедовать выгоды посещения костёла. Так одни строили, а другие хоронили российскую демократию».

– Впечатляет, – задумчиво произнесла Маргарита.

– Тебе и карты в руки. Возьмёшь пуделя за поводок, выгуляешь его по волжскому откосу, вдохнёшь в него новые идеи: «землю в собственность тем, кто её обрабатывает», «фабрики тем, кто на них работает», инвестиции после предоставления бизнес – планов и инвестиционных паспортов при твоём мудром руководстве.

– Что – то не пойму, ты вступил в ряды КПСС?

– Нет, я против «кличек» во власти, это мешает трудиться, и потом, поверь мне, это будет очередное наше незабываемое «чудачество».

– Ну ладно, куда пойдём?

И они ушли.

Вскоре Маргарита посетила Нижний Новгород. Выгуляла пуделя по главной улице города, поделилась с ним идеями Ивана. Если бы не встреча с подругой, то, как и предупреждал Чарльз, сплошное дерьмо и даже хуже.

В местном Кремле после её отъезда царил ажиотаж, срочно создавались новые департаменты под новые программы.

Пудель решил посоветоваться с друзьями и созвал закрытое совещание.

– Скажи своей секретарше, чтобы в брюках ходила, или перестань засосы ей на заднице ставить, – отчитывал Чушку Пудель.

Как прошла встреча? – защищая друга, встрянул в разговор Мальчик.

– Баба что надо, хотел трахнуть, отказала. Мне отказала, почти Президенту России. Но ума палата, прощаю, совершенно понятно, – ответил Пудель.

О чём говорили? – осмелев спросил Чушка.

– Сказала, чтобы землю крестьянам, фабрики рабочим, и денег даст кучу, если бизнес – планы нарисуем. Сказала, что её правительство готово обучить наших специалистов всей западной премудрости. Секретарш туда отправим, совершенно понятно, заслужили. Ещё этих деток недобитых секретарей и комиссаров от коммунистов, те ещё вампиры, – вещал Пудель.

Всё так и отдадим? – спросил Мальчик.

– Землю крестьянам, пусть на ней «обугливаются»; технику председателям колхозов, за «башель», совершенно понятно; корма, скотину их замам, тоже за «башель». Они ещё к нам набегаются при дележе, а мы их разруливать будем, но опять за «башель». Заводы и фабрики также, вещал Пудель.

А бизнес – планы? – спросил Мальчик.

– Это вообще класс, у меня в правительстве свой человек есть, его хотели согнать и член ножницами отрезать, руки дрогнули, только крайнюю плоть обрезали, вроде как наш человек теперь, – продолжал Пудель.

Ваш человек, – ожил Чушка.

Молчи, православный, – осадил его Мальчик.

– Так он мне подсказал, чтобы мы центр открыли по привлечению инвестиций. Выношу на голосование название: «Эпицентр – НН», – предложил Пудель.

Для обугливания подходит, – сказал Мальчик.

Чушка возглавит, – предложил Пудель.

– Не справится, – возразил Мальчик, – тут нужен человек, чья фамилия заканчивается на – ерг, – ейн, ич, или хотя бы – тель.

Тебя не обидим, – осадил его Пудель.

И пошла по нижегородской земле такая «веселуха», что из местного Кремля клички были перемещены в московский Кремль.

Беременные секретарши рыдали на проводах кличек в столицу, но недолго…

Клички в столице разыгрались не на шутку. Они в шестидневную войну сильно помогли одной, вновь образованной разведке, и пытались внедрить её прямо в здание, в котором Серёжа отвечал за ключи от двери и остальных комнат.

Высшие чины этой разведки, изрядно разомлевшие от выпитого вина, уже никого и ничего не стеснялись.

Они уже не лезли трезветь в бассейн, наполненный голубой водой, и не бросали сластолюбивых взглядов на купальщиц.

Они просто галдели, как галдят на восточном базаре. Галдели ни о чём, иногда выкрикивая что-то, вроде: «Сара, ты куда, дрянь, ушла, завтра уволю».

Массад гулял. Причина была более чем весома. Российский министр принял израильское гражданство. Торжество соответствовало рангу. Приезды губернаторов и воров в законе с этой минуты становились не актуальны. Офицеры уже выпили за своё светлое будущее, когда все российские министры станут гражданами Израиля, и за то, что количество самих министров в России превысило число министров в самом Израиле. Эти тосты были произнесены в присутствии нового гражданина Израиля. Гражданин млел, клялся в любви и твердил, что Россия уже у их ног.

Потом на нового гражданина «напустили» купальщиц и пили без него под другие тосты. Офицеры шутили и повторяли друг другу: «Израиль – великая страна, если бы было по-другому, её называли бы Изя».

Массад веселился. Это был несомненный успех. Вся политическая верхушка России грела свои сытые животы под тёплыми лучами палестинского солнца и клялась с экранов телевизоров в любви к земле обетованной, признавая её за свою родину.

Более того, как когда-то у города Ершалаима был пригород, называющийся Нижним Городом, так сегодня в России появился пригород Израиля – Нижний Новгород. Россияне шутили по этому поводу «напропалую», а что им ещё оставалось? Шутники вымирали по миллиону в год.

Безопасность России впервые стала зависима от числа её жителей. Но за безопасность отвечали министры России – граждане Израиля. Это ли не успех?

Массад гудел. Пьяны были все, включая и купальщиц, получивших приказ «расслабиться». Из всей компании трезвым оставался только один человек, её начальник. Его звали Вар-равван. Он пил вместе со всеми.

Он разгонял кровь и пытался отогревать душу, лаская купальщиц. Но мысли его от этого становились только яснее. Образы накатывались на него непрерывными волнами:

– Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир принёс нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвёл народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? – И тут Каифа грозно поднял руку:

– Прислушайся, прокуратор!..

– Ты слышишь, прокуратор? тихо повторил первосвященник, – неужели ты скажешь мне, что всё это, – тут первосвященник поднял обе руки, и тёмный капюшон свалился с головы Каифы, – вызвал жалкий разбойник Вар-равван? [М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Вар-равван ещё не успел осмыслить увиденного, как на него накатилась новая волна:

Я теперь в дураках – не уйти мне с земли –

Мне расставила суша капканы:

Не заметивши сходней, на берег сошли –

И навечно – мои капитаны…

[В. Высоцкий]

Вар-равван согнал со своих колен купальщиц, с глубочайшим презрением посмотрел в сторону нового гражданина Израиля и погрузился в голубую воду бассейна. Он ушёл на самое дно, там перевернулся на спину, открыл глаза и стал медленно всплывать, глядя на Солнце.

Вар – равван был озабочен и озабочен давно. Разведка, которой он руководил, не соответствовала классическим представлением о ней. Это была не разведка отдельного государства, это была разведка целого народа: живущего по всему миру. Да, он влиял на всех и вся на Земле, а дальше? Он вдруг почувствовал себя мусорщиком, утилизирующим чужие нечистоты.

Он стал задыхаться и быстро всплыл на поверхность бассейна, выбросив при этом фонтан брызг. Купальщицы оживились и со всех сторон стали прыгать в воду и плыть к нему. Он что-то крикнул им, похожее на «брысь», и они столь же легко уплыли обратно. Вар – равван подплыл к пенопластовой подушке, перевернулся на спину и положил её себе под голову. Он надавил на подушку головой, чтобы вода залила уши:

– Прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-норца? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:

– Синедрион просит отпустить Вар-раввана…..

– Признаюсь, этот ответ меня удивил, – мягко заговорил прокуратор, – боюсь, нет ли здесь недоразумения.

Пилат объяснил. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована.

В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Норци совершенно не сравнимы по тяжести.

Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощён гораздо значительнее.

Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он ещё убил стража при попытках брать его. Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-норци…»

Вар-равван открыл глаза и, не мигая, стал смотреть на Солнце. Мысли сами шли в голову: «Может, всё дело в моём имени, может быть, назвав меня Га-норци, родители дали бы мне и другую судьбу? Но постоянным ощущением присутствия прокуратора возле себя я вряд ли обязан родителям. Но тогда почему рядом нет и Каифа».

Волны памяти накатывали на Вар-раввана с самого детства. Сначала он рассказывал о своих видениях близким, но те сочли его грёзы за проявления болезни. Потом он и сам в это поверил. На какое-то время грёзы оставили его, но с возрастом стали накатывать опять всё чаще и обострённее. После таких «приступов» он смутно начинал осознавать свою настоящую ответственность за свой народ, но постоянные, срочные дела всякий раз возвращали его в обычную колею текучки. Но однажды он прочитал книгу русского писателя М. Булгакова «Мастер и Маргарита», оценил её «вред» для своей родины и даже запустил по российскому радио выгодную расшифровку романа, так как критиковать его было бесполезно, замалчивать тоже, а писателя стереть в пыль нищеты постарались и до него. Но с тех пор образы книги неотступно следовали за ним.

Просматривая ежедневный мониторинг основных международных новостей и постоянно натыкаясь на пояснения типа: торговец оружием, такой-то гражданин Израиля выехал из страны; вице-губернатор из России с вором в законе из России, оба граждане Израиля и России въехали в страну и т. д., он всё чаще задумывался о том, что первосвященник иудейский Каиф, казнив философа и освободив бандита, сделал из Земли обетованной крышу для бандитов, воров и жуликов.

Все стремились в страну обетованную за богатством, первосвященник, действительно, сохранил старую веру, и торговцы остались в храме. Но ехали они под «крышу» Га-норци, а поклонялись Каифу.

Его разведка была уверена в том, что лучший материал для экспериментов – Россия и её народ. И сам он долгое время верил в это. Но когда между строк читаемых разведсводок стал проступать образ Понтия Пилата, он начал осознавать, что именно его народ – следствие длительного эксперимента, длительной чужой игры, где его народ, может быть хоть ферзём, хоть королём, хоть пешкой. Какая разница, если играют другие. Пилат презирал его, сегодняшнего, не жалкого разбойника, а могущественного деятеля, управляющего всем миром.

Вар-равван, когда думы одолевали его, утешался тем, что спрашивал себя: «Где вы, римляне? А мы есть и будем». При этом он открывал ящики стола, сейфы, смотрел в окна. В этом была проявлена его слабость. Это не помогало.

Римляне в его видениях проступали всюду. Он это чувствовал кожей, как опытный утилизатор чует по запаху на свалке ценный продукт. Он рылся в этой свалке, пачкался сам и пачкал других, но ничего найти не мог.

Сначала он успокаивал себя, считая Пилата трусом, тем более, что в книге, как ему казалось, было прямое указание на это.

«Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспалённые, в красных жилках белки глаз и сказал:

– Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твоё место? Я твоих мыслей не разделяю!

И слушай меня: если с этой минуты ты произнесёшь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня!

– Игемон…

– Молчать! – вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. – Ко мне! – крикнул Пилат.

И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-норци, и секретарь записал сказанное Пилатом».

Но с развалом СССР ушло и это последнее успокоение. Нет Рима, нет Рейха, не стало Российской империи, и везде прослеживается участие одного и того же народа.

Вар-равван «кожей» чувствовал, как кто-то уже приказал ему начать разрушение империи США. Значит, он действительно могильщик и утилизатор изживших себя народов. Он, Вар-равван, и его народ – санитары Земли. Но где грань между разрушением и созиданием? На обломках рухнувших империй образуются новые. Каждая что – то добавляет к цивилизации. Его народ просто подталкивает к «яме» одних и даёт возможность подняться другим. Его народ – просто щепотка дрожжей. Это другие восходят на дрожжах, заплывают жиром, тупеют, мертвеют и издыхают, а сынам Израиля это не позволено. Но кем?

Перед глазами Вар-раввина мелькнул образ Понтия Пилата, и в голову ударила мысль: «Гонителем».

Да, его народ гоним. Но может быть он жив до сих пор, только благодаря этому. Его народ – над римским правом, над законами. Это другие придумывают обтекаемые фразы, типа «Демократия – диктатура закона». Ими, этими другими, придуманные законы, их же и обращают в прах. Но причём здесь он, Вар-равван. Он ничего не собирается менять в жизни своего народа.

Сказано в книге: «…показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал. Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела.

Она улетела, а тоска осталась необъяснённой, ибо не могла же её объяснить мелькнувшая, как молния, и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие… пришло бессмертие…» Чьё бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепёке».

Его, Вар-раввана, народ – это груз, привязанный к гондоле воздушного шара. Хотите опуститься – увеличивайте груз, хотите подняться – сбрасывайте груз и «поддавайте пару». Но если у вас не хватает мозгов, чтобы понять это, то терпите. Это были его видениями свыше. А в видениях всё чаше проступали …русские.

А русские были в полном «сраче». Демократия выматывала их полностью, но обостряла чувство юмора. Они ругались, пили и хохотали над собой.

Командир одного из Забайкальских гарнизонов был страшно недоволен. Вся его служба за последние пять лет свелась к наведению порядка в столовых, банях, общежитиях. Он забыл, что такое грохот канонады, запах пороха и «соляры», лязг гусениц и торжество, охватывающее душу при виде слаженной работы военной машины. Офицеры, умеющие думать и вдохновенно работать, уходили из армии. Директивы приказывали всех недовольных сокращать. А с довольными невозможно было служить. Разносы не помогали. Довольные беспробудно пили.

Он, полковник, имеющий два ранения и три ордена, не мог понять смысла директив, «спускаемых» сверху, которые разрешали увольнять офицеров, изъявивших желание уволиться, но по которым невозможно было уволить офицера, «желающего» служить. Желающих уволиться было явно больше, особенно среди серьёзных и знающих офицеров. Дошло до того, что комбатами стали назначать «ботаников» – лейтенантов, пожелавших остаться в армии.

А кадровыми, но спившимися офицерами просто заполняли кадровые клеточки, чтобы хоть кто-то был.

Была пятница. Начало мыльно-пьяных выходных дней. В пятницу был мужской помыв. В субботу отмывались солдаты, в воскресенье женщины. Полковник орал на начальника бани за то, что не обнаружил в бане тазов, за грязь, за чуть тёплую воду и просто потому, что это был еженедельный ритуал, который он был вынужден делать сам, так как его заместитель по тылу «купил» себе место поближе к столице, а начвеща ещё не прислали.

Вдоволь наоравшись и зная, что всё останется, как и было, он сел в машину и поехал париться в одну из так называемых «полковых» бань, с парилкой, бассейном, водкой и варёной бараниной. В этой бане собирались по пятницам командиры полков, иногда приглашали нужных людей. С некоторых пор самыми нужными стали коммерсанты из Китая и евреи из России. Первые везли в Россию свой товар, вторые вывозили из России, в основном, сырьё. Были и свои завсегдатаи из числа нужных людей, в основном, так называемые «положенцы» от различных национальных диаспор, директора магазинов, особенно китайских, крупные таможенные чиновники и т. п.

Сначала полковник с трудом воспринимал эту новую жизнь, но по мере роста своего благосостояния смирился. С удовольствием менял телевизоры и видеоаппаратуру, кондиционеры и машины, да и все прочие товары народного потребления, хлынувшие в его гарнизон с китайской стороны. Многое привозилось и из Москвы. Была определённая категория офицеров, которую он не хотел увольнять, не смотря на написанные ими рапорта, понимая, что без них вообще хана.

Это были профессионалы, больше походившие на готовых на всё солдат удачи и ничего, кроме денег, не признающие. Они так и говорили: «Мабута будет платить, Мабуте будем служить», но в этом был скорее протест, чем правда. В качестве компенсации он отправлял их в командировки раз в месяц с китайским товаром в Москву, и за российским товаром, который за тем их жёны продавали китайцам.

Одним из таких завсегдатаев был китаец Дэн, преуспевающий коммерсант, женатый на бурятке, и потому российский подданный. Полковник знал, что Дэн – резидент китайской разведки, и потому особенно оберегал его.

Вреда особого от китайцев не было, было просто массовое гражданское вторжение на те территории, которые ему, полковнику, приказано было защищать. Но он понимал, что если выгнать китайцев, то жрать на этой территории будет нечего уже с утра.

Резидент китайской разведки, напарившись с русскими офицерами в бане, пил водку, закусывал бараниной и предлагал полковнику привести в эту баню самых красивых китайских женщин. Не этих, из северного Китая, которые работают у него в гарнизоне, а других, большеглазых, тёмноволосых, южных китаянок, похожих на наших крымчанок. Полковник был не прочь, тем более, что ранения его были чуть выше и чуть ниже самого главного мужского «достоинства», но побаивался открыть ещё один шлюз для китайского нашествия. Когда Дэн упал головой в баранину и засопел, полковник приказал водителю отвести его домой, а сам пошёл продолжать париться. Это загадочное русское здоровье всегда оставалось для Дэна тайной, и он предпочитал головой в баранину и домой.

Дома Дэн заварил себе зелёный чай и стал записывать в свой дневник события, произошедшие за неделю и оставшиеся в памяти.

С тех пор, как русские начали перестраиваться, работать ему стало намного легче. Он просто стал связующим коммерческим звеном между теми, кто его ловил раньше и своими хозяевами. Секретов, в прежнем понимании, не стало. На всей китайско-русской границе укрепления были разрушены. Вдоль автомобильных дорого до самого г. Иркутска у китайцев была хорошо отлаженная сеть столовых, автостоянок, гостиниц и совместных предприятий. В принципе, русские знали о китайцах по обе стороны границы всё, включая и их воинские звания, но ничего не делали.

Дэн знал, почему это именно так. У русских не было сил что – то делать самим. Его западные коллеги уже давно и серьёзно «лечили» Россию и, судя по всему, она должна была издохнуть. Но похороны всё время откладывались. Дэн был не в обиде за это ни на западных коллег, ни на своих восточных хозяев. Он, наследник тысячелетней истории, хорошо знал книгу перемен и не очень верил в то, что с Россией можно что-то сделать, как и с его родным Китаем. Причина была в том, что ни Китай, ни Россия сами никуда не лезли, их втягивали в разные авантюры, но в итоге всегда побеждает вечное, а вечное – это дух. А дух то сжимается, то расширяется. Просто Россию сжимали чаще.

Дэн записывал событие, происшедшее в одном из танковых полков русских. Суть сводилась к тому, что во время учений вместо того, чтобы следовать колонной по указанному маршруту, один из танковых экипажей, а в частности, танк командира батальона выехал на трассу, остановил «Джип-Черроки». Комбат поспорил с водителем джипа на ящик китайского коньяка, что на танке он быстрее доедет от этого места до г. Забайкальска. Они стартовали: джип по дороге, танк по сопкам. Перед г. Забайкальском танкисты ещё минут тридцать ждали этот джип, перекрыв движение на трассе, чтобы спорщик не проскочил.

Правда, «затарившись» коньяком, на исходный рубеж они не опоздали. Но даже в русской армии, после такого нарушения дисциплины нужно было делать оргвыводы. Об этих выводах Дэн и делал свои записи.

Он представлял себе, чтобы ждало китайский экипаж за такую вольность. С русского же комбата удержали деньги «за соляру» и в очередной раз пообещали лишить 13 зарплаты. Но, как это было сделано? Как рассказывал Дэну один из его соглядатаев, работающих в этом полку по найму, командир полка устроил на плацу «разнос» всем комбатам.

Командира все слушали внимательно, но тут на плац прибежала местная дворняжка и, высоко задрав лапу, описала трибуну, с которой комполка произносил назидательную речь. Командир несколько секунд молчал, а потом сказал дословно следующее: «Даже кобель понимает, насколько я мягок с вами». После этих его слов еле сдерживаемый хохот вырвался наружу.

Дэн знал и командира, и комбата, неоднократного призёра международных соревнований вооружённых сил, которому не давали первого места, только потому, что он был «ничей». Он знал, что если бы в русской армии были только рафинированные генералы-бизнесмены, проблем бы не было, и Даурия была бы уже китайской территорией, но откуда берутся эти, другие, офицеры. Пока есть хоть один такой экипаж на границе, лучше в Россию не лезть. Он ведь будет воевать не по приказу, а по куражу. Сколько крови попортил этот русский кураж своим генералам с разными фамилиями, но с одной и той же внешностью, сколько сделок с совестью сорвал. Дэн презирал русский генералитет и называл его свинарником, но вот таких кастовых военных уважал и боялся. Он прекрасно понимал, насколько они опасны в мирное время, а особенно в военное.

Закончив писать, Ден вышел из квартиры пятиэтажной «хрущёвки», любезно предоставленной ему командиром гарнизона за оказанную им «помощь» в ремонте госпиталя, и пошёл на железнодорожный вокзал. Вокзал так же был отремонтирован китайскими рабочими на свой лад, поэтому Дэн и в России чувствовал себя, как в Китае. Он просто сел на поезд, курсирующий как электричка между Россией и Китаем, «Даурия-Манжурия» и отправился домой в Манжурию. В поезде хмель окончательно прошёл, баранина делала своё дело, по мере отрезвления исчезали и бесконечные груды мусора вдоль железной дороги на русской стороне, их сменили чистые девственные сопки, и уже показался вдали уютный и красивый городок Манжурия.

Дэн ехал в Китай на выходные дни к своему шефу.

А на противоположной границе России уже немцы засматривались на русских и думали, как с ними дружить дальше. Для Сергея немцы всегда были головной, хотя и любимой болью. Его интуиция не воспринимала немецкий порядок, но почитала немецкую порядочность и аккуратность. Он ехал в Питер на встречу.

Питер выглядел хмуро, во всём чувствовалась непроходящая сырость. Сергей уверенно топал по лужам, не боясь промочить ноги, и напевал новомодную песню: «Дождик, мне никто не нужен, я иду по лужам». Сергей имел веские основания не смотреть под ноги, не прятаться под зонт и промокнуть «насквозь». Он шёл к ещё одному своему другу детства – Рихарду, в самую настоящую «тевтонскую» семью. Он знал, что хозяйка дома, крепко сложенная и приветливая Эльза, увидев его, мокрого и продрогшего, тихонечко вскрикнет, даст ему смену белья и тапочки, а потом ещё и чашечку отличного кофе. И сделает она это с такой добротой и радостью, что можно не задумываясь нырнуть и в ледяную воду Невы, чтобы только почувствовать, как может радоваться Эльза, оказывая ему спасительную услугу.

Надо заметить, что Сергей такую радость Эльзе доставлял постоянно, с тех пор как «рухнул» в руки Рихарда и Эльзы с двумя пулевыми ранениями.

Эльза так трогательно ухаживала за ним, что он решил продлевать удовольствие до бесконечности.

Другое дело Рихард. Он не понимал, как можно промокнуть сверху, если в магазинах продают зонты, и как можно промокнуть снизу, если есть резиновые галоши. Рихард всегда был недоволен безалаберностью Сергея, чем приводил его в прекрасное расположение духа.

Сергей, конечно, в долгу не оставался. Эльзе он всегда дарил что-нибудь старинное, необыкновенное, обнаруженное им в антикварных магазинах, или просто по случаю. Она не переставала удивлять его своим умением размещать в своём доме старинные предметы, будь то ваза, подсвечник или портсигар. Бывая у них, он всякий раз видел, как подаренная им вещь меняет «настроение» всего дома.

Своему другу он тоже делал подарки: то ботинки с габаритными огнями, то шахтёрскую каску с фонариком «на лбу», то памперсы. При этом Сергей долго и нудно объяснял Рихарду, какая может быть польза от подаренной ему «диковины». Донимал он Рихарда до тех пор, пока не убеждал его, что никакого подвоха в его подарке нет, одна польза. Процесс убеждения Рихарда в том, что ему нужны ботинки с габаритными огнями в деревне, где нет пешеходных переходов, светофоров и дорожной разметки, или памперсы от радикулита, так как, втягивая влагу, они уберегают поясницу от сквозняков, Сергей особенно любил. И не как розыгрыш, а как проверку мысли, вложенной в предмет. Сергей знал, что у Рихарда немецкий, дисциплинированный, практичный ум «от и до». И если он сказал, что на ботинках габаритные огни не нужны, значит, они действительно не нужны. Вот памперсы, другое дело – это универсальная прокладка, практически подо всё на свете, словом, эволюция промокашки.

Рихард всегда был прекрасно одет, подтянут и собран. Долгая жизнь в России совершенно не меняла его. Рихард был из породы тех редких людей, которые где бы ни жили, всегда принадлежали своей изначальной родине и только её боготворили, любили и считали единственной для себя. Сергей любил Рихарда именно за это его качество, свойственное и ему самому.

Эльза звала Сергея на свой манер Серж, а Рихард звал его просто Горыныч, и постоянно ворчал на то, что Горыныч вносит в его размеренную и правильную жизнь суматоху и хаос. Но приходы Горыныча любил и ждал их.

Беседы Горыныча и Рихарда всё время велись о двух великих державах – России и Германии. Рихард нападал на Горыныча, ругал российский бардак, а Серж мирно отшучивался.

– Горыныч, как вы можете, вы русские люди, позволить возить по всей стране кости вашего русского царя, женатого на нашей немецкой принцессе, какому-то…, тут Рихард задохнулся от негодования, глотнул настоящего баварского пива, выставленного им по случаю прихода Горыныча, и уже спокойней произнёс, даже не потомку, хотя бы из дальней его родни.

Горыныч, медленно жуя поджаренную сосиску и мечтая о вобле, оправдывался: «Ну, во-первых, неизвестно ещё, чьи он кости возит; во-вторых, под эти перевозки большие деньги «отмывают», в том числе и твои германские товарищи, видимо, на очередную выборную компанию; в третьих, какая разница, кто извозчик.

– Но он же из этих, из «дрожжей», это же кощунство над историей великой России и Германии, – фанатично произнёс Рихард.

– Ну, насчёт России ты перегнул. У нас ведь как? Где деньги – там и дрожжи. Сегодня самые большие деньги можно заработать на похоронах, в платных туалетах, правительстве и государственной думе.

Там от «дрожжей» «большая польза». Скажу тебе даже больше, когда они были только в правительстве и государственной думе, покойников складывали под больничные лестницы и в овощехранилища, а теперь мы цикл замкнули. Кто уморил, тот и хоронит, – хрустнув солёной «кириешкой с беконом», ответил Горыныч.

– Не понимаю, причём тут все, когда речь идёт о русском Царе? – возмутился Рихард.

– Рихард, давай лучше споём, – сказал Сергей и запел: «Наш паровоз вперёд летит…». Спев эту песню, он бодро начал следующую: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд….». Рихард, как умел, подпевал.

– Горыныч, ты мне всё – таки ответь, как такое, вообще, может быть? – не унимался Рихард.

– Да я уже ответил, процесс должен кто-нибудь возглавить: или бронепоезд, или его отдельная спец. часть с извозчиком, – отшутился Серж.

Рихард аж встал со стула от осенившей его мысли: «Значит, вы эти дрожжи запустили по всей стране, чтобы сильнее забродило. У извозчика ведь что главное? Елда, чтобы было чем осеменять. Чем дрожжей больше, тем быстрее крышку с котла сорвёт, тем быстрее вернёмся к наведению порядка.

В монологе Рихарда было столько фанатизма, что Горыныч зауважал его ещё больше.

– Рихард, дорогой мой, в такой стране, как России, в твоём понимании порядка быть не может. Если в Москве коммунизм, то на окраинах ещё самодержавие, если в Москве демократия, то на окраинах ещё коммунизм. В Москве уже фашизм, а на окраинах первые ростки демократии. Не успеваем мы везде и сразу, – шутил Горыныч, высказывая прописные истины.

– Дороги и дураки, – задумчиво произнёс Рихард.

– Не только, ещё чиновники. Последние якорь конкретный, но все вместе и дураки и чиновники приносят несомненную пользу.

Видишь ли, в России человек любой национальности может проявить в полной мере свою волю, причём в любом труде. Он может управлять всей Россией, гениально писать стихи и прозу, делать научные открытия. Такого проявления воли не даёт ни одна страна на земле. Можешь мне поверить, к нам даже инопланетяне не залетают. Им у нас просто нечего делать. Нас нечему учить, мы сами всё знаем, ещё и их учим, – улыбаясь, говорил Горыныч.

Рихард так и не понял, шутит Горыныч или говорит серьёзно. Он уже хотел уточнить на счёт инопланетян, как вошла Эльза и небрежно положила рядом с маленьким голубым глобусом, стоящем на книжной полке, театральный бинокль, подаренный в этот раз ей Сергеем.

Глобус, бинокль, книги придали комнате умиротворяющий вид, и беседа продолжилась о детях, погоде, наводнениях в Германии и т. д.

Глобус, бинокль, книги, настроили Сергея на особенный лад. Лад, когда на какое то мгновение открывается космический занавес и ты видишь сцену мира, причём всю сцену, так как билеты у тебя на лучшие места. Россия – Мир – Божий храм – склеп – отодвинутый могильный камень-Остров….

Сергею до последней клеточки своего организма захотелось быть русским Иваном. И он, присвоив себе новое имя Иван, вновь углубился в описание островных проблем.

Глава 8. Демократия на острове

Конечно, голограмма, которую видели два пограничника, упившихся сакэ, а по слухам, ещё и чачи, и даже арака, к нашему острову никакого отношения не имеет. У нас самый настоящий остров, как и поставленная задача. Но связь между событиями есть. Причём между всеми событиями. Островитяне были представлены всеми национальностями.

Итак, эта эпохальная, историческая, международная, многонациональная, археологическая экспедиция, может быть, так бы и осталась неведомой народу, если бы недалеко от острова, от нашего острова, не стала на якорь странная, древняя галера под странно раздутыми чёрными парусами. И если бы не чуткие сны пограничников, мимо глаз и ушей которых ничего не проходит, даже миражи, а дальше пошли слухи…

Нос галеры украшала чёрная голова пуделя с высунутым красным языком. Меж ушей пуделя была установлена огромная подзорная труба, в которую смотрел очень приличного вида гражданин, в котором, по-видимому, всё было прекрасно. Он смотрел в подзорную трубу на остров с кратером и, казалось, готовился к его извержению.

Наконец, гражданину надоело смотреть на остров, он развернул подзорную трубу и что-то крикнул в неё. К нему со всех ног подбежали два лихих матроса, почему – то в штатском, хотя оба были перепоясаны портупеями, на которых висели наручники, дубинки, носящие в народе название «демократизаторы», кривые ятаганы, наганы и прочие атрибуты весёлой жизни. Их одежда, в сумме, представляла какой-то непонятный гибрид восточных шальваров с европейскими смокингами, и даже портупеи не портили экзотику.

Они дружно дунули в подзорную трубу, превратив её в большую лодку. Лодку спустили на воду и помогли сойти в неё гражданину, который, видимо, был капитаном. Затем двое с галеры так дунули в сторону синего моря, что галера пошла ко дну, а лодка моментально оказалась на островном берегу.

Пока галера тонула, из её трюма гурьбой повалили гребцы. Они бегали по палубе, орали и лихо прыгали в воду, норовив оттолкнуться непременно от красного языка пуделя. Наблюдавшие за галерой с берега члены экспедиции сначала обрадовались надежде на прибывшую смену. Но увидев выбегавших из трюма гребцов, очень смахивающих на пиратов, размахивающих кривыми саблями и орущих АЛЛА, УРА и что-то матом, пришли в ужас. Спокойствие сохраняли только островитяне из состава коренных жителей страны опыта, думая про себя, мало ли что могло произойти на их Родине за время их отсутствия.

Остальные члены экспедиции бросились к радиостанции подавать позывные сигналы SOS в правительства, направивших их на этот остров стран. У радиостанции образовалась толкучка, сильно пополнившая доходы еврея, так как бесплатно незапланированные депеши он подавать отказывался, да и бессермянин команду не давал.

На всякий случай, во всех островных министерствах, комитетах и ведомствах была проведена мобилизация приписанных к ним копателей, с имеющимся у них инвентарём. Именно в этот день связь, к счастью, была хорошая. Правительства стран участниц слали слова поддержки.

Страна опыта по секретной связи передала «морзянку», из которой следовало два варианта развития событий:

Первый вариант предполагал, что до острова докатилась волна демократии и членам археологической экспедиции предлагалось отдать всё добровольно, включая и археологические находки.

Второй вариант предполагал прибытие к ним мага и волшебника, правительственного консультанта. На чём он убыл на остров, в правительстве не знают. Может быть, и на галере под чёрными парусами. Если это он, то его встретить, величать уважительно – Консультант или Маг, и все дальнейшие действия согласовывать с ним.

Словом, ясности правительство в островную жизнь не добавило.

Так как отдавать островитянам было нечего, то археологи вооружились лопатами, кирками, скребками и даже кисточками для более тонкой работы и рассыпались вдоль всего кратера в надежде, что не побьют.

Гребцы в это время барахтались и фыркали в воде, продолжая при этом не то хохотать, не то орать: «Тону». Плавать они не умели и дружно стали пускать пузыри. Спастись удалось только одному. Археологи видели, как этот пират изо всех сил нырял за остальными, но каждый раз всплывал.

Даже огромная воронка, образовавшаяся на месте окончательно ушедшей на дно галеры, не поглотила, а наоборот вытолкнула его, как пробку из бутылки, на берег.

На берегу, этот пират держался особняком от капитана и двух его помощников.

Археологи, видя своё численное превосходство и сострадая неутопшему, бросились сначала к нему. Пират, не дожидаясь, пока они до него добегут, а с него самого стечёт вода, достал трубку и закурил. Подбежавшие к нему островитяне увидели причину спасения пирата. Вместо ноги у него была деревянная культя, а на голове широкая треуголка, подвязанная под подбородком, и вообще от него так несло ромом, что утонуть он просто не мог.

Пират с тоской взирал на остров и что-то бормотал, похожее на «Опять. Снова». Археологам он не обрадовался, но могилокопателей приветствовал кашлем и лёгким кивком головы. Он определил их по красным «мордам» и запаху спиртного. После молчаливого приветствия он спросил скрипучим и берущим за душу голосом: «Где мой попугай?».

Пират был настолько колоритен, что все члены экспедиции забыли о других гостях острова, тем более, что причалившая к берегу лодка испустила из себя воздух, а вместе с ней исчезли и гости.

Пират же, не получив ответа на свой вопрос, продолжил: «Кто тут главный?». Вперёд вышел бессермянин и заявил, что сегодня начальник он. Пират внимательно осмотрел начальника и произнёс: «Так, значит, мою птичку вы ещё не нашли, плохо копаете. Только она помнит, где лежат сокровища. Может быть, птичка сдохла». На скорбном выдохе пирата «сдохла» из кратера раздался истошный крик: «Пиастры, Пиастры, Демократия, Демократия». Члены экспедиции решили, что попугай где-то успел пройти демократические курсы обучения.

Что такое пиастры в экспедиции знали только археологи. Они бросились первыми обратно к кургану и стали ползти по его насыпи наверх примерно так же, как ватага смелых солдат на стены крепости.

Могилокопателям больше было знакомо слово «демократия», поэтому они несколько медлили, но видя, что и одноногий пират заспешил к кургану, присоединились к нему больше из вежливости, чем из любопытства.

Просто, всё как всегда просто, могилокопатели признали в пирате начальника и главного демократа на этом острове.

Попугай сидел на дне кратера, на огромной груде разного барахла, был несомненно доволен и орал во всё горло:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Пей, и дьявол тебя доведёт до конца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Орал он на английском языке, поэтому приятную, щемящую тоску почувствовал только англичанин, который тут же проникся гордостью за своих великих предков. В его глазах мгновенно пронеслась картина, на которой пятнадцать здоровых и брошенных на острове матросов делят бутылку рома. Одержимый патриотизмом, забыв о достоинстве джентльмена, он первым бросился в жерло кратера, забыв даже о внешней безопасности, за которую отвечал.

Он перепугал птичку, которая тут же заорала: «Караул, грабят» на чисто русском языке и вылетела из кратера, усевшись пирату на плечо. Другие члены экспедиции, видя, как англичанин чем-то набивает карманы (яма, которую я именую кратером, была глубока, ибо труден путь к демократии), застыв от удивления, смотрели вниз, не решаясь прыгать в глубины, в недра Земли. Они точно помнили, что на дне кратера не было ничего, кроме пары здоровых зубов, выбитых арабом у еврея или наоборот, толком никто не помнил; банок из-под «пепси», которыми американец метил свою территорию, и бутылок из-под водки, которой русский согревал свою душу и ещё душу чукчи.

Все стояли и думали о миражах, галлюцинациях, поругивая туркмена, афганца, узбека, чеченца за их привязанность к «сильным» травкам. Помянули и индуса, никогда не выходящего из состояния нирваны.

Но по верёвочной лестнице на дно кратера к англичанину уже спускались еврей, испанец, американец, а турок уже мутузил армянина прямо на краю ямы, не давая приблизиться ему к лестнице.

Наконец, и до остальной части экспедиции стало доходить понимание того, что, возможно, они попали на «праздник жизни», на «свой» вокзал, к которому подошёл их поезд. Археологи и могилокопатели, давя друг друга, бросились вниз.

Внизу было всё.

Члены экспедиции решили, что это сам Бог вспомнил о них и до краёв наполнил вырытую ими яму богатствами. Чего там только не было: и валюта всех стран мира, и самые немыслимые товары, включая самые демократические – порновидео, учебники по террору и грабежам, и даже детские учебники по основам безопасности жизнедеятельности.

Еврей, чувствуя, что его обделяют, уговорил араба срочно дать телефонограмму в правительство страны опыта о несметных сокровищах, найденных на острове, с напоминанием о причитающихся ему процентах от клада и на свою исконную родину, общую с арабом, так, на всякий случай. Ветвь-то одна, детишки разные получились.

Только Пират и русский оставались безучастными к этому дележу. Пират хоть и бросился сначала вместе со всеми, но потом остановился и тоскливо стал смотрел в морскую даль, далеко за горизонт. Казалось, что он охраняет членов экспедиции от не прошеных гостей, стоя в дозоре. Русского же просто удерживал запах рома, исходивший от Пирата.

Надо заметить, что единственный член экспедиции, с которым не было никаких проблем, был русский Иван. Он подчинялся начальнику – бессермянину, помогал и чукче, и бедуину, и аборигену, и американскому индейцу, и всем тем, кому не удалось стать островным начальством. Он привык помогать всем и всегда, и потому Бог наделил его особой ролью «скрепы» других несмышлёных народов.

Иван один был уверен, что все всё найдут. И когда из котлована, названного кратером, раздался истошный крик: «Пиастры, Пиастры, Демократия, Демократия», он понял, что нашли. Раз нашли, куда спешить. А тут и собутыльник выплыл и теперь просыхал. Иван, правда, не видел никакого сосуда на ремне у Пирата. Но он видел уходящую на дно морское галеру и по прежнему своему, казачьему, опыту знал, что с тонущего судна обычно всплывают бочки с вином, а не с порохом, семенами и ружьями, чем обычно писатели разочаровывают читателей. Он терпеливо ждал.

На Пирата он смотрел, как отец на сына, произнося в мыслях: «Сынок, поднеси». И тут море вытолкнуло из своих глубин бочонок рома. Иван не стал утруждать Пирата. Сам выкатил бочонок на берег, вышиб пробку и сказал Пирату: «Снимай свою треуголку». Пират ответил, что она ещё сырая, и ром будет иметь привкус морской воды, чего он, пират, не вынесет, так как только что её наглотался, пытаясь утонуть. Но он готов пить из Ваниного сапога. Кто бы возражал. Иван снял сапог и, налив полный сапог рома, протянул его Пирату, как гостю.

Пират выдохнул воздух вместе с остатками морской воды и, решив, что пора менять топливо в организме, молча выпил весь ром из сапога, чем порадовал русского, который сразу проникся к нему доверием.

Иван опять наполнил сапог и, произнеся тост: «Ну, за не тонущих», тоже выпил весь ром из сапога. Попугай начал беспокоиться. Сапог был большой, а бочонок маленький. Попка ухватил Пирата клювом за ухо и заорал: «Давай поцелуемся».

Пират дыхнул на него, и Попка упал, как ему показалось, на белый морской песок ногами кверху, с открытым клювом и счастьем, застывшим в остекленевших глазах. Пират был милосерден, он поднял попугая с камней и бережно, со словами «как ослаб за тысячи лет», уложил его в большой карман морского плаща.

Иван порозовел маленько, с Пирата перестала капать вода, и они в унисон произнесли: «Ну что, ещё по одному?». Тут их внимание привлёк рёв мотора. К острову на полном ходу приближался катер. На борту катера огромными буквами было написано: «Правительственный». Телефонограмма еврея дошла до правительства страны опыта.

Катер шёл на огромной скорости и, не сбавляя её, вылетел на берег до самого винта.

Мотор ревел, и винт ещё давал обороты, а ватага с этого катера уже прыгала в кратер, прямо на головы археологам и могилокопателям.

Появление членов Правительства не обрадовало членов островной экспедиции, тем более, что за всё время со дня отправки на этот остров членами экспедиции ни разу никто не поинтересовался и не прислал ни денег, ни вина, ни жратвы.

Еврей вместе с арабом сразу получили по «ушам» радиостанцией. Так в кратере зародилась оппозиция. Один из членов правительства был рыжим, поэтому казалось, что он орёт больше других: «Всё сдать в казну, я вам костры потушу, вы у меня в потёмках насидитесь». Эту длинную речь, получив лопатой по башке, он закончил лаконично: «Не влезай, убьёт».

Не отставал от него и какой-то жирный боров, но он мягко приговаривал: «У нас бюджет, я перестану разрабатывать программу по вашему спасению, и вы все погибните». Борова малость приложили киркой. Он обмяк, не то что его героический дед. Тот и в свои юношеские годы давал сдачи всем, будучи карающим мечом революции.

Сила была явно не на стороне правительственной ватаги. Только на самом дне ямы члены правительства поняли, какую глупость допустили, увлёкшись мечтами о кладе и проведя отсев в своих рядах: кого-то вычеркнув из списка, кого-то забыв оповестить об отплытии, а кого-то и потеряв по дороге.

Сила была явно на стороне археологов и могилокопателей. Всё смешалось в этом чёртовом котле-кратере. Все сильно растолстели от набитых разных добром карманов, запазух, но остановиться не могли. На дне уже не было ничего не поделённого, поэтому все пытались «тырить» друг у друга «по-тихому». У правительственной ватаги это получалось лучше. Они в своей стране культивировали только одну профессию – профессию вора. Островная же ватага из-за смешения культур малость расслабилась и подзабыла, с кем имеет дело.

Русский и Пират выпили по второму сапогу и решили присесть. Пират сказал, что на сырую землю не сядет, так как у него радикулит, да и вообще с одной ногой сидеть на земле крайне неудобно.

Русский быстренько вытянул из кратера верёвочную лестницу и соорудил из неё стул для Пирата, и они продолжили пить.

Благо ром в бочонке не кончался, а музыкальный фон создавали крики и ругань, идущие из недр земли. Пирату и Ивану явно не хватало третьего. Проснувшийся попугай опять топтался по плечу Пирата и, икая, пытался говорить, но у него получалось только: «Демо…Демо…».

Вдруг шум в кратере стих. Пират сказал Ивану: «Кажется, всё поделили». Иван посмотрел вниз. Внизу стояло две толпы: одна большая, другая поменьше с набитыми карманами, сумками, носками и даже носовыми платками. Платки были перевязаны за четыре угла и набиты чем попало.

Иван подтвердил: «Поделили, и за это надо выпить». Пират согласился: «За согласие и примирение», – и почему-то добавил: «Ну – Ну».

Надо заметить, в демократических процессах Пират разбирался не хуже своего попугая. Может поэтому они и дружили и тяжело переживали разлуку друг с другом. Пирату самому не раз приходилось сушить демократов на корабельных реях. Хотя ему были известны и ещё большие демократы, чем он сам, например, старого разбойника Флинта, очень любившего делиться, он даже любил.

В этих демократических процессах он и потерял ногу, но приобрёл кое-какую мудрость. Пират ещё раз заглянул в кратер, обе толпы стояли с задранными кверху головами и кричали: «Лестницу кидай». Иван вопросительно посмотрел на Пирата. Пират сказал ему: «Как хочешь, только помоги подняться».

Попугай начал приходит в себя. Он перестал икать, но ещё не мог вспомнить правильного звучания слов и бурчал Пирату в ухо: «Пи…Пи….Демон – кратия, Демон – кратия». Иван помог подняться Пирату и уже взялся за конец лестницы, как к ним приблизился красивый и очень известный человек.

Он произнёс торжественно и тихо, обратившись к Ивану: «Разрешите представиться – Скульптор».

Иван сделал вывод, что с Пиратом новый гость уже знаком, и вспомнил лодку с галеры, причалившую к берегу. Иван без всяких мыслей сразу спросил просто и понятно: «Третьим будешь?» и получил от Пирата тычок в спину.

Скульптор это заметил и поощрил Пирата словами: «Вижу, исправляешься, рад, что ты не внизу», и добавил, посмотрев на Ивана: «У меня сегодня разгрузочный день, но мой помощник с удовольствием составит вам компанию».

На руке у помощника сиял бриллиантовый ролекс, пиджак украшала платиновая булавка, на шее висел медальон, чем-то напоминавший носовую часть ушедшей ко дну галеры, но на ногах почему-то были рваные носки разного цвета.

Помощник, казалось, ждал этого предложения всю жизнь, он радостно прогудел: «Конечно», и сразу появилось три пластмассовых стула, такой же пластмассовый стол и «грибок» с надписью по кругу «МАГдоналдс». На столе появились посуда и закуски. От них пошёл такой аромат, что Иван и пират не заметили, как ушёл Скульптор. Помощник же скульптора, казалось, был с ними вечно. Они ещё не успели познакомиться, как пили уже по седьмой.

Попугай опять начал нервничать. Он почему – то не ел, но всё время норовил пролезть в бочонок с ромом. Ромовый дух его уже не брал, а только раззадоривал. Он нагадил на треуголку Пирата, клюнул в темя Ивана и всё время норовил отобрать стакан у помощника Скульптора, не забывая при этом бурчать: «Маг, Демон – крат, Маг, Демон – крат». Наконец он добился своего, уронил стакан на стол и, смочив горло, упал под стол.

Втроём они сидели под грибком на пластмассовых стульях за пластмассовым столом. Попугай лежал под столом, и всем было необыкновенно хорошо. Но запах от закусок дошёл до дна кратера, и шум усилился. Помощник Скульптора вопросительно посмотрел на Пирата. Пират совершенно безразлично ответил: «Это местные, раскопали демократию и уже её поделили, теперь, видимо, есть захотели».

– И пить, – добавил Иван.

– Как интересно, – проявив неподдельный интерес к словам Пирата и Ивана, произнёс помощник скульптора.

Иван опять взялся за край лестницы, но помощник его остановил словами: «Куда спешить. Три демократа сверху и толпа демократов снизу всегда веселее, чем наоборот». Иван не стал спорить. В конце концов, кого он собирался вытаскивать из котлована? Вечно озадачивающих его «братков», которые и теперь, набив свои карманы валютой и прочими «полезными» предметами, опять его просили, теперь вытащить их наверх.

– Вот так всегда, – подумал Иван, – то поглубже раскопай, то повыше подними.

А новые друзья привнесли в его жизнь и выпивку, и закуску. Поэтому в этот раз мудрость одержала верх.

– Как скажите, – тихо произнёс Иван и, видя, что только он никого не знает в этой компании, а вроде как пора вести разговоры, спросил Пирата, как более старого своего знакомого: «А кто у нас третий?». Пират, попыхивая трубкой, ответил: «Это Маг, Демон – крат, правая рука Скульптора. Большой оптимист».

– А как тебя зовут, прости, запамятовал? – продолжил свои расспросы Иван.

– У меня нет имени. Я в некотором роде хулиган, создающий проблемы, или наоборот их решающий. Главное, Ваня, чтобы никто ни на том, ни на этом свете не скучал и не расслаблялся.

Друзья сидели, пили и закусывали. Аромат рома и закусок пропитал все уголки острова.

Со дна кратера всё сильнее стали раздаваться голодные крики и проклятия в сторону русского.

Демон – крат, произнеся очередной тост за демократию, сказал: «Пробудим новое мышление в их старых головах» и приказал Пирату организовать снабжение археологов, членов правительства и могилокопателей, правда предупредив: всё оттуда, туда чуть-чуть.

Ещё он просил Пирата разбудить его только тогда, когда из ямы передадут какую-нибудь демократическую ценность, и, задрав ноги на стол, захрапел.

Пират раздобыл старую дырявую корзину и длинную верёвку. Всё это он отдал Ивану со словами: «Действуй». Ваня всё сгрёб со стола в корзину и спустил вниз братьям по разуму даже грязный и дырявый, красный носок с ноги Мага.

В яме началась такая возня, что все близлежащие острова стремительно удалились на несколько миль от нашего острова. Рыжий член правительства, опоздавший к дележу, как и обещал, начал тушить все костры подряд. Он несколько раз получил по морде, но был очень настойчив. Спасло его от гибели, а островитян от греха только то, что на кострах было нечего жарить, а дым от костров затруднял дыхание. С присутствием рыжего смирились, решив, что будут на нём экономить, за счёт его костров.

Иван вытащил пустую корзину наверх. Стол опять был полон яств. Иван снова всё сгрёб в корзину, но тут вмешался Пират. Он сказал Ивану дословно следующее: «Ты что, Ваня, дурак. Они там с жиру бесятся, по бриллиантам ходят. Ты их накормил, а они тебе даже рубль в корзину не положили. Вытряхивай всё на Землю».

Кто бы спорил, только не Иван. Он всё вытряхнул. Пират пнул корзину, и она полетела вниз, огрев борова по голове. От этого удара его осенила необыкновенная мысль о том, что надо делиться, иначе ни из ямы не выбраться, ни страну опыта не спасти.

Он нехотя одним из первых положил в корзину лакированный порножурнал.

Другие демократы последовали его примеру и стали накладывать в корзину видеокассеты и прочий ширпотреб. Пират осмотрел поднятый Иваном груз, окинул взглядом спящего Демон – крата, вытряхнул корзину и ногой сгрёб туда продукты, рассыпанные по земле. После второй корзины разного дерьма, поднятого снизу, Пират сказал: «Ваня, крикни им, что ты ни с кем, кроме как с евреем больше дел иметь не будешь». Что Ваня и исполнил незамедлительно, чем доставил большую радость членам правительства. Они уже успели внести раскол в дружные ряды островитян, переманив на свою сторону еврея и араба вместе с радиостанцией.

Еврею большинством голосов, исключительно в рамках демократических процессов, а не для того, чтобы угодить Ивану, было поручено наладить товарообмен. Только боров обиделся и воздержался. Ведь это он писал программы по спасению народов, а не еврей, но ссориться побоялся, очень хотелось кушать.

Пират с интересом рассматривал порножурнал, а Ваня крутил видеокассеты, забыв о своих коллегах. Коллеги тем временем изучали в яме рыночные отношения, исследовали сегменты и проводили маркетинговые исследования. Так как, глядя снизу вверх, они видели только Ваню, то и решили, что Ваня и есть стрелочник на всех бартерных операциях. Так как Ваня запал на порно, решили порно больше наверх не отправлять. А после порно самым ненужным демократы считали «свободу слова», «права человека», «гражданское общество» и прочую дурь. Поэтому еврею понесли всё, что так или иначе могло это отражать и вызывать чувства свободы.

Англичанин принёс макет игрушечного парламента, француз статую Наполеона в наручниках, американец «притаранил» статую свободы, а жители страны опыта с трудом, но решили расстаться с символом демократии – бронзовой птичкой «чижиком – пыжиком».

Еврей отказался принимать этот товар напрочь. У него было своё понимание демократии.

Он всех посылал на х-й и требовал валюту, золото, нефть в бочках и драгоценные камни, словом, всё то, что должно было составлять еврейскую собственность, как он помнил, правда, в стране опыта и только, но этого он не помнил.

В конце концов голод пересилил, и народ, включая и членов правительства, понёс и золото, и валюту, и нефть, и драгоценные камни.

Еврей всё аккуратно подсчитывал, очень аккуратно: ФИО, сколько сдано, сколько Ване наверх, сколько членам правительства, мало ли чего, сколько себе за работу, сколько на исконную родину.

Делёж был вполне справедливый, недовольны были только рядовые ФИО – археологи и могилокопатели, но когда надо страну спасать, какие могут быть обиды.

Ваня вытаскивал корзину наверх. Пират осматривал демократические ценности, сгребал со стола по весу закуски, и Ваня спускал корзину вниз. Демон – крат несколько раз открывал глаза и осматривал кучу «демократических ценностей», но каждый раз повторял: «Не то, не то» и засыпал.

Попугай, видимо глотнувший рому чересчур, был ещё очень слаб. Он пытался поднимать хвост, но голова всё время перетягивала. Но из-под стола он выполз, и никто не заметил, как Попка свалился в яму. Он упал в корзину со жратвой. Внизу еврей решил, что это дичь. Осмотрев попугая и видя, что птичка невелика, он отдал её аборигену. При первом же выщипанном пере попугай очухался, вырвался из рук аборигена и стал орать: «Я требую свободу слова». Это было выражение сильного демократического чувства. Крик был услышан Демон – кратом, который очень обрадовался и велел Пирату спустить вниз бочонок рома в качестве поощрения. К счастью, он не видел, кто орал.

Могилокопатели первыми сообразили, что, видимо, глупая птичка орала что-то важное, и кто-то её услышал, так как Ваня мог расстаться с чем угодно, но только не с выпивкой.

Могилокопатели, видя, что еврей разливает ром не по справедливости, тоже стали орать: «Свободу слова». Демон-крат сиял от радости. Эти крики услаждали его слух. Он велел передать вниз, что все желающие будут подняты наверх, но без вещей. Крики стихли, ведь демократические ценности у всех были свои, «натыренные» и отобранные честным трудом. Но, зачем демократам свободное слово без демократических «ценностей».

Одним словом, на острове доигрались в демократию. Но это на острове, а в стране опыта жизнь шла своим путём, или чередом, или порядком.

По огромному кабинету, обставленному мебелью трёх веков: огромный стол и стулья, наследство царской охранки, сразу нагоняли тоску на посетителей; не менее огромные книжные шкафы с литературой классиков марксизма – ленинизма и трудами классиков Внутреннего министерства, наследства многих веков, лишали посетителя последней надежды. Из XXI века в кабинете был только портрет каких – то двух горнолыжников, в одном из которых угадывалась личность министра, второй был в больших защитных очках, но именно он окончательно «добивал» любого посетителя.

Третье столетие не менялась и ковровая дорожка, что придавало ещё большую серьёзность как кабинету, так и его посетителям. Обыкновенные топтуны здесь были большой редкостью, вернее их тут не было никогда.

По этой самой дорожке, на удивление легко ступая, ходил начальник сыска. У него было прекрасное настроение, и, если бы не атмосфера кабинета, то с ним сразу же хотелось познакомиться. Как его зовут? Не знаю. Врать не буду, но в прошлом его звали Георгий Порфирьевич Судейкин.

Из века в век он сохранял чувство юмора и оставался отцом виртуозов-провокаторов. Виртуозом, а виртуоз, он в любом деле виртуоз.

Надо заметить, Судейкин (в прошлом) играл и за белых, и за чёрных. В небесных книгах накопленный им опыт, красочно оформленный и переплётённый какими – то сияющими волокнами, до сих пор занимал место ровно по центру. Он показывал начало игры, эту тайну тайн, и, если бы не последующие события, то его труд был бы приближен к Свету. Итак, что же сделал Георгий Порфирьевич в конце XIX века?

Он «разгромил «Народную волю», широко практикуя при этом новые методы и, прежде всего, самую грязную провокацию. Склонив на сотрудничество попавшего к нему в лапы члена Исполнительного комитета этой организации Дегаева, Судейкин получил возможность арестовать почти всех её руководителей. Однако, он отнюдь не ограничился этим, предложив Дегаеву возглавить «Народную волю» и действовать по его, Судейкина, указаниям. Георгий Порфирьевич разработал план действий, которому никак нельзя было отказать в грандиозности замысла: он, Судейкин, руководствуясь указаниями Дегаева, устраняет тех подпольщиков, и только тех, которые мешают плодотворной деятельности его сотрудника; Дегаев же, в свою очередь, руководствуясь его указаниями, организовывает убийства тех сановников, которые мешают продвижению Судейкина по службе…

Таким образом, судьба страны должна была оказаться в руках двух людей: самого Судейкина, диктатора всероссийского, и его подпольного alter ego – Дегаева».

Это было очередным началом опыта зарождения тотальной диктатуры, но Порфирьевич расслабился и был убит Дегаевым. Однако представители власти были, очевидно, весьма далеки от осознания того, какое жуткое чудище вырывается у них на глазах на волю из самых недр политического сыска.

Надо заметить, что ещё не отлетевшая душа Судейкина несколько раз повторила ему: «Кесарю – кесарево…». И потом Судейкин (в прошлом) исправлял свою ошибку в разных других министерствах.

Лаврентий Павлович Берия занимался примерно тем же самым, но свои шаги согласовывал с Вождём. Увы, умер Вождь, погиб и Берия. Что – то не работало в такой классической игре. Но что? Третье столетие продолжалось, и это только на памяти его, Судейкина Георгия Порфирьевича, а до этого…

Судейкин (в прошлом) ходил по кабинету и думал вслух белым стихом:

Народная воля» – индивидуальный террор,

Романтик безопасен – он одинок.

Публицист и учёный, журналист и артист,

Сливаются в партию – это зародыш.

Пустим на самотёк, получим свору,

Не возглавим свору – получим разврат,

Нам не нужен разврат, нам нужен Вождь.

Георгий Порфирьевич (в прошлом) сам не мог понять причину своего красноречия, но про разврат ему понравилось.

Тут не могу не отвлечься и не сказать, что больше всех про разврат понравилось Пуделю. Он сразу вспомнил американские горки в одном из спортивных комплексов непризнанной столицы, уносящие его в окружение голых купальщиц, в голубые воды бассейна. Бывало, он успевал от старта до финиша…, а теперь вот он только жучка, хотя и при должности.

Накануне Порфирьевич (в прошлом) встречался с Министром, и тот доверительно поставил перед ним задачу «текущего момента», которая, если всё делать правильно, может перерасти в длительную стратегию. Беседа была более чем серьёзна, если учитывать, что говорили два человека, из которых один был юмористом «по жизни», другой, увы, таким не был.

Министр, не поднимая головы от письменного стола и продолжая писать, говорил:

«Георгий Порфирьевич (в прошлом) ситуация, сложившаяся в Государстве, вызывает тревогу. С одной стороны мы имеем огромное количество партий, с другой примерно по количеству партий такое же количество силовых министерств.

Лидеры партий заняты тем, что обирают Правительство нагло и открыто, а министры в борьбе за бюджетные средства разрушают Государство, дублируя функции друг друга. Демократия достигла своего предела».

Судейкин (в прошлом) согласно кивал, это была его сжатая докладная записка. Сама записка была, конечно, интересней.

Судейкин (в прошлом) «нажимал» на то, что развели конкуренцию, к которой так стремились демократы. Конкуренция породила коррупцию. Коррупция поставила под сомнение способность Правительства выполнять свои функции, что оживило некоторые силовые структуры, которые породили политические партии. Дальше шёл длинный список: Политик Ф.И.О. – прикрытие Министр Ф.И.О. – бюджетная статья № ____ и т. д.

Но самым интересным в докладной записки был вывод, из которого следовало, что все партии под руководством своих «крыш» хотят низложить Правительство. А силовые министерства, они же «крыши», под гуманной заботой о безопасности Правительства «потрошат» его по полной, так сказать, программе.

Министр продолжал: «Ваш отдел в курсе происходящих событий более чем какой-либо другой, поэтому перед вами ставится задача найти и внедрить на должности лидеров партий своих людей. Более того, мы не будем делать из этого секрета, так как я лично возглавлю всё политическое движение в государстве. Идите».

В целом, Порфирьевич (в прошлом) остался доволен содержанием разговора. Другое дело форма, но чего можно ожидать от человека без юмора.

Порфирьевич (в прошлом) вспомнил своего первого учителя. Было время, когда и он надел свои первые офицерские погоны. Уже на следующий день по прибытию к месту службы, к нему в кабинет вошёл представитель особого отдела (тогда такие были), бравый майор по фамилии Свечка, и приказал открыть сейф.

Порфирьевич (в прошлом) малость «струхнул», мало ли чего. Майор долго осматривал внутренности сейфа и остался крайне недоволен, что следовало из вопроса: «Где две самых важных папки?».

– Каких? – не смог промолчать Порфирьевич (в прошлом).

– Каких? Каких? Белой и коричневой! – сузил своё неудовольствие Свечка.

Порфирьевич ответил: «Есть», – и достал из стола бутылку водки и бутылку коньяку. Произошло незаметно и по-доброму вливание в коллектив. Новый же министр до сих пор ходил «не влитым». Времена поменялись. Порфирьевич тяжко вздохнул и почувствовал облегчение от этого тяжкого вздоха, как от чего-то избавился.

Итак, Судейкин ходил по кабинету и думал. Он понимал, что перевести нелегальный процесс такого рода в легальный умопомрачительно тяжело, и не столько из-за морального аспекта, сколько из-за материального. И политики, и министры привыкли к подкупу (взяток в России нет – это факт, в стране, где есть люди и с юмором, и без юмора, что-либо утаить невозможно) как к официальной зарплате. Новым же политикам, так как они официально назначались на должности, а не «выдвигались» массами на должность лидеров, предполагалось платить оклад «за государеву службу». Конечно, не без лукавства, иначе это была бы уже не Россия. Оклад за «за государеву службу», премию «за преданность», стипендию «за членство» и просто так, за то, что «раскорячился».

Порфирьевич понимал, что и на самом верху, прежнее положение вещей – не тайна, а давно принятое правило. Но там, видимо, стало совсем худо, и решено выстраивать новые отношения между Государством, политиками и обществом.

Но, взявшись за такую ношу на самом высоком уровне, можно всё испортить, и поэтому опыт решили приобрести на уровне Внутреннего министерства. Причина у такого решения была, пожалуй, одна: политики, плуты, воры и прочие слуги народа боялись Внутреннего министерства, так как оно проводило внутреннюю политику. А внутренняя политика – это… страшно. Она всегда начиналась с шумихи, за которой следовала неразбериха, затем поиски виновных, найдя которых наказывали невиновных и наконец награждали непричастных, но сразу же начинали всё сначала. Политика эта не менялась веками.

В пригороде Израиля – Нижнем Новгороде царил выборный ажиотаж.

Пришло время, конечно, по закону поменять мэра города, а вместе с ним и внутреннюю политику. «Старый» мэр подходил к выборам солидно: огромные щиты-плакаты, из которых явствовала глубокая забота о родном городе, яркие надписи на общественном транспорте «летящий лом не остановишь». Кандидат же в мэры, лишённый доступа к городскому бюджету, но пользующийся поддержкой Внутреннего министерства, «бегал» по городу с ведром краски в одной руке и ведром клея в другой, марая стены домов лозунгами и обклеивая столбы плакатами со своим портретом. Но это была всего лишь «дымовая завеса».

Внутренне министерство не мешало кандидатам развлекаться, но само было занято более серьёзными задачами, а именно отработкой новых политических приёмов. Он завело уголовные дела на всю городскую администрацию и предложило альтернативу: либо вечно тлеющие и висящие над головами уголовные дела, либо дружно всей командой в отставку и на выселки, то есть тихо сидеть, пока смены не будет. В общем, старому аппарату было предложено уступить место хорошему парню с ведром, борцу с гомосексуализмом, что, учитывая сложившуюся с рождаемостью ситуацию, очень важно.

Самых непонятливых взяли под арест, за «взятки». Сразу привлеку внимание к тому факту, что министр Внутреннего министерства напрямую отвечает за внутреннюю безопасность России. Ну, а к тому, что Россия – страна пространственная, и поэтому ей должны управлять не люди, а «звери», внимания привлекать уже не надо. На заре XXI века так случилось, что из всех министров России только один имел Российское гражданство. Нового в том, что министр одной страны получает деньги в другой, ничего не было. Так бывает часто. Новым было то, что раньше это было негласно.

Российская же демократия оголила и эту традиционную халяву – предательство. Министру Внутреннего министерства предложили стать гражданином любой другой страны, но он почему-то отказался.

Этот факт не мог остаться не замеченным в «дружественных» с Россией странах. «Друзья» очень позаботились о том, чтобы «отказной по гражданству» министр возглавил ещё и партию власти, то есть партию, где большинство членов жили в России, но деньги получали из-за «бугра».

Сначала министр расценил это дополнительное назначение как возросшее к нему доверие, но по мере знакомства с внутренними делами стал понимать, что влип, попался в капкан так, как, наверное, после Канариса ещё не попадал никто. Хотя в начале XXI века ещё какой-то англичанин заметался в хаосе войн, затеянных США и Англией и видимо знающий их настоящие причины, отличные от тех, что снесли 11 сентября американские небоскребы, и вскрыл себе вены – это был знак.

Министр вдруг до мурашек на коже понял, что в стране, где внутренняя безопасность свелась к уничтожению проживающего в ней народа, он занял две «расстрельные» должности.

Если он будет поступать по совести, его «забьют» как «козла отпущения» за плохое руководство партией. Если он начнёт, следуя целям партии, истреблять свой народ, то его казнят как «врага народа», как министра, неправильно понимающего задачи партии. От открывшейся ему печальной реальности министр впал в глубочайшую тоску и перестал работать совсем. Собственно «друзьям» это и было нужно. Они лишний раз доказали, что русские не держат удар. Следовательно, их можно ставить что-либо возглавлять, но управлять дано другим. А министру и лидеру партии подарили санаторий для поправки здоровья. Он подарок принял, став совсем своим.

Глава 9. Переходный период

События, описанные выше, это дела внешние. Дела демократические. Внешние дела от внутренних отличаются кое-какой пристойностью, этикетом. С внутренними делами всё намного проще. Пока обсуждались внешние дела, на остров для решения внутренних дел мчалась новая ватага из оставленных и забытых в стране опыта членов правительства. Мчалась она на огромном крейсере с целью совершения дворцового переворота. Новой ватаге, как и прежней, очень всё хотелось поделить и присвоить.

Демон – крат, увидев подплывающий крейсер, ощетинившийся пушками и ракетами, ужасно расстроился и сказал Пирату: «Это по твоей части». Пирату было всё равно. Он тысячелетиями сеял хаос и ещё помнил времена бамбуковых палок и каменных топоров. До возникновения динамита войны не беспокоили Скульптора. А Скульптор не беспокоил Пирата.

Пирату доставляло огромное удовольствие наблюдать, как народы колошматят друг друга палками, машут мечами и взрывают бочонки с порохом. Наиграются народы, настучат палками по головам, отдыхают. Народы отдыхают, пока головы гудят, и земля матушка не сильно страдает. Конечно, Скульптор переживал, видя, как одно из его творений хватает камень и бьёт им по голове другое его же творение. Но как иначе проверить качество и крепость скульптур, как не каменюкой по темени.

С появлением динамита, а особенно атомных бомб, ситуация сильно переменилась. Людишки получили несомненное облегчение – взрыв и только тени, никакого гудения в голове, ибо нет её. Но Земля стала страдать ужасно. Мало того, что её разоряли веками, выкачивая нефть, газ, добывая руды, вырубая леса, так теперь её ещё и взрывали, копали, отравляли. Это было свыше её сил и понимания. Она стала стряхивать с себя людей, как собака блох. Ураганы, торнадо, смерчи следовали один за другим.

Страдания Земли не могли оставить Скульптора равнодушным, и Он запретил Пирату сильно хулиганить. Но Пират любил дым баталий, крики атакующих друг друга ватаг, груди полководцев, увешенных медалями. Был у пирата ещё один весомый аргумент. Он очень любил своего попугая. А попугай любил баталии больше Пирата. Он буквально заходился в истошном крике: «Ура! или Алла, или просто матерно ругался» и раззадоривал обе стороны. Как тут было птичку не порадовать.

Пират, видя, что мощь, в виде крейсера, может утопить весь остров, на всякий случай утопил его. Всю команду с крейсера выбросило на берег прямо рядом с пищалями, шпагами, бочонками с порохом. В самом деле, не лишать же себя и попугая удовольствия, хоть от маленькой, но баталии.

Пират в последнее время путался в определениях, даваемых людьми своим зверствам. Война, локальный конфликт, террор. Ватага, прибывшая на крейсере, более всего походила на террористов, особенно вооружившись пищалями, а островная ватага походила на заложников, правда сразу с выкупом.

Так как крейсер совершенно неожиданно ушёл на дно, то те, кто плыл на нём, решили что островитяне хорошо подготовились и применили новое оружие, которое, видимо, тоже раскопали. Они рассыпались по берегу цепью и стали целиться в грибок «МАГдональдс». Демон – крат окончательно расстроился от видимого факта так бездарно загубленной демократии и заплакал.

Пошёл сильный проливной дождь. Особенно сильно он лил над ямой. Вода стала заполнять яму, а вместе с ней всплывали на поверхность и все желающие. Сначала всплывать без демократических сокровищ никто не хотел, но в итоге желание жить оказалось сильнее, и все облегчённые всплыли и выбрались из ямы. Они долго жмурились, хотя солнце было закрыто тучами. Вдруг грянул залп. Это ватага вновь прибывших членов правительства пристреливала пищали.

Первым обстановку на острове оценил рыжий член старого правительственного состава. Он глянул вниз, на лазурное побережье и увидел знакомые морды, многих из которых лично вычёркивал из списка экспедиции за сокровищами. Эти морды, увидев рыжего, стали целиться в него. Но они его не испугали. Он рванул на груди рубаху и показал миру череп, две перекрещивающиеся кости и лозунг «Не влезай, убьёт».

Попка радовался больше всех, он вилял хвостом, пропуская пули. Рыжий отбивался от пуль лопатой. Пират для того чтобы всё было по-настоящему, вооружил и ватагу, всплывшую из ямы. И, наконец, когда все были заняты, он снова мог вернуться к любимому занятию: пить ром с русским.

Они пили ром и обсуждали наступившие тяжёлые времена переходного периода. Иван болел за своих археологов и могилокапателей и надеялся, что в равной борьбе не останется ни одного члена правительства. Попка летал над ватагами и орал: «Свободу попугаю». Пират был тренером и судьёй одновременно.

Пока ватаги были заняты, и звуки канонады услаждали слух попугая, Пират с Иваном вели непринуждённый и откровенный разговор:

– Эх, Ваня, ты посмотри, что творят твои земляки, – взывал к вниманию Ивана Пират.

– Мои земляки в такую слякоть в деревне на печи спины греют, – возражал Иван.

– А это кто такие по твоему? – спрашивал Пират.

– У нас это традиционно называют «погань», – отвечал Иван, как на уроке.

– Погань, погань, – задумчиво повторил Пират, и был услышан попугаем, который тут же «сменил пластинку» и раскричался: «Поганцы, Поганцы, Диктат – крат, Диктат – крат».

Пират шуганул попугая и сказал: «Интересная у тебя страна, Иван, почти все одинаковые внешне, а внутри чего только нет. Флибустьеры хреновы.

– Да, умом не понять. Воры болеют за страну всем сердцем и душой, землицу защищают, а государевы слуги готовы всё распродать. И ведь понимают, поганцы, что делают, но остановиться не могут, – разоткровенничался Иван.

У обеих ватаг закончились порох и пули. Попугай, видя, что народу более ничего не грозит, кроме мировой ничьей, сел Пирату на плечо и начал картавить в ухо: «Давай поцелуемся».

Распогодилось. Ярко засияло солнце. В его лучах стоял Скульптор.

Попка при виде скульптора затих. Скульптор улыбнулся ему и, осмотрев остров, нахмурился. Он сказал Пирату: «Рад, что ты был безучастен». Затем он оглядел обе разношёрстные ватаги. В обоих уцелело примерно одинаковое количество «бойцов». В одной ватаге остались археологи и могилокапатели, которые в основном прятались, так как делить им было нечего и не с кем, в другой экипаж крейсера и с десяток мелких членов правительства, которых взяли на крейсер бегать за пивом, мало ли чего. Этим тоже ничего не светило при дележе. Но теперь, когда никого из «верхних» не осталось, глаза у оставшихся горели «здоровым недобром». В яме ещё булькала вода, и археологи знали, что они оставили на дне. А экипаж с крейсера помнил, зачем плыл на остров.

Скульптор, видя, какой бардак они развели на острове, призвал к себе Диктат – крата.

Диктат – крат был точной копией Демон – крата, только без юмора. Диктат – крат властно посмотрел на Пирата и на попугая. Попугай шмыгнул в карман морского плаща Пирата и затих. Скульптор и Диктат – крат обошли остров. Диктат – крат всё время кивал, и лицо его было торжественно и серьёзно.

Глава 10. Диктатура на острове

Скульптор не приказывал, он указывал путь, причём всем, но, вот беда: ориентиры видели только достойные.

Первое, что сделал Диктат – крат, так это самое простое: провёл перепись всего того, что оставил ему на острове Демон – крат. Негусто. Хозяйство было подорвано основательно.

Пират и Ваня сидели, потупив очи, и уже не пили, а только пригубляли ром из пластмассовых стаканчиков. На месте прежде зелёной макушки острова зияла «чёрная дыра», в которой булькали «слёзы Демон – крата». Кругом валялось много разного мусора, оставленного воюющими ватагами в переходный период, то есть в тот период, когда Демон – крат рыдал, а Скульптор оставил их без своего догляда.

Тела убитых лежали повсюду. Их число равнялось числу оставшихся в живых. Это, пожалуй, было единственным равенством между ними. В остальном же, они сильно отличались. Например, одежда на убитых лучше сохранилась, особенно на тех, кто геройски пал в самом начале баталии. Впрочем, и тела убитых, и тела живых не разлагались и не смердели по причине наступления зимы.

Диктат – крат велел Пирату переписать всех: ФИО, национальность особо, род занятий и прочее. Оказалось, что некоторые национальности выбыли. Диктат – крат не был садистом, он оживил убитых. Пират облегчённо вздохнул. Он видел, что вытворяли эти ватаги друг с другом во время переходного периода, и не хотел такого пополнения для своих пиратов.

Пираты Пирата были всё-таки джентльменами, а эти более напоминали проходимцев. Они и прошли из демократии сразу в диктатуру. Хотя Пирату запала в голову мысль о том, что тут что-то не так. Уж больно легко.

Эти проходимцы намотали такую карму, что по мысли Пирата должны были, как и он сам, пытаться утонуть вечно. Пират почувствовал радость своего скорого прощения и облегчения.

Когда Диктат – крат убедился, что численное и национальное равновесие на острове восстановлено, он всех построил в одну шеренгу, приказал сосчитаться и написать на груди свой номер и впредь произносить только его, раз имена собственные ранее не довели их до добра, и произнёс речь: «Братья, будем копать. Отныне все министерства, ведомства, комитеты упразднены. Все на выполнение Опыта. Всем копать, рыть канал. На острове один начальник – Я, и два помощника в разных углах острова: Иван и Пират».

Тут занервничал попугай. Глупая птица мыслить не умела, но чувствовала исторические моменты. Попугай высунул голову из кармана морского плаща Пирата и проворковал, глядя на Диктат – крата: «Давай поцелуемся».

Сердце Диктат – крата дрогнуло, и он позволил попугаю быть связным. Попка, не получив сразу по башке, осмелел и забрался на треуголку Пирата, где и начал гнездиться. Правительственная ватага перешла в управление Ивана. Ватага археологов и могилокопателей под управление Пирата. Ватаги рассредоточились по острову и стали лениво ковырять землю.

Диктат – крат не хотел нарушать добрых традиций страны опыта и решил не отказываться от «посиделок на троих», да и за здоровье Демон – крата надо было тоже выпить, а то получалось как-то не по-людски. Демон – крат старался, но разве за этими ватагами уследишь.

Вместо пластмассового грибка на вершине острова теперь стоял роскошный замок, на котором развевался флаг с устрашающей надписью: «Не влезай, убьёт». Посреди замка стояли крепкие столы с самыми замысловатыми яствами.

Под каждым столовым прибором была салфетка с такой же надписью, что и на флаге. Иван, чтобы угодить Диктат – крату, стряхнул с одной из салфеток рыжий волосок.

Надо заметить, порядок на острове Диктат – крат навёл образцовый и в кратчайшие сроки. Чтобы представителям страны опыта не лезли в голову глупые мысли и не точил яд памяти о прежней власти, он им «нарезал» по хорошему участку земли, который они должны были копать. Это производственное задание конца не имело, так как демократию сменила диктатура. Следовательно, она вечна и первична. На всякий случай Диктат – крат изъял из рациона ватаг яблоки и плоды смоковницы, мало ли чего, а вместе с ними и остальные продукты, оставив хлеб и воду.

Воли Диктат – крата хватало на всех. На приличном довольствии оставались только Пират и Иван, как контролирующие единицы, и одна УЕ – попугай. По этому случаю был даже издан единственный Указ, он же Закон, он же Конституция.

Попугай обиделся на УЕ, что-то резало его слух в этих буквах, и он недовольно заговорил стихами на ухо Ване, как своему задушевному другу:

Ой, Вань, гляди – кось, попугайчики!

Нет, я, ей – богу, закричу!..

За что, тут же получил от Пирата взбучку, был лишён завтрака, обеда, ужина и отправлен с депешей на самый дальний конец острова.

Депеша приказывала копать веселей. Во время полёта попугай проникся основами диктатуры. За всё время полёта ему так никто и не дал пожрать. А на обратном пути Попка осознал и всю её пользу. Как только текст депеши дошёл до масс, работа на острове закипела на удивление дружно и весело, сразу и везде.

А в это время в стране опыта наконец – то разобрались, что власть куда-то подевалась, и, как грибы после дождя, стали расти партии любителей пива, женщин, раков и даже политические, желающие «рулить» народами страны опыта. Поднял свои головы и Змей Горыныч, приползший прямо из райского сада. Одна его голова молилась часто и строго на Восток.

В промежутках между молитвами она изрыгала пламя, которое пожирало всё вокруг и даже дальше, другая голова вертелась во все стороны, она была дряхлая и вся пушистая, поэтому ей нужно было прытко поворачиваться, чтобы не отшибли со святого папского места, тем более, что молодые головы уже устали ждать, когда же этот старичок отвалится. Та голова, которая была посередине, молилась на иконы, огрызалась на тех, кто мешал ей молиться, но беззлобно. Росли и новые головы. Одним словом, Змей Горыныч сильно рисковал пропасть от перенаселения.

Итак, с получением депеши работа по рытью канала пошла веселее. Чтобы ватаги не мешали друг другу, а это было возможно только в одном случая, если правительственная ватага будет находиться как можно дальше от археологической. Поэтому ватаги были разведены по краям острова.

Чтобы моря – океаны не обрушили свои воды в прорываемый канал, с каждой стороны было оставлено метров по 40 нетронутой земли. Иван и Пират были не сильны в гидросооружениях, поэтому строительство плотин, шлюзов и дамб оставили на потом и на авось. Да и не в канале дело, а в направлении движения. Что же всё-таки первично – демократия или диктатура?

Ну, а в стране опыта каждую голову поддерживала, часто из последних сил, какая-нибудь партия, делая попытку соединить волю с идеей. Получалось плохо. Так в одно и то же время с попугаем над тем, что же такое УЕ, задумалась целая общественно-религиозная сила, которая тут же была опечатана и выселена из рая этой страны и переведена на местные деньги. Если бы эта сила знала, кому она обязана своими «несчастьями».

Обе ватаги вдруг осознали, что при демократии и в яме можно было дремать, а теперь план, кубометры и межватажье соревнование, инициатором которого выступил попугай (за последние столетия своей жизни он много чего понабрался и шпарил, не зная о последствиях):

Одолеют они – без сомнения –

Лишний вес и Земли притяжение, -

Остаётся только ждать…

Мы желаем им удач

И счастливого возвращения!

У Диктат – крата были проблемы «по жизни». Сила и Воля, и с Силой Воли был полный порядок, но не хватало своих Идей. Поэтому он очень чутко относился к чужим замыслам, пусть и выдавал их за свои и реализовывал их, чего бы ему это не стоило. Собственно, ему это ничего и не стоило. Ватаги ещё были довольно упитаны и даже слегка пьяны от дарованного им Демон – кратом рома: лопаты и кирки из рук их ещё не выпадали. Поэтому подсказка, данная попугаем «одолеют они – без сомненья» пришлась как нельзя кстати.

Диктат – крат объявил, что ранее раскопанный курган, превращённый в яму, ныне называется ямой слёз, и для того, чтобы сменить это грустное название, все должны дружно копать в сторону этой ямы. Кто первый докопает, того ждёт приз, награда и вечный огонь. Словом Диктат – крат дал старт соревнованию за светлое будущее. Но он опять так увлёкся возгласами попугая, что забыл, что задача не рыть, а понять, что же первично: демократия или диктатура. Диктат – крат поддался влиянию попугая, и попка разошёлся не на шутку, подбадривая копателей и искушая Ваню и Пирата:

На дистанции четвёрка первачей,

Каждый думает, что он-то побойчей,

Каждый думает, что меньше всех устал,

Каждый хочет на высокий пьедестал

Ваня и Пират отыгрывались на ватагах по полной программе, кирки высекали из камней искры, лопаты по рукоятки вонзались в землю. Ритм был задан. И тут почти одновременно лопата рыжего, бывшего члена правительства страны опыта, а ныне простого копателя, ударилась во что-то железное, а кирка бывшего начальника экспедиции, а ныне также простого копателя, пробила дыру в камне.

Ватаги сгрудились возле находок. Пират и Ваня тоже не остались безучастными. Как выяснилось, рыжий из правительственной ватаги наткнулся на колосник крематория, правительственная ватага быстро его раскопала и аккуратно сложила, отдельно остатки костей, отдельно таблички как обнадёживающие, например: «Каждому своё», так и совсем безнадёжные, но не очень понятные по причине несохранившихся или затёртых букв, например: «ГУЛ…Г». Были и другие надписи, выведенные красивейшим, но непонятным для многих готическим шрифтом. Тот, кто мог разобрать смысл этих надписей, был в другой ватаге. Радовался только рыжий, он раскопал то, что так искал в яме – колосник из крематория для устрашения собратьев.

Археологической ватаге повезло больше, они обнаружили лаз в одну из научных шарашек, или закрытых лабораторий, или… Тем потрясающим открытиям, воплощённым в материи, тем шедеврам культуры и искусства, которые там находились, нет описания….

Хотя, один великий человек из этой шарашки, малость придавленный диктатурой, а обе ватаги обнаружили именно её следы, оставил весьма шутливое письмо потомкам:

«Угнетённый приветствует угнетателя! Ты спрашиваешь о нашей шарашке и хочешь узнать, что она поделывает. Она творит. Мне не дано знать, как ты будешь использовать наше творчество, да и какая мне разница, если именно тебе я обязан его откровением. Но помни, ты должен не изредка попадать, а изредка давать промах. Пока мы творим, ты попадаешь, как только перестанем, и ты исчезнешь. Будь здоров!».

Глава 11. О самом смешном

Раскопав далёкие от сотворения мира, но ближайшие к нашим дням диктатуру и демократию с переходным между ними периодом, который кое-где называли революцией, гражданской или даже мировой войной, копатели из археологической экспедиции решили, что задача выполнена. Само собой был торжественный митинг.

Все члены склонялись к тому, что первична демократия. У многих по ней родимой осталась ностальгия. И как иначе, если при демократии все были самостоятельны, у каждого был свой карман, а о том, что в порыве счастья от осознания личной свободы кое-кому не додали, кого-то вообще оставили голодным, а иных старались затоптать ногами, старались не вспоминать. Тем более, что и ранее обиженные стали подумывать, что при демократах было лучше, так как и ныне при диктатуре лучшие кирки и лопаты расхватывали опять самые сильные. И получалось, что слабым хоть демократия, хоть диктатура – один «хрен».

О переходном периоде старались не думать, ибо так выходило, что колошматили себя совершенно зря и радовали кого-то другого.

На всякий случай решили проголосовать. По случаю референдума на тему «Что первично, что вторично» к воде и хлебу были добавлены: Диктат – кратом соль, Демон – кратом сахар. Такой заботой Диктат – крат и Демон – крат вызвали крайнее волнение в рядах членов экспедиции. От волнения многие спотыкались, подходя к урнам для тайного голосования и долго не могли попасть в щель бюллетенем. Наконец проголосовали все 100 процентов, и голосующие стали собираться в обратную дорогу, домой.

Надо заметить, что насчёт подарков Демон – крат и Диктат – крат были большие мастера, но вот что-то считать, делить, измерять они не любили. Они больше оперировали такими понятиями, как бесконечность, множество, пространство и даже плазма. Вместе с тем, оба они уже полюбили эту экспедицию и совсем не хотели с ней расставаться, и это было бы пол – дела, но они не хотели и уступать друг другу.

Конечно, можно было бы застрять навечно в переходном периоде, менять флаги и правительства над ватагами, но ни Демон – крат, ни Диктат – крат не любили разборок между собой. Пират и Иван на то время уже полностью вошли в доверие к обоим помощникам Скульптора, и подсчёт голосов был поручен им, чтобы, так сказать, всё по-честному.

Наблюдателем был назначен попугай. Именно он залетал в урну и вытаскивал оттуда смятые бюллетени. Всё было очень торжественно, не как в стране опыта. Пират и Иван сидели друг против друга. Пират, будучи большим знатоком демократии, подсчитывал голоса демократов, Ивану остались те, кто надеялся на диктатуру. Между Пиратом и Иваном на столе лежал выкопанный колосник, под который складывались бюллетени воздержавшихся, чтобы их случайно не унесло ветром.

Бюллетени скапливались в основном под этим колосником, они были совершенно чисты, хоть и сильно измяты, видимо, дрожащими руками, а может, и лапами попугая. Пират высказал догадку: «А ручки им дали?». Иван вспомнил, что к каждой урне был привязан карандаш.

Попугай, видя, что все вытаскиваемые из урны бюллетени попадают под колосник, решил услужить Пирату и Ивану и с очередным бюллетенем сел прямо на колосник, чтобы не утруждать их просмотром, за что получил взбучку и просветление мозгов. Он обиделся, залетел в урну и стал ворчать оттуда: «Соль и сахар, кнут и пряник».

Пирату пришлось нарушить торжественность момента, вытряхнуть из урны попугая вместе с оставшимися бюллетенями. Попугай решил покаяться. В последний исторический момент ухватил самый нижний бюллетень клювом и склонил голову перед Иваном и Пиратом. Иван взял бюллетень и увидел чью-то попытку что-то написать, так как из буквы «Д» торчал грифель сломанного карандаша.

Так как было непонятно, за что хотел проголосовать избиратель, бюллетень также попал под колосник. К радости попугая выборы были признаны состоявшимися, но без определённого результата.

Пират, как и положено, доложил о результатах Демон – крату и Диктат – крату, те в свою очередь Скульптору. Скульптор слушал их и точил карандаш. Карандаш он считал не самым худшим из своих творений, другое дело руки, которые его держали. Но в этот раз и руки не подвели.

Скульптор внимательно посмотрел на своих помощников и велел им отдыхать, пусть люди сами сделают вывод под лёгким присмотром Пирата. Так начинался застой на острове.

Глава 12. Застой

Застой – это о России. Для народа страны опыта застой это благоденствие. Это дефицит всего и на всё. Это взятки и коррупция. Это ты мне, я тебе. Словом, застой – это наше всё.

Святоши объяснили нам, что нет над нами никого кроме Бога единого. Это правильно, а дальше? Дальше мы стали додумывать сами и разнообразить знания. Одни из нас пребывают в вечном покое, не видя, что даже трава растёт. Другие мечутся, суетятся, и главное, во всё суются. С суетливыми проблем больше. И опять приходит на ум вечный вопрос: «Кто командует парадом? Чья мы проблема?».

Пират озвучил всем членам экспедиции результаты референдума и добавил, что отправление домой откладывается, так как большинство членов экспедиции не определилось, что первично, что вторично. Возникла перепалка – это араб начал мутузить еврея, так как только араб видел, кто сломал карандаш. Их долго не могли разнять.

Араб упрекал еврея в том, что со своим иудаизмом еврей только и делает, что поклоняется монитаризму, продуцируя под него разные формы общественного устройства, такие же измы: капитализм, империализм, фашизм, социализм, коммунизм – были бы деньги. Еврей мягко замечал арабу, что лучше поклоняться деньгам, чем кому-то одному. Кому он не говорил, побаиваясь получить тумаков от одного странного представителя страны опыта, определяемого как казак.

Когда шум стих, вперёд вышел Иван и продолжил за Пирата, объявив, что есть и хорошая новость, хотя и предыдущая была не плохая.

Новость эта состояла в том, что всё отдано на рассмотрение членов экспедиции: копают и выясняют, что первично, а что вторично, и плывут домой, не копают – живут на острове.

Больше всех слова Ивана возмутили американца, он дерзко спросил: «Кто ты такой?». Пират осадил американца, сказав, что Иван с ним, и что если кто-то недоволен русским Духом, то замучаются «пыль глотать», и вообще…

Тут грянул гром, и ударила молния. Попугай едва успел увернуться от её удара, слетев с треуголки Пирата. Молния испепелила треуголку, всю одежду и деревянную ногу Пирата. Он, было, качнулся и уже начал падать, как вдруг у него выросла нога, и его накрыла монашеская сутана. Он сбросил с головы капюшон и сказал: «Вот так»

Обе ватаги, узрев такое чудо и при этом не пострадав лично, решили быстро разбрестись по острову «от греха подальше». Пусть Иван общается с монахом, если ему больше делать нечего.

Ватаги никто не строил ни в одну шеренгу, ни в затылок друг другу, никто ими не управлял, поэтому они почувствовали себя самостоятельными.

Самостоятельность, правда, проявлялась самым странным образом.

Замечу только, что, как и положено, все привлечённые для проводимого опыта страны, приславшие своих чистокровных, национал – патриотических граждан, получили сначала главное задание от своих правительств – шпионить за всеми подряд, а уж потом копать. Связь была, но диктатура всех малость поприжала. С киркой и лопатой «до связи» ещё дожить надо.

Но в очередной островной период, а может быть и целую эпоху всё зависит от размеров острова, а размеры то его как раз неуловимы, шпионские страсти закипели с новой силой. Они кипели и бурлили даже сильнее, чем в демократической яме.

Опять замечу, и не потому, что я разумный, а возможно только потому, что я там был, мёд пиво пил, ну и т. д. Замечу, что на том месте, где грибок с надписью «МАГ доналдс» сменил роскошный замок с флагом «Не влезай убьёт», теперь торчала высоченная башня, собранная из каких-то железных труб. Вся башня была утыкана какими то антеннами, а на самом верху висел лозунг «Застой».

Слово было мудрёное для всех, кроме представителей страны опыта, а их бегало по острову немного немало, аж 200 человек, ибо и страна была многонациональна. Кое-что слышали об этом слове и на других материках, но уже самой планеты. Но тут есть подозрение, что это от того, что страна эта в своё время сильно постаралась, и очень может статься, что при ближайшем рассмотрении все бы оказались одной земной патриотической национальности.

Был, правда, один представитель коренной островной национальности. Коренной потому, что все остальные островитяне решили, что уж если суждено им будет покинуть этот «чёртов» остров, то этого представителя они на нём оставят, чего бы им это не стоило. Конечно, речь идёт о еврее.

Так уж случилось, что еврейские грани или корни в себе никто видеть не хотел, между тем большинство хотело денег и легко дурило друг друга, если подворачивалась такая возможность.

Так вот, еврей ходил и всем говорил, что Ваня как всегда принизил остроту, судьбоносность момента этим пустым словом «застой», а на самом деле остров вступил в новую эру – эру «центризма». Про «центризм» островитяне вообще ничего не знали. Они видели, что из ямы, где была разрыта демократия, которую сменила диктатура, теперь торчат камыши, и попугай, качаясь на них, учит говорить лягушек, и что вырытый ими канал по приказу Диктат – крата порос бурьяном.

Действительно, всё походило на застой. Только башня не ржавела и служила ориентиром для НЛО, субмарин и диких птиц, устремившихся к острову для поправки настроения своих подданных от всех стран, помогающих стране опыта.

Опять замечу, в иное время они бы к острову не приближались. Опасно, то галера, то правительственный катер, то крейсер, но в стране опыта пропала всякая власть.

Островитяне, видя пассивность руководства, осмелели и «урвали» себе по метру островной земли. Конечно, не просто так урвали. Все страны, помогающие стране опыта в выяснении, что первично, а что вторично, так увлеклись этим процессом, что готовы были продолжать его бесконечно или хотя бы до тех пор, пока бюджеты позволяли.

Главное в этом деле – правильно соблюсти пропорции, что копателям-шпионам, а что себе, и не ошибиться. Словом, все страны отдали своим подданным приказ рыть дальше. Вместе с приказом все получили по продуктовому набору с тюбиком горчицы.

Так как ни страна опыта, ни какая-то другая сила кормить всех сразу больше не хотела, то и народ весь разбрёлся. Конечно, каждому копателю в конце пути были обещаны разные блага, вплоть до пожизненной пенсии, поэтому энтузиазм даже в период «застоя» сохранить удалось. Все начали рыть свой «собственный» метр под соседа, шпионы ведь. В итоге под всем островом пролегли глубокие шахты и подземелья.

Самые шустрые страны ставили своим эмиссарам совсем непосильные задачи – рыть подземные тоннели под залежи полезных ископаемых других стран. И надо заметить, среди островитян были фанатичные исполнители, которые верили, что действительно можно прорыть тоннель, который станет руслом реки из океана нефти страны опыта. Вот только направление поиска никто не знал. Рыли как попало. И нефть стала убывать в другой стране. Что тут началось. Но островитяне к этому прямого отношения не имели.

У островитян всё было по-людски. Сверху всё спокойно, камыш шумит, лягушки квакают, копателей совсем не видно, а внизу ватаги мутузят друг друга, забыв о застойном отдыхе и предвкушая пенсионную заслуженную халяву и даже какие-то дивиденды с островных акций.

Первым встревожился попугай, он теперь только квакал, так как говорить ему было решительно не с кем. К норам, ведущим под землю, он подлетать боялся, имея опыт выщипанных перьев. Монах дремал. Ваня, хоть и вернулся из отпуска, но куда – то пропал.

Монах дремал, а Ваня ходил по острову и что-то искал. Побывав в отпуске, послушав Веруню, до него внезапно дошло, что ответ, как правило, лежит на поверхности, а не глубоко под землёй, но не все об этом догадываются.

Итак, пока все сидели по своим норам, Иван гулял по острову в сопровождении попугая, который квакал ему на ухо. Остров был девственно чист, как и положено в период застоя. Застояться может только «человек разумный», а без него природа развивается прекрасно во все стороны.

Воздух был чист, лягушки квакали, попугай им вторил, травка зеленела, море билось о скалистые берега острова и ласкало его песчаные берега.

Вдруг попугай забеспокоился, слетел с Ваниного плеча и уселся на что-то белеющее среди зелёной травы. Попка вцепился всеми лапами в свою находку и поднял невообразимый крик: «Демо-ква, Демо-ква». Иван еле-еле отобрал находку у попки. Находка оказалась записной книжкой, довольно хорошо сохранившейся и даже с именной принадлежностью. На бело-жёлтой обложке размашисто было написано О. Бендер [И.Ильф, Е.Петров «Золотой телёнок»], а чуть ниже, Стенограммы заседаний – 190_г..

Иван что-то такое слышал, но забыл где и когда. Он открыл записную книжку и стал читать:

Заседание № 1

Председатель: Остап Сулейман Бента Мария Бендер

Господа присяжные заседатели: Паниковский, Балаганов, Тихон, Ипполит Матвеевич Приглашённые: Александр Яковлевич, Отец Фёдор и др. жулики – тяжёлое наследие царского режима.

Повестка дня – застой в рядах…, дальше страница была порвано попугаем.

…Паниковский высказал мысль, что новая власть обречена на застой, стагнацию и т. д., так как убрав городового с перекрёстка, учредила ГПУ и решила передать всю власть народу.

Он вопрошал, обращаясь к Балаганову: «Шура, на что я буду завтра жить? Шура, кто завтра будет работать, если всю власть отдадут народу? Шура, к кому в карман я смогу залезть? На что станет жить бедный Паниковский?».

Ипполит Матвеевич, этот гигант мысли, отец русской демократии, согласно кивал.

Балаганов, похоже, так же не считал себя народом. Он даже заплакал, жалея Паниковского, и оставил на своём грязном лице следы чистых слёз.

Я спасу ситуацию. О Рио….

Иван испытал предвкушение тайны. Он знал, что в стране опыта, его стране, его, Ивана, коренного жителя, все считают дураком.

Он даже привык быть дураком. Иногда, правда, брал дубину и начинал вышибать «дух» из всех подряд, меняя мировоззрение целых народов и их взгляд на свою персону. Тогда все дружно начинали говорить о величии Ивана и даже ставить часовенки, церквушки, памятники ему и зажигать вечные огни. Но дураком Ваня был только с виду. Да и как ему было не прикидываться дураком, если Иван любил всё, кроме денег. С деньгами Ваня, сколько ни старался, так и не смог понять «Что делать?» и «Кто виноват?». Все вокруг него деньги куда-то вкладывали, откладывали, копили, а он их пропивал. Хотя было, чего лукавить, одно ответвление семени Ивана – старообрядческое, которое старалось быть твёрёзым, но и те не копили, а ударились в благотворительность и меценатство.

Остальные же жители в стране опыта любили деньги и не любили Ивана.

Но Иван был не так уж и глуп, чтобы не понимать этого, и не так свят, чтобы обходиться одной дубиной. От большой тоски, вызванной непониманием всеми его, Ивана, души, он придумывал разные финансовые схемы «на троих». Схемы эти периодически делали всю страну опыта не только нищей, где все были равны, но и давали редкую возможность всё начать сначала. Иван был очень даже общественный человек, любил гостей, поэтому и аргументация своих поступков у него была «железной»: «Нужду легко делить на любое количество людей, а богатство трудно делиться даже на двоих».

И ещё он признавал только богатство души, а деньги всегда связывал с нуждой.

Ваню смутила в записной книжке О. Бендера, запись «застой». А Ивана интересовало начало. Начало, где же начало всего?

Иван, побывав в отпуске, поразмыслив на трезвую и пьяную голову, понял, что всё, что они нарыли на острове, относится к ХХ веку, и он помнил, что ХХ век венчал застой. Демократия, диктатура и переходный период «обломились» об этот застой и породили перестройку. Но, как выходило из записей О. Бендера, застой был вначале.

Ваня растолкал Монаха, который после удара молнии постоянно дремал: «Хватит спать, Родина в опасности».

Монах: «А, это ты. Какие вы все чумные возвращаетесь из страны опыта, какие дикие».

Ваня: «Тебя бы туда».

Монах: «Прошло, теперь спокоен».

Ваня: «Тут вот что. Попугай нашёл записную книжку, хочу тебя спросить…».

Монах: «А что попугай?».

Иван: «Попка орал: «Демо – ква», – и не хотел мне её отдавать.

Попка ужасно обрадовался пробуждению Монаха, а ещё более тому, что его вспомнили, и опять забубнил: «Демо – ква, Демо – ква».

Монах: «Покажи книжку».

Иван отдал книжку Монаху.

Монах: «Я такую книжку видел у Демон – крата, но он ничего не теряет, только подбрасывает. Ты её прочитал?»

Иван: «Только одну страничку и хочу спросить, что мы тут ищем начало или конец? Эта книжка началась с застоя, но мы застоем (Ваня посмотрел на флаг, развевающийся на башне), вроде как заканчиваем.

Монах: «Читай дальше. У Скульптора свой отсчёт», монах опять задремал, и снились ему вороны то ли на руинах акрополя, то ли на руинах английского замка. Словом, снились ему руины и вороны, а может быть, каркающие вороны.

И если на острове жить без власти можно, то вокруг острова в разных странах желающих по – рулить ватаг было видимо – невидимо, а в это время Монах за прежнюю дружбу и славную службу предложил Ивану «слетать» в отпуск на Родину и посмотреть, есть ли ещё потребность в результатах поиска и выяснении, что первично демократия или диктатура.

Глава 13. Родина

Есть очень много такого, чём не хочется думать, но что постоянно идёт на ум. В идеале это быт.

Ваня не очень хотел покидать остров, и вновь становится Сергеем. На острове события проходили с большой скоростью. И он находился в самом их эпицентре. А что могла ему дать родина? Опять бег по кругу заезженных веками сюжетов. Кто-то похожий на Сергея их даже сосчитал. Их получилось всего 33 сюжета, по которым могла пройти жизнь любого человека на Земле. Всего лишь тридцать три.

Но, тот кто породил жизнь на Земле, предвидел эту будущую догадку человечества, и возможные её последствия. Поэтому, чтобы человек не унывал, он подарил ему сильную возможность улавливать мысль, и слабую возможность концентрироваться хоть на одной из них. Хаос в голове помогал человечеству ни о чем не задумываться, но при этом быть всем недовольным или, наоборот, довольным и не выпадать из заданных сюжетов.

Эти сюжеты и были главным наказанием для человека. Это и было их адом. И выйти из него они должны были сами.

Конечно, неправильно было бы думать, что Господь был столь строг к своим первым творениям, что отправил за столь малую провинность и мужчину, и женщину, прямиком в Ад. Конечно, всё было не так. Просто детки получились очень смышлёными и не послушными. Им всё хотелось узнать и попробовать самим. Бог этому был чрезвычайно рад. А как же иначе. Ведь до людей он уже создал растения и животных, которые просто росли, просто ели, не сильно вникая в то, зачем они это делают.

С людьми же произошло всё в точности так, как он и хотел. Сначала Он создал Богочеловека, а затем, чтобы богочеловек внимательнейшим образом начал познавать самого себя, разделил его по половому признаку. Но в райском саду мужчина и женщина не стремились к знаниям. Тогда он решил пробудить их любопытство и стремление к самостоятельности. Адам и Ева совершили всё в точности так, как и было задумано Богом. Теперь им предстояло пройти тест на искание знания. Они, съев яблоко раздора, сразу стали ищущими, им осталось найти искомое, то есть найти Бога, познав при этом самих себя. Такая вот игра в прятки, такой вот небесный юмор.

Конечно, камни, конечно, ветер и дождь, но и пышущие жаром вулканы тоже, можно и погреться. Так что Адам и Ева оказались как раз во власти всех стихий, в которых им и предстояло жить, а главное, которые им предстояло преодолеть.

Ева, оказавшись в аду, будем, отдавая дань традиции, именно так называть ту среду обитания, в которой она оказались, не очень то и расстроилась. Необходимо заметить, что самая первая женщина проще смотрела на многие события в своей жизни. Она ещё не была отягчена негативом мыслей, которые навалились на неё с первыми полученными самостоятельно знаниями. Она ещё не знала, что одни и те же знания могут нести свет, а могут и кромешную тьму. Всё зависит от того, как их применять. Если в соответствие с законами природы на созидание и эволюцию, то – свет, если вопреки законам природы, на разрушение и инволюцию, то – тьму.

Ева, оказавшись в новых условиях, хорошо разглядела себя, всматриваясь в воды озера. Господь специально утихомирил воды и ветры, чтобы Ева могла увидеть себя. И она увидела, и решила, что весьма недурна, даже красива. Она любовалась собой. Адам же был занят поиском пищи. Он был создан первым и, как первый решил, что именно он должен прокладывать все дороги. Ну и пусть, решила Ева, отметив при этом, что для неё самой в этих, весьма странных условиях теперь нет ни запретных плодов, ни запретных желаний, ни даже запретных мыслей. Она, наша Ева, быстренько установила над Адамом свой женский матриархат, выдумав самостоятельно это первое своё слово и объяснив Адаму, что так было всегда. Более того, она даже стала понукать Адамом, от чего тот заметно сник, чем сильно расстроил своего Творца. Творец размышлял, что им было сделано не так, если его первенец так легко под пал под следствие творения, забыв о причине своего рождения.

А в это время, в соседнем измерении, где первые мужчина и женщина прошли свои многотрудные тесты, Сергей размышлял: «Соскучился, как ни странно, не виделись всего-то ничего, а уже соскучился. И что это значит? Без неё я обречён, тосковать, а с ней выслушивать разные недовольства и ждать, когда же всё это, наконец, кончится.

Возможно, что у нас даже родится ребёнок. Возможно, что это изменит нашу жизнь к лучшему, а возможно и нет. Кто же нас свёл и для чего?».

А в это время за Сергеем с чрезвычайным интересом и любопытством наблюдала его родная Сущность. Ей было известно всё и о нём, и о его жене Светлане. Они оба: и Сергей, и Светлана – составляли её суть. Сергей был ипостасью Светланы, а Светлана ипостасью Сергея. Они были рождены задолго до своего земного знакомства как двойняшки, как точные копии, как зеркальные отражения, как голограммы вселенского замысла.

Каждый из них пережил все известные на Земле сюжеты: и страшные, такие как война и гибель, вдовство и печаль, тяжёлые болезни и трагическую смерть; и радостные, такие как любовь, восторг, торжество. Они прошли огромную дорогу и приобрели огромный жизненный опыт, но каждый в отдельности.

Теперь же их Сущность соединила их с целью продолжения своего опыта при условии не вмешательства в их жизнь и для достижения ими самостоятельно просветления. Божественной и Радостной их Сущности было очень интересно, сумеют ли они преодолеть земные стереотипы, вызванные, так скажем, другими менее приятными сущностями, стремящимися всё ломать и калечить. Последние сущности давно водили всех землян «за нос», обещали, но не давали, смешили, но не радовали, томили, но не любили.

Сергей и Светлана были рождены и соединены с тем, чтобы вновь вернуться к древнему вопросу «Быть или не быть?», а если «Быть, то для чего?». Именно они сами должны были найти ответ на него и вернуться к ней, к своей Сущности, став Ей, по сути.

Они долго жили сами по себе, ибо поиск ответа на вопрос: «Быть или не быть?» – это поиск и выбор холостого, ничем не обременённого человека. Быть? Для чего? Построить дом, посадить дерево и родить сына? С таким же успехом можно срубить дерево, если оно сушит землю, на которой посеяна пшеница, можно и дом снести, если он мешает прокладке дороги, можно и аборт сделать, если не очень понятно, что же дальше делать с родившимся малышом. Конечно, можно рубить и сажать, строить и ломать, зачинать и делать аборты. Им обоим уже приходило на ум такое слово, как баланс. Баланс интересов, баланс природы. Из этого слова вытекало, что на Земле просто необходимо присутствие и праведников, и грешников, и они действительно присутствовали постоянно и неизменно в каждом поколении.

Светлана часто думала, что при таком раскладе Рай и Ад уже давно должны были быть переполнены как возвышенными, так и падшими душами.

Сергей смотрел на вещи проще. Он знал, что Земля расширяется и грешники усиливают её внутреннюю энергию, а выбираясь наружу в виде нефти и газа, золота и алмазов не дают пропасть и праведникам. Золотой телец или Князь мира сего энергией грешников пополняет свои запасы, стирая их «бесполезные» души в «полезные ископаемые».

Расширяется и Вселенная, вбирая в себя Души праведников. Но кто такие праведники на Земле? Именно здесь коренился вопрос: «Быть или не быть?». Стать «полезным ископаемым» и послужить энергией для чьего либо блага: кого – то согреть, кого-то сделать богатым, а потом, будучи вновь замеченным Богом, всё начать сначала, вновь стать человеком. Но согрел не того или сделал богатым не того, и вновь возвратился в «полезные ископаемые», и так бесконечно.

Чем праведники отличаются от грешников? Если большая часть праведников была воинами, губившими «души» направо и налево, а другая половина «кошмарила» и праведников, и грешников Библией и Кораном, Кабалой и Кама-сутрой, часто не понимая, какое из этих творений первично. Сергей знал ответы на очень многие вопросы, но…всё равно женился. И вновь он начал задумываться «Зачем я женился?».

Мужчина и женщина создают семью, затем дети: мальчики и девочки, затем опять мужчина и женщина создают семью, и снова мальчики и девочки – и это всё? Наверное, всё дело в детях?

Заметим, что Божественная Сущность, соединившая Светлану и Сергея, вовсе не хотела их брачного союза. Брак был не по её части. Дружба, Любовь – это она поощряла во всех своих ликах, но брак. Господь ведь устроил мир достаточно просто для понимания. Он проявил своё Творчество, сотворив Адама и Еву и весь остальной мир.

Сотворил и тем самым призвал детей своих к Со-творчеству. Но как трудно людям додуматься до того, что всё, что им можно и нужно, можно и нужно Со-творить. Творчество – вот основа всего в Мире.

Стоило Адама лишить божественной поддержки, и он впал в прострацию, из которой бы так никогда и не вышел, если бы не прелести Евы и не дети, которых она ему рожала. Их надо было кормить, поить, растить. Бог дал Адаму и Еве детей для постоянного воспроизводства нового опыта. Дети по замыслу Бога должны являться причиной для многих следствий. Но так ли всё на самом деле? Увы, дети стали лишь следствием чужих причин и воспроизводства пройденного их родителями опыта.

В стародавние времена Земля сформировала на своём теле такое общество, в котором единственным плодом творчества мужчины и женщины были дети. Это не дало обществу пропасть, но каково пришлось Земле. Общество стало порождать пороки. Пороки стали втягивать в себя детей. Общество стало порочным. Круг замкнулся.

Дети! Как живут те, у кого их нет? Судя по всему намного интереснее тех, у кого они есть. Может в этом причина демографического кризиса развитых стран. Может жители этих стран дошли до пика постижения своего опыта через череду своих детей. Они поняли, что дети без причины и без учителя родиться не должны. Беспричинное рождение слишком опасно для Земли, а значит и для всех тех, кто её населяет.

Кем является ребёнок для мужчины? Наследником, единомышленником, учеником и тем, что можно охарактеризовать одним словом: «Моё»?

А для женщины? Любовью, радостью, заботой, счастьем?

А вместе, для мужчины и женщины?

Но и на небесах многое изменилась с тех пор, как родились Адам и Ева.

Божественная сущность присматривалась к своим ликам, пытаясь найти хоть одну причину для зачатия ребёнка как нового опыта.

Иван вновь стал Сергеем. Он лежал с открытыми глазами и мысли, сменяя друг друга, накатывали на него. Он прожил ещё один необычный день. Он не хотел отключаться и отдыхать. Он хотел думать, искать ответы. Он хотел знать.

Бог. Змей искуситель. Райский сад. Яблоко. Адам и Ева. Ад. Условие этой задачи совсем короткое. Бог испытывал. Змей искушал. Эту часть задачи люди поняли давно, спрятав все свои беды и пороки за словами: «Кого Бог любит, того и испытывает». А испытывает он искушая. Казалось бы, чтобы из испытуемых и искушаемых, живущих в аду, вернуться опять в рай, людям надо просто вернуться к яблоку, вновь съесть его, а кочерыжку, именуемую раздором выбросить далеко – далеко, и их пустят обратно.

Бог – это знание. Змей – это путь к знанию. Наверное, было бы не справедливо обрести абсолютное знание без усилий и скучно. Бог вывел на перекрёсток, Змей расставил указатели, люди столпились на перекрёстке и стали галдеть, каким путём идти. Путём свободы или путём запретов. Так зародился раздор, а следом за ним стороны света, системы координат, антонимы. Но не это стало главным в жизни людей. На перекрёстке зародились оттенки альтернативы. От простых понятий есть или не есть яблоко, с Богом жить или со Змеем, – люди перешли к сложным к налаживанию отношений друг с другом. Решение этой задачи стало для них всем последующим смыслом их обитания в аду.

– Кто ты такой? – пыталась спрашивать Ева Адама. Адаму это быстро надоело, он нагнал на Еву, по праву сильного, страху, облачил её в паранджу и поместил в гарем.

– Кто ты такая? – спрашивал подвыпивший Адам Еву, выслушивая её постоянные упрёки.

Видимо, люди знают не всех участников игры, в которую их вовлекли. Ни Бог, ни Змей эти вопросы не придумывали. А задумано было основательно, и главное, механизм до сих пор работает как часы. Внесение в отношения мужчины и женщины раздоров – есть по факту осуществление могущества и власти над целым народом. Вопрос: «Чьего?», но оно есть, и это несомненно.

Что дал Бог мужчине и женщине? Радость, красоту и любовь, совместный ночлег, общий кров, общий очаг, возможность соития и зачатия для лучшего понимания друг друга, своей духовной близости и единства.

Откуда взялись запреты? Бог их не вводил, Змей тоже. Он просто усилил и расписал в цветах и красках то, что дал Бог. Радость расписал, как веселье, красоту, как роскошь, любовь, как разврат. Вроде похоже на пик чувств данных Богом, но уже не то.

Подниматься трудно, опускаться легко, Змей просто передёрнул карты, сделав низ верхом, а верх низом. Но какая разница при вечности пути. Если есть силы, люби хоть всех подряд мужчин и женщин, скатишься к разврату, но устанешь и вернёшься обратно к тихой и безгрешной любви, раскаявшимся и возродившимся.

Если утонул в роскоши, то всё равно задумаешься над простотой красоты и вернёшься к ней.

Если стал неуёмно суетлив и весел, всё равно успокоишься и вновь обретёшь радость покоя.

Господь едва ли даже расстроился по поводу открытых Адаму и Еве знаний Змеем искусителем. Он просто был недоволен лёгкостью, с которой Змей отдал знания людям, к которым сам так долго полз.

Поэтому Адам с Евой и были отправлены в школу жизни, но уже не как пользователи и потребители райского сада, а как ищущие его вновь. Поиск для них труден. Ближайшим аналогом для них было поведение мудрого Змея. Даже до его знаний самостоятельно дойти трудно, а уж до понимания Бога и того трудней. Так и пошло, Адам в лике Прометея, найдя огонь, решил по аналогии со Змеем всех оповестить о своём открытии, и был прикован к скале, ибо люди его об этом знании не просили. Не просят – не делай, раз сделал – неси тяжкую ношу «греха» за использование людьми взятого у Бога знания. Огонь ведь может быть не только созидающим, но и разрушающим. Прометей над этим не думал. В итоге, хоть и жив, и бессмертен, но прикован к скале, и орёл печень клюёт. То же ад. Здесь уже не Бог наблюдает за своими детьми, и не Змей удивляется смышлёности своих учеников, играя с ними, постоянно запуская Адама и Еву по сизифову кругу. Они сами делают свой выбор.

Но, откуда, следом за запретами пришли ещё и заповеди?

Сергей уснул.

Ему снилась дорога, по которой к белеющему вдали городу шли люди в белых балахонах. Они переговаривались между собой.

– Ты думаешь, они примут нашу мудрость?

– Это совершенно не важно, что-то они запомнят.

– Но ведь мы им откроем всё из того, что знаем сами?

– Да мы им откроем всё. К сожалению, всего они не поймут, не поняв, не примут, но какая-то часть знания будет ими принята, и они продолжат её развитие.

А остальное знание?

– Нам придётся обойти ещё многие народы, чтобы наше знание не угасло совсем. Ты же знаешь, мы где-то допустили ошибку и зашли в тупик. Необходимо, чтобы части нашего знания начали развивать другие, затем из множества частей мы соберём его вновь и найдём ошибку. Мы вновь соберём всё наше знание и объединим все народы.

– Но мы же выяснили, что наша ошибка заключалась в противоречии целей, которые вели к противоречивым отношениям. Одни хотели реализовать свою мудрость, другие силу, третьи усиливать пороки, четвёртые отрешиться от всего.

– Это только часть ошибки, сегодня мы идём все вместе к другим народам с тем, чтобы открыть им наш опыт, наше знание и пронаблюдать за тем, куда он приведёт их, может быть, тогда мы сами выйдем из тупика.

Потом он увидел крепкую деревянную избу. Он вошёл в неё вместе с людьми в белых балахонах и сел вместе с ними за круглый стол, за которым уже сидели другие люди, но в балахонах чёрных.

Люди в чёрных и белых балахонах, сидящие за круглым столом и тихо спорящие друг с другом, как казалось Сергею, уже были знакомы ему. Белые пришли в гости, но Сергей точно знал, что они вернулись «в гости» к себе. Сергей почему-то знал, что белые были жрецами, а чёрные – философами.

Один из гостей сказал: «Мы пришли к вам с ответным визитом. Один ваш воин посетил нас и рассказал о вашем умении объединять народы силой. Ваша сила впечатлила нас. Но в вашем воине было мало мудрости, он всюду водил за собой двух философов, которые давали ему советы. Но все советы несли разрушающий характер, так как у воина было много силы. Разрушающая сила приемлема только при избыточном ресурсе, мы убедились в том, что у вас он действительно избыточен. Избыточный ресурс даёт возможность проявления избыточной воли. Это опасно, так как она не терпит альтернативы. В итоге сила уничтожит всё, и ваша цивилизация прекратит своё развитие. У вас, как и у нас, много богов, но вы их объединили человеческим правом, поставив во главе права императора. Вы подчинили богов себе, хоть и приносите им жертвы. Скоро боги откажутся от вас. Будет лучше, если вы начнёте поклоняться одному Богу и множеству императоров, так проявится ваша мудрость».

Наступило долгое молчание.

Сергей не знал точно, в какую именно одежду он одет, но во сне он чувствовал, что предложение гостей едва ли понравится тем женщинам, которых он любил и которым он поклонялся, как богиням. Он чувствовал, что будет просто не в состоянии поклоняться только богу-мужчине, да ещё в одном лице. К чему тогда стремиться, что познавать. Поклоняться Богине – женщине как своей ипостаси он ещё согласен, но мужчине, пожалуй, нет.

Молчание нарушил один из философов: «Нашему императору не нужна мудрость, ему нужны могущество и власть, в том числе и над богами. Могущество и власть легче осуществлять над разрозненными и небольшими народами. Народы можно сделать мелкими, дав им многобожие по их интересам. Одним народам дать богов «порочных», например, бога пьяного разгула и поставить его на службу императора. Другим бога разврата и опустить в эту яму «золотую молодёжь», чтобы никакие мысли о власти ей не лезли в голову. Третьим – богов труда и внушить им, что именно это самые достойные боги. Четвёртым народам дать богов, олицетворяющих собой власть и силу, могущество и деньги, и их тоже поставить на службу императора.

Мы давно и успешно так живём. Мы подняли очень высоко финансовую планку соития ради рождения детей между могущественными и знатными родами, одновременно открыв шлюзы разврата для всех народов. Ни рабы, ни свободные граждане не стремятся рожать детей, но они стремятся получать удовольствия. Из их удовольствия император получает воинов и проституток, землепашцев и рабов. Для этих народов удовольствие соития мы сделали единственно бесплатным удовольствием.

С другой стороны, императором ведётся строжайший учёт детей, рождённых в могущественных кланах. Так как любое рождение ребёнка, особенно сына, усиливает эти кланы. Более того, надзор ведётся и за самим императором. Ему, как и всему его окружению, спокойней жить со своим оруженосцем, чем со своей женой».

Вновь наступило долгое молчание.

Сергей отчётливо увидел во сне причину заката многих цивилизаций и исчезновения целых народов. Он почему-то был уверен, что и эта, наплывшая на него во сне цивилизация, долго не продержится.

Молчание нарушил белый жрец: «Мы пришли к вам с Востока, и мы уже наблюдали столь же рациональную цивилизацию, она сошла с Земли как сходит высыхающая на солнце лужа, ничего не оставив после себя. На освободившемся месте зародилась другая цивилизация, где женщин унизили общественным бесправием, но наделили неограниченным семейным значением. Там можно было купить себе много женщин и жён и зачинать детей хоть по несколько раз в день, были бы силы. На Востоке большое количество жён и детей только увеличивали собственное могущество и богатство. Согласитесь, что такой подход исключает само зарождение разврата, могущества одного человека над многими, так как многочисленные родственники просто не допускали этого.

С другой стороны, народы этой цивилизации относились к женщине как к товару, причём к дорогому товару. Не каждый мужчина мог купить себе жену. Часто несколько мужчин покупали одну женщину и жили с ней. Уместно заметить, что вопрос наследования родового права и могущества возникал и там, но наследник рассматривался как главный попечитель своего рода, клана, а уж затем остального народа, жизнь которого была устроена по такому же принципу.

Но и эта цивилизация исчезла. Беспросветная работа на «дежурного по роду» и ограниченность родового ресурса гнала представителей этого народа к расселению по всему миру».

По лицам философов было видно, что, напрягая все своё внимание, они понимают далеко не всё.

Один из них спросил «Там были только красивые женщины, и совсем не было некрасивых и потому дешёвых?»

Жрец улыбнулся и ответил: «Своим вопросом вы очень точно наметили грани непонимания истины между народами. Женскую красоты лица и тела ценили и там, но больше ценили другие качества, составляющие, кстати, ещё большую красоту. Такие как ум, рукоделие, способность любить. Но и это не спасло известную нам цивилизацию».

Жрецы и философы опять надолго замолчали. Сергей знал причину. Она была проста и по сути, и по форме, но трудна для понимания. Каждый из мужчин задумался над качествами той женщины, которая жила рядом с ним в это время. Сергей задумался вместе со всеми, и ему открылась устрашающая безликость окружающих его женщин. Настолько устрашающая, что во сне он стал торопить продолжение сна.

Молчание нарушил самый молодой философ, у которого, по всей видимости, ещё не было богатого опыта общения с женщинами: «Я, кажется, понял, что вы хотите нам сказать. Наша цивилизация центростремительна и направлена на могущество одного лица, нашего императора, который концентрирует власть, богатство, силу, но всё более возрастающую мощь так же трудно охранять и удерживать в своих руках, в итоге произойдёт взрыв, который погребёт под своими обломками своего создателя.

Та цивилизация, о которой рассказали вы, наоборот, была центробежной. Распространяясь по миру, она распылила свои силы».

Жрецы согласно кивнули.

Сергей проснулся с застрявшей в мозгу мыслью: «А дальше….»?

А дальше Сергей додумывал сам.

– Сколько тысячелетий прошло, – думал он, – с тех пор, как была открыта истина, есть даже стенографические записи основных принципов жизнеустройства и законов мироздания, но «грабли» всё так же больно бьют по голове. А с другой стороны, разве может быть услышан человек, призывающих всех людей любить друг друга, когда всем людям надо стеречь своё добро друг от друга, при этом ещё и делить его между собой, и что самое трудное, между «своими».

Но Иисус уже принёс искру. Из искры возгорится пламя прозрения. Не беда, что люди, которым было кого любить, что копить, а главное стеречь, сделали всё для того, чтобы погасить искру, а её носителя унизить и убить. Искра была, и её подхватили. Не было бы счастья, да несчастье помогло. А всё-таки интересно развивались события той далёкой поры. Ни высокий ум, ни сильный дух, ни многочисленные философы разных народов не смогли остановить единственного фанатика «ветхой веры». Но бывают ли случайности?

Римляне были очень близки к тому, чтобы понять истину, которую им принёс Иисус Христос. Они уже поднялись на необходимую высоту знаний, чтобы увидеть, чем можно объединить захваченные ими и сплочённые в одну империю народы. Но не увидели. Римляне были помешаны на своём праве и предпочитали удерживать народы в повиновении силой права и своих легионов, чем объединять их на основе любви. Только римские наместники в далёких провинциях понимали, что устойчивость империи может дать только любовь. Цезарь и Клеопатра пытались доказывать это на практике.

Сергей вспомнил свой сон, и мысль продолжилась: «Но в самом Риме делили и стерегли только власть, могущество, деньги, одновременно сея вокруг разврат и создавая из Рима огромный имперский бордель. Деньги становились основой, у них появились свои поклонники, сделавшие их своей верой. Римляне пропустили страшный удар. Боги на Олимпе залились горючими слезами. Народные толпы забыли своих богов и включились в погоню за деньгами. Знаменитая римская мудрость сошла на нет. Иисус был услышан, но не был понят. Его просто некому было понимать. Его последователи, ставшие апостолами, знали грамоту и знали её цену в Риме. С оригинальными мыслями и философией можно было «причалить» к богатому римскому шалопаю и блистать перед гетерами странностью речей.

Последователи устремились за Иисусом, как за странным человеком, не говорившем о привычных людских пороках и о путях их преодоления. А говорившем о целостности мира. О равенстве всех перед законом Бога, о том, каким он может стать прекрасным, если в его основу будет заложена любовь и красота.

– Да, так и было, – думал Сергей, – для людей той поры, да и нашей, эти знания были крамольными, но как ими можно было блеснуть в узком кругу своих товарищей, а там глядишь, и на тебя прольётся золотой дождь. Всегда можно найти место, где можно говорить всё, что хочешь, главное, правильно расставить акценты, я открываю знания, вы платите, а не наоборот. Последователи, наверняка, думали об Иисусе, какой простак, делится мудростью с чернью и не берёт за это деньги. Хотя знания стоят больше, чем собранные с черни налоги. Последователи, наверное, думали, что за такие знания можно потерпеть и временные неудобства. Тем более, что за речи Иисуса Христа подают милостыню, а он столь щедр, что делит её со всеми. Последователи не домысливали речи Христа, они их примеряли к своему будущему процветанию.

Речи Иисуса о свободе, любви, равенстве, красоте будущего мира домысливал народ на площадях. Домысливал часто правильно и высказывал их продолжение более откровенно, а следовательно, крамольно. Так живёт вечная народная мудрость, освобождаясь от римского права и написанных могущественными людьми законов, народная мудрость стремилась к счастью. Народная мудрость выходила из-под контроля римского права, которым себя наделили могущественные люди. Мудрость выходила и из-под контроля тех, кто купил себе римское право на осуществление власти.

Эти испугались более всего. Иисуса распяли, грамотных последователей купили и заставили их писать о том, куда с ним ходили, что делали, о чём говорили, но при этом объяснили им, что в их собственном благополучии первично, а что вторично, и что у римлян ещё много крестов для распятия тех, на кого укажут поклонники денег.

Последователи старались изо всех сил лишить народы мудрости и опять вернуть его в рамки права и законов, так появились заповеди, которые в точности повторяли римское право на осуществление могущества. Но так как заказчиками были не римляне и деньги платили не они, то появились некоторые выгодные заказчикам уточнения.

То, что написали последователи, сильно отличалось от того, что слышали народы. Последователей «вознесли» деньги. Народы, став ещё более разобщёнными, впали в глубокую депрессию, из которой их не могло вывести даже посещение построенных в честь Иисуса Христа и его апостолов храмов в которых одним и тем же «святым» предписывалось разное поклонение.

Предвидел ли Иисус Христос подобный поворот событий?

– Почему предвидел ли, – сам себе ответил Сергей, – он видит и ждёт пламени из искры Бога.

Ваня, он же Сергей, тщательно изучил все новые мысли и картины жизни, присущие землякам в стране опыта, на Родине. Более того, он внёс в жизнь людей и кое-что своё, островное, уловив из разных космических шумов причины, по которым жизнь людей была именно такой, какой они её видели. Внесённое им было понято земляками как конец света для одних и начало для других. И это потому, что Ваня, обладая массой талантов, толком ничего не знал. Он просто чувствовал основы мироздания и смутно помнил, что там, где тень, должен быть и свет, а там, где воры, должна быть и альтернатива. В общем, пока одни «тырят», другие их пасут.

Побыв на Родине, Ваня в очередной раз быстро убедился, что только совсем не продвинутые земляки его ещё верили, что «тырить» можно скрытно от посторонних глаз. Увы, давно были установлены тарифы на те или иные должности, жизни и т. п. Кто-то неведомый, кому – то позволял украсть мало, кому-то много, а потом отдать украденное за чиновничью должность, чтобы дальше воровать по «закону», а кому-то не позволял. Это на Родине….

Ваня даже «черкнул» научный трактат на эту тему, совсем не заботясь о том, что в одних руках трактат становится предметом изучения, в других предметом обогащения.

Сумевшие совместить две эти не совмещаемые вещи становятся избранниками тех или иных академий и даже лауреатами Государственных премий. Правда, на его Родине бывали случаи, когда авторы рукописей становились классиками при жизни, и это делало их весьма щепетильными в выборе наградодателей.

Они с радостью принимали первую награду, но затем, «сияя» в лучах славы, отказывались от всех наград, видимо, забыв вкус чёрствого ржаного хлеба. Они начинали называть награды «цацками».

Жизнь в славе открывала им глаза на теневую сторону тех, кто кормился от их творчества, и делиться с ними творцам становилось не в мочь. Такие праведные поступки усложняли жизнь тех, кто шёл вслед за ними. Наградодатели понимали, что выгодней щедро одаривать «серость», чем литературных гениев. Серость не будет возникать. Какое-то время такая позиция наградодателей себя оправдывала. Стоит вспомнить «знаменитых» писателей булгаковского МОССОЛИТА, чтобы убедиться в правильности пути наградодателей. Но тут их ожидала другая напасть. Если гений отказывался от заслуженной награды, то его сторону принимали редкие чистые души, коих было немного, но они были земной совестью и её могуществом. Беда от гениев сводилась к тому, что и наградодатель мог почувствовать лёгкий стыд за свой неправедный поступок, вызвавший возмущение гения, но ведь мог и не почувствовать. К счастью, на Родине Ивана люди в массе своей считали, что если гений не берёт, то он зажрался. С «серостью» было как раз наоборот. Она плодилась невероятно быстро. Премий на всех «жуликов» не хватало. И те, кого обделили, становились сущим бедствием. Они начали писать матом, а так как родное, типографское оборудование перегревалось и ломалось от подобного «ужаса», то печаталась серость в основном за рубежом, но в стыд вводила родную страну опыта.

Причём, в стыде пребывало почти всё её население, включая и самих наградодателей, которые старались быть хотя бы внешне приличными. Поэтому постепенно от больших и громких премий отказались, оставив маленькие.

Маленькие премии, маленькие писатели, маленькие критики, маленькие тусовочные министры, маленькая страна и т. д. Маленькая страна – это был первый вывод, который сделал Иван на Родине. И в качестве доказательства и отчёта перед Монахом приобрёл песенку с однотипным названием.

Но маленьких премий стало больше. Если человек был «хороший», готовый делиться, но совсем не знавший родного или иного языка, но очень хотевший получить премию, то учреждали премию за самое дурное, глупое и т. д. произведение. Критерий был один, человек должен был быть свой. В остальном был бы повод для премии.

Отдохнув в отпуске, Ваня чувствовал себя полностью опустошённым, разбитым, но Монах молчал и обратно на остров его не отзывал.

Ваня впал в уныние. Он бродил по Родине, напевая старую песню: «Сейчас по Нью-Йорку холодному, а может быть по Лондону, а может по Мюнхену бродит он, Смоленский мальчишка Иван…». Он рассматривал витрины магазинов и редких ухоженных женщин. Одна из таких женщин заставила его вспомнить, что главным вдохновителем мужчин на разного рода творчество в стране опыта является женщина. Этой осенившей его мысли он очень обрадовался и решил найти свою Музу. В своих тайных мыслях он надеялся на такое вдохновение, которое бы позволило ему стать для неё единственным классиком чего-нибудь здесь на Родине, а если повезёт, то и на века.

Вот только Ваня забыл на этом «чёртовом» острове, чем именно женщина вдохновляет. И он начал поиск этой единственной нужной ему части целого.

Надо заметить, Ваня был хорош собой и быстро оказывался в объятьях Муз. Две три бурных ночи и два-три дня в разговорах о жизни обычно исчерпывали Музу полностью.

Дальнейшее становилось просто невыносимо. Ваня никак не мог понять, в чём тут дело. Почему уже через несколько дней ему становится так плохо, что хоть добровольно и досрочно обратно…. Но, если задан вопрос, должен быть и ответ на него.

Однажды он с собутыльником сидел в гостинице с громким названием «Славянская» под каким-то черным квадратом в рамке, называемым мировым шедевром. Собутыльник говорил ему, что этот чёрный квадрат является мировым шедевром, но в России у него другое предназначение, назидательное, ибо «от крупных банков и денег в России остаётся только картина Малевича – Чёрный квадрат».

Сидели, пили, курили, смотрели по сторонам, ожидая приключений, как вдруг собутыльник весь напрягся, увидев совершенно роскошную женщину. Он нервно бросил Сергею: «Подойди, узнай сколько стоит?»

Сергей не понял и переспросил: «Кого спросить?»

– Вон шалава идёт, спроси сколько она стоит, – повторил собутыльник.

– Ты что, она же женщина и до чего хороша, – обиделся и одновременно восхитился островной Ваня.

Но это небрежение по отношению к женщине заставило Сергея о многом задуматься.

Следующую Музу он уже внимательно слушал и понял, от чего именно ему становится так плохо.

Он всё время целил в Музу, а попадал в сейф для денег, да ещё с кассовым почасовым счётчиком между ног. А денег у него не было никогда.

Ваню это первое самостоятельное открытие после островной жизни расстроило невероятно.

Он даже стал подумывать о деньгах и их количестве для счастья и вдохновения, но решил, что лучше сначала впасть в запой. Ведь неслучайно же поголовно вся мужская часть населения его Родины беспробудно пьёт.

Он подумал, что водка – это лучшее обезболивающие средство от защемлённых «сейфом» яичек. И запил по-тихому, но «вглухую». Из всех возможных собутыльников он выбрал телевизор. Каждый день телевизор дарил ему новый тост.

Он «перецеловал» всё демократическое крыло Государственной и такой родной Думы, пока она боролась за право бракосочетать мальчиков и девочек от 14 лет, так как вместе с Думой полагал, что таким маленьким сейф между ног ещё установить не успели. Но когда он уже готовился слиться с телевизором в «думском» экстазе, кто-то за кадром сказал ему, что тост в данном случае совсем другой. Просто воры хотят породнить свои награбленные капиталы через ещё не созревшие гениталии своих чад, избежав очередного кровавого передела, с одной стороны. С другой стороны, «падлам и быдлам» надо увеличить пенсионный возраст, только от начала рождения, а не от начала старости.

Голос этот Ваня, вновь став на родине Сергеем, пропустил мимо ушей, так как он теперь твёрдо знал, что жизнь на его Родине подвешена не в Думе, а на острове или хотя бы в Космосе. Голос был аппозиционный. Сергей не любил аппозицию и страстно облизал какую-то вертлявую депутатку на экране телевизора, которая требовала для себя либо мужика, либо клона для быстрейшего зачатия.

Аппозиция не отставала, и Сергей чуть не разбил экран телевизора, когда Дума объявила борьбу гомосексуализму, лишая последней радости трезвых мужиков с дикого острова. От этого необдуманного шага его удержал очень симпатичный бородач с одновременно бешеными и блудливыми глазами, который говорил, что Думе нужно совершить подвиг, иначе её разгонят.

И что подвиг Дума может совершить, только справившись с «голубыми» мужиками, так как их одолеть легче, чем баб правильной ориентации. Такой «вопль» души «мозгана» из Думы островитянину Ване был понятен.

Он ещё дня три чокался с этим бородачом, пока того не наградили медалью Ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени и не повысили, предоставив право на деле доказать свою исполнительную потенцию, возглавив какой – то Нижний город. Надо заметить, такой поворот событий кому – то не очень понравился, и на его Родине установились холода до минус 45 градусов по Цельсию, которые сменили затяжные дожди, в результате которых смена климата слилась в одно сплошное бедствие для всех его земляков и не только.

Бывали дни, когда Сергей допивался до «чёртиков» и в каждой телеведущей видел принцессу. Тогда он начинал звонить на телестудию и требовать встречи. Телестудия его каждый раз приводила в чувство, мягко объясняя, что в те «сейфы» даже целиться бесполезно, а платить надо ещё до включения телевизора.

Из запоя он вышел в день рождения своего самого уважаемого земляка Владимира Высоцкого. Одна песня, как «мёртвая вода», успокоила и вылечила его: «Тут за день так накувыркаешься, домой придёшь, там ты сидишь». Рядом она не сидела, и он решил, что пить пора заканчивать. Вторая песня, как «живая вода», вдохнула в него жизнь: «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал». Он ещё что-то помнил о кратере, об острове, и его потянуло обратно. Но что-то не пускало….

Ваня бесконечно слушал песни своих земляков. Их песни бальзамом проливались на его душу: Высоцкий, Визбор, Митяев. Он даже нашёл старые записи с голосом Николая Рыбникова и слушал: «Ковыряй, ковыряй, ковыряй. Суй туда палец весь. Только ты этим пальцем в душу ко мне не лезь».

Он совершенно отстранился от окружающего его мира. В итоге, в его памяти начались примерно те же процессы, что и на больших сибирских реках весной: где-то уже гладь, а где-то огромные ледяные торосы.

Он всё знал, всё умел, был вполне общественным человеком, но никак не мог вспомнить, в каком именно обществе его, Ивана, место. Его уже давно ничто не волновало и не радовало в знакомом ему обществе. По долгу он мог разговаривать только с кошками и собаками, да ещё с зеркалом, глядя в него. Чувства будили в нём только увечные люди и животные. Его глаза наполнялись слезами даже при виде кошки с отрубленным хвостом.

Ваня уже вышел из того радостного возраста веры в чистоту идей, идущих «сверху», когда призывая к единению народа, ставят монументы его вооружённому ополчению.

Общество, в котором он жил, не понимало его. Вокруг него все суетились, бежали на перегонки за деньгами, ставя друг другу подножки. Упавшие редко могли подняться. Ваня очень хотел быть как все, но бежать никуда не хотел, и поэтому был всем чужой. Он часто менял место жительства, чтобы сделать очередную попытку приспособиться к этому обществу и ждал, когда же откроется второе дыхание.

Но какое – то смутное чувство присутствия чужого в его собственной жизни вновь тормозило его. Он не знал, с чего начинается собственная жизнь, отличная от жизни других, но чувствовал, что такая жизнь возможна, и искал. Его трактат об островитянах мало что ему дал, он даже не понял, почему именно Монах отправил в отпуск его.

Ваня вроде всё понял, всё увидел, но что – то не давало ему покоя. Да, люди по-прежнему были грешны, но не более чем тысячелетия назад. Любой правитель дня сегодняшнего мог сравниться с одним из Цезарей дней минувших.

Да и богатые евреи сегодня также могли похвастаться тем, что совершили сделку в тридцать сребреников, изменивших мир. Но вроде мир стал мельче. Вроде ум одиночек «высох».

Вроде и общество «бежало» вполне дружно, в общем стаде, подгоняемое массовыми религиями и массовой культурой. Но что тут нового, и где та таящаяся опасность, которая заставила правительство страны опыта выяснять, что первично: демократия или диктатура, и отправить его на такое нелёгкое задание? Что изменилось? Раньше Цезари осуществляли террор по отношению к многочисленным народам, сегодня Вожди терроризма делали то же самое.

Озарение пришло неожиданно. Он уехал в родимую глушь, чтобы прийти в себя и спокойно умереть, что, как ему казалось, пора было сделать. Умирал Иван сутками, лёжа на диване. Однажды раздался громкий стук в дверь. Ваня с большой неохотой поднялся с дивана в надежде, что стук больше не повторится. Увы, кто-то настойчиво продолжал заявлять о своём присутствии. Ваня открыл дверь.

Перед ним стоял заплывший жиром мужичок лет 50 с блудливыми глазками. Мужичок прямо с порога заявил Ване, чтобы он перестал «трахать» его супругу.

От такого неожиданного обвинения Ваня даже начал перебирать в памяти всю свою сексуальную географию не за одну прожитую жизнь и с удивлением открыл, что этот захолустный городок в ней не значится. Он с ещё большим изумлением посмотрел на странного мужичонку, представил себе его супругу и спросил: «А сколько ей лет?». Мужичок, ожидал чего угодно, но только не такого вопроса, поэтому и ответил машинально: «Пятьдесят три».

Ваня улыбнулся, глядя на жирное брюхо, свисающее поверх штанов обиженного супруга и сказал: «А всё равно, пошли пить водку». Мужичок заметно повеселел. Да и кто на его Родине не забудет даже о любимой супруге, если зовут пить водку. Ваня со своим новым знакомым нажрался, как свинья. Мужичонка оказался не таким уж и плохим человеком.

Правда, в жизни его интересовали только два дела: еда и рыбалка. Между этими делами ему удалось зачать несколько детей, но своим он считал только одного, которого, как и его, интересовали только еда и рыбалка.

И вот этот факт, что только один ребёнок похож на него в своих желаниях, и породил в нём «смутные» сомнения запоздалой ревности.

А так как в городе, где поселился Ваня, только его одного не интересовали еда и рыбалка, то он, мужичонка, и пришёл с претензиями к нему.

Ваня ожил, он опять становился тем беспечным шалопаем и бабником, каким был всегда. Он от души стал подтрунивать над этим мужичком: «Конечно, ты сидишь себе на бережку с удочкой летом или над лункой зимой – медитируешь. На одном конце червяк, на другом конце… А ей на хрена такая медитация, вот и взгрустнулось».

Ваня, посмеиваясь над незадачливым супругом, знал, что не причиняет вреда его жене. Её супруг был занят любимым делом, он жрал и, значит, ничего вокруг не видел и не слышал. Тарелка перед носом для него была той же лункой во льду.

И тут Ваню озарило. Общество вокруг него – это же общество из сказки «О потерянном времени». Вокруг него одни дети с зачатками идей, чувств, совсем не развитых, детских. Да и были ли они взрослыми, если и их родители с пелёнок их загрузили своими детскими страстями. Может быть, всё вокруг него – это «дребезги», сырьё чего-то другого. Сырьё, которое, так и не успевая чем-то стать, исчезает мелкой пылью.

При таком раскладе ревность – это серьёзная заявка на то, что ты есть, существуешь. Но тогда выходит, что для окружающего его общества пороки – это единственная заявка на право выделиться, на право быть. Другая сторона медали им не ведома. Пороки привели общество к термоядерной бомбе и полётам в космос, а при таком хаосе в умах это действительно опасно.

Мужичок уже был так пьян, что не мог держать стакан. Он наклонялся к нему, отхлёбывал и кивком указывал Ване, чтобы тот не забывал подливать.

Ваня впервые выбрался в «люди» в этом захолустном городке и с интересом осматривался. Они сидели в ресторане. Мужичонка был гидом, приведшем его в этот очаг местной массовой культуры. Зал был большой. Посредине зала под потолком на растяжках висел плакат, на котором с двух сторон было написано: «WELCOM ВЗМОРЬЕ». Пока Ваня и мужичонка пили, соседи менялись несколько раз. Ваня, давно смирившийся с тем, что его судьба – безучастно наблюдать мир, регистрировал события: это поминки, это день рожденья, это второй день свадьбы, так как все пожилые, все орут горько и целуются, но невесты с женихом нет. Ближе к ночи дневные группы стали расходиться, оставляя по три, четыре человека, ещё не добравших своего счастья.

Ровно в 23 часа на сцену вышла разбитная бабёнка с пышными открытыми грудями и плотными ягодицами, которые облегало красное платье. Платье облегало ягодицы так естественно, что создавалось впечатление об их самостоятельном существовании. Её зад же, в целом, вообще вызывал бурный восторг. Раздались дружные аплодисменты. И она, упёршись руками в бока, запела… по-французски и под аккордеон.

Аккордеон был тем инструментом, который больше всего мог растревожить душу Ивана. Он спокойно переносил даже скрипку, но аккордеон пробуждал в нём огромный пласт чувств. Он иногда задумывался, почему аккордеон почти не звучит на больших сценах и в массовых аудиториях. Почему люди не знают великих аккордеонистов. Ване стало необыкновенно хорошо. Он осмотрелся вокруг. Ночная жизнь «била ключом». Ему хотелось бесконечно долго оставаться в этом состоянии радости и счастья. Отовсюду орали на бис: «Веруня, давай Марсельезу».

Веруня немного пококетничала и опять запела. Голос звучал легко и свободно. Голос был «чертовски» красив и силён. Ваня поймал себя на мысли, что голос этот ему странным образом знаком.

Но мысль эта быстро отлетела от него, оставив одно недоумение: с такими формами и голосом и в этом захолустье. Он слушал и слушал Веруньку, аккордеонист играл виртуозно, в его игру вплеталась и «Варшавянка», «В землянке», «Очи чёрные», и даже «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой». На Ивана накатила новая волна мыслей. Он начал думать о том, что совсем не знает городка, в котором очутился, и его так потянуло на ночные улицы, что он встал и вышел из ресторана, оставив дремать за столом наевшегося мужичонку.

Свежий воздух, тишина и тонкий провинциальный аромат, в котором ощущается запах цветов и долго не убираемого мусора, только усилили благодушие Ивана. Он с интересом стал рассматривать заведение, из которого только что вышел. Здание было крепким, старым, каменным, кое-где окрашенным в жёлтый цвет. Вертикально висела вывеска «ВЗМОРЬЕ», горизонтально, с ошибками «BRODOWEЙ».

Эти надписи окончательно привели Ивана на вершины счастья, и он расхохотался. Городок освещала только луна. Городок был пуст, городок спал. Иван был наедине с созданными людьми творениями. Это было чудом вот так, просто оказаться в рукотворном мире, покинутом его жителями.

По вывескам на домах он догадался, что находится прямо в «сердце» города. Рядом с рестораном был рынок, рядом с рынком – администрация города и магазины. Культуру отражала доска почётных граждан города, начинающаяся с портретов директоров местного завода и заканчивающаяся их замами. Всё это венчалось памятником недавнему вождю, стоявшему, как и по всей его Родине, спиной к власти и лицом на большую дорогу.

Луна была почти единственным источником света в городке. Ваня смирился с этим, как вдруг из – за очередного дома ярко засветилась реклама. Это был «$». Доллар сиял, освещая всё вокруг синим светом. В его свету чернел крест. Ваня обомлел.

Доллар сиял над православной церковью, очень сильно напоминавшей осколок католического костёла. Ваня, как «мотылёк», пошёл на свет. То, что он увидел, стало его озарением. Церквушка, в виде непонятного готического сооружения, была пристроена к огромному панельному зданию, в котором размещался сбербанк, прокуратура, фонд содействия налоговой полиции, нотариат и ещё целый ряд государственных и не государственных учреждений, и всё это упиралось в грязную привокзальную площадь. Этот памятник людскому «маразуму» открыл ему тайну людских душ. В их душах было примерно так же, как и в этом доме. Поэтому он и Ваня, и одновременно ещё кто-нибудь, что «всякого разного» в нём было даже больше, чем в этом городишке.

Это открытие потрясло Ивана. Он вновь стал Сергеем. Он вспомнил всё. Он пытался себя успокоить, что не он первый увидел и понял, что город «Глупов» – это и его душа. Но он то понял, а Верунька, для чего-то разучившая «Марсельезу», а аккордеонист… Монах отозвал Сергее обратно. Он вновь стал Иваном.

Глава 14. Остров странности

Хочу, очень хочу напомнить начало островной жизни. Напомнить на правах очевидца, в некотором роде, конечно. Сам всё видел, поэтому имею полное право напомнить.

Помните Пирата и его знаменитое: «Ну, ну», или Попугая и его: «Пиастры, Пиастры, Демократия, Демократия»?

Кто много читает, тот, наверное, меня уже одёрнул, заявив, что не было такого у Роберта Льюиса Стивенсона. Про деньги было, про демократию не было. Кто знает? Если мы там с вами и были, то всё равно забыли, а вот Пират был. Он есть и будет, как есть и Попугай. Так вот, на этом острове герои разных времён и эпох, которых на Земле принято считать лишь героями литературных произведений, оживали самым необыкновенным образом. Жили они самостоятельно и, более того, запросто могли принимать лики и своих авторов. Островитяне могли видеть Пирата, а могли видеть и Стивенсона, смотря от своего желания и умения. Мелькнула галера с носовой частью в виде головы пуделя, но многие поняли, что это привет от Михаила Булгакова. И записная книжка О. Бендера не вызвала сомнений у Ивана, что это привет от Ильфа и Петрова, что они где – то рядом чудят, продолжая свой роман. На острове оживали герои, которым не суждено быть забытыми никогда, не суждено умереть никогда. Но если не суждено умереть героям литературных произведений, стоит ли говорить о бессмертии их авторов.

Только самым бестолковым землянам никогда никого не любившим, и по этой причине никогда и ничего не чувствующим, можно напомнить, что у пессимизма есть другая сторона – оптимизм. Всё зависит от угла зрения и мысли.

Правда, островитяне чувствовали и ещё кого-то, объединявшего всех писателей и их литературных героев, но только чувствовали, а видеть не видели. Почему?

Предположу, как было в стране опыта: сидит писатель на стуле за письменным столом в окружении окурков, бутылок, вещей, забытых такими же друзьями писателями. Сидит, значит, ждёт. Чего ждёт? Может жену, которая, не выдержав творческих порывов, давно ушла, может кредиторов, а может просто гонца, отправленного за очередной бутылкой и сигаретами. Сидит как всякий нормальный человек, ждёт прихода нормальных людей и совершения нормальных событий.

Но какой нормальный дурак или дура придёт к писателю? Ответ очевиден. Но вот тут-то и начинаются странности, можно угодить в скульптурный ансамбль, этакую панораму, в которой тебя сразу и не разглядишь, пока не присмотришься, а можно быть сияющей, хоть и слегка нетрезвой скульптурой, но о которую обязательно споткнутся, даже если хотели обойти. Поэтому к писателю всегда приходит кто-нибудь от Скульптора. Муза, например.

Приходит Муза и давай вдохновлять писателя словами, а он только записывать успевает. Тяжкий труд, скажу я вам. Когда всё запишешь, то даже не усталость чувствуешь, а полное опустошение и трезвость необыкновенную, а вместе с ней и весь ужас страны опыта. Но это в стране, а на острове слова утрачивали всякий смысл, их потихоньку вытесняли образы.

Думали ребятишки, что сами и впервые всё делают, а оказалось по аналогии. Более того, члены экспедиции археологов, копая землю вокруг себя и роя норы друг под друга по причине застоя, упёрлись в гранитный камень, на котором со всех сторон были высечены слова:

Я ЕСМЬ лишь то, Что ЕСМЬ Вселенной Смысл! -

Запомните все фразу бытия, что из ступеньки «Я»

Вы переходите лишь в ЕСМЬ, Любовь Творя!

Вы постигаете ЕСМЬ Мироздания,

Что много выше вашего понимания!

А что за ЕСМЬ стоит?

Ту тайну ваш Отец-Творец пока хранит.

Растите, милые детишки,

И знайте, не нужны вам больше книжки!

У вас есть ВСЁ! Сумейте лишь открыть…

[АРиМА]

Когда до камня докопали, Иван тоже думал: «Направо пойдёшь…, налево пойдёшь…», а, оказалось, пришли уже.

Словом, пришло время расставаться со Словом, привычным словом, привычной книгой, что за этим? А для чего копают-то. Но это скоро, а пока на острове стали проявляться литературные герои, которые пойдут дальше вместе со всем человечеством по его пути эволюции. Видимо, и для них очередной цикл завершается, чтобы дать начало новому. Кто-то останется, кто-то уйдёт. Пробегись, читатель, бегло по книжным переплётам, много ли книг ты хочешь открыть. То-то и оно….

А на острове дурных книжек не было. На острове книжек вообще не было. Были только рукописи. Боги книжек не читают, они зачитываются рукописями. Дошёл до камня. Поищи вокруг. Не ты первый дошёл. Были умники и до тебя. Кого-то хватило на подпись «Здесь был Вася», а кого-то на целый роман о том, как камень обойти.

Ваня вот нашёл и читал островитянам вслух: «Паниковский в панике, Балаганов в слезах, но заседание продолжается. С такими присяжными я никогда не попаду в Рио-де-Женейро, надо брать инициативу в свои руки.

Итак, господа присяжные заседатели! Есть две вещи, ценимые в мире. Деньги и социальные услуги.

Паниковский, вам, конечно, ближе деньги, особенно если они лежат в ваших карманах, а вам, Шура, как сыну, растущему без отца, – социальные услуги, так как вы, Шура, всё равно не знаете, что делать с деньгами.

Паниковский: «А вам, Бендер, что ближе?»

Бендер: «Мой папа был турецко-подданный, поэтому я привык совмещать и то, и другое с общим благом всего человечества.

Балаганов: «Как это?»

Бендер: «Я разовью свою мысль, когда-нибудь она дойдёт до вас. Итак, что мы имеем? На одном полюсе – большинство из народа, на другом – меньшинство недобитых собственников. Большинство из народа придумало столько новых видов социальных услуг, что уже успело выдохнуться, так и не претворив и половины из них в жизнь, Меньшинство собственников имеет столько денег, что не знает куда и на что их потратить. Обе стороны нуждаются в нашей помощи. Обе стороны нуждаются в наших молодых и здоровых силах».

Паниковский: «Я уже стар».

Бендер: «Паниковский, хватит ныть. Вас, Паниковский, придётся временно закопать. Пока все были зрячи, а вы слеп – было ваше время, теперь нужно прозреть вам, а другим ослепнуть – это будет наш вам гонорар за вашу безвременную кончину. Пышных венков, горьких слёз и рыданий не обещаю, но лежать, Паниковский, вы будете на холмике, солнышко будет согревать вас своими лучами. Через сотню лет, а, может быть, и раньше, вы, Паниковский, выпотрошите все карманы. Это обещаю вам я, Остап Ибрагимович Бендер.

А пока вы будете нежиться в солнечных лучах, нам с Шурой предстоит трудная и опасная работа. Шура, вы готовы к трудной и опасной работе?

Балаганов: «Всегда готов».

Бендер: «Итак, Шура, как единственные и самые любимые дети лейтенанта Шмидта, мы с вами, Шура, сегодня учреждаем Союз молодёжи, и ваша, Шура, готовность, прозвучавшая в словах «Всегда готов», должна стать нашим знаменем.

Впрочем, посмотрим, есть ещё и дети, а там, где социальные услуги – всё лучшее – детям. У вас, Шура, есть дети?

Балаганов: «Нет».

Бендер: «Тогда тем более, отдайте им свой лозунг. Будем, Шура, скромнее. Например, «Наш союз – это молодость мира, и его возводить молодым».

Паниковский, не спите, вас ещё не закопали, и помните, вам придётся обирать тех, кого «освятит» наш союз. Шура, вам поручается возглавить это нелегкое дело: молодость, энтузиазм, строительство нового мира.»

Паниковский: «А городового вернут?».

Балаганов: «Паниковский, как вы можете, в такую минуту…».

Паниковский: «Я ему исправно платил, а он исправно брал».

Бендер: «Паниковский, определитесь с выбором. Или вы хотите быть среди тех, кто платит, или среди тех, кто берёт.

Продолжим заседание, господа присяжные заседатели. У меня, как вы понимаете, самая трудная задача – расчищать молодым дорогу, молодым, так сказать, везде у нас дорога. Короче, Шура, вы начинаете приставать ко всем от лица Союза молодёжи с просьбами дать на дальнейшее развитие социальных благ, а я от лица Союза начинаю интересоваться, почему не дали, куда дели, где наши деньги?».

Дальше в записной книжке шли имена и фамилии, а рубрика называлась «Счётная палата О. Бендера», но это другая история.

Глава 15. В стране опыта

Но, это на острове книг нет и рукописи не горят. А в стране опыта часто их сжигают, чтобы потом восстановить с историческими правками. Поэтому, пока Иван на острове изучал записную книжку Остапа Бендера, кое-кто в стране опыта постигал мудрость книг Ильфа и Петрова, которым когда-то удалось проникнуть в мысли Остапа через текущие мысли страны опыта того периода. К великому счастью правительства страны опыта народ этой страны не видел «дальше своего носа» ничего, и, например, беспризорные дети на улицах воспринимались как наследие свергнутого режима. Режимы менялись часто, поэтому и детишки росли в основном самостоятельно. Один из последних режимов в стране опыта носил название коммунистического. Записки О. Бендера как раз под него и были исправлены.

Но кое-кто был чертовски любопытен, проводил аналогии и делал сравнения: такой, понимаешь, паразит на теле страны опыта завёлся. Так вот, он вычитал в книге Ильфа и Петрова, что во времена Остапа тоже были беспризорные дети – сироты, только тогда как тяжёлое наследие царского режима. Режимы поменялись, наследие осталось. Этот кое-кто задумался, режимы из кожи вон лезут, спасают страну опыта и беспризорных детишек, а она во всё тех же волнах. Если бы дети не подрастали, возможно, всё было бы нормально.

От попрошаек беда невелика, но они, чёрт бы их побрал, растут, а дальше: «А что, папаша, неплохо бы нам винца выпить», а ещё дальше, страшно подумать: «голубые воришки, гиганты мысли, духовные лица с принципами о тайне исповеди и т. д., вплоть до членов правительства и депутатов государственной думы».

Замечу, что в стране опыта все верили только «своим» мыслям. Но по мере событий на острове и прозрения Вани вдруг многие начали соображать, что эскиз утверждён, и нужно только нарисовать «картину», но в стране опыта рисовать было решительно некому. Эскизы же делали все, кому не лень. Но опять же, кто-то всё время смеялся над теми, кто делал эскизы.

Действительно, что можно написать в деревне с названием «Переделкино»? Там можно только вечно править и переделывать эскизы. Или, например, «Планерское», – название непонятное: то ли «План», то ли «Планер», в любом случае, «пролетает».

Был когда-то в этой стране царь, который сбежал от своей дворни даже из Москвы на невские болота. Так и там ему покоя не дали, вся дворня из столицы за ним потянулась, и целый город там построила. Героический был мужик. «Умнущий», не чета нынешним. Ведь додумался же, что для развития страны надо столицы менять, а дворня всегда к вождю прибьётся. Вот это был сюжетец. Один граф его хорошо описал, но истину не всю показал, главное пропустил.

Словом, кое-кто в очередной раз решил спасти страну опыта. Он быстро нашёл Кису, ныне довольного, обогащённого новым опытом, данным ему Остапом, мудрым, так сказать, техническим руководителем. Кисе в новом времени жилось как никогда хорошо. Он заседал в Государственной Думе, где просил подаяния на французском, на немецком, на английском и, по случаю, на других языках, словом жизнь удалась.

Недалеко от Кисы во всю рулил Паниковский, рядом с которым крутился и Балаганов, со своей русской, девственно чистой душой. Паниковский, наученный «гусём» тому, что красть бывает опасно, отдал все недра страны опыта Балаганову, разумно полагая, что кто-то их считает, следовательно, «придут за объяснением в другом месте», но на всякий случай провозгласил недра своей собственностью, а вдруг не придут.

Сам же Пониковский возглавил то, что производит «эфирный» продукт, ну там электростанции, теле– и радиоканалы и т. д. Он правильно полагал, что в случае объяснения в другом месте поди разберись, сколько чего было и сколько осталось, особенно если всё то, что производило, закрыть, а бумаги потерять. Паниковский развернулся не на шутку, Остап держал слово.

Но это знал Ваня на острове, а кое-кто думал, что всё под контролем. Какой контроль, если Пониковского так пригревало солнышко на холмике, что он решил вспомнить все свои обиды в кратчайшие сроки. Но возникал другой вопрос: «А на хрена это надо Остапу, да ещё через 100 лет?» Если Остапа деньги не интересовали в принципе тогда, то едва ли они его интересуют и сейчас. Другое дело идейная борьба за денежные знаки.

Но тогда и экспроприация денежных знаков была увлекательнейшим занятием.

А что в стране опыта ценимо сегодня? Где искать О. Бендера? В рыночных отношениях – для него мелковато, в политике – он не «жертва аборта», по церквям – «религия опиум для народа», а он не был наркоманом. Где? Все спецслужбы страны опыта были брошены на поиски Остапа, конечно, с благими намерениями: найти и пригласить возглавить своих достойных учеников, ибо энергию в стране опыта его ученики стали «вырубать» регулярно, чем сеяли невообразимый хаос, впрочем, рубя сук, на котором сидели.

Опять же, Балаганов знал только одну сторону дела – добычу, а другую – добыл – восполни, например, качнул нефть, налей в дыру воды, или поскрёб уголёк, засыпь дыру, не знал совсем. Тут стала «возникать» сама Земля – то землетрясение, то ураган, то наводнение и т. д. Одним словом, жуликов полно. Остапа нет. Процесс не управляем.

Этот кое-кто стал даже подумывать над всеобщей катастрофой в стране опыта, так как разворованное перестало восполняться не только в недрах, но и в принципе. Раньше бензин украл, ослиной мочи в бочку налил. Пиво опять же водой разбавляли. Даже прежде чем государственную казну опустошить, сначала лишнего приписывали, бумагой восполняли. Природа не терпит пустоты. Становилось страшно. Спасло страну опыта то, что на далёком острове Ваня уже прочитал записи о «Союзе молодёжи» и пытался расспрашивать монаха о Боге.

Монах, хоть и нехотя, но кое что прояснял. Из его слов так выходило, что климатические условия земного бытия менялись так быстро, что люди перестали бояться Севера, Сибири и вечной мерзлоты. Изменения происходили не только в природе, но и в самом человеческом существовании. Целые народы привыкли к терроризму, эпидемиям, катастрофам и аморальным политикам. Привыкли настолько, что перестали чувствовать боль и радость, любовь и ненависть, народы стали уставать от своего существования на Земле, от охватившего их хаоса и хотели хоть какого – то порядка или конца.

Народы больше не приносили жертвы земным Богам. Настоящие, кровавые, очищающие жертвы, когда одна ветвь власти начисто уничтожает другую, или люди одной веры остервенело режут людей другой веры. Человеческое управление перестало носить сакральный характер, оно вырождалось. Произошла подмена понятия «жертва во имя» на понятие «суд для» или «трибунал над». Не стало гильотины и сильной Франции, не осталось следа от сибирских холодов, Гулага и Великой России, даже германский дух с падением берлинской стены весь ушёл в футбол и пиво.

Редкие происки «непуганых» американцев на мировую власть и господство над народами ещё взбадривали старушку – Европу, но и в Европе, и в Азии уже не осталось людей, которым бы не была видна эта американская «пустышка», стоящая только на деньгах, как когда – то Великая Россия стояла на «глиняных ногах».

Европа смотрела на Америку как на своего ребёнка, который иногда больно пинается, может укусить грудь, но потом всё равно вырастет и будет вести себя так, как учили родители. Азия видела и не такое, для неё все: и Америка, и Европа – равнялись «саранче», то её больше, то опять меньше. Только застрявшая между Европой и Азией Россия, хоть и вымирающая, вся насквозь больная и параличная, пребывала относительно всех своих соседей в пьяно-угарных и куражных мыслях: «Я вас породила, я вас и прищучу», но и эта мысль, известная всему миру, была скорее данью прошлому. Человеческий мир устал.

Люди устали настолько, что совсем перестали чувствовать. Только евреи, выполняющие на земле традиционно охранные функции земного и человеческого бытия, изо всех сил старались поддержать в народах и страсть к наживе и страсть к войне, пряча свои замыслы за личину мира, но и они не находили понимания. Никого больше не вдохновлял ни капитализм, ни фашизм, ни коммунизм, ни прочий «изм». Но евреи стали одиноки как никогда, они решили все свои задачи: разобщили народы, захватили все ресурсы земли и вроде подготовили почву для постоянных иудейских войн. Но втягиваемые в междоусобные войны народы устали настолько, что вместо того, чтобы их, евреев, мутузить, резать и «холокостить» стали обращаться в Организацию Объединённых Наций за помощью и защитой от них. Этот факт евреев сильно расстроил, и они с экранов телевизора вещали, что все жалующиеся и не желающие выяснять, какой завет первичен «ветхий» или «новый», будут немедленно уничтожены. Но если жалобщики застрахуют свои жизни в еврейских страховых компаниях, тогда возможно их жизнь продлится.

Как в своё время первосвященник иудейский Иосиф Каифа не смог убедить Понтия Пилата в справедливости казни Га-Ноцри [М.Булгаков «Мастер и Маргарита], несущего новую веру, так и сегодняшние раввины не могли убедить остальной мир в том, что старое всегда лучше нового.

Мир охватила усталость, назревало что то новое, но прошлое не хотело уходить. Человечество пронизывала мысль о скором конце своего бытия.

Но Земля не остывала, она ещё дышала остатками своих лесов, питалась чудом сохранившимися, немногочисленными чистыми водами. Ещё оставались на ней и кое-какие зверушки. Земля терпела и человека на себе.

Она его даже любила. Сама она пережила не одну катастрофу, и её не пугало ни прошлое, ни будущее, она знала и то, и другое. Только некоторых своих «разумных» представителей и она терпела с трудом. Люди об этом знали и часто мысленно приветствовали друг друга: «Чтоб ты сквозь землю провалился». И многие, действительно, проваливались. Эта аура странности, ранее доступная избранным, теперь пронизывало всё человечество. Телеэкраны бесконечно транслировали длинные телесериалы: «Горец», «Секретные материалы», «Геракл», «Зена королева воинов» и т. п. Человечество замерло в ожидании альтернативы своей прежней жизни. Это ожидание и стало той вселенской усталостью, поразившей всех, хоть и с разной силой. Больше других маялась и тосковала Россия и населявшие её народы. Шёл XXI век.

В России не осталось счастливых людей. Решая задачи по строительству «светлого будущего» и двигаясь от социализма к коммунизму и дальше к демократии, счастливые исчезли. Они предпочли обывательскую жизнь великим свершениям и разбежались из России во все концы Света, где многие из них, действительно, нашли конец, утонув в тёплых морях, разбившись в упавших самолётах, или были сдуты ураганным ветром.

Просто эти счастливые люди стремились не к тому свету. А тот Свет помнил Россию по книгам и их авторам: «Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, её болотца и реки, он отдаётся с лёгким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна <успокоит его>» [М.Булгаков]

Магия слов, завораживающая магия слов. Он задумался над прошлым и будущим, над вечным: «Сначала было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог». Эта книга всегда была с ним, и она не раз спасала людей от его гнева. За книгой он видел человека, равного себе. Этот человек давно был среди богов, а книга его продолжала жить на Земле его откровением. Воланд посмотрел на книгу и вспомнил события давних лет. Его сердце наполнила любовь к этому человеку.

Он закрыл книгу и продолжил размышления. Автор книги, по земным стандартам, был великий грешник. Он не ходил на работу, он выиграл много денег в лотерею, через него обогатился маклер и, наконец, он спал с чужой женой, но всё же он был Мастером.

Его книгу продолжали изучать и читать лучшие земные умы. Наука и искусство на земле достигла такого уровня, когда учёные уже не могли выразить свои открытия словами, прямо указывающими на суть явления, музыкантам на хватало нот, а художникам красок, но они эти явления одинаково чувствовали.

Воланд, наблюдая человеческий гений, думал, что вот оно свершилось, люди, которых он искушал, наконец поднялись за пределы земного бытия, и он не допустил ошибки. И стихали ураганы, прекращались войны, мир впадал в сытость и покой. Но когда проходил первый восторг от земного творения, он опять брал книгу и понимал, что все они, искушаемые им люди, едва – едва стали понимать начало книги, и покой для них означает «застой».

И опять падали самолёты, рушились города, вынуждая людей шевелить мозгами, чего, как Воланд давно и ясно понял, в других условиях они просто не делали. Были исключения, но это было над ним. Исключения оттачивали его, Воланда, творчество. Велик Мастер. Велик Отец.

«…Ночь густела, летела рядом, хватала скачущих за плащи и, содрав их с плеч, разоблачала обманы. И когда Маргарита, обдуваемая прохладным ветром, открывала глаза, она видела, как менялся облик всех летящих к своей цели. Когда же навстречу им из-за края леса начала выходить багровая луна, все обманы исчезли, свалились в болото, утонула в туманах колдовская нестойкая одежда… На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробъёвы горы под именем Коровьева – Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, тёмно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом.

Он упёрся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землёю под собою, он думал о чём – то своём, летя рядом с Волондом.

– Почему он так изменился? – спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.

– Рыцарь этот когда – то неудачно пошутил, – ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо с тихо горящим глазом, – его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал…».

Воланд размышлял над прочитанным. Мастер открыл его тайну всем людям, но к ней не прислушались.

У всех есть право выбора, право на альтернативу, но почему целые народы выбирают худшее из предложенного. В последнее время он, Воланд, снял все запреты на информацию, телепрограммы заполнили игры, где главная задача так и обозначалась: «выбери правильную дорогу», ты можешь угадать все ответы, но не туда идти, а можешь постоянно ошибаться, но дорога будет верной.

Через Мастера Воланду стало проще готовить народы к принятию истины. Он видел, что прошло золотое время покровительства, когда новорождённый гений, будучи ещё в нежном возрасте, волнуясь и спотыкаясь, шёл на первую встречу с учителем. Воланд сводил людей подобных друг другу, усиливая их и развивая земное творчество. Такое посредничество было его радостью, его искушением. Несколько слов учителя могли решить судьбу ученика, даже если урок длился не более пяти минут и не было больше уроков.

Да, прошло золотое время. Ещё оставались одинокие творцы, но они были осторожны. Их научил горький опыт, когда «ученик», не успев понять и двух слов, сказанных учителем, выстраданных и вымоленных им у Бога, воровал знания и выставлял их на продажу. Мудрый Учитель не таил обиды на ученика, но ученик вырождался в ничто, у ворованного не было продолжения. Учитель ведь даёт только направление для развития, указывает правильную дорогу.

Он вновь открыл книгу:

– Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне…

Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:

– Понимаю…сию минуту – и махнул официанту.

Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть».

Люди, люди. Воланд улыбнулся миру, небу, земле, ведь были искры, из которых возгоралось пламя, и будут ещё.

Слушая монаха, Иван начинал прозревать. По мере прозрения он всё хотел понять сам. Сам дойти и найти истину. Монах не мешал ему радоваться новым знаниям. Он сказал лишь, что страшно перейти за черту. Потому что там…

Глава 16. За чертой

Что там, Иван дослушать не успел. Он был так окрылён новыми знаниями, что безостановочно перемещался по всему Космосу. Он стал Странником и Шалопаем одновременно. Но этому предшествовали похороны.

В небольшом захолустном и грязном российском городке, в холодной квартире, за колченогим письменным столом, среди разбросанных книг и рукописей сидел седой человек. Он ничего не писал, ни о чём не думал, он забывал. Он забывал свою прожитую жизнь, он стирал свою память, он готовил себя к принятию ещё неведомого ему, но уже прочувствованного. Он всю жизнь искал тайное, он искал человека, который никогда не существовал. Он обнаруживал его следы в книгах и архивных документах, в лицах прохожих и в шуме уличных разговоров. Он во что бы то ни стало хотел его найти. Он уже знал, что лицо нереальное, этот человек всё же имел имя. Он даже определил места его пребывания. Во всяком случае, его там видели и даже письменно зафиксировали в книгах факт пребывания.

Что он знал о нём? Имя: «Иностранец», «Заграничный гость», «Неизвестный», «Профессор», «Больной», Воланд, и др. Ближайшие знакомые с ним, из живших ранее, Гёте, Гоголь, Булгаков, Орлов видели его в России, на Украине и в Германии.

Живущие ныне, встречали его в Испании на корриде, причём не в облике тореадора, а в обличии огромного красного быка. Но какая разница, в каком обличье, главное, что его узнали. Род деятельности: полиглот, историк, философ и «свой парень».

Человек очень устал, он не знал, где и когда он успел так нагрешить, чтобы так устать в этой своей жизни. Он изучил по чужим книгам и тайным рукописям многое о добре и зле, о свете и тени. Он утратил желания и перестал бояться. Он необъяснимо чувствовал чью-то близость рядом с собой, и он понял чью. На земле он мог встретить только его. Он готовился и забывал.

Лопнула гитарная струна, на стол прыгнул чёрный кот, под окном завыла собака. Он закрыл уже ничего не видевшие глаза и погрузился во тьму. Куранты на Красной площади пробили ровно двенадцать часов при оглушительно полной луне.

Странник забыл всю свою земную жизнь. Он лежал в гробу, стоявшем посреди божьего храма, и с интересом слушал перешёптывающихся рядом с ним живых людей. Он прожил долгую жизнь. Ровесников уже давно не было рядом с ним, поэтому особо никто не грустил и тоскливую волну не гнал. Странник лежал с лёгким сердцем, со свечкой в руках.

Свечку не зажигали по причине возможного возникновения пожара. Попёнок, читающий заупокойную молитву, был не шибко обязательный и ограничился вечно горящей лампадкой, остальные были больше заняты собой, чем покойным.

Рядом с гробом крутились несколько ребятишек лет 5-6, и Странник чувствовал, что именно они ближе всех к нему, а он к ним. Они его совершенно не боялись и постоянно выказывали неудовольствие на его такое долгое и неподвижное лежание. Он им пытался объяснять, что так устроены земные витки, а они в ответ отмахивались, произнося что-то вроде: «Ты нас будешь ещё учить».

Прощающихся было не очень много. В основном шли женщины. Лишь одна смахнула ароматным носовым платочком скупую слезу и прошептала, целуя его в лоб: «Уже не полетаем», и Странника охватила волна её страсти. Свечка упала, но её поставили вновь.

Остальные же дамы и прощаясь предъявляли массу претензий, не скрывая своего неудовольствия от его такого безопасного вида. Гроб тихо поскрипывал, но Странник оставался спокоен. Он очень долго жил, чтобы не знать ещё при жизни какие и у кого чувства он мог вызывать. Хотя ему было слегка обидно, но души людей с претензиями к нему близко не подлетали, поэтому он только поёживался от лёгкого нагнетаемого ими холодка.

Так бы он и лежал спокойно, перешёптываясь с детьми и строя планы на будущее, но тут к гробу подошёл его последний прижизненный друг. Друг был намного лет моложе Странника. Окружающие удивлялись такой дружбе, так как помнили в своей жизни только школьную дружбу или в лучшем случае студенческую, и не верили ни в какую другую. Но у Странника были друзья в каждом периоде его жизни. В той жизни, которую он вёл, друг просто не мог не прийти. Всегда кто-нибудь был рядом с ним, также как и он, мечтающий провести пару месяцев в тайге или походить по океанском дну.

Взрослая жизнь Странника и его друзей была очень похожа на детскую. Различие было в мелочах. Если в детстве он мог часами из деревянного бруска выстругивать яхту, то, состарившись, он часами мог просиживать за компьютером, складывая слова, или неподвижно лежать с фоторужьём, ожидая появление лося. Это была его, одних удивляющая, а многих и раздражающая, свежесть души. Но эта свежесть подкупала. Подкупала и внешность, без признаков старости.

Если детская дружба замешивается на совместных играх и первых совместных «подвигах», например, в чужой сарай залезть, то для завязывания взрослой дружбы нужны либо экстремальные условия, либо длительное общежитие. У Странника, в основном, были друзья по совместным экстремальным ситуациям. Отличие таких друзей от всех остальных состоит в том, что они твёрдо знают, что ходят под Богом. Последний друг Странника был альпинистом – шалопаем. Он жил в горах, спускаясь с них изредка, если сразу не удавалось забыть какую-нибудь очередную юную альпинистку. Шалопай был приспособлен к любой жизни, и впервые не Странник, а друг-шалопай вытащил его на «оперативные просторы» – в горы. Проще говоря, шалопай дал дёру от надоевшей и ставшей уже бывшей альпинистки, а Странника внезапно охватило желание к перемене мест.

В горах шалопай всю дорогу пел песню про «остров невезения» из кинофильма «Бриллиантовая рука» и утверждал, что это небесный гимн о Земле. На заоблачной вершине горы Странник почувствовал правоту шалопая о том, что на Земле «живут несчастные люди – дикари…».

После восхождения Странник отрешился от всего и, наконец, умер. Друг подошёл к гробу и мысленно отчитал Странника за проявленную им слабость, примерно в таких выражениях: «Не хрена себе, разлёгся. Ну, попритворяйся, если хочется, а я пока в горы схожу. Там на одном из облаков есть филиал «небесной канцелярии», так я с ними в давней дружбе состою. Иногда, знаешь ли, так устанешь от жизни, что либо карабин сломается, либо ледоруб из рук выпадет. Летишь себе вниз, а они уже ждут. Поэтому даже не надейся».

Странник слушал с интересом. Он даже хотел ответить, но передумал. Друг тем временем продолжал: «Я там тебе протекцию составлю, а может, и сам тебя догоню, а то в твоём захолустном городке такая скалолазка обнаружилась, которая от меня и в горах не отстанет». Странник начал было что-то вспоминать и осознавать совершённую им глупость, но против выноса тела возражать не стал, дабы не доставлять радости своим кредиторам, которые в основном и грустили о нём. Сергею, ему же как Ивану было чрезвычайно забавно наблюдать за самим собой и за Странником, и за Шалопаем узнавая в них себя. Он и жив и мёртв. Он здесь и он там.

Шалопай давно был в кадровом резерве филиала «небесной канцелярии», наблюдавшей за земными делами. Его там не то чтобы любили, но относились с сочувствием. Всякий раз, сбежав с Земли на небо, он не хотел возвращаться обратно. Но у небесных чиновников не было оснований держать его и на небе. Причина его «метания» между небом и землёй была на удивление постоянна. На небе он скрывался от своих многочисленных поклонниц, а на Земле совершенно бескорыстно расточал свои таланты, чем ещё больше увеличивал количество своих поклонниц. Небесные чиновники даже стали делать ставки на сроки его возвращений, и те, кто ставил на быстрое возвращение, втихомолку одаривал его каким-нибудь новым талантом. В результате шалопай стал самым талантливым и на Земле, и в филиале «небесной канцелярии», но употреблял он свой талант по одному единственному варианту, который вновь и вновь возвращал его на землю, не давая на небе возможности даже «прийти в себя».

Правда, у шалопая были и более высокие покровители, наблюдавшие за развитием небесных талантов под женским воздействием, но он этого не знал и ругал чиновников из филиала за их привязанность к его плоти. Чиновники согласно улыбались, ещё и подначивая его, задавая неизменно один и тот же вопрос: «Неужели на Земле нет женщины, ради которой хотелось бы вернуться?». Шалопай же неизменно отвечал, что очередь только в обратную сторону и, если ему не верят, то могут справиться у Ромео.

Иногда шалопаю давали отдохнуть, тем более, что он никого не раздражал. Гулял себе по облакам. Помогали ему и на Земле. И в этот раз, почувствовав волнения шалопая, небесные друзья подсказали ему, что если он хочет на небо, то не надо тащиться опять в горы. В ближайшей день там-то и там-то, автобус свалится в реку, упадёт самолёт, поезд сойдёт с рельсов взорвутся два дома за номерами…,и погибнут несколько случайных прохожих при дележе нехитрой земной недвижимости. Шалопай выбрал самолёт и помчался догонять Странника.

Догнал. Но Странник был первым в очереди. Над его дальнейшим существованием уже думали.

Небесные чиновники с любопытством рассматривали прибывшего к ним «усопшего» и переговаривались:

– Куда мы его отправим, в Ад или в Рай? – тихо спросил чиновник, отвечающий в филиале «небесной канцелярии» за миграционную службу, у небесного летописца, ведущего учёт происходящих на Земле событий.

– Для Ада он не так уж и плох по своей прожитой жизни? – вступился за усопшего небесный летописец.

– Откуда он к нам прибыл? – громко спросил небесный кадровик.

– А откуда к нам прибывают? – вяло на вопрос вопросом ответил чиновник миграционной службы. Он сам прибыл недавно с Земли и сразу же хотел вернуться обратно, но его оставили, пока между Небом и Землёй, попросив поработать на общее благо. К такому повороту событий он был совершенно не готов. На Земле он «разводил» сограждан на «крутые бабки», затем бегал от них, отстреливался и отбивался, словом, жил, и вдруг покой, забота об общечеловеческом благе. Он никак не мог привыкнуть к этому и всё время ворчал.

– А поточнее? – повторил вопрос кадровик.

– Поточнее – из России, – добавил всё тот же чиновник.

– Ну, после России, с ее «перегревом», каким чертом и котлом ты его испугаешь? – вступился за «усопшего» небесный кадровик.

– Тогда в Рай, – констатировал чиновник миграционной службы, опасаясь перечить кадровику, с которым уже начал налаживать контакт по своей отправке обратно на Землю.

– Могут возникнуть проблемы, он, наверняка, еще не достиг примирения и единения с самим собой. Видишь, как озабочена личность. Она всё время что – то хочет. Вся так и искрится и разрывается на части, – заметил небесный аналитик.

– Зато сущность сияет вполне ровно, – стоял на своём кадровик. «Усопший» ему явно нравился, и он уже строил на его счёт свои планы.

– Сияет, только отдельно от своей личности, – опять заныл аналитик.

– Но согласись, что он, пожалуй, лучшая из душ, что за последний десяток лет поступила с Земли, – заметил кадровик.

– Может, того, обратно на Землю, с формулировкой «для прохождения дальнейшего пути», – напоминая о себе, сказал чиновник небесной миграционной службы.

– А как его имя, не по свидетельству о смерти, а то, с которым он жил? – спросил аналитик.

– «Странник», – тихо произнёс летописец. – В книге судеб он носит это имя с самого своего рождения, ещё с самого первого рождения.

– Судя по поведению его личности, он так и не успел найти то, что искал. Может, действительно, обратно на Землю? – не успокаивался чиновник миграционной службы.

Но тут небесная канцелярия ярко осветилась голубым светом, и все услышали тихий, ровный и очень красивый голос: «Подготовьте к отправке на Землю приличную душу, но с неопределенным положением».

Получив задание, чиновники небесного филиала приуныли. Они уже давно привыкли к определённым правилам работы с Землей, которые были просты, понятны и состояли из пяти пунктов:

– Пункт первый запрещал отзывать с Земли «помазанников».

Так называемые «помазанники», ещё их называли элитой общества, разрабатывали концепцию развития цивилизации на Земле. Они были назначены управлять разрозненными народами, создавать им трудности и экстремальные ситуации; вести мир к всеобщей глобализации с одной целью: заставить народы думать и искать смысл своей жизни, не для каждого тела самостоятельно, а для всех один. Попыток такой глобализации было много, но все неудачные. Отдельные люди никак не хотели признавать общую цель «масс» и постоянно «уклонялись» от «истинного», так сказать, пути. Одной из последних попыток глобализации была попытка совершения «мировой революции», где общим телом должен был стать «пролетариат», а смыслом жизни «светлое будущее». С пролетариатом жить было хорошо, хотя и не всем, поэтому для многих «помазанников» этот путь стал последним. Но «помазанники» от этого умнее не стали. И, как раньше, пошли «другим, прежним, путём». Они стали высаживать и к месту, и просто так по всей Земле свой авангард – Вооружённые силы, с целью доказательства, просвещения и убеждения правильности другого, прежнего, намеченного ими пути. Словом, «помазанники» составляли земную элиту, они сами себя возвеличивали и канонизировали или, наоборот, проклинали, отлучали и низводили до земной пыли.

Многие тысячелетия народы прислушивались к «помазанникам», а многие и беспрекословно подчинялись, участвуя в строительстве усыпальных пирамид, которые затем помельчали до мавзолеев, затем до финансовых пирамид, как впрочем, и сами «помазанники». Жили они, в основном, счастливо, хотя бывали периоды, когда и «уклонисты» рождали своих героев. Из наиболее известных стали такие, как Спартак, Пугачёв, Степан Разин и другие, из последних – Че Гевара, Сальвадор Альендэ и другие.

«Помазанники», конечно, хотели бы стереть память о них в массах. Но так как это не гарантировало того, что новых героев толпы вновь не родят, то приходилось их тоже канонизировать, писать о них книги. В книгах для самых непонятливых читателей особенно ярко описывался конец героя в виде распятия на кресте, четвертования, отрубания головы, попадания самонаводящейся ракеты т. п.

Применялись и другие методы сдерживания народной склонности растить героев. В некоторых странах возникали одноимённые героям общества. Например, общество «спартаковцев». Здесь надо отметить, что всегда находился, какой-нибудь белый гусь, который портил всё стадо гогоча: «Спартак – чемпион!», и, часто, сначала одинокое га-га перерастало в мощный рёв со всеми вытекающими последствиями. Но «общество спартаковцев» – это не отдельный герой со своей свободной волей, а вполне управляемое сообщество болельщиков за одну из футбольных команд, совершенно безвредных для «помазанников».

Во многих государствах фамилии героев стали себе присваивать поп – звёзды и поп – поменьше. И вот уже Разин «бьётся» на сцене в конвульсиях, изображая здоровый секс, и толпы слушателей готовы зацеловать его до скелета, но многие при этом не прочь бросить его и в набежавшую волну. Но и тут, опять есть разница, одно дело, когда Степан Разин бросает в набежавшую волну пол – России, и совсем другое, когда Россия готова бросить туда Разина.

Конечно, были и исключения, досадные для «помазанников», связанные с женщинами, присваивающими себе мужские имена. Например, знала Земля Гришку Распутина. Почудил он на своём веку. И чтобы «чудо» не повторилось вновь, из глухой сибирской деревни привезли симпатичную барышню и дали ей имя Распутина, чтобы она стирала из памяти людской прежнюю историю задушевными песнями.

Но вместо этого она, как в своё время Григорий, напившись из банного таза мадеры, чтобы глаза не видели всей столичной мерзости, орала со сцены: «Увезите меня в Гималаи, а не то я зарежу, а не то я залаю, а не то я кого-нибудь съем».

Другой пример, вместо того, чтобы стирать память об Емельяне Пугачёве, другая певица так вошла в его роль, что покорила весь мир. Ей, конечно, досталось на «орехи», но такой факт на Земле место имел. «Помазанники» с ним смирились, только по причине того, что она не жгла их, не вешала, не отбирала у них собственности и власти. Она пела, и, Господи, как она пела.

Всё это многие умные головы «помазанников», а они среди них, несомненно, были и есть, наводило на мысль о том, что мельчают и народы, и ведущие их, следовательно, если постараться, то можно стать единственным «Помазанником». Этот путь стал особенно привлекательным для учёных, овладевших атомом и, даже хуже, его ядром. Но возникшие огромные Министерства атомной промышленности, растворили этих индивидуумов в себе, лишив их надежды на высшую справедливость. Справедливость, где каждому, так сказать, по уму. А кому ума не хватило, тому закон и железный порядок.

Другой категорией, претендовавшей на место «помазанников», стали так называемые «олигархи» с растопыренными во все стороны пальцами. Современным, бескровным, путём растворить в какой-нибудь государственной или международной структуре их было невозможно. Поэтому на них продолжали «шлифовать» прежние «традиционные» пути. То яду сыпанут, благо яды стали такие, что можно было и через «квартал» отравить «нужного» человека. То пулю в «башку» загонят. То, вообще, что-нибудь диковинное, «точечное и самонаводящееся» испытают. Раздражали эти «олигархи» очень и настоящих «помазанников», и даже ведомые ими народы.

В одной из земных стран их даже стали называть «отвязанными», «отмороженными», так далеко они ушли от обоих концов земных обитателей.

Между тем, что – то стало происходить и в среде самих «помазанников», видимо, желающие «примазаться» к ним делали своё чёрное дело. Прошлый авторитет уже не спасал. Народы перестали их замечать и им поклоняться. Исчезла магия власти. «Помазанники» лишились народной веры. Чтобы совсем не утратить своего влияния на народы, «помазанники» пытались старым трюкам придать новые формы и постоянно что-нибудь переименовывали: Коминтерн, Социнтерн, Интернационал – в ООН, МВФ, ЕБС, то в семёрки с восьмёрками и даже двадцатки.

В этих организациях между «помазанниками» шла такая чехарда, что «руководимые» ими массы разгулялись не на шутку. И началось: то самолёт упадёт, то небоскрёб вдруг «сложится», то «вдруг» волной смоет целый город, а то и мирно лежавший тысячелетиями ледник вдруг «съедет» с горы на равнину.

В «небесной канцелярии» только удивлялись, почему до сих пор не обрушился на Землю раз и навсегда поток воды или разгорячённые головы её обитателей до сих пор не подморожены новым ледниковым периодом. Тем более, что кроме «помазанников» и олигархов были на Земле ещё и отъявленные негодяи.

Пункт второй был прямым дополнением к пункту первому и предписывал: «негодяев», прибывших с Земли, отправлять обратно на Землю на руководящие и чиновничьи должности. Негодяи наиболее охотно творили зло, они были жадны и пугливы одновременно, близки к этой самой глобализации, хотя и постоянно её ругали, но представить себя и кормящее их корыто, наполняемое «помазанниками», отдельно друг от друга не могли.

Они были их верными слугами. На небо они и попадали только для того, чтобы увидеть, что можно жить и по-другому. Но почти никто из них не хотел другой жизни, поэтому их и окрестили «негодяями». Негодяи не потому, что плохие, а потому что ни на что, кроме как служить на Земле «помазанникам», негодные. Такие негодные, что «плюнь в глаза, всё божья роса». В космосе их не любили, называли – материей, или проще – телом. У каждого тела была своя судьба, но, так как все тела были заняты одним и тем же, то и судьба их была одинакова. Это обстоятельство большинство «негодяев» ни грамма не смущало, и они постоянно жаловались друг другу на судьбу своего тела, считая её, судьбу тела единственной и неповторимой.

Задача «небесной канцелярии» состояла в том, чтобы постоянно утончать это общее тело, вселяя в него крупицы духовности. Но тело, как правило, утончаться не хотело, а скорее наоборот. Тело игнорировало небесный закон, гласящий, что власть – это жертва, и рвалось к ней с целью материального обогащения. Эти негодяи были самым вредным порождением на Земле. Они легко уходили от народа в объятия к «помазанникам» и так же легко возвращались обратно, но уже обиженные и с «революционными идеями» всё у всех отнять. От этого жизнь негодяев становилась ещё тяжелее и злее. И эти, всё поедавшие вокруг себя, тела, утяжелённые злой судьбой, всё-таки кое-как выполняли функции земного управления, возложенные на них «помазанниками», а некоторые даже чувствовали свою важность. Правда, от такого управления управляемые ими народы были ещё более злы, чем их управители. Круг почти замыкался.

На небе давно ломали голову над тем, как изменить водоворот их судьбы. В «небесной канцелярии» знали, что если круг замкнётся окончательно, Земли не станет. Поэтому «небесная канцелярия» уделяла огромное внимание этому «почти». Даже осенили знамением одного крупного чиновника Салтыкова-Щедрина, но всё без толку. Негодяи перестали считать его своим и страшно на него обиделись, начав скрывать его лучшие произведения от землян. Но Салтыкова – Щедрина полюбили шалопаи. Шалопаи и были тем «почти», что не давало кругу замкнуться. В это «почти» входили шалопаи и «нашедшие золотую середину».

Пункт третий предписывал отправлять прибывающих с Земли Шалопаев обратно на Землю, творить добро, сеять идеи, вносить в мир нелинейность. Они составляли душу Земли, но шалопаи они и есть шалопаи. На небе им было лучше, и их приходилось уговаривать вернуться обратно с мессианской задачей. Уговаривали их недолго, так как и на небе они места себе не находили, и вновь и вновь бывали возвращены на Землю в лике журналистов, поэтов, прозаиков, учёных…и т. д. Встречались, правда, среди «шалопаев» и говорившие: «Всё, ребята, ша, вон с Земли, пойду искать по свету, где…». Это означало, что «овощ» дозревает, определяется со своим местом.

Пункт четвёртый предписывал нашедших «золотую середину» между добром и злом, растворивших в себе «помазанника», шалопая, негодяя и не желавших возвращаться на Землю, отправлять в Рай. Кем были эти люди на Земле перед своим окончательным уходом, тщательно скрывалось. Даже на небе к этой информации доступ был ограничен. Было только известно, что это Учителя – Герои. Но как это понимать, никто толком не знал. Скрывали эту информацию неслучайно. На небе всем было известно, что от любви до ненависти и обратно один шаг. Следовательно, до конца земного пути надо дойти самому, а не украсть суть его у другого. Здесь были бессильны все земные льготные условия: родство, связи, блат и даже взятки.

Пятый пункт предписывал всех землян, не делавших попыток найти «золотую середину», отправлять в Ад.

Это был разный сброд, мечущийся во зле или окостеневший в равнодушии. Тут квот не было, но по негласному договору между собой небесные кадровики туда отправляли только через мужское воплощение, ибо попытки отправлять туда женщин приводили к скандалу, так как невозможно было понять эту странную женскую, земную суть, то, чего она хотела и где именно она металась. Мужская же суть проявлялась в тщеславии, амбициях, кураже при одновременном впадении в тоску, поиске покаяния, и грешила, грешила. Поэтому и в Аду ей было хорошо, и там она продолжала либо куражиться над собратьями, «кипящими в котле», – это если истопник, либо, наоборот, тосковать, если в котле, либо равнодушно смотреть на тех и других, заготавливая дрова и уголь.

Была еще инструкция на особый случай. Она разрешала:

– Во – первых, оставлять земную душу на небе до принятия окончательного решения, если в небесной канцелярии не могли сразу определить её место по этим пяти пунктам, это были души земных гениев, но только тех, кто сумел совершить творческий прорыв, замеченный космическим Гением. В основном это были земные гении, повлиявшие на процессы эволюции во всех её направлениях;

– Во-вторых, предусматривалось, но очень редко выполнялось, простое превращение останков «усопшего» в космическую пыль, в ничто, в случае, когда тело вроде есть, но ни один замер душу в нём не находит, одно голое, полностью материализованное, тело, буквально окаменелая в равнодушии материя. Но достигнуть такого состояния на Земле можно было, только находясь на полном её обеспечении, или, как принято было говорить у самих землян, на государственном обеспечении. Это когда и с ложки кормят, и штаны снимают, и руку по бумаге водят, подписывая ту или иную директиву для народов.

Чтобы народ этим самым государственным обеспечением не сильно раздражать, «Помазанники» вводили государственные льготы и для других жителей земли. Так в России те, кто не мог ходить, мог бесплатно ездить в общественном транспорте.

Формально задание соответствовало именно этой инструкции, но как раз эти категории земных тел подвергались самому жесткому контролю. Небесные аналитики и теоретики изучали эти тела «вдоль и поперек» перед тем, как отправить их в космический резерв или стереть в космическую пыль. В резерве души этих гениев, если бывали обнаружены, жили как в земном санатории, чем вводили в большие энергетические расходы небесный госаппарат, но с космической пылью проблем было ещё больше. Потому-то охотнее шли на санаторные расходы, а от «пылевых» постепенно отказывались. Стёртую в космическую пыль душу назад возвратить было невозможно. Правильность такого решения несколько раз перепроверили на Земле, и замеры показали, что и там, с так называемой «лагерной пылью», возникала масса проблем.

Чиновники небес боялись ошибки больше, чем каких-либо расходов. Сделаешь что-нибудь не так, и бестелесная родня стертой в пыль души «обгрызет» твоё и без того хилое тонкое тело. И тогда всё, на что может рассчитывать его обладатель – это вечное скитание по космосу без подключения к энергетическим материальным источникам, станешь космическим народом без всякой должности и дела.

Кроме того, все помнили, а главное, видели, к чему может привести замысел космического Гения. С тех пор, как была создана Земля, в космосе проблем сильно прибавилось.

А начиналось все хорошо.

В космическом КБ разработали и создали Землю, сотворили живности разной ровно по паре, потом первого человека и от творческой радости назвали всё Раем, подобно Небесному. Все были так увлечены, что не давали вылеживаться проектам, творили по вдохновению. И что? Небесные конструкторы, выполняя замысел Космического Гения, создали земной мир и устранились, а процесс воспитания перешёл к небесным чиновникам.

Живность стала размножаться, а размножившись, пожирать друг друга. Первый человек, названный Адамом, так осмелел, что стал выпрашивать себе друга. В творческом азарте, вместо друга в космическом КБ сотворили ему подругу, назвав её Евой. Вот от Евы весь земной «кошмар» и пошёл. А когда Каин убил Авеля, продемонстрировав, что и брат брату может быть врагом и убийцей, начался сущий кошмар. Даже горы плакали и гранит кричал. Ох уж эти женщины и вызываемая ими страсть. Небесные чиновники хоть и были при больших должностях и знаниях, и понимали, что делать с Адамом, но как справиться с Евой от начала и до конца, так понять и не смогли.

Конечно, замысел Космического Гения бесконечно обогатил и небесный мир, были открыты новые многочисленные проекты, созданы новые планеты, небесный народ открыл для себя массу новых удовольствий. Небесный народ был в восторге от Космического Гения, но на что со временем стал похож мир земной и его народ. Поэтому, услышав голос, небесные кадровики надолго задумались, что на этот раз замыслил Космический Гений?

Понять его замысел помог случай. В канцелярию к кадровикам забрел небесный сплетник, бывший небесный чиновник, совершивший роковую ошибку, стерев земную душу в космическую пыль, и за это «обгрызанный» родственниками этого землянина до «скелета», поэтому недовольный и одинокий. Слыхали новость: «Помазанники переругались, и те, кто отвечают за Зло, нажаловались на отвечающих за Добро. Нажаловались на то, что те вторгаются в пределы их компетенции».

Нажаловались кому? – осторожно спросил один из небесных кадровиков.

Как кому? Отцу конечно.

– Но это невозможно, «помазанники» его не интересуют, ты же знаешь: «первые станут последними»

– Напрямую, конечно, невозможно. Но в отделе стратегических исследований, где я раньше служил, мы эти жалобы давно наблюдали у некоторых земных гениев, а они, как вы знаете, главные связные между Отцом и Землёй. Например, один русский, Фёдор Достоевский, так и назвал своё исследование «помазанников» «Бесы» и «Преступление и наказание». Другой русский, Михаил Булгаков, буквально вторил ему, но более мягко, так как Достоевский жил при Царе, а Булгаков при Вожде. Были и другие сигналы. Видимо, жалобы привлекли внимание Отца.

Небесным чиновникам многое стало понятно. Назревал скандал. Для его разрешения нужен был нейтральный участник – индикатор. Миссия очень тяжелая. Чиновники даже поежились своими бестелесными телами за будущего посланника. Насколько бывали опасны задания Космического Гения, кадровики знали не понаслышке. Бывали времена, когда с Земли души поступали миллионами за один земной день, канцелярия работала со страшной перегрузкой, а причиной-то была всего лишь местная, земная, семейная разборка между «помазанниками», часто даже отвечающими за одно и то же. Правда, на Земле её, эту разборку, сначала именовали войной, религиозной резнёй, крестовым походом, затем локальным конфликтом, но со временем всё чаще стали говорить о терроре и какой-то «стрелке». Поэтому о том, что могло начаться при конфликте между всеми «помазанниками» разом, кадровики даже догадываться боялись. Но они уловили из разных шумов, что действующим пунктам инструкции лучше не следовать.

Создание шумов было обязанностью Космического Гения. Он умел заставить думать и творить самостоятельно небесных чиновников, часто ставя их в экстремальные условия.

Космические чиновники догадывались, что не без участия Космического Гения самыми любимыми поговорками на Земле были «дороги и дураки» и «самое трудное занятие – это пасти дураков», и с Земли на небо попадали только прошедшие через все эти «дурацкие» круги и уцелевшие в них, поэтому-то космические чиновники уже умели самостоятельно мыслить. Небесные чиновники попали именно в условия необходимости мыслить.

Космический Гений как – то пошутил: «Со мной не пропадёте, если вы умные». Все заулыбались, но «повис» вопрос: «А если нет?». Словом, для собственной безопасности срочно был введён пункт под номером шесть и грифом «совершенно секретно». Он гласил: «В особых экстренных случаях организовывать на Земле конец Света и отзывать Землян, на душах которых, как на «дрожжах», восходят посевы душ предыдущих пунктов. Транспортировать их в безлюдные уголки Земли, лучше в горно-пустынные местности, где проводить с ними подготовку для спецопераций. По возможности информацию о них хранить в тайне и от Космического Гения, и от земных «помазанников». Но воплощение этого замысла требовало усилий и времени, а Голос еще раз подтвердил задание.

В «небесной канцелярии» стало тихо. Кадровики, аналитики и теоретики напряжённо думали: «Что делать?» и по привычке, чисто механически сканировали прожитую жизнь поступившего «усопшего» землянина. Они так увлеклись прочтением его мыслей о своей жизни и, непосредственно, картинами прожитой им жизни, что даже не заметили появления Шалопая.

Прочтение мыслей усопшего о самом себе и картины его жизни указывали на их различие.

Этот факт вроде соответствовал полученному заданию. Мысли никак не хотели покидать тело и отчаянно суетились. Но можно ли назвать такое состояние «душой с неопределенным положением». Чего-то не доставало.

Старший космический теоретик, ведавший изучением земного фольклора, пошутил на эту тему: «Я его сложила из того, что было, а потом что было, то и полюбила», и упомянул при этом «по женской линии» всех землян.

Старший аналитик перестраховался, сказав, что надо непременно составить письменный отчёт, так, на всякий случай, и для дальнейшего анализа.

Кадровики заявили аналитикам и теоретикам, что они – это их, кадровиков, ум, честь, совесть и глобальный предиктор вселенной, и они, кадровики, на все эти их характеристики и показатели надеются.

На что старший космический аналитик ответил, что отвечать придётся всем, так как Космический Гений едва ли знает об их уме, чести и совести, и что свято место пусто не бывает. Поэтому отчёт и подробное описание сканирования мыслей «усопшего» и их оценку через прожитую им жизнь необходимо сделать еще до отправки, на самый худой конец сделать это после отправки, но дату на документе поставить как до отправки. Последнее предложение всеми было одобрено, и небесные лингвисты принялись «причесывать» мысли «усопшего» и картины его жизни в сносный космический текст аналитической записки, чтобы затем составить портрет нового человека и подготовить его к отправке на Землю для выполнения задания.

Часть этого текста попала к автору этих строк. Как? Мысли и картины из жизни Странника найдены мной в казино «Метелица» за подписью «Серж». Остальное? Кто ответит?

Видимо и туда, на небо, проникла земная разведка, ведь кто – то же «обгрызает небесных чиновников до скелета». А может об этом им надо было поведать и нам.

Глава 17. Мысли странника

Я старый игрок, еще не доигравший свою партию. Я знаю жизнь через игру. Я подсказываю тебе, своему единственному Я, как выиграть, но как редко ты меня слышишь. Я намекаю тебе, что, пока ты молодой и сильный, жизнь и игра неразделимы. Живёшь как играешь, а играешь как живешь. Но когда примелькаются лица, события, столы, карты, масти, начинаешь задумываться, а в ту ли жизнь ты играл? Может быть, силы и азарт растрачены на то, чего не было? Для игрока это мысль перед чертой, за которой он либо перестает играть совсем, либо начинает жить только игрой, но играет уже без азарта. Переступи эту черту, и ты соединишься со мной, и мы станем единым целым.

Игра – это жизнь для таких, как я, но черту надо переступать осознано. Только в игре ты найдёшь смысл, радость и отдых, теперь уже спокойный. Трудно себе представить человека, который с азартом бодрствует или спит – это необходимость, но необходимость для всех, игра тоже для всех, но ощущение её вкуса для избранных. Игра окружает нас. Литература – игра, политика – игра. Зачем пишут и говорят то, чего нет? Это успокаивает и нравится, когда удается хорошо соединить слова в одном предложении, так же как и удачно раскрутить шарик в рулетке или вытащить нужную карту и получить результат, конечно, для личности в виде выигрыша. Но игра на выигрыш – не игра. Игра – это чувство, это ощущение в душе, и неважно какое. Все игроки, все на что-то надеются, карабкаются, на кого-то ставят, проигрывают, выигрывают, но не все осознают, что играют.

Люди, в большинстве своём, стараются врасти в эту жизнь. Врасти славой, знатностью, должностью, деньгами. Почти все хотят приобретать и выигрывать. Но если долго копить и скупо тратить, можно ли ощутить вкус жизни? Горе от потери и счастье от находки – едва ли не два совершенно одинаковых чувства, обостряющих ощущение жизни. Только взлеты и падения, выигрыши и проигрыши придают жизни вкус. Только ощущение игры наполняет жизнь смыслом, постепенно вытесняя из нее все остальное. Даже ожидание страшного судного дня – игра. На ту ли жизнь поставил, сорвешь ли куш в конце или вечно будешь гореть в «гиене огненной», куда бросить фишки, кости: на красное или черное, или, угождая тем и другим, всегда ставить на zero? Риск, но и выигрыш велик. Ведь между адом и раем тоже что-то есть. Свобода от ангелов и чертей. В свободе начало и конец игры. И здесь нет альтернативы.

Пока молодость бьет в голову – это и смерть из-за проигрыша (пуля в висок), и выигрыш с жаркими объятьями купленной проститутки. Это ощущение свободы между до и после. Как истовая молитва фанатика в бесконечной вере за свалившееся благо или страшное разочарование от несбывшихся ожиданий. Любой твой выбор соединит нас, и если ты уцелеешь, то придёт и знание, и мы будем одним целым. Я говорил тебе об этом с самого рождения, но только в старости ты стал слышать меня, свои мысли. И ты стал играть без ожидания чуда, но с ощущением свободы. Ты перестал связывать игру с деньгами, наконец – то поняв, что для настоящих игроков деньги не играют роли, хотя именно они влияют на твоё настроение, а через него и на всю твою иллюзорную жизнь.

Деньги. Я знаю о деньгах главное, как легко они приходят и как легко, чаще даже легче, уходят. Твои деньги могут сожрать крысы, украсть воры, они могут сгореть в огне и утонуть в воде, их может «сожрать» инфляция – игра более сильных игроков.

Я говорил тебе, что главная функция денег – это создавать настроение, придавать жизни вкус. Можно жить без денег, но невозможно без денег играть в жизнь на земле, если ты сам всё связал с ними.

Я старый игрок со своими представлениями об игре и жесткими правилами. Я ищу только таких же, как я, тех, кто озабочен только своими собственными интересами, своей собственной жизнью. Я не трачу себя на тех, кто озабочен интересами многих, разыгрывая их в свою пользу. Время от времени мир заполняют именно такие игроки. Это бывает на стыке веков, когда мирные народы вырождаются настолько, что позволяют разыгрывать себя откровенным «придуркам». Сегодня мы на стыке веков. Для народов это Ад, а для настоящих игроков – Рай. Конец одного века и начало другого обостряет ситуацию за мировым столом до предела. «Придурков» не трудно обыграть, пока они верят в свою удачу и думают, что работают на себя в окружении дураков.

Увы, если есть пик низа, то есть и пик верха. Кудрявый пудель может радостно гонять котят в меру своего понимания, думая, что он главный, и ведет игру на себя, но это только в меру своего понимания. А в меру своего непонимания он играет на того, кто понимает больше. Больше пуделя понимает рыжий лис. Больше лиса, впрочем, в этом суть игры, определить самого сильного игрока. Но самый сильный игрок играет только собственными интересами, далекими и от котят, и от пуделей, и от лисов. Это делает его невидимым. Он не хочет гонять ни котят, ни пуделей, ни лисов. Они ему не интересны. Его занимает только он сам, свое настроение, своя удача или разочарование. Он сам себе говорит: «Жизнь, я знаю, как тебя испортить».

Рулетка раскручена, центробежные силы гонят шарик мимо всех луз, пока наконец, ослабнув, не прибьют его к какому-то полю, в какую-нибудь лузу. Я наблюдаю эту игру и тебя в ней из года в год, изо дня в день. Удивительно, что ты, считая себя игроком, видишь только рулетку и катающийся по ней шарик.

И никогда не думаешь о том, что разницы между шариком и тобой фактически нет. У каждого есть свой крупье, который ведёт свою игру. Он выбирает поле и лузу в нём и для шарика, и для тебя. Он рассчитывает, где и как тебе быть. Очень часто за игральными столами не игроки, а такие же шарики или карты, которые тасует крупье в желательной для себя последовательности, или кости, которые крупье бросает, зная заранее, как они выпадут.

Бывают ли накладки? Практически нет. Иначе все казино давно бы закрылись, да и жизнь, привычная для тебя, остановилась. Ожидания есть даже у того, кто крутит рулетку, тасует карты и бросает кости. Его ожидания не видимы для тебя, но ему видимы ожидания тех, кто ждёт только выигрыша, и наивно думать, что он даст выиграть. Ты сидишь за его столом, а не он за твоим. Правда, могу утешить тебя и сказать, что настоящих игроков мало, впрочем, как и настоящих крупье. За столом игра начинается только тогда, когда крупье начинает проигрывать, когда трудно разобрать, кто бросает, а кто ожидает выигрыша. Чьи чувства и воля сильнее. За крупье всегда следят больше, чем за игроками, если он проигрывает, его, крупье, торопятся заменить на более сильного, вплоть до «аварийного».

Везение, удача, конечно, всё это есть. Крупье раскручивает рулетку, гонит по ней шарик, он ведёт игру, и все делает за тебя. И проигрывает. Почему? Крупье связан с казино различными взаимоотношениями, планами, обязанностями. Игрок не связан ничем. Только настроение, чувство выигрыша или проигрыша, как божья благодать для юродивого.

Игрок, он от Бога за игральным столом или…? Можно ли считать игру за грех? Однозначного ответа нет. Господу важен итог твоего пути. Блудный сын всегда ближе к Богу, и дитя, зачатое в пороке красивее и умнее других, зачатых с соблюдением всех условностей – и это его везение, удача, но с отсрочкой и вопреки всем земным заповедям.

Крупье порочен, он соблазняет, он играет с нами. Игрок нет. Это две стороны мира, одинаково важные, как добро и зло. Игра – это жизнь. Тебе ведь не приходит в голову ругать художника или поэта, или римского папу за их искусство, за их жизнь.

Я могу тебе точно сказать, когда именно ты преступил черту и стал прислушиваться ко мне. Я помню, сколько трудов мне стоило побудить тебя относиться к жизни как к игре, очень серьёзной и жесткой игре. Вся твоя жизнь, с самого её начала, была построена на подчинении слабого сильному. Самым сильным единогласно ты признал Бога, хотя никогда и не задумывался над его волей в твоей жизни. Но чувство почитания Бога я тебе старался дать. А что сделал ты? Ты решил, что Богу твоё почитание не нужно, что ему нужен твой страх перед ним. Ты грешил и боялся наказания. А наказание тебя не достигало сразу, а когда приходило, то ты уже не помнил за что. Если бы он проявил свою силу и волю открыто, многих проблем у тебя бы не было вовсе. Например, ты бы не испытывал свою судьбу. Ты бы точно знал, что Господь наблюдает за тобой лично, без посредников, и каковы его ожидания. Но увы, ты испытывал свою судьбу, ты играл, и тебя вели по жизни твои ожидания, а ожидания создаются посредниками.

Посредники лучше слышат альтернативу твоей души. Поэтому посредникам на земле долгое время были подвластны все, кроме мудрецов, о которых я могу только сказать, что они равны между собой в получении мудрости, но различны в её использовании. В Древнее время, когда устройство общества было «до слез» для тебя, современного, простым.

Бог – служитель Бога (культа) – служитель власти – паства (народ), народившихся мудрецов, если они отказывались служить культу или власти, и не могли пересилить либо своё Я, найдя ему альтернативу, либо свою сущность, рвущуюся наружу новым знанием, быстро приносили в жертву. Люди не играли в жизнь, искажая основы мироздания, они жили. Они были голы перед природной стихией, болезнями и основными посредниками – служителями бога (культа) и власти. И если бы на Земле в то время хоть что-то было единым, Бог или власть, сегодня не пришлось бы создавать Мировое Сообщество или Организацию Объединенных Наций, стремиться к мировой глобализации. Но увы, самая большая игра началась еще тогда между служителями культа. Как оказалось, эти посредники «молились» разным богам. И чей Бог главнее, служители культа начали определять силой оружия, привлекая для этой цели мирскую власть и свою паству. Служители культа – самые первые игроки, игроки в судьбы народов. Игра была достаточно проста, и правила ее понятны: всем молиться и поклоняться тому, кто сильнее. Сегодня мы молимся одному Богу, завтра набежала вооруженная толпа и заставила нас молиться другому Богу, а если вдобавок к навязыванию новой веры происходило послабление «по жизни» в виде урожая, дождя, громоотвода или просто «пронесло» мимо общего мора, то проблемы с отходом от первичной веры проходили не особо болезненно. Мысли были сосредоточены на дне сегодняшнем: еде, воде, тепле. Так было до тех пор, пока мысли о дне сегодняшнем не развились до крайнего предела, до осознания смерти и её понимания всеми, а не только посредниками. В принципе, осознание людьми того, что они смертны, и за этим больше ничего нет, ведёт мир к жесточайшему порядку, в который твой мир периодически и впадает.

Первые игроки и посредники приучали народ радоваться конечному результату игры: дождю в засуху, урожаю после голода и т. п., и всеми силами старались утаить свои правила игры, свои знания от других, не искушенных и не сведущих в игре. И если бы молитва (танец, игра) все время приводила к конечному результату, а знание правил игры передавались по наследству, баланс между Богом и народом посредники бы сохраняли постоянно. Но увы, иногда молились больше и чаще, играли азартней и дольше, а результаты были хуже. А раз так, то всегда найдутся эти самые мудрецы, которые начинают анализировать ситуацию, и главное, оглашать для всех результаты своего анализа. И чем хуже положение дел в плане жизни (еды, воды, тепла), тем «круче», «жестче» игра, тем заманчивее альтернатива. Но альтернатива не между добром и злом, а между злом и злом ещё большим. Либо мудрецы-игроки меняли мировоззрение, либо посредники-игроки приносили в жертву мудрецов, обязательно сумев убедить при этом народное большинство, что мудрецы нарушили правила игры. Но есть в жизни одна банальность. Она заключается в том, что знание – сила. И если личность мудреца начинает довлеть над его душой и он хочет осчастливить всех, возвышая себя, то такие знания становятся бедой для него, но ускоряют движение жизни. Конечно, очень приятна слава первопроходца на пути знания. Но я говорил тебе, что первопроходец только один, остальные посредники. Ты же не слушал, и тогда я и ощутил первые расхождения между мной и тобой, моей личностью. Ты перестал прислушиваться ко мне.

Конечно, если виден промежуточный результат, так необходимый для твоей спокойной жизни, в виде того же урожая для твоего насыщения, и ты лучше всех знаешь, как его вырастить, то всё равно рано или поздно к нему придут и остальные, всем станут доступны твои правила игры от начала до конца, от Земли до желудка.

Но если все всё узнают, то уже невозможно быть посредником, но, как это не странно звучит, нужно. Почему нужно? Дело в том, что правила игры при знании, к чему они должны привести, могут быть очень разными. Это не только твой собственный труд, но это и кража урожая у другого, это и разбой, это и война. Первые игроки, служители культа – посредники, это поняли давно и подавляли всех, кто мог нарушить или сместить баланс в сторону решения проблемы самим народом, то есть всеми другими по их усмотрению и без посреднического участия. С другой стороны, и мудрецы, наблюдая за тем, как спокойно народы воспринимают приношение их в жертву, тоже пришли к пониманию главного в сохранении жизни, прежде всего своей, сохранению баланса, сохранению посредничества между верой в Бога и желаниями народа. И именно тогда пришло общее понимание и к служителям культа, и к служителям власти, и к мудрецам. Понимание того, что правила игры должны быть неуловимы для всех, иначе результат игры становится неподвластен. Иначе кратковременный жесточайший порядок, за которым этого мира, привычного для них, может уже и не быть, так как до сих пор никому не удавалось установить мировой порядок, а подводить мир к глобальной катастрофе удается все чаще и чаще.

Я поселил тебя в России, и за это ты всё время злился на меня. Но Россию считают святой недаром. Основной лозунг России, ее баланса – «За Веру, Царя и Отечество» – родился и сохраняется в памяти России до сих пор. Вера – Бог, Царь – посредник, Отечество – народ. Лозунг этот витал всюду и раньше, но был озвучен в России. И он оказался настолько сильным, а посредник в лице России настолько мощным и консолидирующим, что у априори старших игроков начала уходить почва из-под ног. Россия ухватила суть, главное правило игры, фактически став центром Земного мироздания.

В результате остальные игроки вмиг стали смотреться много мельче, чем раньше, но они были старше.

Маэстро-мастер и ребенок-вундеркинд достигают одного и то го же результата, но с разными ощущениями. У Маэстро больше знаний, опыта и накопленной с годами (веками) глупости, у Маэстро есть зависть. Он долго шёл к пониманию и осознанию своего положения, своего места в мире за игральным столом и вдруг на его опыте, знаниях, кто-то делает яркий прорыв – рождается Новый Иисус. Игроки от культа и власти, видимо, поняли это во времена рождения Иисуса Христа, когда многие из них проиграли. Проиграл культ, в попытке отыграться был распят И. Христос. Проиграла власть, так как христианские заповеди парализовали ее. За развалом власти развалилась и империя Рима. Потребовались многие десятки лет, пока наконец игроки от культа и власти утешили свое самолюбие всеобщим общенародным мордобоем, а философы воочию убедились, что далеко не всё всем можно рассказывать, и не объединились с игроками центра в единую касту – касту избранных.

Избранные – это уже и власть, и культ в одном лице. Единственный посредник между Богом и народом, все реже вспоминающий Христа. Земля и мир на ней вроде бы получили единый порядок. Но ум человеческий неутомим, жадность ума безгранична, а технологии, формулы, теории какими бы они ни были тайными, всего лишь плод ума, человеческого ума. Избранные допускают к себе немногих, а точнее сказать, без борьбы – никого. Они, как много веков назад, видят только себя игроками центра, единственными собственниками всего, что есть на Земле. Но их немного, и они между, с одной стороны, Богом, а с другой, многочисленными народами, которые в большинстве своем утратили ясность конечной цели (достижения величия души), и также взялись играть в собственность на не им принадлежащей Земле.

Америка – через свободу, Германия – через коммунизм и фашизм, Англия – через орденские ложи, Россия – во все игры сразу, только Индия и Китай еще окончательно не «сошли» с разума.

Это занятная игра в альтернативу. Свобода не накладывает на главных игроков никакой ответственности и обязанностей, коммунизм – наоборот. Свобода – это собственник, коммунизм – это управляющий, но всем без остатка. Какой посредник захочет быть просто управляющим, пусть у самого Бога, на этой Земле. Все хотят быть собственниками. Поэтому сегодня свобода более успешна, и Америка, как колосс, идет по миру. Если бы не эти сумасшедшие люди, устремленные от народа к центру, и не эти центровые, устремленные от центра не к Богу, как управляющие, а к собственности, как владеющие, Америка бы давно владела всем. Но баланс опять нарушен. Слишком доступной становится информация, слишком маленькой Земля, чтобы не видеть пика человеческого низа и пика человеческого верха в потреблении создаваемых благ. Попытка подойти к центру от народа через немецкий коммунизм, опробованная в России, оказалась еще слабее.

Выходцы из народа, не имея той памяти, того опыта, который составляет суть центральных игроков, еще быстрее впадают в собственничество. Неслучайно коммунизмом провозглашен лозунг: «Вся власть – народу». Все управляющие, ни одного собственника, а церкви разрушить. Но можно ли обойтись без посредников и совсем исключить центр, баланс, добро и зло? Разве я мешал тебе размышлять на эти темы?

Мир подошел вплотную к осознанию важности центра, баланса интересов, всеобщей глобализации. И вот нам уже кажется, что не отдельные, несомненно, выдающиеся игроки культа и власти объединяются между собой в особую касту, но идёт объединение различных государств и их народов, с целью сохранения мира, еды, и главное, самого человечества.

Но увы, на самом верху все те же игроки центра, для которых и сегодня главной остается задача – сузить игровое поле для других игроков, государств, народов, сохранив за собой место единственных посредников, избранных собственников. Но чем уже поле игроков, тем они ближе друг к другу, тем больше схожи правила игры, тем больше желание обыграть всех и встать над мировым игральным столом. Тем более, что прецедент уже был – Иисус Христос. Единоличный посредник между Богом и центром. Он не был принят ни народом, ни центром, его знания были прорывными, они разрушали устоявшийся баланс, делая народы равными и упраздняя многочисленных посредников на пути к Богу. Игроки центра не хотели видеть одиночку-посредника между собой, народами и Богом, и они распяли его на кресте. Но И. Христос сумел обыграть всех. Он создал учение, он «заразил» им массы людей, он сумел. Одиночкам, подобным ему, этот факт не дает покоя до сих пор. Но они слепы, они не увидели главного – Души. Они по – прежнему хотят возвыситься над игральным столом и суметь удержаться. Такой игрок был – это факт. Он был, раз народы верят, и хорошо, что верят, и он будет – ждите. Будет, но пока его нет, посредники другие, и они борются между собой в надежде на выигрыш.

Возможен ли в игре конец? Ребенок, делающий из песка дом, или Бог, делающий из глины Адама, играют или что? Или игра только в центре, только между народом и Богом, игра за благо, которое дает посредничество, власть в чистом виде. Чего хочет игрок, если он одиночка? Возможно ли сохранение баланса, если посредник один? Наверное, это самый сложный вопрос. А если не один, то возможна ли постоянная ничейная ситуация в игре, если один из игроков умнее другого. Могут ли два игрока постоянно сохранять ничейный счет. И опять вопрос: «Если ребенок играет один – это игра или что?» Ведь неслучайно евреи считают себя единственным богоугодным народом. Единственным! Но если бы это было так, баланс не нарушался бы никогда, он и не нарушается, просто твоему пониманию это еще не доступно. Может быть, это и есть главный посредник – главный игрок. Центральный, гонимый и Богом и народами, сжимаемый этими силами и вынужденный балансировать именно внутри себя, уходя то к Богу, то к народу, то в веру, то в революцию. Может быть, именно внутри этого центра, этого народа, идет самая жестокая игра. Игра между своими, кто кого. Другим это просто неинтересно, да и не нужно, они определились своим рождением. Они дети – дети Бога. Они с разных полюсов, и они идут к центру, оставаясь пока «прикупом». Есть ли в игре правила? Есть, и я объяснял их тебе знаками и чувствами, но ты всегда придумывал свои и, играя по своим правилам, всегда проигрывал. Сильные игроки играют интуитивно, уважая того, кто даёт им правильную интуицию – это принцип.

Ты поднимался в своих глазах всё выше и выше, а в моих только усиливалась тревога. Ты забрался на высшую ступень земной игры, в политику. Политику можно считать высшим достижением земной игры, а её правила – основными правилами, по которым играют на земле. Но кто ввёл определение политики, кто установил правила? Разве ты? И ты хотел выиграть? А я ведь много раз показывал тебе альтернативу твоего бытия, но ты всё время куда то спешил. Ты сопротивлялся, уговаривая и внушая себе, что сегодня хорошая политика стоит больше любой веры. Но ведь вера по определению не может быть плохой. Людям, в кого бы они не верили, не очень – то хочется, став вдруг “неверными” лишиться жизни, но они её лишаются, переходя грань от веры в политику. Ты прочно поверил в альтернативу вере и тому, кто шепнул тебе, что на сегодняшний день ничего примиряющего земные народы, кроме разумной политики, нет. Но не я тебе нашептал это.

Ты решил, что окончательная цель игроков, профессионально разыгрывающих человечество по слову «политика», добрая и высокая – мир во всем мире, а промежуточная – поиск партнеров, разделяющих взаимные интересы по достижению этой цели. Ты думал, что для самых цивилизованных, а следовательно, и самых умных игроков, пусть и без наличия у них веры, главная цель – создание мирового сообщества, готового к сотрудничеству по основным фундаментальным интересам всего человечества. Ты нашёл альтернативу вере в политике. Но, если игроки в политику слабы, их начинают подпирать игроки в войну, в пацифизм и прочие разные игры, которые в первую очередь разыгрывают свой собственный народ, а это совсем другой класс игроков.

В России, Родной Великой России, где ум одиночек достигает божественных пределов, эти игры обычно называются плутовством и характеризуются, как “рыба гниёт с головы”. Вся свора наших игроков занята лишь тем, чтобы дистанцироваться от “головы” в глазах народа, но и “голову” несильно обидеть, так как это автоматически сокращает размер украденного у народа. К сожалению, это наблюдение выглядит как неоспоримый факт.

Была ли у России самостоятельная политика? Несомненно, да! Вспомни уже произносимую формулу “За Веру, Царя и Отечество”, она не хуже “Свободы”, в ней две составляющие, не имеющие ограничений во времени, – это Вера и Отечество. Вместе с тем Царь (власть, аристократия) ограничены с двух сторон. Эта формула работала бы прекрасно, если бы игроки от политики в угоду власти её не заменили на другую “Православие, Самодержавие, Народность”. На первый взгляд, для русского народа то же самое, но только на первый взгляд, и только для русского.

В подмененной формуле совсем другая направленность – направленность к диктатуре, но самое главное по этой формуле, несомненно, политической, работали не политики, а церковь, автоматически став представителем власти, за что и получила в 1917 г. полное разрушение, как оплот того самого самодержавия, так как истинное самодержавие может дать только неразделённые понятия: Вера – Царь – Отечество. К сожалению, за 70 лет жизни без веры, по утверждению самой церкви, сама церковь ничему не научилась и опять стремится во власть, уходя от веры, а самое главное, уводя народ от веры в политику. Разве я тебе не давал почувствовать эти нюансы?

Игроки от веры выше всех остальных, но они должны дорасти до понимания этого. Если же они не могут разобраться со своим духовным наследием, верой своих народов, то им приходится все время “флюгерить”. Им приходиться «лизать» наиболее “ласковых” к ним других игроков от власти, прежде всего от политики, а фактически поддерживая любых сильных игроков, играющих в своей стране по своим собственным правилам со своим народом.

Укрепление церкви воспринимается её служителями как укрепление собственной власти, поддерживаемой властью мирского оружия, мирской властью. А паства в итоге приходит к выводу, что её опять обманули. В итоге политики обыгрывают веру в свою пользу. Но ведь это только на земле. Итог бывает плачевный – «железный» порядок со стороны власти, земной власти, и ностальгия по настоящей нашей вере и правде в народе.

Конечно, и на Земле есть страны, которые следуют своим формулам, например, “Свободе”, и любые свои победы стремятся закрепить на уровне всего человечества, что с политической точки зрения снимает вопросы веры, так как её никто не разыгрывает, а наоборот, в сообщества зовут всех “неверных.”

Зовут для участия в «решении» фундаментальных вопросов, например таких, как “борьба с терроризмом”. Но ведь только для участия, а не принятия решений.

Ты решил, что сегодня в выигрыше тот, кто сумел преодолеть традиционное понятие об институтах веры и само понятие о вере, выведя из-под её опеки чисто человеческие дела, потому что перед Богом все равны. Решать, кто Богу более угоден “ Папа Римский” или Л. Н. Толстой, сегодня, впрочем, как и всегда, игрокам культа просто грешно. Создание же общих политических институтов, свободных отношений между людьми, при которых разрешено все, что не ограничено международным правом и региональными законами, не накладывает ограничений на людей, прежде всего в их вере, потому что её невозможно ограничить законами. И здесь мы находим наших великих соотечественников, которые постоянно обращались к Богу, но были гонимы церковью.

Если бы служители веры поощряли и культивировали развитие традиционных элит, поощряли научные эксперименты и новаторство, тогда и национальные вопросы не стояли бы так остро, и борьба за власть, даже внутри одноверцев, не была бы такой кровавой. Показательный пример есть. Сброд, который был сослан в Америку со всего мира, нашел чисто человеческий алгоритм для своих отношений “Свобода”, «Деньги», – и сегодня господствует во всем амбициозном, старом мире. А как просто, меняешь божественное “Перед Богом все равны” на точно такое же, но земное “Общество равных возможностей”, «Гражданское общество». Возразите, если сможете. А если поразмышлять, но ведь тебе всегда было некогда.

Простые слова, навеянные Создателем: игра, карты, рулетка, тройка, семёрка, туз, пиковая дама, – делают своё дело. Такие короткие слова, но емкость их огромна.

Едва ли есть другие слова, кроме названий тех или иных игр, которые бы обрушивали на нас такую огромную смысловую нагрузку, в итоге сводящуюся к двум простым состояниям выигрыша или проигрыша, за которыми новый огромный смысл, а иногда целая жизнь, а может, и её продолжение, как Ад и Рай.

Слово. От того, как ты его слышишь, можно тебя охарактеризовать. Слово «убивает» только людей. По восприятию слова определяют породу человека, только по восприятию сказанного слова можно понять, кто перед тобой. Слова создают язык общения: латинский, русский, английский и т. д. Цивилизации укрепляются или разрушаются в зависимости от того, какую силу имеют те слова, на которых они говорят. Если слово теряет свою силу, если словам перестают верить и понимать даже произносящие их, то цивилизации уходят. И совершенно не важно, какой была история языка, какие великие произведения или открытия созданы и сделаны благодаря ему, какие люди говорили на нём. Если народ перестаёт верить друг другу, не верит словам родного языка, он деградирует и исчезает.

Изучение древних языков интересно, прежде всего, с этой точки зрения. Что послужило поводом забвения языка и связанной с ним цивилизации? И только в такой последовательности: сначала забвение языка, а потом гибель цивилизации. Сегодня Россия подошла к опасной черте деградации русского языка. Сам русский народ не верит словам родного языка, которые произносят политики, экономисты, учителя и т. д., а следовательно, язык перестает быть инструментом равного общения и все больше служит средством обмана. Наблюдая эту “картину”, другие народы, для которых русский язык был основным средством познания мира, своего роста и образования, отказываются говорить на нём, перестают его учить. Да и как можно поступить иначе, если русский народ в толковании своих поступков на родном языке дошел до полного маразма и полного абсурда. Народ на своем языке перестал называть вещи своими именами.

Если откровенное воровство называется кризисом, если есть неподсудные для «языка» личности: “Чиновники это не жулики, просто есть жулики, очень похожие на чиновников”, то, конечно, лучше такой язык и не учить, и не знать. В отношениях одноязычного народа должны быть неизменные категории, которые ни при каких условиях не должны вызывать сомнений, например, как у англичан “слово джентльмена” гарантирует выполнение произнесенных слов. Из русского языка, как и из народа, говорящего на нем, такие категории исчезли. Все: от президента, до последнего пьяницы – могут “божиться”, говорить на русском языке: “вот тебе истинный крест”, “честное слово” и т. д. – и при этом врать. Нет веры словам, нет и языка как средства общения, нет и нации как одноязычного народа, нет данной цивилизации, говорящей на своем языке. Но где же здесь игра? Как ни странно, везде. Игра, даже за отдельные слова, выше народов и языков, на которых они говорят. Но настоящие игроки играют не словами, а образами, настроениями, желаниями. Я всё время нацеливал тебя на главное в твоей жизни, но ты опять промахнулся. Игра за людские Души – самая азартная игра. Это последний самый высокий уровень вхождения в игру из всех известных людям. Эта дорога жизни, на которой каждый, все прошедший и искушенный игрок хочет поставить шлагбаум и стать регулировщиком. На Земле был момент прорыва в сторону Бога и Души. Появление Иисуса Христа можно считать главным событием, способствующим достижению баланса между разными народами, а фактически, просто людьми и Богом. Фарисеи распяли эту центральную фигуру на кресте, скомпрометировав духовность как цель жизни, закрыв возможность появления одного посредника – творца на многие века, и открыли двери радикализму. Центристская благонамеренность И. Христа столкнулась с такой политической реальностью, которая не оставила от возможного принципа центризма камня на камне. Мотивация фарисеев была достаточна проста.

Христа защищал Рим, в руках которого в те далекие времена была вся власть и почти весь мир, вооружись они духовной идеологией, а точнее, получи они доступ к душам, и тогда, по пониманию фарисеев, они бы встали во главе мира с абсолютной властью. Но Рим в те времена – это не только культура, право, философия, но и рабы, и войны, и разврат. А любой народ, который думает о сохранении именно своей нации, сначала видит в другой нации усиление именно ее отрицательных наклонностей, которых вполне хватает, чтобы забыть о положительных, а значит, от нее можно ожидать только новых бед. Видимо, исходя из такой позиции, и был распят И. Христос. Ты читал библию и мог понять альтернативу, но ты выбрал, как и много веков назад, более лёгкий путь.

До И. Христа никто так открыто не предлагал именно духовный канал прорыва в развитии цивилизации. А с этим каналом ни в какое сравнение не идут ни политические, ни экономические, ни прочие.

Поэтому еврейский народ разрушил, прежде всего, свой собственный баланс, убив лучшего из людей, с одной стороны, но с другой, этот народ поставил себя в условия постоянного искупления грехов своих и поиска путей объединения и примирения внутри себя, то есть поиска Абсолюта.

На первый взгляд может казаться, что значимость И. Христа больше оценили другие народы, чем народ, казнивший его, но это далеко не так. Где Рим, где Египет, где Вавилон и другие, очень высоко поднявшиеся цивилизации? Их в прежнем понимании нет. Смещение центра в сторону величия народа ведет к гибели, а к смещению центра в сторону величия Бога народы еще не подошли. Самым правильным остается создание такой модели развития внутри своего народа, которая бы состояла из двух полюсов и стремилась к центру, что евреи и предприняли: ветхая внутриобщинная вера и деньги.

По факту распятия И. Христа они не стали сопротивляться распространению его учения, сохраняя при этом и свою, еще дохристианскую, веру. И на основе этих двух каналов, став одновременно народом и богоизбранным и богогонимым, балансируя на этом в зависимости от выгоды. Такое балансирование позволяет им избегать национального краха, и в первую очередь во взаимоотношениях между собой. Эта самая сильная позиция из всех возможных на Земле, так как она основана на агрессивном начале борьбы за земной ресурс. Была ли здесь альтернатива?

Другие народы так же балансируют на полюсах в стремлении к «золотой середине», но в основном – это поиск баланса между собственниками и остальными, они не играют в “души”, они просто на примитивном уровне создают тот или иной климат в своём этносе. В этой игре только Россия стоит особняком, это единственный народ (русские), у которого нет ни собственности, ни крепкой земной «веры» в деньги, в капитал, в землю как кладовую природы, но есть духовность, идущая от сердца.

Русским не нужно даже “ перемешивать” себя, искать и придумывать противоречия внутри своего народа, их постоянно навязывают другие. Неслучайно евреи всего мира уделяют столько внимания России, но пока это в основном отовсюду гонимые евреи, которые несут с собой идеологию собственничества, которая уже по определению не ложится на Русскую землю.

Эта часть еврейского народа проповедуют «духовность» как открытое общество, как баланс интересов между всеми при своем посредничестве, либерализм, защищающий монетаризм. А так как по закону об энтропии миром правит хаос, то посредники – это те люди, которые этот хаос упорядочивают, в приведенном случае к своей выгоде. Максимальная выгода при максимальном упорядочении хаоса – это диктатура, фашизм. Этому пороку давно дано определение как жажде наживы, склонности к ростовщичеству в пользу одного лица. По большому счету, это просто искусство жить сегодня, сейчас, и так как именно еврейский народ выработал за века лучшие законы самосохранения, отдельным выходцам из него и удается жить лучше всех. Но есть другая часть этого же народа, думающая о своей душе и не использующая вековые знания своего народа к своей выгоде, но верующая. Проще говоря, часть народа, думающая, прежде чем что-то сделать, о том, чтобы слово «еврей», по совершенному делу, не было заменено на слово “жид”.

Родители всегда могут обмануть ребенка, но ребенок растёт и приобретает опыт, и от того, какой это опыт, зависит жизнь многих поколений. Богоизбранные прекрасно это понимают, копят другие знания и проповедуют другие законы о равенстве всех. Такие богоизбранные люди есть в каждом народе, творят и мыслят, но идентифицируются они, как напрямую связанные с богом, только в Русском народе и называются юродивыми.

В зависимости от собственных выгод юродивых используют игроки, как от веры, так и от власти, получая мимолетный выигрыш в сытости, но в итоге проигрывая в главном, в душах. Если в еврейском народе деление между собственниками и верующими произошло и четко обозначилось постоянным противостоянием, то в русском этих границ просто нет, как нет и проблемы. Какой россиянин с трудом расстается со своим “богатством” – Бог дал, Бог взял. Юродивые всё время были рядом с тобой, но ты не прислушался.

Я старый игрок, и я всю жизнь играю за Россию. За страну, где выигрыш невозможно сохранить ни в “душе”, ни в “кармане”. Здесь нет противоречия уже сказанному. В мире есть большая категория людей, считающих себя аристократией, элитой человеческого рода, предки которых, так или иначе, были выходцами из России. Предки эти были первыми победителями первых игр, их наследники многое растеряли и утратили, но сохранили твердое убеждение, что высокую душу можно вскормить только на спонсорские, даровые российские деньги. Наследники так заигрались и увлеклись “ вскармливанием” молодой элитарной поросли, что утратили само понятие о душе. Если душа вскормлена на спонсорские деньги, она не имеет понятия о том мировом хаосе, который творится вокруг нее. Она уподобляется богу, не достигнув и ног его, и теряет ориентацию, за что бывает наказана. Где они, эти аристократы, промотавшие Россию, где завтра окажется сегодняшняя элита, которую сегодня (вдруг!) признали еще те аристократы, промотавшие Россию? Потомки «царских» кровей не устают приезжать в Россию и как прежде говорить о «великом». Я старый игрок, привыкший ко всему, в том числе и к тебе. Я был бы несправедлив к тебе, если бы не поблагодарил тебя за то, что иногда ты слышал меня и озарено, и вдохновенно любил Россию.

Высокую душу может дать и нищета, и какое-нибудь небесное знамение, вдруг сделавшее человека юродивым, святым. И высокие души богатых аристократов, и высокие души убогих нищих хотят одного и того же, они хотят мира и покоя. Страшно оказаться по середине, вскормить душу на среднем достатке, наблюдая и пик низа, и пик верха, и вдруг понять, что ты один, потому что каждый с такой душой считает так же, как ты. Тебя не принимают аристократы, но их убогость тебе уже видна, не влекут и нищие, потому что высокая душа в нищете – это бог, это совсем другой мир, хоть и на этом свете. И ты, средний, с «высокой» душой начинаешь метаться, пока не озлобляешься и не приходишь к мысли о том, что в грехе нет порока, и что греха нет. Нищим, что бы ты не сделал, повредить невозможно, они над суетой. Остальным надо доказать, что ты не хуже, чем они. И начинается игра средних одиночек, которые, как жернова, сметают то сытых, то голодных. Тут уже не удержаться в центре, слишком видима альтернатива между я и они. Я не осуждаю тебя.

Но возникает все тот же вопрос, когда играет ребенок, это игра или что? Если к достижению баланса подходить с позиции приобретенного опыта, а опыт для человека – это как минимум средний возраст, то почему все вздыхают о детстве. Может ли игрок быть на крайних позициях Бога и Народа и не одно ли это и то же по сути? Ребенок растёт независимо от прилагаемых усилий, как и умирает старик. Так и народы приходят и уходят из жизни независимо от своих усилий. Только между ними есть то, что нами называется человеческой жизнью, что даёт ей развитие, ход мысли. Наверное, это мой опыт, длительный опыт твоей души.

Опыт в традициях, правила в принятых нормах. Правила учат, традициями живут. Причем правила есть во всех земных отношениях.

У людей есть правила поведения, правила дорожного движения, законы, кодексы и т. п., словом, все мыслимое и немыслимое стараются описать и придать этому ограничивающие рамки определенных норм. Но кому хоть раз в жизни не говорили: «Забудь всё то, чему тебя учили»? Мы это просто выслушиваем, часто не понимая глубины сказанного. Кому прежде всего выгодны правила, учебные программы, а главное общее и упорядоченное обучение людей определенным правилам? Конечно, игрокам. Обучающие программы, законы и т. д. отдаются и раскрываются игроками после того, как они по ним уже сыграли и перешли на новый уровень игры. За всю свою жизнь я не встретил ни одного преподавателя ни в школе, ни в ВУЗе, который бы делился с обучаемыми своим опытом, своим “ тайным” знанием выживания в этой жизни. Преподаватели либо сами знали не более того, что было написано в учебниках, либо не отклонялись от них, фактически просто не желая плодить конкурентов. Даже не у каждого игрока есть свой ученик, с которым бы ему хотелось поделиться своим опытом. При этом совершенно не важно родственник ты ему или нет. Важно другое, как ты будешь относиться к полученному опыту, не приобретенному, а именно легко полученному.

Одними игроками опыт мучительно приобретается, часто к результату ведут страдания, вспомните детство Н. Паганини, другими опыт приобретается легко, но чужой опыт, не ими выстраданный. Иногда это от бога, как у Моцарта, но более показателен пример Прометея, подарившего людям огонь и жестоко за это наказанного. Наказанный справедливо, он не приложил никакого труда, не приобрел никакого личного опыта, но отдал чужой, украденный им у богов опыт людям, дав им огромный толчок в развитии. Он усилил всех, без всяких правил, ограничений, законов. На первый взгляд это хорошо. Но любое усиление всех без исключения людей ведет к еще большему хаосу, которым становиться труднее управлять. В таких условиях уровень игроков должен постоянно возрастать, но они такие же люди, с такими же привычками, недостатками, болезнями, и они это не просто осознают, они это твердо знают. Поэтому они больше, чем остальные, заинтересованы в покое, балансе и в сохранении своего опыта, как можно в более тесном кругу. Но и опыт, и взгляд на него у людей разный, для Прометея украденный у Богов огонь был священным и очищающим, а люди на священном огне Богов стали жарить мясо и друг друга. Гении пытались объяснить ошибку, но кто их слушал? Ведь и ты не слышал меня, хотя я всегда был рядом.

Гениев не любят именно за их прорывное озарение, не факт, что предложенное гениями есть новое, еще неведомое знание. Просто мудрые игроки жили – не тужили, пользовались тайно своим опытом, пока какой-нибудь гений не заявил о нем как о величайшем открытии. После этого гению приходится создавать оболочку величия и национального достояния, а его “открытию” придавать статус закона или правила, в конечном итоге озвученное “открытие” списывать из разряда “тайного” знания и переводить его в разряд учебного правила. Возрастает работа, активизируется мысль, направленная в основном на то, чтобы не дать гению высоко поднять занавес над своим открытием. Поэтому при жизни гении несчастны, им не помогают ни те, которых они фактически предают, ни те, ради которых они стараются.

Игроки даже вбросили в мир мыль о том, что гений – это непременно больной человек. Но, если бы ты был внимателен ко мне, то ты бы понял, что гений – это игрок – одиночка. Он играет со всем миром и хочет встать над игральным столом не в окружении других игроков, как равный, а как равный Богу, Солнцу и т. д. Есть ли правила в этой игре, вернее могут ли в этой игре быть правила? Нет. Есть озарение, которое только потом укладывается в правила.

Озарение – это для избранных, а для остальных весь смысл в удовольствии играть по давно известным правилам заключается в том, что каждый игрок свою игру начинает с нуля, и его успешность в игре зависит от того, как быстро он пройдет «мертвую» зону чужого озарения и накопленного другими опыта. Он набивает те же шишки, что и его предшественники. Но, набив их все, может выйти на новое озарение. Я не мешал тебе набивать шишки, но ты не размышлял над их природой.

Молодость, первый успех, обыгрывание тех, кто давно уже в игре, вдохновляет и окрыляет. Но после того, как научился просчитывать ходы, предвидеть результат, сталкиваешься с ничейной ситуацией, за которой правила игры стираются. Остаются чувства, которые заполняют и ведут тебя. Даже в самых сложных играх возможен один победитель, не досягаемый для других, но и он устаёт от игры, приходит к пониманию, что это не главное, что есть ещё нечто. Кому – то это нечто очень не понравилось, и он придумал никогда не надоедающую игру – политику. Спрятав в её разнообразных альтернативах единственную альтернативу выбора между добром и злом. Но ты был глух и к моим повторам.

Конечно, на земле, среди личностей, самые большие игроки – это политики, и самые большие политики – это игроки. Многие мудрые люди уже поняли, что можно играть во что угодно, как угодно и чем угодно, нарушая все самые мыслимые и немыслимые правила. Одного нельзя делать: играть интересами своей страны и своего народа, ставить их на кон, скидывать в прикуп и т. п. В этом мудрые игроки сильно ограничили сами себя. Несмотря на то, что нам более и лучше всего известны повадки родной страны, следовательно, и играть в ней проще. Но покой, в виде запасного устойчивого игрального стола, не менее важен, чем сама игра. Если, конечно, думать и обо мне, и о, своей вечности. Тем не менее, азарт неукротим. И вот мы имеем транснациональные корпорации из игроков, ограниченных правилами в своих странах, странах золотого миллиарда, но играющих против остальных без всяких правил.

Пока знание этого факта не дойдет до ума каждого игрока в других стран, как в свое время дошло до западных граждан, они, эти развивающиеся страны, будут проигрывать. Исключение составляет, наверное, только Россия.

Внутренняя сила русского народа настолько огромна, что игроки в России до сих пор играют по старым, без ограничений в собственной стране, правилам, с максимальным выигрышем и максимальным проигрышем. Кто кого, без всяких ограничений и правил. Одна из затянувшихся очень старых игр, назовем ее «игрой в донос», в первозданном виде сохраняется только в России. Россия в этой игре выглядит моложавым пенсионером. Угробив огромное количество народа, столкнув лбами разные жертвы самых разных репрессий, мы опять нашли крайнего в системе КГБ и набросились на него.

Очередные игроки во власть, едва-едва одержав шаткую победу, принялись объяснять всему миру, что «стучать», «сажать», «следить» нехорошо. Западу эти наши крики безразличны, так как всех, более-менее умных людей во всем мире «стучать» заставляют прежде всего обстоятельства собственной безопасности. Но то, что россияне на виду у остального мира взялись каяться и примиряться, открыло все их карты и «засветило» прикуп. А что еще нужно игроку, чтобы обыгрывать? Проблему эту муссируют только в России. Весь остальной мир эту ступень в игре давно пережил и не мучается совестью, и уж тем более не примиряется с соседом, если «тихо» сдал его за неуплату налогов, совершение кражи и т. п. Для всего цивилизованного мира «стукачество» обрело форму закона, а «стукачи» – статус добропорядочных граждан. А сама игра вышла за обыкновенные рамки подсматривания карт. Развитые страны на то и развитые, что научились показывать не те карты, которые на руках. Этому обучились и матерые политики, и простые граждане, именно это понимание способствовало созданию и укреплению семьи. Они поняли, что самый богатый и удачливый игрок ничего добровольно не отдаст, обыграть его невозможно, потому что у него есть «семья».

Поэтому, только создав собственную семью, общину, укрепив ее, можно играть на равных. Не выяснять кто главнее, а играть в игру за жизнь. Иначе бунт и крах.

Войны, бунты, упорядочили правила игры и взаимоотношения на Земле. В России же понимание о семье как единой команде игроков, к сожалению, не сложилось. Россия состоит из одиночек, которые постоянно выясняют, а кто же сегодня главнее, у кого больше очков в «заначке» и т. п. И только доведя таких же одиночек из народа до хулиганства и революции своим постоянным властным беспределом одних над другими, успокаивается. Причем успокоение протекает при сведении счетов очередных победителей с очередными жертвами, по большому счету ничем друг от друга не отличающимися.

Согласен, за тот крепостной беспредел, который творили дворяне и попы можно было их и ликвидировать, но это не твоя прерогатива. И Иван, не помнящий родства, порождение не социализма по – российски, а необходимое условие выживания в России, заложенное «соседними пришельцами», игом, самодержавием Рюриковичей и Романовых, крепостным правом и административно-дворянской системой. Взлеты и падения во власти возможны только в стране, где нет семейной и общественной памяти. Кто и когда в России хранил память о своей семье? Очень небольшая каста избранных. Но для большинства это было просто опасно.

Сначала дворяне искали в каждом человеке следы его беглых предков и каторжан, а это почти все население российских окраин, из которых, в сущности, и состоит Россия, ну а потом, как и положено, бывшие каторжники стали искать в каждом своем сограждане следы «благородного» дворянства. Если бы в России были семьи, смена власти была бы невозможна. Варягов на престоле никогда бы не было. Но увы, гражданские семьи в поколениях разрушаются государством, причем совершенно неважно, кто во главе. Данное разрушение заложено в саму систему государственности, а для создания мафиозных семей не было объективных причин. Россия достаточно быстро избавлялась от любого внешнего гнета, а внутренний, вроде как сама мафия и есть, а это не что иное, как само государство.

Разрушение семьи и самой памяти о ней выгодно игрокам за власть в России. Без памяти народ готов бежать за любым игроком, сумевшим увлечь его или «купить» очередной мечтой о светлом будущем. Поэтому муссировать проблемы порочности «стукачества» более чем выгодно, но при этом ещё выгоднее «стучать». Всегда есть крайний, причем с обоих концов, и кто стучит, и кому стучат. Заранее прописывается схема для будущего дележа при любом прикупе и раскладе. Я не раз показывал тебе эту альтернативу и намекал, кто искушает, но ты всё время спешил.

А смысл данной игры состоит в том, чтобы лишить возможности внука опереться на деда. Необходимо так опорочить деда, чтобы для его внука разрушение того, что создал его дед, было и искуплением, и покаянием. А пока поколение за поколением искупают вроде как грехи своих предков, Россия переходит из одних чужих для нее рук в другие, на самом деле оставаясь всё время в одних и тех же руках того, кто стоит близ каждой двери. Ты больше прислушивался к нему, чем ко мне. Хорошо ещё, что он несильно ценил тебя и всё время держал тебя «впроголодь».

Ты уверовал, что отставание государственной системы России и народной ментальности с вытравленной памятью от других цивилизованных государств огромно. Ты решил, что любое цивилизованное государство такие составляющие как здравоохранение, образование, спорт, социальную политику возвело в ранг государственной безопасности и возложило заботу о них в том числе и на спецслужбы. Ты мучился вопросом – по какому принципу идентифицируются спецслужбы в России? И пришёл к выводу, что, как правило, по осуществленному ими террору, и это постоянно, от «слово и дело», жандармерии, ЧК, НКВД, МВД, КГБ, ФСБ и т. д. Но причем здесь силовые структуры, которые состоят-то из самых преданных данному государству людей, и для которых ответом на любой вопрос будет: «Что поделаешь, служба»? И главное, и наверное самое невеселое состоит в том, что под жернов альтернативы эти люди идут в первую очередь. В результате нанесенная обида накладывается на знания, умения, информацию этих людей, и автоматически начинается разработка новой альтернативы.

При таком государственном устройстве разрозненные игроки пробиваются к наиболее сильному и в дальнейшем связывают свою жизнь только с ним. Любой из них и все вместе они могут продать государство. Но они никогда не продадут его Главу. Глава, Вождь – это единственный суррогат их человеческой памяти, лишенной поколенной, как гражданской, так и мафиозной семьи. И так круг за кругом. Но кто Глава в этой игре, я тебе говорил, и не раз.

В большой игре – большой прикуп. Прикуп. От прикупа зависит чья-то игра. Ловкий и опытный сдающий даже знает чья. Но это, если остальные игроки либо менее искушены, либо «прощают». Это то самое сохранение баланса, когда выигрывает тот, кто сам себе, или под кого-то сдает карты. Игра зависит только от смены раздатчиков, главное не зарываться и не желать большего, чем тебе позволено. Если у одной из равных сторон выигрыш оказался больше обозначенного другими игроками, возникают колебания недовольства, которые могут создать резонанс, вплоть до разрушения любой из сторон. «Святость» карточного долга не прощают только новичкам или заигравшимся игрокам. Особенно ярко это проявляется в главной игре за мировым игральным столом. Я опять о политике.

Почему есть цивилизованные страны и остальные? Цивилизованные более умело задают круг контекста и следуют ему. Причем сам текст, сами правила игры могут очень сильно отличаться от тех, что задаются в контексте. Например, ни один политик не говорит, что хочет войны, что очень хочет ослабить соседнюю страну, чтобы усилить свое влияние. Но он постоянно думает только об этом.

Выигрывает тот, кто более успешно создает круг контекста. Игрок в политике буквально навязывает народам свою игру, выводя их на ту или иную проблему, сталкивая их с этой проблемой. А когда проблема опасно нависает, тот же политик начинает ее решать, часто выдавая свои усилия за титанические. Распознать что к чему, к сожалению, могут только игроки, только те, кто думает над сохранением баланса и ставит себя в центр игры, в центр мироздания.

Самое удивительное, что люди, живущие в России, быстрее других улавливают суть происходящих вещей, именно в России очень быстро и очень правильно отражаются все мировые процессы. Но увы, Россия сама не в состоянии обеспечить свой народ так, чтобы они творили в своем кругу избранных и не пытались заявить о своих открытиях во всеуслышание. По этой причине любое открытие, любая идея, рожденная в России и не «нужная» ей, попадает на благодатную почву западных технологий, где меньше творчества, но больше практической возможности технического завершения пусть даже кажущегося «бреда».

Что такое российский ум, поддерживаемый западными деньгами, Россия ощущала всегда. Но особенно остро в период, связанный с В. Лениным. Он не нашел понимания в России, как и М. Горький, как и Герцен и т. д. Не нашёл понимания у кого? У игроков за власть, у тех, кто обладал ею на тот период. Почему? Да потому, что Россия не в состоянии защитить тех, кто «прёт» со своими открытиями на неё «буром». Они, эти гении, быстро нищают, «шизофренеют» и озлобляются, быстро попадают в поле зрения других игроков, хорошо, если своих полуграмотных филеров, делающих на них «безвредную» для страны карьеру. А если это игроки за власть, опять же хорошо, если свои. Ну, поубивают, воспользовавшись идеями гения, властную верхушку. Кому ее жаль? Ну, посадят на престол своего человека. Переворот, он и есть переворот.

А если игроки чужие, которые смотрят на Россию как на Луну, где надо до лучших времен оставить свой знак на владение и ждать благоприятных времен, в данном случае времен, когда на российской земле не будет россиян.

Более искушенные, но менее активные игроки в России переходят в разряд юмористов и сатириков с тем, чтобы смешить свой народ вещами, над которыми в других странах работают целые научные институты. Простой пример из прошлого века: М. Салтыков-Щедрин писал: «Мужик не боится внутренней политики, потому что не понимает ее.

Как ты мужика не донимай, он все будет думать, что это не внутренняя политика, а попущение божеское… нечто вроде наводнения, голода, мора… Спрашивается, должен ли мужик понимать, что такое внутренняя политика? На сей счет есть разные мнения…» Смешное предположение. Но на основе этого юмора все цивилизованные страны разработали систему выборов во власть, так как мужик должен верить, что он понимает, что такое внутренняя политика. Его вера – это текст, а сами выборы и внутренняя политика – это контекст. В России же все свелось к изучению литературного наследия Салтыкова-Щедрина, да и то на уровне средней школы.

У умных в России всегда участь прикупа, в чьи руки попадешь. Но ум на то и ум, что он не знает границ. Почти всю свою историю лучшие умы человечества искали в жизни то, что людей объединяет, видя в этом главную задачу философии как искусства жизни. В поисках золотой середины прошел не один земной век. А какие итоги? Много ли найдено объединяющих идей, концепций, заповедей? Появился ли хоть призрак баланса в человеческих отношениях? Я не обижаюсь на тебя, наверное, ты просто не мог меня услышать.

Меняются имена центральных игроков, меняются схемы игры и последовательность ходов. Но остается неизменной цель – выиграть. Были империи и их колонии. Пока последних можно было не принимать во внимание, между собой играли Империи. Колонии подросли, набрались опыта и стали самостоятельными, хоть дальше прикупа и не поднялись, но получили возможность торговаться – играть. Торговля эта с разными бывшими империями очень быстро привела к мировым войнам и большим колебаниям буквально во всех проявлениях земной цивилизации, от экологии до умонастроений. Затухли колебания только после того, как сформировались две системы. Социализм и Капитализм.

Две мировые империи каждая со своим крепко удерживаемым прикупом. Но, как оказалось, затухание колебаний означает конец игры, застой и смерть. Прикуп мог бы лежать достаточно долго, но игрокам невтерпеж. А они на каждом полюсе все активнее, умнее и опытней.

Если бы была возможность вернуться в средневековье, оставить у «руля правления» интеллектуальную «кучку» из служителе культа и власти, а каждого пробивающегося умника-игрока без лишних «заморочек» отправлять на костер, жизнь бы была достаточно сбалансирована и стабильна. Возможно, это было бы общим благом, к этой идее время от времени возвращаются, о таком «научном» правлении подумывали и земные академики. Но увы, игроки нарастают, как грибы. Вот уже сольные номера финансовых мошенников, вот уже заполюсная игра в сексуальные меньшинства, которых не припишешь ни к левым, ни к правым, ни к богу, ни к народу.

Самые мудрые игроки едва-едва успевают просчитывать ходы новичков с тем, чтобы далеко не отпускать их: «Да ты сексуальное меньшинство, замахнувшееся на большинство. Оторвать тебе голову?», сразу же поднимется очередная ставка в игре за собственность, за обладание твоей головой или «головкой». Поэтому будь меньшинством. Мы, «коренные», тебе даже подыграем, увязав твою игру с нашей, дадим тебе патриотическую крышу в своей стране, сделаем тебя сексуально-патриотическим меньшинством и навяжем твою игру другим.

Когда новые игроки выступают открыто, они не так опасны, сложнее, когда новичок занят только игрой со всем миром, он не хочет мотать на себя общественную карму, он ищет в ней дыры и думает над тем, чем и кто их заполнит. Центральные игроки ищут таких, в общем-то ко всему нейтральных и безучастных мыслителей, и тот, кто их быстрее находит, тот и в выигрыше.

Западные страны это поняли давно, они очень давно сформировали клубы, общества, ложи, а при правительствах – отделы и комитеты, отслеживающие гениальных игроков и прочих, хоть чуть-чуть способных к игре, и их уже не раз обозвали ловцами душ.

Людям, которые просто живут игрой, не очень-то много надо. Но элементарные условия для игры Россия не может дать, поэтому игроки ее покидают или зло, с остервенением «кидают».

Россия вырастила свой тип игроков, игроков во власть над Россией, когда ни у кого нет собственности и хоть какой-нибудь привязанности к земле, на которой живешь, народу, среди которого живешь. В этой игре первое, что надо сделать, – это развивать любовь к абстрактной Родине, а второе, бороться на этой Родине за право управлять ею. У управленца часто больше собственности и власти, чем у настоящего, обозначенного собственника.

Игра за власть, особенно в России, самая отчаянная игра. Быть управленцем весь отрезок жизни, управленцем, а фактически собственником не какого-то концерна, острова и т. п., а огромной страны. Тут есть и заданный контекст, и огромное поле деятельности для игроков, и они бьются, часто насмерть. Но только до момента обладания властью. Потом колебания затухают. Власть быстрее всего успокаивает, казалось бы, самых азартных игроков. Они просто переходят в руки тех, кто больше соображает, и уже готовит новых. К сожалению, этих новых все время просчитывают и готовят за пределами России, пусть даже и из местных игроков. Причина все та же. Неумение и нежелание аккумулировать «мозги» внутри России. Так много ума, что он не нужен. Может быть, одна из причин в том, что народ России слишком велик и ему нет нужды беречь себя, своих гениев, свои силы.

Россия, пожалуй, единственная страна, которая допускает к себе то татар, то немцев, то евреев, то литовцев, то поляков и пр. И каждый волонтер сдает в России экзамен на право управлять ей и, провалив его, начинает ненавидеть эту страну, но не может забыть те богатства и ту неограниченную власть, которой обладал в ней. Сегодня евреи сдают очередной экзамен, который усложнен тем, что не очередные разработчики-игроки проверяют очередную идею на России, и не очередной «клуб» центральных игроков решил поправить свои материальные дела, еврейский народ замахнулся на роль мирового, богом избранного управляющего всей землёй через Россию. Одну попытку они провалили, выродив идею интернационала сначала в коммунизм, а затем в фашизм, а потом заявив всем остальным народам об их всеобщей дикости и представив себя самыми пострадавшими от этой дикости народом.

Но они выиграли на этой волне, как собственники, кусок земли под названием Израиль в качестве компенсации за свою же собственную игру. Время от времени у других народов открываются глаза, и они перекрывают еврейскому народу, той его части, которая устремлена в итоге только на материальную собственность, все пути в своих странах на игру, на власть. Тогда они меняют фамилии, эмигрируют в другие страны и там становятся ведущими фигурами, способными опять влиять на весь остальной мир. Влиять только потому, что миром правят деньги. Сегодня ситуация несколько иная. Евреям позволили взять всю Россию, если осилят и подчинят местный менталитет своим правилам и законам, дадут роздых и хоть какую-то правовую, политическую, экономическую стабильность этому могучему народу, они себя обозначат в мире как равный с равными. Если нет, если опять всё сведётся к деньгам и их количеству, то гонения на них могут достигнуть небывалого размаха. Пока им хорошо удается считать ходы, но без учета русского долготерпения.

Игра идет на крайних полюсах: с одной стороны – еврейская жадность и отсутствие чувства меры, с другой – русская долготерпимость народа, который живет только потому, что есть Бог и все. Он далек от всех земных игр по своему предназначению, поэтому так часто и кажется таким беззащитным. Если он и играет, то как ребенок в песочнице. Он просто любит играть.

Я старый игрок. Понятие о любви, как о чем-то ярком, благотворном во мне давно поутихли. Я испытывал и любовь к женщине, и любовь к Родине, у меня были любимые книги, любимые люди, дни и, конечно, игры. Сегодня этого уже нет. Остался сухой остаток, как у человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы.

Женщины уже не волнуют той теплой, сладкой, сводящей с ума болью, они уже давно идентифицируются с игральными картами. Вот дама червей – она будет дарить себя, и я пойду, как ключ, ко дну и буду знать одну «жену». Вот дама бубен – я у нее не один, да и она не одна у многих других разных – «проказных». Вот дама пик – и очень молода, но тут знать о себе дают мои года, конечно, с нею можно петь дуэтом, но, дорогой читатель, не об этом.

Вот дама треф – ее портрет оставлю как свою надежду на выигрыш иль проигрыш в игре, раз разница давно не различима и настроенье еле уловимо.

Книги манили и дразнили меня больше всего. От некоторых я был просто счастлив. Разве не счастье, в детские годы вдруг почувствовать, что думаешь так же, как великий Гете или кто-то другой. Я делал это для тебя. Это потом ты находил эти же мысли еще у десятка авторов, счастье проходило, у тебя появлялись свои мысли на этот счет, и начиналась игра в жизнь, которая на первом уровне доступа отражается на бумаге, но для тех, кто пишет, это не более, чем работа, а для тех, кто читает, не более, чем воспитательный процесс. Если бы ты чаще размышлял над своим детством и прислушивался к нему!

Конечно, всё развивается по кругу, это const. Ты возвращаешься в детство, когда начинают уходить из жизни на твоих глазах любимые тобой и мной люди. У тебя меняется не настроение, как в игре, меняется собственная жизнь. Она становится замкнутей и тише, в ней начинает преобладать память и уже прожитая жизнь. Это может раздавить. Наверное, это и есть любовь, непросчитываемая, непредсказуемая, от которой избранные прячутся в игре. Почему избранные? Да потому, что до этого надо дорасти. Но я всегда был с тобой.

У нас были даже общие любимые дни – дни Нового года. Только в эти дни люди на какое-то мгновение задумываются над прошлым и будущим. Этих мгновений многим хватает на весь следующий год. Новый год – это лучшая игра, придуманная людьми.

У нас была и любимая игра – наблюдение за тем, как живут люди. Это как у Господа. Деяния его многогранны, наблюдение за ним не знает границ, но посредники его всеядны, а управляемые ими народы так вообще хаотичны и бесконечно «темны», но время от времени в этом хаосе появляются люди, как боги, и что-то происходит новое, незнакомое. Но ты не стремился познать, откуда и как эти люди появляются, обыгрывая и хаос, и посредников в нем.

Мне нравилось в тебе то, что ты никогда не любил ловить рыбу, не без основания считая, что ничего плохого она тебе не сделала. Но я вместе с тобой всегда любил процесс рыбалки. Вечер у реки: друзья, костер, водка, черный хлеб, лук и вареная стерлядь. Со всем этим может сравниться только баня. Казалось бы, где здесь игра? Но вот вы рыбачите весной, море малька, стерлядь его жрёт с большим удовольствием, а он, малек, растёт, а стерлядь об этом не думает.

Ближе к лету она его – цап, а он в глотке застревает, смотришь, а стерлядь уже кверху брюхом с торчащим из ее глотки хвостом этого самого малька. А там, глядишь, к зиме и из уцелевших мальков вырастают такие же хищники без мозгов. Жизнь продолжается по одному и тому же кругу. Помнишь соседа, который лупил и жену, и своих двоих мальчишек и не заметил, как они выросли. В одно прекрасное время они ему и «накатили», он на балкон выскочил и орет: «Убивают», а со двора ему мужики: «Что, подросли ребятишки, наконец-то»? Вроде мимолетно, а какая азартная игра. В ней все – и диктатура пролетариата, и разгул демократии, а любовь к жизни, так вообще бесконечна. Лупил жену? Я старый игрок, я уже переступил грань различия между мужчиной и женщиной. Я понял, что они равны. Но я и тебя призывал думать над женской и мужской природой.

Женщина может стать причиной нестроения всей земной жизни, а не только мужской. «Единственный способ, которым женщина может перевоспитать мужчину, это сделать ему столько зла, чтобы он потерял всякий вкус к жизни». Классик, написавший эти слова, понимал больше, чем доверил нам. Ты все время пытался хвалить женщин, а для чего собственно? Работать могут так же, как и мужчины, и так же, например, шпалы таскать, автобусы водить. А зачем? Мужики, осмотритесь вокруг, вчитайтесь в сказку «О старике и золотой рыбке» – все поймете. В женщинах вся ваша лень, вся никчемность и пьянство. Они нас, мужиков, воспитывают, и делают это плохо.

Им богом дано умение вдохновлять на бой, на труд. Хороша только та женщина, которая не лишает тебя веры в себя, которая все время тебе говорит, что ты самый лучший, и ты справишься. Хороша только твоя женщина. Была ли у тебя такая? Вот и пусть несут свою «рельсу» дальше.

Всю нашу жизнь связывают два стальных кольца, как обручи бочку, это любовь и болезнь. Что к нам приходит раньше, трудно сказать. Едва родившись, мы дико и первобытно орем. Видимо, не от любви к миру, в котором оказались, покинув мать, а все-таки от болезненного его восприятия. Потом нас либо плохо запеленали, либо оставили на сквозняке, и мы простыли. Дальше больше: золотуха, корь, чесотка, ветрянка, вши, глисты, да и мало ли вместе с нами родится на свет разных божьих тварей, не менее прожорливых, чем мы, бактерий, микробов, клещей, червей. Но это еще не наши болезни, родители болеют за нас, позабыв на время о своих собственных недугах. А мы растем, набираем средний вес, все вместе, мальчишки и девчонки. И вот тебе 15 лет, приходит первая любовь, она вытесняет все болезни и вместе с ними родителей, уроки, друзей.

Первая любовь всей душой, до слез, до глупости, без опыта, смешная для всех и трагичная для тебя. Неважно, что и как будет дальше, важно первое, настоящее. Любовь первая. Прислушайся. Увы, девочка вносит в нее стервозность матери, мальчик никчемность отца. Надежды на то, что все будет по-другому, тают. Все становится просто и скучно. Просто той простотой, которая хуже воровства, а скучно той скукой, нашей родной, когда нет ничего, кроме голого зада, и ничего не хочется, даже второго сошествия Христа на Землю. Камин, душ, большая ванна и широкая постель, где везде тепло и уютно. «Нектар любви», «кипящее масло», свечи за столом, отражение в чистых зеркалах обнаженных тел, слитых в одно целое и неделимое, это из сказки, это где-то.

Вазелин, вот то слово, на котором держится вся Россия. Довести женщину до «нектара», «кипящего масла», если она не понимает зачем живет, а если и понимает, то все равно не хочет быть для тебя, быть твоей шеей, на которой твоя голова, даже не очень умная, вертится, невозможно. Она не любит, она просто раздвигает ноги. Тут запьешь. Она терпит и не бросает. Надежды не дает, но и не отпускает, вот ведь в чем ужас. Женщина в одностороннем порядке взваливает на себя и долг, и ответственность и упивается своей мнимой добродетелью. А женщина должна быть женщиной, домовитой, но легкомысленной, заботливой, но игривой. Она не должна быть тряпкой, могильным холодом без надежды. А ведь это уже о твоей России. О твоей, я тебе показывал другую.

Во всей России во все времена едва ли были люди, считавшие себя удачливыми. Были игроки, рядом с которыми сгорали и правые, и виноватые. Был кураж и мужской, и женский, но он не может длиться долго, и он не может созидать. Выигрыш или проигрыш только миг, но не вся жизнь. Только женщина может заставить задуматься мужчину над своей жизнью, увести его от князя мира сего, от его игр в ад и рай, увести его в творчество, во вдохновение, в космос. Женщина это код народа. Если она глупа, жадна, ленива, то рядом с ней может быть только неудачник «с яйцами», а вокруг хаос и запустение. Твои бабы давно перешли предел своей глупости, даже сильные мужики затягивают тоскливые песни о том, что важней казаку добрый конь, горилка, клинок, да гармонь, а бабы последнее дело. Но это не твоя судьба, это твоя лень.

Глава 18. В небесной канцелярии

Мысли прекратились, и сканер перестал работать.

В канцелярии было тихо. Первым прервал тишину аналитик:

– Интересная интерпретация очередной прожитой на земле жизни: в мыслях – игрок, наблюдающий мир, и, надо сказать, достаточно правильно его анализирующий. Но как он был одинок…

Аналитика прервал теоретик:

– Кто одинок, тот не будет покинут, такие напутственные слова говорят в отделе Высшей иммиграционной службы перед отправкой шалапаев на землю. Страннику не повезло, в мужском обличье он так и не встретил свою женщину, видимо, поэтому не закончил свой земной путь. Поэтому, теоретически, мы можем сделать вывод о пригодности Странника к выполнению задания и возвращению его на землю. Но необходимо ознакомиться и с картинами его жизни. Пока тело не остыло, надо выяснить все основные моменты его жизни. Интересно, было ли у него согласие со своими мыслями. И, как я понял, аналитики нашли в мыслях Странника крупицы Космического Гения, а это даёт слабую надежду на то, что согласие было и внутри Странника.

– Да, такие крупицы есть. Есть даже прямые попадания в истину, но именно эти попадания, по нашим наблюдениям, часто загоняли Странника в тоску.

В разговор вступил кадровик:

– Я думаю, что тоски в картинах жизни Странника хватит на всех, он же из России. Странный народ, всё время пытается познать смысл своего Мира Бытия, но не знает, как к нему подступиться, и периодически от избытка чувств идёт в разнос. Мы даже отдельное дело завели, которое так и называется «Разнос – Россия», а чтобы своим было понятно, о чём идёт речь, на первую страницу цитату припечатали: «С очевидностью выяснено, что ничего вы, сударь, толком не знаете, но догадываетесь о многом… Ступайте-ка по сему в люди…» [А.М. Горький].

Аналитик: «Разнос – это интересно, пожалуй, это близко к коду этого народа».

Теоретик: «Мы это давно заметили, как и долготерпение перед разносом, но мы определили и код».

Кадровик: «Если выбор всё-таки падёт на Странника, ты ему код русского народа откроешь?

Теоретик: «В принципе, большого секрета в этом знании нет, в нашей библиотеке есть даже книга таких кодов.

Кадровик: «Помню, учил: евреи – дрожжи; французы – шарм; немцы – порядок; англичане – консерватизм, но русских не помню».

Аналитик кадровику: «Ты просто плохо учился и невнимательно слушал. Помнишь, при разборе темы: «Небесные войны» нам рассказывали, как гибнут космические цивилизации. Сначала пришельцы изучают язык той страны, на которую нападают, затем правила игры в этой стране, а потом изменяют управление этой страной в свою пользу. Так вот, на этой лекции упоминалась страна, где пришельцы постоянно терпят поражение. В этой стране то язык поменяется, то правила игры, и всё это при одном и том же народе. И страну называли – Россия, и повторяли несколько раз, чтобы туда не лезли, и не потому, что русские такие сильные, а потому что они переимчивые. Пришельцы для них тот самый «сытный куриный бульон», на котором они живут. И если евреи – это дрожжи, которые уничтожают или создают империи. Всё зависит от их количества, то русские – это…».

Кадровик: «Вспомнил, код русских – скрепа. Они скрепляют собой другие народы».

Аналитик: «Точно так. Плюс этой «скрепы» в том, что они непобедимы, они везде. Минус в том, что помимо ума пришельцев, они ещё копируют и глупость, и по своей, вот тут уже только им свойственной, эмоциональной подвижности и чувствительности сердца, и плюс, и минус доводят до полной своей противоположности.

Поэтому на земле хоть все и знают, что русские – это скрепа всех и вся, но все делают вид, что это не так. Уж больно быстры они, эти русские, на переимчивость. В нашей канцелярии от этой их особенности страдает отдел стратегического планирования. Пока этот отдел свой замысел переносит на землю и вкладывает в голову какому-нибудь немцу, французу или англичанину, русские уже всё додумают и воплотят, хорошо ещё, что только в одном экземпляре, на большем они начинают скучать. На земле у них, правда, другой код – клиптомания, но это от глупости тамошних народов. Без русских они бы так за мамонтами и бегали. Просто Самого бы никто и не радовал, и не злил, он бы так и дремал».

Кадровик: «Вернёмся к Страннику, как говорят у них в России: «Цигель – Цигель, ай лю-лю»!

Аналитик: «Переимчивые»

В небесной канцелярии вновь и вновь просматривали мысли странника, пытаясь найти «неопределенное положение души», но ничего не могли понять. Выходило, что в мыслях Странник – это старый игрок. В картинах жизни – просто игрок, хотя и не особо азартный.

Мыслей у него в голове было, как у школьного учителя, или районного врача, а результатов «фиг». Мысли все глобальные. Но почти все законченные. Вроде хороший был человек, но совсем несчастливый, с какой-то тоской в сердце.

В мыслях он приблизился к мудрости. Перестал учить других жизни, перестал желать благ для себя и предался размышлениям о себе самом, пытаясь направить на этот путь и свою жизнь – жизнь Странника. Но, Странник «по жизни», он всё же издергался в попытках доказать, рассказать, заставить думать других так же, как думал сам.

Для отправки на Землю Странник на все сто явно не подходил. Возникла пауза, которую нарушил шалопай. Он заявил, что картины жизни Странника так ему понравились, что он добровольно хочет обратно на землю, где собирается написать книгу. Может быть, выбранная им на этот раз писательская стезя отпугнёт от него всех земных женщин.

Аналитики с теоретиками, к радости кадровиков, решили прибегнуть к проверенному резерву и отправить на Землю Странника, поместив в него душу «не доказанного гения-шалопая», наделив его возможностью выходить из него. Шалопай, как и просил, получил задание написать книгу о Страннике, точнее перенести небесное сканирование на земную бумагу. По замыслу небесной канцелярии земляне должны были отвлечься чтением этой книги от телевизоров, козней «Помазанников», газет и журналов и задуматься над смыслом жизни. Шалопаю на французский манер дали имя Серж и, сделав ставки, приоткрыли ему ещё несколько космических тайн. Шалопай впервые ликовал и рвался обратно на Землю, чем раздражал небесных чиновников, привыкших к тому, что обычно он прятался от них и ни в какую не хотел обратно.

Аналитики поменялись в своем свечении от предчувствия долгого труда, теоретики заявили, что по их теории Земле ничего не угрожает. И только умудренные опытом кадровики поняли миссию Странника и Шалопая и перешли от теории к инструктажу.

Высшие иммиграционные чины, инструктируя посланников, не стали скрывать от них самой горькой правды, самых мрачных прогнозов и своей собственной растерянности.

Обозревая Землю с высоты космоса, ежедневно изучая движение всего живого на ней, они почти перестали понимать, что и кто движет людьми. Заметив это впервые, они не испугались, решив, что эволюция делает свое дело, и даже помогли людям открыть закон об энтропии. Но уже через десяток земных лет, они поняли, что их благодушие чревато гибелью Земного творчества. Они вдруг ясно осознали, что люди вышли из рамок и этого всеобъемлющего закона. Продуктов их жизнедеятельности стало так много, а чувств так мало, что многие люди перестали думать не только о хлебе насущном, они перестали думать совсем. Днями и ночами они спали, ели, пили, «кололись» и тупо смотрели в «голубой экран» – в эту мощнейшую идеологическую «жвачку» для дураков, придуманную чернокнижниками. Даже естественный секс, эта вековая палочка – выручалочка, сохраняющая жизнь на Земле для продолжения творчества, перестал быть необходимым и тихонечко отмирал. Он ещё теплился в «тёмном» народе, но в коридорах власти уже окончательно умер. Изредка немногие приближенные, начинающие и не успевшие привыкнуть к новой жизни властных элит, ещё могли «трахнуть» секретаршу прямо в кабинете, но укоренившиеся и остывающие предпочитали секретаршам друг друга. Это стало неотъемлемым атрибутом власти и пропуском в неё.

Отдельные политики начинали «священную» борьбу с гомосексуализмом, но только потому, что с «голубым» мужиком легче было справиться, чем с бабой правильной ориентации. Газеты иногда тоже возмущённо поднимали эту тему, но, в основном, это были неудовлетворённые журналистки. На них из госрезерва напускали самцов или начинающих путь восхождения слуг – негодяев, и на какое-то время «оттраханные» журналистки успокаивались. Но так как самцов не хватало, то и тема не умирала.

Установка «Помазанников» была простая: «трахайтесь» однополые без вдохновения, без мысли и любви, без зарождения творчества. Просто потейте и воняйте. Материя вытесняла из людей все без остатка, оставляя только тела.

Неустанно над земными делами думали только чернокнижники. Они создавали единое и неделимое всеобщее тело. Они выискивали на Земле малейшие проблески мысли и или сразу же уничтожали их, либо ставили себе на службу. Последним достижением чернокнижников стало клонирование тел, и не только тел, а целых людских этносов. Успешно проводилось разрушение самобытных культур, кое-где уцелевших племен и целых народов, которое называлось «нести цивилизацию». Чернокнижники были едины и неделимы в своем стремлении, стремлении вечно паразитировать на огромном материальном теле.

Белокнижники о земном думали меньше, ими двигала забота о космическом равновесии, общем благе. Они жили образами, а не каждодневными реалиями. Они знали больше и видели дальше. Они наконец-то решились открыть всем землянам свое тайное знание: «Тело без души остывает, коченеет и исчезает в нигде». Если чернокнижники победят окончательно, то исчезнут не только люди, исчезнет все.

Земля без души остынет и растворится, не оставив о себе никакой памяти, даже в виде голограммы. Только душа, только духовное развитие необходимо для вечной жизни и космического творчества. Белокнижникам время от времени удавалось издавать свои редкие книги, но они не находили не только ценителей, но даже обыкновенных читателей. Свет мерк, мир погружался во тьму. Наш земной мир шел к «концу света» на глазах Создателя. Об этом знали все на Земле, но никто не беспокоился, кроме редких одиночек белокнижников-индивидуалистов обоих полов. Таково было общее знание, вложенное высшими иммиграционными чинами в сердца посланников. Видит Бог, они, прошедшие земной путь «от и до», сделали для посланников все, что могли. Местом высадки была выбрана Россия, святая по определению Самого Космического Гения. Там, конечно, были определенные трудности, но там был такой беспорядок, что сверху невозможно было разобрать, где чернокнижники, а где белокнижники, и это давало надежду.

В России, с одной стороны, вроде бы окончательно победили чернокнижники. Весь народ работал на лечение одного человека – её президента. Церковь молилась и награждала ярых, хоть и бывших атеистов, уцелевших от выживших «красных», но тоже только по клановой принадлежности. Даже знание стало доступно только одному клану. Клану чернокнижников. Огромная часть Земли стала прибежищем негодяев и предателей, пожирающих и уничтожающих друг друга, но, с другой стороны, в этом «разбое» и заключалось спасение всего человечества по аналитическим прогнозам «небесной канцелярии».

Раз все враги друг для друга, значит сохраняется первородность греха и надежда на его искупление, и нет глобального давления чернокнижников, нет пресной свободы, когда богатство богатым чернокнижникам, а сытость остальным. Значит, жива воля, и теплится творчество. Выбор России как места высадки для Странника, несомненно, был оптимален.

Значительно сузили для Странника и круг лиц для контакта. Ему не ставили задачи все начинать с ноля, готовить учеников, создавать структуру под них, которая бы отделяла своих от чужих. Этот путь многих задержал на Земле, не дав раскрыться по настоящему творческим душам, которые были утоплены, повешены, а чаще сожжены на кострах. Этот путь был долог, и это уже было видно из космоса. Страннику необходимо было встретиться с Посредником, как яркой личностью и Юродивым как уцелевшим Индивидуалистом. Ему так же были разрешены любые несанкционированные встречи. Страннику поручалось убедиться, что на Земле ещё остались люди, не купленные чернокнижниками, и наставить их на путь истинный, «запустив» одних разрушить антитворческую структуру чернокнижников, других – их «рыночные» отношения.

Но если он поймет, что они все уже «пропащие», то искать Игрока или Женщину, которые бы укрепили и усилили его в прохождении многотрудного пути. Страннику открыли многое и отправили на Землю, не забыв при этом сказать: «Ну, с Богом.»

Глава 19. Земля

Каждый, кто приходил на Землю или уходил с неё, проходя проверку в чистилище у инспекторов Высшей иммиграционной службы, поймет самочувствие мужчины, прибывающего на неё с миссионерским заданием. В действительности эти «инспектора» в разное время побывали на Земле и приняли активное участие в ее эволюции. Они получили право заниматься творчеством во всем космосе, но прежнее Земное творчество было частью их теперь уже вечной жизни, оно их питало постоянно, поэтому они время от времени искали на Земле святую, чистую земную душу, которую отзывали с Земли скоропостижной кончиной бренного тела. После этого святая душа отдыхала в раю, находясь в резерве, ибо долог и труден был путь её.

Когда на Земле наступали тяжелые времена, когда народы вырождались до грубого материального «чернозема» и утрачивали способность самостоятельно родить и вырастить чистую душу, тогда, чтобы спасти Землю, сохранить ее в едином космосе творчества и Творца, святую душу призывали из космического резерва. Душа инструктировалась, проходила интенсивную подготовку на умение отличать своих от чужих, путь Творца от пути альтернативного и отправлялась на Землю с заданием продолжить начатое вечным разумом и не сбиться с пути истинного духовного творчества, столкнувшись с земными реалиями. Очередной посланец в луче ослепительно огненного луча проходил весь предыдущий путь своих «инспекторов», постигая, с чего они начали и где остановились. Перед отправкой на Землю перед ним открывали все тайны и знания, которые должны были укрепить посланника в реальной земной действительности.

По всем духовным каналам был пущен слух через «доверенных лиц» об очередном «сошествии» на Землю посланника. Слух был тут же искажен и воспринимался землянами, как наступление «конца света». Но некоторые земные структуры ожидали посланника с нетерпением. В разное время они носили разное название, но в итоге одни стали называться «белыми», другие «черными». Общий порядок был нарушен лишь однажды появлением «красных» и «коричневых». Следующие за ними разные мелкие оттенки в виде «зеленых», «голубых» погоды не делали.

Поэтому с падением «красных» и «коричневых» власть над миром опять полностью вернулась в управление «белых» и «черных» специальных служб. Основная масса землян слышала о них, как о «белой и черной магии и каких – то таинственных книгах, которыми они пользуются». Но эта масса была совершенно инертна, она получила название «падлы и быдлы», а век, в котором она жила, имел просто номер. Романтика «средневековья», «золотого века», ренессанса и т. д. исчезла с лица Земли. Не дремали только спецслужбы.

Белокнижники были рады помочь Страннику в прохождении порученного ему задания кратчайшим путем. Чернокнижников факт его прибытия не радовал, но они были готовы загнать его в непроходимый лабиринт, из которого он мог вознестись только обратно на небо, ибо на Земле все пути помощи и поддержки для него отсекались сразу. Те и другие моментально получали информацию о Страннике и включались в борьбу за него.

«Черные книги», как и их владельцы, властны и доступны. Они покупаются и продаются, им служат люди и средства массовых коммуникаций. «Черные книги» пестрят фамилиями «нежелательных» лиц, отбившихся от стада в своей индивидуальности, в своем творчестве. В «черных книгах» отражена «святость» наоборот, овца должна бежать в стаде, в этом ее спасение.

Она должна бежать в стаде всегда и везде, но по Земле. На войну, на работу, в церковь, за бутылкой в гастроном и т. д. Все те, кто думал иначе, подолгу смотрел на звезды, а главное, мыслил, немедленно заносились в «черный список». К ним уже спешили чернокнижники с предложением альтернативного сотрудничества. Любое согласие на альтернативу многократно усиливало их и столь же многократно замедляло движение к высшей цели, любви, радости, единству и бесконечному творчеству. Чистоты становилось все меньше, грязи все больше. Творчество либо закармливали до разложения, либо сбивали с пути истинного, заставляя служить гневу, горю, увеличивая страницы «черной книги».

«Белая книга» тонка и прозрачна. Одна душа в состоянии спасти мир. Таких душ приходило на Землю очень мало, поэтому и страниц в книге немного. Но величие этих душ необъятно. Эти души всесильны и бессмертны.

Мужчина, высадившейся 1 января начала XXI века в Москве, в районе Красной площади, был, пожалуй, единственным миссионером, которого высшие инспектора направили на Землю без легенды, длительного инструктажа и сразу взрослым.

Мир как никогда нуждался в спасении. Процесс творчества на Земле замедлился до критического состояния. Все население Земли с духовного пути «свернуло» на альтернативный «нового мышления материального критинизма, а в узком кругу это называлось хренастикой», и устремилось к рыночной альтернативе.

Чернокнижники узурпировали власть и уничтожали всех тех, кто не хотел от них зависеть и шел своим индивидуальным путем. Народы так измельчали, что души умерших перестали подниматься к вратам чистилища и, минуя «страшный суд», бесследно исчезали в «нигде», души стали столь невзрачны, что просто не годились ни для ада, ни для рая.

Высший космический разум, в лице природы, для своего спасения и возрождения неповторимого более нигде в космосе земного творчества пошел на крайние меры. Природа ускорила на Земле смену поколений для быстрейшего прохождения самоусовершенствования людей. Смена поколений ускорилась, едва родившиеся младенцы быстро старились и умирали. Для тех, кто очень сильно хотел жить долго, устраивались чрезвычайные ситуации, техногенные катастрофы и новые болезни. Высший разум надеялся, что в таких условиях Страннику легче будет выполнить свою миссию, и его неординарные поступки не сразу будут раскрыты, и ему хоть на какое-то время удастся избежать наружной слежки, черного списка и жесткого надзора.

Природа надеялась вместе с Космическим Гением спастись и трепетно ожидала, что человек одумается и вернется на путь высокой духовности и единения с высшим разумом. Но ожидания «трещали» по всем швам. Человек перестал верить в добро, красоту и любовь. Каждое новое поколение от своей быстрой сменяемости перестало совсем замечать, как и куда ушло предыдущее, и повторяло все те же ошибки, проходило путь, установленный для них чернокнижниками. Принципы все более уступали место нравам, лики личинам. Над всеми довлели деньги и чернокнижники. Всё, что не поддавалось денежной оценке, высмеивалось и уничтожалось.

Но расчет оказался неверным, ускоренная эволюция человека грозила уничтожить саму его обитель. Страннику было «что делать?» на земле и стоило выяснить, «кто виноват?». Его ждали новые встречи.

Миссия, с которой Странник был отправлен на Землю, прежде всего не должна была ни у кого из «земных» вызывать подозрений. Земляне уже давно жили по каким-то своим, с точки зрения космоса, глупейшим правилам. В основу жизни было поставлено тело. В угоду тела его душу «земные» давным-давно бы уморили, но как показали опыты, которые они тысячелетиями проводили друг над другом, тело без души не живет.

Конечно, материя не исчезает, но если из нее вынуть душу, то в этой материи бывшего тела не остается места и для пороков, а если их нет, и не надо им потворствовать, то зачем тогда, вообще, они эти тела есть? В разное время разные земные гении пытались определять для всех тел что первично, а что вторично, душа или материя. В результате телами твердо было усвоено, что бы ни исповедовалось гениями, конспирация прежде всего.

Гении слишком часто меняют ориентацию, чтобы им доверять. Гении живут плохо, но их мало, и их не жалко. Другое дело, когда мысль, посеянная ими, прорастает в умах многих людей. Тогда сразу находятся консерваторы, то есть те, кто никогда и ни с чем новым не согласен, и начинается уничтожение колеблющихся и несогласных. Поэтому на Земле давно действовал негласный закон – думай себе на здоровье о чем хочешь, но на конспиративной квартире. Время, когда любое тело было предоставлено само себе, прошло. Если Галилео Галилей в древности был одним из немногих, кто мог говорить одно, а думать совершенно другое, то такая альтернатива, примиряющая душу и плоть, а главное, спасающая плоть и вроде сохраняющая душу, в наши дни получила огромное распространение.

Коперника, не желавшего раздвоения тела и души сожгли. Это было страшно. Народы уяснили альтернативу и, думая одно, в слух говорили другое, но в итоге возник запрет и на альтернативу, который, в свою очередь, породил тотальные разведуправления, которые все вернули на свои места: «Кесарю – кесарево, слесарю – слесарево», одним словом, всем гордиться телом, с душой пока погодим, так как гении еще сами не поняли, что первично, а что вторично.

Во время опытов они вплотную подходили к этому открытию. Словив «шпиона», начинали мучить его тело, которое молчало. Тело молчало и на вопрос «Почему?» запросто могло ответить, что было женато, причем дважды. Это был предел для понимания обыкновенной земной телесной мысли. Когда одно тело обладало целыми двумя телами на законном земном основании и в итоге совершенно перестало реагировать на всю остальную материю, утратив к ней интерес, это неспроста. А главное, в этом была скрыта подозрительная сила. С телом невозможно было ничего сделать, разве что уморить, но если оно готово к смерти, то где-то рядом надо искать душу. Следовательно, за другими телами, которые породили такую несгибаемую душу, приходилось устанавливать слежку. В итоге всю Землю опутали тотальные шпионские, полицейские, мафиозные, клановые, и еще «один черт знает» какие, сети. Роль посредника усилилась невероятно. При четком делении «тело с душой и тело без души» жизнь на земле потеряла бы смысл. Понятное дело, те, что без души, давно бы уморили тех, кто с душой. Но вот эти последние, которые с душой, несильно этому сопротивлялись. Это была тайна тайн, и необходимо было ее разгадать, может быть, «головой вниз с обрыва» – это как раз то, что нужно телу с душой. Посредник в такой ситуации был хозяином положения. Он был вхож и к тем, и к другим, он никого не дурил, он просто сам ничего до конца не знал и знать не хотел. Была, конечно, опасность, если посредник до конца переходил на сторону бездуховных, над ним начинали довлеть все пороки, и он становился самым отъявленным телом и в беседах с другими телами разлагал их вопросом: «Что ты приобрел для себя, ты же нищий, без денег?». Бывали случаи, но намного реже, когда посредник переходил на сторону духовных, но они прошли мимо моего внимания, вернее эта земная душа имела столь тонкую материю, что не мудрено ее было и просмотреть. Был один человек, ходил зимой и летом в трусах, обливался ледяной водой и нес всем людям добро, но, поди разбери, из этих он или из тех. Он не призывал к борьбе, не стал диссидентом, не числился в спасателях МЧС ни одной из стран мира, но остался в мозгах многих людей во всем мире. На Земле это не показатель к причастности и посвещённости (Порфирий Иванов).

Посредников на Земле берегли и за ними внимательно следили, и там, в космосе, об этом знали. Просто так подойти к посреднику, заговорить с ним и после этого надолго не попасть в поле зрения разных земных сетей было уже невозможно. Высшая эмиграционная служба, отправлявшая Странника на Землю, знала, что серьезные земные тела практически любой встрече с посредником уделяют самое серьезное внимание. Встреча планируется задолго до обозначенного для нее дня. Исключаются любые случайности и предусматриваются разнообразные неожиданности. Серьезный посредник лишен возможности встретиться, ну например, с тобой, мой дорогой читатель. Эта встреча носила бы несанкционированный характер и могла бы стоить посреднику головы, смотря по тому, кто ты и кто он, или «места под солнцем», с банальной формулировкой «уволен из посредников за проведение несанкционированных встреч», с такой формулировкой даже из лужи водички не напьешься, хотя исключения конечно есть. Но эти условности для серьезного посредника однозначно перешедшего на сторону бездуховных, а с нашим же, Страннику еще предстояло определиться.

Поэтому, хоть меры предосторожности были приняты и самые строгие, кое-какую самостоятельность в действиях ему оставили. Посланник на Землю прошел строгий инструктаж по своей первой встрече с посредником. Важно было не выдать себя и не «провалить» его, если он «свой».

Странник стоял на углу одной из улиц, ведущих на Красную площадь. Это была длинная улица, по которой часто проезжали дорогие иномарки с синими мигалками «слуг народа». Странник должен был дождаться 12 часов дня, после чего пропустить четыре машины с номерами ААА и остановить поднятием руки пятую, с номером без букв, но с российским флагом. Машина остановилась бы и без его сигнала, она была включена в план Высших сил, и её водитель был зомбирован на посланника, но ничто не должно было вызвать подозрения. В России, как и во всем мире, с некоторых пор стало принято голосовать, причем по любому поводу. Поэтому сам факт голосования подозрений не вызывает, главное, тянуть руку за что-нибудь или против чего-нибудь.

Посредник также стоял на углу улицы с вытянутой рукой и считал проходящие мимо него машины, чтобы непременно остановить пятую. Настроение у посредника было скверное. Накануне ему позвонил совершенно не знакомый человек и попросил о встрече, но ничего не просил и не предлагал, хотя из разговора с ним посреднику стало понятно, что о нём звонившему известно практически всё. Но если ему всё известно, почему же он ничего не просит. Наш посредник на Земле никого и ничего не боялся, он был всем нужен. Но после звонка у посредника заныло сердце и промелькнула перед глазами вся предыдущая жизнь лет за сорок. Посредник на Земле – самая серьезная личность. Он замыкает на себя все связи и даже такие мелочи, как конституции, законы. Посредник долго выращивается и оберегается бандитами, спецслужбами, властью.

Конечно, при таком контроле посредник на Земле самый отвязанный. Для него главное пройти нулевой цикл, о котором со стародавних времен говорят: «У семи нянек дитя без глазу», а дальше, если уцелеет, эти няньки будут беречь его пуще своих глаз, другое дело, что от них уже не «отвяжешься». Но с определенного момента для посредника превыше всего становится личная заинтересованность, и с этого момента он начинает творить мир вокруг себя. Он заплетает и переплетает сетями всех: от дворников до президентов. Но когда инициатива исходит не от него, когда посреднику встречаться не хочется, он начинает длительный путь согласований со всеми сторонами и «няньками». Пока согласование идет, что-нибудь да произойдет: «иных уж нет, а те далече». Но тут был случай особый, он мог не встречаться, но ныло сердце, оно говорило, что уходить от встречи нельзя. Но сердце его уже было сильно материализовано и опутано всеми телесными наростами, поэтому о странном звонке он доложил сразу всему «начальству». Пусть думают, проверяют, согласуют, утрясают и санкционируют его, посредника, и поэтому «имеют» перед ним долги. Звонок отследили, Странника вычислили и проверили «на него» все. Проверяли бандиты, спецслужбы, «помазанники». Даже такие новообразования в России, как налоговая полиция, ОМОН, ОБОП и ИНТЕРПОЛ приложили усилия. Тщетно, ничего не «накопали». Жил себе спокойно и незаметно до такой степени, что ни в школе, где он учился, ни в доме, где рос, ни во дворе, где играл, его толком никто не помнил. Вроде были и папа с мамой, но часто переезжали с места на место. К очевидцам, вроде наблюдавшим жизнь Странника, вопросы, конечно, были, но все необходимые отметки в ЖЭКах, военкоматах, медицинских учреждениях и следы на местах его пребывания были. Оказались у него и карточки пенсионного фонда, фонда медицинского и т. п. нововведения, призванные облегчить жизнь россиянам.

Была только одна странность: посланник работал уборщиком в старом здании, почти музее, по которому за последние сто лет едва ли прошло больше ста человек. Этот факт такой «халявной» работы очень заинтересовал все без исключения спецслужбы, так как они ближе всех стояли к первичной входящей информации. На такой работе обычно числились либо «дети высокопоставленных помазанников», либо на такой работе «отсиживались» они сами, как под крышей. Одним словом, место работы показывало, что человек «непростой». Посреднику было приказано встречаться и выделена специальная машина с правительственными номерами, так как с обычными по Москве ездить стало невозможно, одни зарабатывали на штрафах, другие на грабежах.

Но и после этого посредник встречаться не хотел, он чувствовал, что произойдет необычный, странный, ненужный ему разговор. Но, служба есть служба, и посредник, соблюдая все условности и договоренности, встретился со Странником.

Они сели в машину, каждый в своём условленном месте, и поздоровались пожатием друг другу руки, но оба не произнесли при этом ни звука. Странник знал по своему прежнему опыту, что первое впечатление самое правильное и что впечатление это складывается не столько из внешности, сколько из первых услышанных слов. Странник ждал первых слов посредника, который тоже молчал, но по другим причинам.

Посредник не видел предмета для торга, он вообще не знал, для чего с ним захотел встретится этот «тип». Внешность посланника привела посредника в уныние, он сразу почувствовал, что разговор будет не о деньгах. А ни о чем другом он уже давно не думал вообще и теперь вряд ли мог начать думать вновь.

Разговор начал Странник, все – таки это он пригласил, поэтому его молчание становилось тягостным:

– Вы обратили внимание на рекламные щиты, мимо которых мы едем.

– Нет, – выдохнул посредник.

– Ну, так смотрите.

– А что на них смотреть, с тех пор, как мы начали «перестраиваться», они заполонили собой все дороги и улицы. Если у Вас есть деньги, я могу заполнить все улицы города рекламой с Вашими портретами, конечно, в том случае, если Вы сами товар, или скажите, что надо продать, и я продам. Произнося эти слова, посредник довольно хмыкнул и закурил. Тема для него была понятна.

– Я имею ввиду не саму рекламу, а ее подачу. Вон видите щит и надпись: «Уплати налоги и живи спокойно….» или вот справа: «Кто пойдёт за клинским…». С одной стороны, насильный сбор налогов с людей -дело несомненно дьявольское, но с другой, мы действительно в ответе за свои действия. Также и с пивом, алкоголь несомненно вред, но какова подача. Понимаете, что я хочу сказать?

– Слушайте вы, мы живем в России, у нас, как известно, «голь на выдумку хитра», причем хитра она и со стороны народа и со стороны власти, ибо, один хрен, голь перекатная и перемётная. Поэтому для того, чтобы содрать с народа лишний рубль себе на прокорм, можно выдумать и не такое. С другой стороны, чтобы этот рубль не отдать, народ может и бога забыть, тем более, с такими его наместниками. Не говоря уже о том, что щиты эти для наших полуголодных граждан – полное «дерьмо», особенно, если изображена на них улыбающиеся морда. А недавно так вообще «учудили»: по образу и подобию «трёх богатырей» политический плакат повесили, но в середину узкоглазую бабу вставили, смеху было….

Посредника несло. Он был зол, он говорил для тех, кто его прослушивал, без всякой задней мысли, просто так из вредности, тем более, что до сих пор не знал, зачем захотел с ним встретится этот тип, а главное, кто его наслал на его голову.

– И все – таки я вас прошу помыслить над добром и злом, которое сквозит из всей рекламы. Лично у меня возникает такое чувство, что доброе пытается вырваться наружу, заявить о себе, но злое не хочет отпускать его.

– Вы не с луны свалились? – Посредник решил удивить посланника откровением своего недавнего собутыльника, который возглавлял какой – то непонятный отдел по работе с людьми, неординарно мыслящими, почти гениями. Встретились они на почве купли – продажи системы защиты от «прослушки» и испытывали ее прямо на месте сделки. Посредник, сильно захмелев, лез целоваться и требовал разглашения «военной тайны». Собутыльник сопротивлялся несильно, ибо его система сбоев не давала, и они были вдвоем, можно было и сболтнуть лишнего. Теперь он заговорил его словами: «Мы уже лет десять усиленно внушаем, что нет добра и зла, что и то, и другое одинаково необходимо, мы уже голову сломали, удерживая бедных от нападок на богатых. Отсюда и эта реклама с двойным смыслом, и телевизионный бред, на котором воспитываются шалопаи и дураки. Пойми, мил человек, что главное «зло» для человека – это его собственные мысли, которые возникли непонятно откуда. Нет у человека своих мыслей – нет зла для нас. Мы тратим огромные деньги на психотерапевтов, разные шоу, выборы, наркотики и алкоголь. Вроде ни одна мысль не должна прийти в голову ниоткуда, а она приходит».

Посредник умолк, он просто ничего не помнил из того, какие мысли могут прийти в голову ниоткуда. Та встреча закончилась выгодной покупкой всей системы.

Он смутно помнил, что собутыльник применял ее при ведении допросов, чтобы ни одна мысль не «утекла» за пределы лаборатории, посреднику же она была нужна вовсе не для сокрытия мыслей, а просто для самоутверждения, мол «нате выкусите и теперь деритесь между собой, ищите тех, кто из вас мне ее дал, слушайте пустой звук».

– Извините за нескромность, мы – это кто?

Посредник насторожился и подумал про себя: «Вон ты откуда. Ух и хитрюга же оказался собутыльник, проверить решил на «вшивость», ладно», – а вслух произнес: «Мы это мы, весь наш российский народ от, так сказать, и до. У нас в России, если ты не здешний (посредник не особенно церемонился с посланником, оглядев его одежку), мода такая, говорить не я, а мы».

– Это плохо, когда говорят мы.

– Это почему, мы это сила, мы это веник, который хрен сломаешь.

– Слово «мы» прерывает путь каждого в отдельности. Когда повсеместное «мы» охотится за каждым «я» в отдельности, наш мир начинает рушиться, и в этом мире «мы» вас, как посредника, уже нет, а есть «мы» – хаос, небытие, та почва, где должен зародиться зародыш «я» и преобразовать хаос во что-то красивое или, наоборот, некрасивое, но индивидуальное.

– Красиво говоришь, вы там, видимо, с перепоя совсем мозги вывихнули. То-то мы смотрим твоё «я» в такой дурной «обувочке», да еще с котомочкой. Мне «мы» ближе, я один из этого «мы», и пока я – это «мы», я неприкасаемый. А как только «мы» станет «я», мне сразу свернут шею, и меня поглотит эта самая пучина хаоса. Посредник отчитывался перед неизвестными ему силами в лояльности и подтверждал словами то, что он как все, если не «совок», то уж точно веник.

– Николай II тоже говорил «Мы», Ленин говорил «Мы пролетариат», есть и другие примеры, и где они теперь, и всё, что было с ними связано?

– Откуда взялись вы, и как у вас там, я не знаю, но у нас каждый должен знать свой шесток. У меня, как посредника, шесток в курятнике под вывеской «мы», правда курятник этот выглядит со стороны как крепкое государственное «я». У нас даже тост такой есть – крепка «советская» власть, потому и держится». Конечно, отдельные личности и у нас сольные номера творят, но в строгих рамках: толкни ближнего, наложи на нижнего, но сумму слагаемых это не меняет. Вообще, маэстро, «мы» – это принцип.

Странник ощутил всю бездну, в которую ввергался этот мир, на какое-то время он даже отчаялся. Если даже посредники столь зависимы от материального, если даже в них не осталось творчества, то это конец этого мира. Он вышел из машины и ушел не оглядываясь, не подав руки, не прощаясь, для него «мы» – это было слишком безлико, так, молекулы, из которых что-то может быть зародится, если будет чья-то воля. Но посредник понравился Шалопаю. Серж давно пытался расстаться со Странником, так как тот был всего лишь «кораблем», на котором он прибыл на Землю. Он бы давно покинул Странника, но пока не увидел посредника, не испытывал вдохновения. А тут такая удача – посредник.

Весомы ли на Земле дела, совершенные посредниками? Скажу осторожно, посредников знают и относятся к ним нормально, значит и дела их заметны. Они, эти посредники, были замечены везде: и в среде трезвенников и беспробудных пьяниц, и в среде разнообразных меньшинств и исключительно великих, и с правильной ориентацией. Пожалуй, сильно «засвечены» они не были только во власти. Но с другой стороны, кто стоит и за властью? Может так оказаться, если очень пристально присмотреться, что стоят за ней и направляют её именно посредники.

Едва отделившись от Странника Серж, сразу же напросился на встречу к посреднику.

Переговоры с Шалопаем посредник начал прямо с порога: «Бутылку привёз?» и началось. Серж хотел самую малость, денег на издание своей книжки о жизни на Земле, которую он ещё не успел увидеть, но уже хотел описать.

Посредник же денег давать не хотел, но был не против, если Шалопай их заработает сам и при этом поделится с ним. Серж объяснял, что «на нём ему не заработать, на нём для него тупик», так как муза от господа, и он, посредник, никак не может встать между нами. Посредник же никак не мог понять такую малость. Просто дать денег на издание книги для него было слишком примитивно. Сначала дай, потом сам еще и продай, потому что «богему» он всегда оценивал однозначно: «никакие».

Допив вторую бутылку водки, они так и не нашли понимания. Вдруг посредник поднялся из – за стола и сказал: «Пошли». У дверей сразу «возникла» его жена, объявив, что три часа ночи и хватит шляться. Серж попытался слабо подвыть ей, ибо там, откуда он прибыл в чести была дисциплина, и он это смутно чувствовал. Но увы, посредник процедил сквозь зубы ключевое слово «брысь» и ушел. Догнал его Шалопай уже на дороге останавливающим машину. Не глядя ни на кого, с остекленевшими глазами, он сунул в пространство сто «баксов» и произнес третье ключевое слово: «В Метелицу».

Шалопай понял, что посредник в состоянии полной отрешенности, состоянии, которое он, Шалопай, хорошо чувствовал, но не помнил, почему и когда он его запомнил. Не помнил ни длительных дружеских «запоев», ни ночных творческих бдений своих прежних жизней, но чувствовал, что с ним всё это уже было.

Он подумал, что и московский респектабельный житель тоже может впасть в «торч», правда только по одному всем доступному варианту. Почему в России пьют, причем буквально все и буквально везде, Шалопай постигал стремительно, общаясь с посредником. Иногда он настолько сливался с ним, что не мог сразу сообразить, кто говори, он или посредник. Из пьяного разговора Серж узнал, что посреднику в лихую перестроечную годину деньги приходилось зарабатывать исключительно на политическом и журналистском поприще. Встречаясь с людьми, он стал замечать, что пока собеседник, а особенно партнер по сделке не выпьет, он не понимает, что от него хотят, он не в состоянии сосредоточиться на работе. Долгое время он не мог понять, в чем тут причина, и списывал все на безалаберную русскую душу с ее загадочной ментальностью. Но потом дошел до этого состояния сам. Слишком много проблем ежедневных, сиюминутных, которые буквально распирают трезвую голову: жена просит, дети просят, «крыше» дай, государство вообще обнаглело, законы меняет так быстро, что их читать не успеваешь и т. д.

Только после хорошей выпивки проблемы уходят на задний план, а на первый выходит работа, её суть, по поводу которой происходит та или иная встреча. На первое место выходят простые, ключевые слова и тосты: «За аскетизм», «За красоту», «За любовь» и т. д.

Посредник так втянулся в эти тосты, что сердце сдало, и он попал в реанимацию, как алкоголик, но тосты были правильные…, и вот он вновь на Земле. Шалопай возражал, что это он бывший алкоголик, возвращённый на землю, и за это надо выпить.

Водитель забрал деньги и не произнес ни звука, даже по московским меркам ему дали слишком много. Он сразу поехал. Вопрос задал Шалопай: «А это куда?» Валерка, а именно так звали посредника, не выходя из «торча» промычал: «Арбат – Казино». И Серж понял, что сегодня может «завьюжить» и его вместе с ним, если он не выйдет из транса еще до начала игры. Сейчас он не думал, он жил какой-то своей ночной жизнью, в которую попал и он, Шалопай, но попал, размышляя и раздумывая, а надо ли ему это. Но в соприкосновении с чужой одухотворенностью, хоть «черной», хоть «белой», собственные размышления теряют смысл. Собственная душа либо возвышается, либо сгорает.

К счастью, пока они ехали, Валерка из транса вышел, и они пустились «во все тяжкие», как самые обычные люди. Он был посредником-гидом, а Шалопай экскурсантом. Будучи, может быть, лучшим посредником на земле, он показывал Шалопаю свою жизнь и ждал восхищения и удивления. Он был личностью, значимой и нужной. В своей жизни он никак не мог понять самодостаточной индивидуальности. Всякий самостоятельный шаг без «этому надо, а этот может дать» не укладывался в его голове. В ночных клубах, а особенно в казино, где был проигран не один многотысячный тираж неизданных книг, Шалопай спросил его: «Зачем»?

Ответ был странным: «Так надо, без этого я задыхаюсь, но и здесь не могу расслабиться. Боюсь проиграть все». Проигрывал он не деньги, он проигрывал жизнь, пытаясь постигать пик человеческого низа. Увидев, что Серж не приходит в восторг от этой шикарной жизни, он сник и, как казалось, тоже увидел, что все эти лица, радостно или дежурно разлагающиеся тут годами, явно не стоят даже одной простой задушевной житейской беседы и уж тем более бессонной ночи. Но как остановиться, если не проигрываешь, а если выигрываешь, но не все? Вот где начинается тоска, и они опять пили и впадали в «торч». Бешено вращая глазами, молотя Шалопая по колену и по плечу рукой, он прорычал: «Ты мудак, мы организуем кооператив «Смертная казнь», давай за это выпьем».

Черное не сделаешь белым, но оба цвета одинаково необходимы. Он нашел исключительный посреднический вариант: «Ты думаешь, не будет желающих расстаться с жизнью под «крышей государства», да сколько угодно. Будем справку давать родственникам, а с клиента деньги брать за услуги, и на эти деньги ты напишешь книгу о «первопроходцах», учись головастик». Шалопай понял, что денег он не даст, да они были уже и не нужны. Началась игра между ними, кто кого. Личность посредника или индивидуальность шалопая.

Выкрутился Валерка с блеском, разложив проблему Сержа минимум на три и выразив готовность быть посредником при решении их всех.

– Ладно, – лепетал Шалопай, – кооператив мы создадим, директора с бухгалтершей – любовницей найдем, но кто будет, собственно, выполнять основную часть работы по отправке заказчика в иной мир.

– Ты не понимаешь, это моя не спетая «лебединая песня», может быть, я этим занимаюсь всю свою жизнь, но не узаконено, по наитию, так сказать, но успешно, а такие мудаки, как ты, заставляют искать способ узаконить сей процесс.

Вогнать его в человеческие правила игры и найти свое место в нем, но уже между вами индивидуумами и Богом. Вот задача для посредника. Проблема вроде людская-смертная казнь, но казнь – то смертная. Я и здесь среди людей, но я и вершу, а значит, и там, среди Богов, я супер-посредник, я супер – лобби».

Выпили они очень много, обоим стало страшно, это были не их разговоры.

– Валера, ты сгоришь на работе, это же не творчество, даже не ремесло. Боюсь, ты опоздал и только дуешь в спину другим. Этих посредников сегодня, как грязи, это и сытое государство, пустившее на произвол судьбы свой народ, это и мафия, и террористы, и отдельные темные личности. Даже их совмещение в одном твоем лице и нашем кооперативе не даст выигрыша и свободы, скорее наоборот. Найдется один мудак, который сунет голову в огонь совершенно бесплатно и будет хохотать над тобой, и сгоришь ты от своего беспомощного и бесполезного могущества и злобы. На частную основу поставить смертную казнь нам не дадут, слишком много желающих. Лучше дай денег на книгу или на худой конец помоги премию получить «за величайший вклад в новую литературу», раз у нас теперь всё новое, а особенно этот «образ мышления». Премию я тебе отдам, без тебя, родной мой, мне всё равно её не дадут.

Слово «дай» вернуло их в реальную действительность. «Дай» стало ключевым словом, без него игра распадалась, становилась ненужной. Играли два посредника, равных по силе, но совершенно и в совершенно разные игры. Их угораздило встретиться на земле, где есть черное и белое, и их совмещение дает что – то новое, но где – то в другом измерении, а тут они были рядом, пили самую обычную, русскую водку, понимали, что не могут выиграть друг у друга, но играли. Так было надо. Их это усиливало, каждого в своем.

– Кто ты такой?

– Я сам по себе.

– Вот именно, ты, как наш президент, непредсказуем. Только дай, а что ты написал, натворил и кому это надо?

– Читай, вот рукопись.

– Я знаю, что ты можешь написать только понос своей души.

– Это сегодня, а завтра, если дашь денег, просто будет лучезарное сияние в стиле самого нового мышления, хоть твоего, хоть другого из нашего кооператива.

– Если бы ты сегодня это написал.

– Тогда я бы не просил у тебя денег, а так ты почти на халяву можешь открыть молодое, слегка лысоватое и все седое дарование. Заметь, может быть, бессмертное.

– Ты разбогатеешь, слава, успех, поднимешься надо мной, забудешь спонсора.

– Не понимаю.

– И не поймешь, мозги не те. Предсказуемость должна быть. В предсказуемости почитание. В почитании нет альтернатива. Кого почитаешь ты?

– Бога.

– А надо меня или власть, или президента.

– Скучно, вместо почитания я лучше напишу о тебе, по-моему, уже можно, ты достаточно натворил, чтобы попасть в историю. Книга моя о нашей жизни, какая мне, хрен, разница, кто ее автор. Если бы я нашел свои мысли у другого, то и не писал бы совсем. А так, просто отдушина. Хочешь, будь автором ты, главное, чтоб прочитали. Талант не купишь, купи рукопись вместе с авторством.

Шалопай начал искушать посредника. Да, посредник обыграл его сегодня, увлек своей игрой, где ему равных не было. Он приземлил Шалопая на грешную землю, ближе к деньгам и дальше от души.

– Давай. Премию ты получишь.

Посредник увидел возможную выгоду. Они, вроде бы, нашли понимание. Но рукопись он не читал, дав согласие.

Шалопай был рад такому повороту, но он не держал в руках денег. У него не было знакомых в родильных домах. Ему некому было подсказать, что если мать хоть один раз подержит в руках своего ребёнка, она не может от него отказаться, так и с деньгами. Только дети радуют, а деньги мутят.

Странник, расставшись с посредником, решил немного отдохнуть и «хлебнуть» земной святости. Святыми, как ему объяснили на небе, на Земле являются только юродивые. Все остальные, в основном, жулики. Юродивого он искал недолго, чего-чего, а юродивых в России хоть пруд пруди. И главное, все при большом общем деле. Юродивые в правительстве усердно борются за вывод страны из кризиса, юродивые в Государственной Думе не перестают ругать правительство и указывать ему, как лучше бороться за вывод страны из кризиса. Долги юродивых друг другу и всему миру растут. Попытка из общего российского бюджета кормить только несколько мировых семейных кланов в очередной раз провалилась. Поэтому кланы обиделись и подвергли российский бюджет секвестру. На что, в свою очередь, обиделись юродивые и принятие нового бюджета годами блокировали или пытались его «раздуть», чтобы всем хватало. «Помазанники» вопрошали: «Зачем он нужен, этот бюджет, если даже в огромной и богатой России никто не знает, что с ним делать, если его нельзя разворовать». Мировой Валютный Фонд, щедро одаривавший Россию деньгами в надежде келейно делить её бюджет, может быть, впервые за историю своего существования надорвался, споткнувшись на глупости и жадности молодых реформаторов, своих же учеников. Надорвался до такой степени, что принялся финансировать все выборные должности от глав районных администраций до выбора Президента, чтобы хоть как – то возвращать свои деньги. Но и тут МВФ столкнулся с величием российских юродивых и их бессмертными опытами. Так во многих кабинетах руководителей МВФ появились портреты замечательного русского физиолога Павлова в окружении премилых собачек и ниже надпись: «У российского чиновника слюноотделение начинается только при виде бакса». А это опять расходы на «слюнавчики».

В одно и то же со Странником время в Москву из глухой провинции приехал человек в мятых брюках, рваных башмаках и грязном китайском пуховике, чем сразу привлекает к себе внимание вокзальной милиции. Его остановили, проверили документы, спросили, как он дошел до такой жизни, имея постоянное место прописки, посоветовали убираться из Москвы и отпустили. Помеху эту на своем пути наш герой даже не заметил, он привез в Москву альтернативный федеральный бюджет и программу для Правительства Российской Федерации, из которой было видно, где брать деньги и как их расходовать. Он неслучайно выбрал именно Москву и именно в начале XXI века. Если следовать исторической логике, то только из трех Российских городов на Россию, как саранча, идут перемены. Это Новгород (Санкт-Петербург – совсем рядышком), Москва и Нижний Новгород.

Москва, правда, – не мозг России, но и без «задницы» жить нельзя. Сегодня, правда, более всех вспоминают град Нижний, Минин и Пожарский однажды «спасли» Россию, поменяв в ней власть с Рюриковичей на Романовых, и дали тем самым нижегородцам право выступить в самые трудные времена с той же миссией, но сегодня другие «нижегородцы» вогнали ее в кризис, они же разделили неразлучных Минина и Пожарского, поставив одному памятник на одноименной площади города, а другому в нижегородском Кремле. Нижегородцы с гордостью показывали всей остальной России, что исправились, что теперь у них как у всех, одно сплошное разъединение и разногласие. Теперь они спасаются в одиночку.

Поэтому выбрана была все-таки Москва. Такого количества «спасателей» России на один квадратный метр в конце XX и начале XXI веков не было больше нигде.

Наш герой рассуждал гениально просто, если дать каждому «спасателю» свою программу, то обязательно кто-нибудь ей заинтересуется. Ночуя на вокзалах, чтобы не нести лишних расходов, раздавал ксерокопии своей программы «спасателям», вернее, их секретарям. К середине осени теоретическая часть программы была во всех оппозиционных фракциях Государственной думы, а перед Парламентскими Слушаниями 200_ года (он и туда пробрался) о ней узнали и во всех ведущих министерствах, и в Госналогслужбе РФ. Программа предлагала вернуться к традиционным откупным отношениям. Государство забирает у народа столько, сколько ему нужно, определившись, хотя бы лет на пять, а остальное оставляет народу. Герой стал ждать ответа.

Москва. XXI век. Государственная Дума. Тепло, уютно, сытно. После первого посещения нашим героем Государственной думы прошел месяц. Ответа он не дождался ни от кого и по наивности пошел узнать, почему. Во всей Думе нашелся только один человек, который прочитал эту программу и под ее впечатлением доверительно просветил нашего героя о работе депутатской «кухни»:

– Ваша программа, наверное, гениальна, но она выводит Россию из кризиса, а кому это надо? Сегодня каждый депутат знает, что он должен делать. Он должен спасать Россию. А для того, чтобы ее спасать, она все время должна быть в коматозном состоянии. По этой причине Ваша программа безнадежна.

Зазвонил сотовый телефон. Он вытащил из кармана маленькую блестящую коробочку и, открыв её, жестко сказал: «Слушаю». А затем вопросительно произнёс: «Деньги на счет перевели? Нет? Тогда чего Вы от меня хотите»? – и, закрыв коробочку, сунул её обратно в карман.

– И потом, программа Ваша лишает нас маневра. Русский человек привык не к тому, как надо, а к тому, как лучше. Это «как лучше» порождает творчество масс. Ну как массам понять, что переход от капитализма к коммунизму – это долго, и обратно – тоже долго.

Опять зазвонил сотовый телефон: «Лапочка, я на переговорах. Буду. Куплю».

А мы как раз именно те «как лучше», раз – и все украли, раз – и украли еще раз. И оба раза украли те, кто умнее. Для «умных» это процесс постоянный, непрерывающийся. Для остальных – «как лучше», рывковый, на энтузиазме – «упал – отжался», а «умный» не падает, он предвидит.

Зазвонил сотовый телефон: «Деньги перечислили? Завтра решим».

– И потом, в основу Вашей программы положен Гражданский кодекс. А кто Вам сказал, что власть готова по нему жить и работать? Ну издала она этот первый учебник демократии, но совсем не для того, чтобы мы его читали.

Власть привыкла к ведомственным инструкциям и правительственным постановлениям, а вы раз – и всех уравняли. Рано вы вылезли со своей программой. На пути россиянина от родильного дома до ритуальной конторы все время должно быть «как лучше», чтобы получалось «как всегда», больше маневра.

Я сам не из властного стада, моих предков нет в номенклатурном списке отпрысков царей, принцев, госсекретарей, президентов и министров. Я попал во власть на гребне смутного времени, демократии, благодаря «беря» и «давая» власти, а уж она для нашего «умного» избирателя сделала из меня почти героическую личность. Сегодня я просто отрабатываю даденный мне хлеб и не питаю иллюзий, будучи «хреном» в чужих руках, и мне все равно, вертится Земля или нет. Так поступали со мной, так поступаю и я. Но работа ваша будет иметь последствия, поэтому я с вами и откровенен. Из нее извлекут новый вид налога и обложат им вас же. Под неё учредят партию, которая вновь будет вас «кошмарить». Поэтому думайте, прежде чем что-то придуманное сразу тащить в правительство. Инициатива наказуема и в наших делах отнюдь не благостью исполнения, поэтому, дорогой мой человек, ждите какого-нибудь вмененного налога. Думайте, даже прежде, чем думать, вы, дорогой мой, в России. В России безнаказанно можно только красть, много красть.

Москва. XXI век. Здание Правительства. Конец рабочего дня. Наш герой стоит у забора, которым Правительство огородилось от ходоков, потенциальных террористов и, щурясь, всматривается в лица прохожих, пытаясь узнать знакомых. Гениальность предлагаемой программы не дает автору покоя, юродивость диктует: «Ты спасешь мир», – и он хватает любого, хоть чуточку знакомого человека за руку и спрашивает: «Вы ознакомились с моими предложениями?». Чиновники шарахаются от него, потому что за месяцы жизни на вокзалах Москвы он окончательно пришел в упадок, остались только умные горящие глаза, а из одежды целыми только пуговицы. В него всматриваются, вспоминают и отвечают, что нет, еще нет, текучка заела, проблем много, подождите и т. д. Он прислоняется к забору, смотрит на него, читает молитву, которую громко заканчивает обращением к Богу: «Господи, они же все жиды, они же все конкретные жиды».

Он входит в транс, и ему слышится голос, но он не крестится: «Россия без жидов не Россия. В России все жиды, разница лишь в народных корнях. Если, например, жид из евреев, то он опирается на опыт и мудрость старейшего народа, и уж если творит зло или «кидает», так всю страну. А если не из евреев, то «гадит» по-маленькому.

Другое дело, что простому россиянину, не из евреев, обидно видеть, как его братья по крови подпрыгивают за кустом, а он от них ускользает в еврее – жидовский желудок. Ну, да суть-то ясна, малы еще, неопытны. Но и святых в России больше, чем где – либо, среди всех племен и народов. Еврей – это образ мышления, который учит быть честным и соблюдать закон Божий, приближаясь к Христу. Попробуй оставаться честным, умея при этом предвидеть земное будущее кожей, но уж если остался, то до святого можешь подняться. А жид – это черта характера, это самый мелкий из слуг, эти «ребята» есть в каждой нации. Ты рано вылез со своей программой. Жиды в правительстве свой кусок имеют и без тебя. Жидам в оппозиции бросают с барского стола объедки, но они их устраивают, если бы эти из оппозиции не были бы жидами, тебя давно бы услышали. А такие, как ты, оборванные и голодные, еще терпят. Вот когда терпение кончится, тогда приходи к этому забору снова».

Москва. XXI век. Обивания правительственных порогов нашего героя так ничему и не научили. В подбираемых на вокзалах и улицах газетах он читал, что для того, чтобы быть услышанным, надо дать в зависимости от ранга чиновника от 20 до 50 тысяч долларов, и президент объявил на всю страну, «что под должность дают», имея ввиду своего вице-премьера, и с этим надо бороться.

Но он не сказал, как бороться, видимо, поручив разработать этот вопрос своему же премьер – министру или службам, которые опекались наиболее умными министрами. Конечно, наш герой знал, что воруют, что и дают, и берут, но не верил, что все, кто рулит государством. Ему было за Державу обидно, для нее он и старался, ни для кого в отдельности, для всех сразу, как его и учили примеры ушедших поколений.

Соборность, духовность, ударные темпы, в итоге ведущие к маразму, но это в итоге, потому что, как правило, по его размышлениям, некому было подхватить знамя начинаний и стать их последователем. Но вначале-то какие были начинания. И «окно в Европу прорубили», и флот построили, и выход во все моря получили, и территорию страны в 100 раз увеличили, и в космос первые полетели, и до сих пор такой флот имеем, у которого еще долго аналогов не будет. Он придумал начало, но кто ты такой, чтобы учить? А он сходу выдал семь причин провала «Курса реформ», в которых замахнулся на самое святое, на правящую сегодня или вчера, или завтра команду.

Юродивый устал, он просто выдохся в Москве, он запутался в ее кишках и «вышел» через задницу.

Но помните, три города есть в России, жители которых, в силу исторических событий, могут считать себя вправе влиять на судьбу России. Это – Новгород (Санкт-Петербург), Москва и Нижний Новгород. Первый и Последний – это власть, средний же, хоть и упоминается как столица, славен не властью, а своим российским маразмом. Маразм этот ближе всего к западному колониализму. Прежде всего свой карман, а там посмотрим. Но Запад «обугливал» чужое население, а Москва своё.

Россия не покорна и не подвластна западу не потому, что есть такие города, как Санкт – Петербург и Нижний Новгород, а скорее наоборот, потому, что таких городов в России слишком мало.

Сколько раз были побеждены практически все страны Западной Европы, но есть ли дело народам этих стран до того, кто ими «командует». Если поработитель не вторгается в их бизнес, в их комфорт, в их привычную жизнь, пусть себе «рулит». Эти народы не бьются до последней капли крови, зачем, если собственная жизнь расписана на многие поколения вперед, и это значительно важнее, нежели какое-то внешнее вторжение, которое всегда временно, даже если и затягивается на десятки лет. У этих народов есть семьи, поколенные связи. Связи эти превосходят все возможные катаклизмы.

Россия их лишена почти полностью. У нас нет ни комфорта, ни распорядка, ни порядка. Есть хаос, из которого каждый желающий что-нибудь да «лепит». Удивительно, но Нижний Новгород процессы, характерные для всей России, почти не затрагивали. В древности само местонахождение города на пересечение торговых путей делало его значимым для многочисленных соседей.

Новгородцы и нижегородцы откупались от всех и сохраняли свой карман. Позднее Нижний Новгород лишил новгородцев поддержки центральной власти, согнав Рюриковичей с престола, и стал городом номер один, утвердив на престоле династию Романовых, и сделался единственным российским карманом. Новгородцы проштрафились тем что развели семейственность и местничество. За это их предавал пожару и Александр Невский и Иван Грозный. Во многом и блокада Ленинграда была организована в целях борьбы с местничеством и засильем питерцев в номенклатурных рядах партии и правительства.

Нижнему Новгороду 300 лет было позволено многое из того, о чём другие и мечтать не могли. Это было то лицо Империи, которое всем показывали как богатую провинцию. Нижегородцы имели возможность и копить, и строить, и думать о будущем и связывать это свое будущее с Россией. Такая «поблажка» к нижегородцам со стороны власти позволила населению бюрократизироваться по западному образцу. Сегодня этот западный образец играл с Нижним Новгородом злую шутку.

Как когда-то новгородцы решили пригласить на управление городом Рюрика, но под условием запрета иметь поместья, участвовать в коммерции, а потом по одиночке за «решение в свою пользу» продались сами и продали сначала город, а затем и царство, так и сегодня нижегородцы искали своего менеджера с благими намерениями, но в тех же целях.

Запад – Восток и местный менталитет. Взлет по властной вертикали до самодурства в управлении в Нижнем Новгороде стал просто невозможен. Только, как на Западе, горизонтальные, устоявшиеся связи исстари и доныне. Социальное расслоение общества по горизонталям, делает его законопослушным, стабильным. Поэтому любая глупость, занесенная в Нижегородскую губернию каким-нибудь реформатором, сильно навредить населяющему ее народу не может. Правящий горизонтальный слой достаточно быстро мобилизуется и «откупается», чем-то жертвуя, но сохраняя незыблемым карман. Так, во времена Макарьевской Ярмарки, нижегородские купцы делали царю «царские» подарки, сохраняя монополию по всей России на поставки чая, зерна, муки и прочих товаров. Когда глупость династии Романовых перед 1917 г. дошла до предела, нижегородцы не возражали против того, что самые нищие и убогие люди живут в Нижнем Новгороде и мучаются либо в красильнях, как Алеша Пешков, либо на заводах Красного Сормова (по роману А. М. Горького «Мать»), умирая в 50 лет, и, что ничего они, нижегородцы, за свою услугу Романовым так и не получили. В России этому многие поверили.

Нижегородская элита прекрасно понимала, что роман «Мать» и пьеса «На дне» – это не показатель жизни города, это скорее желание самого Алексея Максимовича перейти в богатое сословие за услугу, оказанную этому сословию. Такую возможность он получил, и именно в Нижнем Новгороде, и именно из-за позиции нижегородцев: «не надо, как лучше, пусть будет, как всегда». Неслучайно, после 1917 года историю, приведшую народ к революции, изучали по роману «Мать». Этот роман стал своего рода паспортом для нового правительства, его оправданием перед потомками. В паспорте было написано, даже о Нижнем Новгороде, город беден, несчастен, взять нечего. С этим «паспортом» нижегородцы создали крупнейшую в Советском Союзе промышленную базу и совершенно справедливо переименовали свой город в город Горький.

Любая из таких отраслей промышленности, как автомобилестроение, судостроение, авиастроение уже являются сутью, образующей государство. Город полностью сохранил свое лицо, свой уклад жизни, свое традиционное общество и право называться «карманом России», став для нее еще более важным, чем прежде. С новгородцами Россия сделала очередной рывок в будущее, но где рывки, там нет возможности копить деньги и считать капиталы. И Нижегородцы «приложили руку» к очередному закату новгородцев. «Забаламутили» перестройку.

С началом перестроечных процессов в нижегородском обществе, как и в экономике города, начались необратимые изменения только на предприятиях ВПК, что не скажешь о всей России. Нижегородцы понимали, что внедрение в западную демократию не что иное, как сведение хозяйства государства до состояния паразитарной, ресурсной экономики с жесточайшим образом закрепленной системой зависимости. Но в этой зависимости ярмарочный Нижний выигрывает во всём.

Сначала все будто бы приватизируется. Потом на содержание приватизированного хозяйства берутся иностранные кредиты, затем за долги по ним продается все еще раз вместе с землей, и вот она – демократия. Фактически, «дирижер» хочет, чтобы Российское общество, став демократическим, оторвалось от государства, но общество и государство в России одной жизнью никогда и не жили. А нижегородцы так уже жили и не десятки, а сотни лет. Они прекрасно знали и знают, что угадать, кто будет управлять Россией, невозможно и надо предусмотреть все возможные варианты, то есть одновременно сдаться и «белым», и «чёрным», и «красным» и «коричневым», и «голубым», и «зелёным». Если сегодня уже все перессорились между собой, но еще двое не объединились и «не набили морду» третьему, то завтра это возможно, и главное, не попасть в «плохую» кампанию и не стать этим третьим. Лучше продаться всем. Почему то опыт продаж запоминается лучше и канонизируется быстрее.

Поэтому нижегородцы в силу исторических традиций, сложившихся за столетия, опять откупились от центральной власти. Они безоговорочно согласились сдать Нижегородскую губернию под эксперименты «молодых реформаторов», но сохранили у власти всю торговую «партхозноменклатуру»: кадетов, эссеров, коммунистов и им подобных.

Все новшества: «Нижегородский пролог», «Зерно», создание дополнительных административных аппаратов по типу «департамента поддержки малого и среднего предпринимательства» и т. д. – были раздуты информационно, но загублены на деле, а как иначе, если угодить надо всем. Это в России «красные» придут – грабят, «белые» придут – грабят, а в Нижнем по – прежнему все «сирые и убогие», готовые на «любые жертвы» для любой власти и всей душой.

Приспосабливаясь к новым условиям, нижегородцы показывают путь развития для всей России: путь откупа от власти и механизм сбора «откупных», так как отчет в России по каждой истраченной бюджетной копейке не выгоден не только обществу, он не выгоден и государству. Но формирование системы откупа идет стихийно, а наш юродивый, непонятый в Москве, вез свою программу в Нижний Новгород, он чувствовал, что там это надо, но еще не знал кому. Он вез для предложения документ, в котором показывал, как сделать традиционную откупную систему национальной идеей и соединить в одно целое государство и общество, власть и народ. Юродивый подъезжал к Нижнему Новгороду, он вместе с людским потоком безбилетников перемещался из одного вагона в другой, слушал ругань контролеров, возмущенно кричавших: «Это наша зарплата», а безбилетники кричали: «А наша-то где?», и думал, думал.

Право платить зарплату, право получать зарплату. Государственная дума, Законодательные собрания, губернаторы и мэры, правительство и те, кто с ними заодно – сытые люди, создавшие из себя высший и средний класс.

Наш герой устал, он чувствовал будущее кожей, он чувствовал, что средний класс опять создан на государственном бюджете, в котором, если народу и есть место, то только как налогооблагаемой базе. Два вечных измерения – одно для Государства, другое – для Общества. Сегодня власть возит кости Николая II из Екатеринбурга в Москву и обратно, выясняя, могут ли кости быть объединяющим Россию знаменем, но потом, поняв, что не могут, все равно прибьётся под это знамя с его 300-летней историей, «все не с ноля», но ведь это не 1000-летняя традиционная Россия. Два вечных измерения. А он знал начало, он знал далекое прошлое, он додумался в конце концов до того, что все, что перенимается с Запада на Российскую почву не ложится не потому, что это плохо, а потомучто нет правовой технологии заимствования, все, «слизанное» у них, не становится достоянием ни народа, ни власти, ни России.

В холодном тамбуре, под шум вагонных колес он рассуждал вслух о праве (как раз в русском стиле – рассуждения о праве жить либо в тюрьме, либо в Сибири). Он думал: «Право – элемент культуры человечества. Оно появляется тогда, когда общество достигает определенного уровня развития. Вместе с тем, право есть порождение классового общества, классовой борьбы, раскола общества на антагонистические классы. Оно закрепляет сложившееся социальное неравенство. Проблема возникновения права – это одновременно и проблема возникновения государства. Поскольку право и государство – есть суть «элементы культуры, о том, «откуда оно есть пошло», когда возникло, и кто у кого заимствовал те или иные правовые институты, то право есть предмет постоянной идеологической борьбы в обществе, лишенном общегосударственной, общенародной связывающей цели, направления развития государства – будь то захват земель, обогащение за счет других народов и т. д.

У Государства, нормально развивающегося демократического государства, свои интересы, конечно, прежде всего. Интересы народов, проживающих в нем, важны, как основа стабильности. Россия в этот разряд нормальных демократических государств не попадала никогда, собственные интересы населяющих её народов, просматривались всегда очень плохо. Скорее наоборот, в государстве Российском положение таково, что, чем хуже народу, тем лучше людям, пробившимся к власти, и тем, кто наблюдая Россию со стороны, кормит её властную элиту. А вот это уже вопросы права, вопросы правовых традиций, правовой культуры. Варяги во власти, варяги – вороги-воры – враги. Отдаленность тех или иных правовых институтов от нашего времени веками и тысячелетиями отнюдь не делает проблем, с ними связанных, менее острыми и актуальными.

Главный объект изучения для истории права – это, конечно, закон, нормативные и иные правовые акты, ушедшие в прошлое. По законодательству можно судить о самых разных сторонах общественной жизни, государственной деятельности. В Древней Руси господствующим классом была феодальная аристократия – боярство. Все законодательство древнего российского государства – это акты княжеской власти, акты закрепления ими за собой естественных прав сильного. Творя законотворческий процесс, каждый удельный князь советовался со своими людьми (дворовыми), а не со своими соседями, удельными князьями да боярами. Поэтому каждый из них шел своим путем, и когда средь них выделился сильнейший и стал монархом, он приблизил к себе дворовых, сделав их дворянами и отдалил бояр да князей, как равных, ослабив их, закрепив за собой право единовластно чинить законы. Одворянивание России явилось второй причиной после крепостного права нашего сегодняшнего состояния, нашей страшной истории.

Бояре да князья не очень хотели «одворянивания» господствующего класса, так как дворяне были в сильной зависимости от царя, а бояре считали себя равными ему. Этот процесс «битья своих», тихой войны, удушения, начатый давным-давно, идет и сейчас».

Юродивый ехал в Нижний в надежде быть понятым и услышанным, но он ехал на «наш запад», где все расписано: «богатство богатым, что осталось остальным». Нижний Новгород. 200_ год. Декабрь. Железнодорожный вокзал приятно удивил нашего героя. Вокзал был новый, и в нем не было только душа и парикмахерской. Уборщица, «наехавшая» на него шваброй, с грязной и вонючей тряпкой на конце, вернула его в детство, он ее, уборщицу, чуть не расцеловал – живы традиции нижегородских уборщиц, живы. Не они существуют для пассажиров, а пассажиры для них. Поэтому в погоне за «мусором» они гоняют и пассажиров по вокзалу круглые сутки. И это здорово, потому что это было недавно, это было давно. Юродивый наш поднаторел в административной казуистике, жизнь его свела с нищими и убогими россиянами, которые худо-бедно объединились в «Российский Союз Дореформенных вкладчиков», тех лиц, которых государство «кинуло» в очередной раз. Те из них, кому исполнилось только 70 лет, с тоской глядели на свои сберегательные книжки. Те, кому стукнуло 79, медленно потирали руки (быстро это делать они уже не могли, так как были похожи на «байки из склепа») в предвкушении получения своих денег, отданных Государству до 1992 года. А самые счастливые, 80-летние, дожив и доползя до сберкассы, никак не могли взять в толк, а чего же еще кроме прожитых лет надо. А кто понимал, тут же возле сберкасс умирали, пересчитав те жалкие крохи, которые государство вернуло им, несмотря на то, что они ждали до 80 лет. И только наследники тех, кто не дожил до «светлого часа», уж судились с Государством и требовали отдать им унаследованные вклады в полном объёме. Но вкладами распоряжались vip-персоны из состава правительства и сбербанк возводящий по всей стране новые роскошные апартаменты.

Словом, наш юродивый и «Российский Союз Дореформенных вкладчиков» нашли друг друга, им обоим было нечего терять, их уже обобрали.

Тут надо сразу предупредить: Шалопай описал то, что было отсканировано небесным сканером, прошедшим по волнам времени «усопшего» землянина. В книге Сержа возможны неточности, в которых земная наша реальная повседневность – это авантюра, а исторические вкладки – это реальные основания нашей обычной повседневности, то есть авантюры. Такого рода связи лучше не разрушать. Во-первых, их нельзя разрушить, а, во-вторых, будучи потревоженными, они могут принести много неприятностей. Разумнее всего их просто иметь в виду и медленно двигаться к демократии. Только обязательно медленно.

Итак, Нижний Новгород, XXI век. Есть юродивый со своей программой «спасения России», есть РСДВ, представляющий всех россиян, которые давно поняли, что спасение России «сверху» приводит их к обнищанию и ограблению, а спасение «снизу» к экспроприации и обнищанию. Но тут дело особое, программа, план, так их еще не спасали, а может, они уже успели забыть и Новгородское Вече, и план ГОЭЛРО, поэтому зародилась надежда. Необходимо заметить, что дореформенным вкладчикам в России должна вернуть деньги лишь одна структура – Государственный сберегательный банк России.

В эту «естественную монополию» наш герой и обратился с просьбой поддержать его программу, которая позволяла, как он считал, вернуть деньги всем и достаточно быстро. В Москве он получил ответ на свое предложение: «Слишком рискованная блажь». Но почему «блажь», он узнал только в Нижнем Новгороде. Ситуация была более чем странной. Юродивый получил доверенность, по которой выступал как руководитель экспертной группы Российского Союза Дореформенных вкладчиков. Он хотел встретиться с Управляющим Нижегородского отделения Сбербанка России, но его к нему не допустили. Мотивация проста. Банк интересуют только деньги и собственное строительство. Если Вы предлагаете их заработать и сразу отдать – это никому не надо и неинтересно. Так как уже после дореформенных вкладчиков появились обманутые, если этот народ нельзя научить, то зачем ему помогать, пусть себе «вкладывает». Недоумевающий герой говорил: «Вы же этот же народ». «Ну и что? – отвечали ему, – Сегодня праздник на улице банкиров, то есть на нашей. Не мешайте грабить, все равно сопрут, не мы, так другие». А напутственными словами помощницы управляющего, шикарной женщины, с низким и крепким задом на красивых стройных ногах, были: «В нашей области у Вас ничего не получится, не вибрируйте». Юродивый знал кто гладит этот зад и понимал что вибрировать бесполезно, но надо.

Всё, что осталось в памяти у юродивого от посещения сбербанка, это высоко приподнятая попка помощницы, о которой он сразу подумал: «Попка как орех, так и просится на грех», да ещё пришибленность от роскоши здания сбербанка, в котором, как сказали юродивому посетители, должна была располагаться областная стоматологическая поликлиника, да времена поменялись. Но черт возьми, этот народ действительно ничего не понимает, даже когда ему советуют дело, «не вибрировать». Не понимает.

Странник долгое время был рядом с юродивым, всматривался в земную «святость», но ничего, кроме закоренелого плутовства, так и не увидел. Странник не мог понять, зачем юродивому правительство, общество, сбербанк, когда есть он сам, юродивый. Наконец он понял, в чем авантюризм российских «святых» и всего того, что происходило и происходит в России. Промышленность, государственные формы управления, социальные программы развития и т. д. – это все структуры, которые находятся в области реальности и обладают очень жестким действием, технологиями, основанными на законах и основных (содержащих уровень ответственности) договорах. Государственные технологии оздоровления экономики, культуры и т. п. без законодательной базы, единой для всех, просто не могут быть доведены до уровня технических решений. Но в отличие от «небесной канцелярии», где любая программа, не имеющая длительной истории, не предусматривающая уровней выполнения, просто не принималась, ее просто не могло быть без общих основ, в России таким программам жизнь давали. Постоянное стремление к «как лучше» приводило к тому, что отношения в жизни россиян (социальные, экономические, культурные, политические и т. д.) регулировались предварительными соглашениями, условиями и т. п. Такие отношения делали из огромной страны испытательный полигон, в котором те, на ком экспериментируют, еще были и постоянно виноваты.

Власть всё время пыталась доказать, что она не пускает народ в свой райский сад только потому, что Адам и Ева, как народные представители, уже были изгнаны из сада, и пускать их обратно «наместникам божьим» без команды сверху не пристало. Странник стал замечать, что в России, всё заимствованное с Запада или рожденное собственной властью понимание управления – суть предварительное, а исполняющие ее волю наместники – суть основное.

И когда на основной договор, если он приводит к глупости (СССР-перестройка), накладывается предварительный, то всегда задним умом можно сделать заключение, что он был не так истолкован, или не до конца выполнен. Если же по основному договору что-то удается со знаком «плюс», то наложение предварительного договора позволяет заявить, что это мы, наместники, вас научили. Обычно эти внушения идут с Запада. А уйти от предварительных программ (революция, перестройка – бросим камень – круги пойдут) и доводить их до уровня технических решений никому невыгодно, кроме самой страны. В этом ее стабильность. Но подобная стабильность ни один проект, разработанный на государственном уровне, «не выпустит» в коммерческие структуры, а следовательно, не даст разворовывать страну.

Трагедия заключается в том, что раньше этим знанием пользовались только определенные высшие кланы, и следствия были не так заметны. Сегодня это переросло в обычную практику, проблема только в цене, которую с тебя возьмут за внедрение предварительной (пробной) технологии, и в том, кем ты себя хочешь видеть. Отцом ли приватизации, или «русской демократии», или более скромно «МММ». Все это ведет к разрушению всех укладов и всех форм жизни.

Странник понял, что даже соприкоснувшись с земной «святостью», он не только не приблизился к выполнению своего задания, но даже ещё более отдалился, «святость» оказалась чернокнижной. Наблюдавшие за ним небесные чиновники по – прежнему не могли разобраться в том, что же происходит на Земле.

А в это время Шалопай с написанной от руки книгой донимал посредника, удобно расположившись в его «думском» кресле и с интересом рассматривая кабинет, в котором, вроде бы, вершились судьбы страны и мира.

– Что ты написал? О ком эта чушь?

– О России и о таких, как ты в ней, словом, о том, кто есть кто.

Шалопай написал, как и обещал, книгу, в том числе и о посреднике.

Он был автор, а посредник одним из его персонажей. Возмущённый персонаж сидел у него перед глазами и читал ему мораль.

– Это не обо мне книга. Я игрок, посредник, а не страдалец. Мне плевать на путешественников, странников, личности, индивидуальности. Меня интересует стадо. В стаде размыты индивидуальности. В стаде все винтики, и все эти винтики предсказуемы. Серж молчал и смотрел на экран телевизора. Шла предвыборная агитация. Какая-то женщина, похожая на японочку, заходилась в истерике, объясняя телезрителям свою позицию по национальному вопросу. Она истерично орала в микрофон, что поднимать национальный вопрос подло, что это прерогатива негодяев. Со своих мест в зале вскакивали дамочки, похожие на неё и кричали: «Правильно, молодец». Какая – то старушка, видимо, узнав, что СССР и ОБХСС больше нет, и вернувшаяся на заре демократии обратно в Россию, старалась больше всех. Она вся дёргалась и выкрикивала фамилии своих друзей, обиженных русскими, и их национальности: армянин такой – то, грузин такой – то, еврей и т. д.

Этих, истерично кричащих, было меньшинство, но сам этот ограниченный контингент лиц, выступавших против национальностей, был, как ни парадоксально, одной национальности. Все остальные в зале, несмотря на подавляющее большинство и, что самое интересное, тоже одной, но другой национальности, стыдливо молчали. Эта другая национальность (великая и могучая) вымирала «ударными» темпами, по статистическим данным с 1991 по 800 тыс. в год. Это были русские по духу, по менталитету. Ударили по правой щеке, подставь левую. Но эта баба, очень похожая на японочку, и ее соратницы были более российскими, по государственности, чем все остальные в этом пристыженном зале. Эти злые бабы пробились во власть, зацепились за нее и теперь выступали посредниками между ней и народом. Они по российскому властному праву теперь душили народ этой непонятной страны. Странная страна. Закрыты границы или, наоборот, открыты, мозги чиновников все равно в постоянной изоляции, и пример этих базарных баб был очень показателен.

Посредника привлекли телевизионные выкрики, и он минуты две внимательно слушал «расходившихся» бабёнок. Затем, нервно зевнув, сказал: «Видишь этих дур и дураков, они предсказуемы. Обидели их, теперь обижают они. Им сунули бабки, они сняли штаны. Об этом надо писать. Не ныть, а сравнивать. Где альтернатива? Смотри на этих дур и дураков непонятной национальности и вероисповедания, у которых нет ни семьи, ни Родины, и сравнивай. Бабы и обабившиеся, они везде одинаковы, но в твоем разумении у француженки шарм, у англичанки холодность, у немки порядок. Тебя они как индивидуальности интересуют, как сёстры. Мол, Россия и Франция две старые подруги. Франция игрива, кокетлива, опытна, словом, б-ть, всё время учит Россию, что и как делать. А Россия – дура с толстым задом – не успевает увернуться. Ах, уже засадили, ах, почему? Тебе это интересно. А мне по хрену.

Мне интересно только то, что в них есть общего: задница, грудь, ножки, губки. Это с ними останется всегда, какой бы дурью они не занимались. Это основа их предсказуемости. Мне интересны только неменяющиеся элементы, образующие стадо. Я посредник, я диктатор. Для меня диктатура – рай, потому что я наверху. Демократия тоже рай, потому что в России демократию могут начать строить только «отморозки» от диктатуры, да и то по команде сверху, а там я».

Зазвонил телефон. Он поднял трубку, слегка побледнел. Сказал: «Есть» – и положил трубку. Они вышли в коридор.

– Куда – то «жучков» навтыкали, надо проверить. Он дрожал, но не от испуга. Пугать посредника бесполезно и опасно, его даже убить нельзя, на него все и всё замкнуто. Он дрожал от прочитанного, от злости. Оттого, что это были его мысли, но тайные, которые он хотел произнести, но которые некому было слушать. И вдруг он стал слушателем своих собственных мыслей. В голове пронеслись образы своей жизни, третья жена, дети, которым ничего, кроме удовольствия, не надо, многочисленные просители, пачки денег, сам, вечно непонятно куда и для чего бегущий. Всё, и за этим больше ничего нет. Ради этого он проживал свою жизнь, а по простому гробил её на то, чтобы стать самым большим «винтом» в этом стаде? Разве он никогда не задумывался над тем, что можно жить и по – другому? Когда он начал бояться отбиться от стада? Когда стадо подчинило его себе? Но теперь, сейчас он вдруг услышал то, над чем думал сам и на что не мог влиять никак. Это была не сила, с ней бы он сладил, это была другая жизнь, от которой он отказался.

Взяв Шалопая за локоть, он произнёс: «Пошли, выпьем чего-нибудь».

– Они спустились в «думский» буфет и взяли по 200 граммов коньяку.

– Я посредник, игрок. Я хочу жить нормально и при диктатуре, и при демократии, в аду, в раю.

– То, что ты посредник, с этим никто не спорит. Но быть посредником, в твоем понимании, не так уж и трудно. Для того, чтобы рулить стадом, живущим по давно известным, а главное, установленным другими законам, нужно только внимательно эти законы читать. Но ты не игрок. Ты уже давно проиграл и сдался. Ты посредник в чужой игре. А игрок создает свой мир сам. Он не повторим и индивидуален. Игрок ставит посредников на свою дорогу и пинает их в зад для ускорения. Коньяк согрел обоих, дрожь прошла.

– Ну-ка, поясни, кто меня может пнуть в зад, ты что ли?

– Мог бы и я, если бы сам знал, чего хочу. А так как я этого не знаю, то вместо того, чтобы так пнуть тебя в зад, чтобы ты летел, не отклоняясь от заданного мной курса, наоборот, укрепляю тебя в правильности твоих посреднических мыслей. Я не показатель, я еще не игрок одиночка, я больше «прослойка», из которой они выходят. Помнишь школьные уроки литературы и стихотворения, которые нас заставляли учить: «…одна просторная, дорога торная – страстей раба, по ней громадная к соблазну жадная идет толпа. Другая тесная, дорога честная – по ней идут, лишь души сильные, любви обильные на бой на труд…». Вспомнил? Жило-было стадо, которое бежало по просторной дороге к богатству, и вдруг, далеко не бедный, хоть и печальный гений Николай Алексеевич Некрасов начинает игру на поражение этого стада и ставит на просторной дороге шлагбаум. Стадо сворачивает на указанную им тропочку, по которой их поведут уже другие посредники. Все, что произошло после этого стихотворения, Энгельсы, Марксы, Ленины (раньше они были или позже Некрасова), лишь посредники на его дороге, пишущие и обосновывающие правила и законы для стада и указанных ему дорог и тропинок.

Почему именно стадо должно сворачивать с дороги на тропочку? А сворачивать оно должно только потому, что они, посредники, встали на «часах» возле шлагбаума, став самыми большими «винтами» в чьей-то игре. Но Некрасову это уже неинтересно, он сделал свою игру, он создал свой грустный, печальный мир. Он игрок, остальные винтики. Но самая для тебя тоска состоит в том, что «первые станут последними». Посредник, будучи самым большим «винтом», лишь регулировщик, он обеспечивает чужую игру, ему даже думать некогда. Игрок Некрасов, игрок Пушкин, игрок Чехов, игроки Достоевский и Толстой – о, это очень сильные игроки. Посредник, какого бы величия он не достиг, уязвим, он питается чужим миром, чужим умом. Игрок же строит мир собственный и дает посредникам пинка под зад, я повторюсь, для ускорения, чтобы вы быстрее прошли его путь, и он мог сотворить новый мир.

Странник, оставаясь невидимым, с интересом слушал беседу Шалопая и посредника, но атмосфера Государственной Думы не располагала к анализу беседы. У Странника от разных думских шумов болела голова, и он по-прежнему не знал, где надо искать ответ. Только в голове стучало: «Игрок, игрок…». Он подумал о том, что надо бы ночь провести в казино, увидеть игроков в их первом измерении…

Глава 20. «Метелица»

Посредник увидел Странника сразу же, как только тот переступил порог казино. А после того, как он подошел к столу, за которым играла местная знаменитость по кличке «Вера» и поздоровался с ней, стал наблюдать за ним неотступно.

Посредник окончательно потерял покой, когда «Вера» сгребла со стола все фишки, к этому в казино уже привыкли, взяла Странника за локоть и повела его в бар.

Посредник – Валера с такой силой ударил Сержа по колену, что и в четыре часа утра тот почувствовал себя необыкновенно бодро. Валерка ворчал полушёпотом: «Ничего себе круг знакомых у нищего, с такой подругой можно не только в музее прозябать, но и в тихой президентской бане киснуть».

– Ты это о ком? – спросил шалопай, ошалело потирая колено.

– А вон видишь, парочка, два друга, модель и подруга. С одним, с тем, что с котомочкой, я познакомился недавно, «темная личность», а дама с ним давно могла бы это казино по миру пустить. Она игрок, как сегодня говорят, «без границ», но в отличие от «отвязанных», с «галстуком». Этот галстук чем – то связывает её с этим казино, но не деньгами. Ей здесь явно нравится, нравится до такой степени, что обтрясая казино индивидуально, она тем не менее помогает ему обтрясать других и выживать в среде жуликов как от государства, так и в ногу с ним идущих. Правда, я, хоть и в ногу с ними идущий, всё же от неё пользу имею.

Я, как «старый, больной еврей», все фишки в одну корзину не складываю, на её «масть» всегда на две фишки больше кладу – ни разу не проиграл.

– А почему ты не все фишки на её «масть» не поставишь?

– Это уже зависимость, а я и без неё играю.

– Понимаю, если всё на неё, то получится, как у мужа за хорошей женой, «женился и пошел, как ключ, ко дну, и знаешь всю жизнь одну жену».

– Да, примерно так. Ну хватит философствовать, пошли знакомиться. Но сначала по коньяку, затем по кофе. Они подошли к барной стойке, Валерка заказал два коньяка, два кофе и бутылку коньяка с собой.

Шалопай пил свой коньяк, как – то невкусно, быстро, скомкано. За прожитые жизни он так и не научился получать удовольствие от происходящих процессов, в том числе и пития. Это почти каламбур, но у него не было ни настоящих желаний, ни горя, ни радости, ни любви. Посредника это состояние Шалопая просто выводило из себя, он при встречах с ним «зверел» от тщетных попыток разозлить или наоборот развеселить шалопая.

Другое дело он сам. Он еще застал времена шикарных «дворцовых» банкетов. Отдельные личности бывшего дворянства, выжившие после октября 1917 года, и их крепостные, влившиеся в ряды партхозноменклатуры внёдрёнными агентами, понимали толк в хорошей выпивке и закуске, они были носителями еще того самодержавного понимания пользы от сытного возлияния для свершения дел государственных. Валерка был знаком с ними и сам не раз упоминал своих «крутых» учителей. Они научили его относится к выпивке солидно. Коньяк он пил только по особым случаям, когда была нужда во вдохновении.

Казино было его музой. Музу надо было подпаивать.

Спиться он не боялся, так как его «секретный» знакомый объяснил ему популярно, что душа у человека живет не в теле, а в ауре, которая томится в теле только по необходимости.

Если тело знобит, и аура с душой мечутся по телу, то не грех и выпить. Пусть душа малость из тела выйдет, воспарит.

Этот факт, что не грех и выпить «для души», Валерка принял сразу и безоговорочно, а для закрепления усвоенного материала сразу же потащил своего «секретного» знакомого в храм божий, к другому знакомому богослужителю: не то католику, не то иудею, не то мусульманину, а может быть и к православному.

В конфессиях он разбирался не очень, и храм, и его служители его привлекали удобством общения, абсолютной «крышей» и хлебосольством хозяев. Валерка, конечно, немало делал для «укрепления» веры и был даже жалован золотым знаком или орденом, но это были «брызги» в сравнении с океаном отпущенных ему грехов, причем во всех конфессиях.

Коньяк он пил медленно, осторожно, в полудрёме – это был процесс медитации, так он настраивался на все случаи жизни. Кофе он не любил, он мог понять и принять свою зависимость от спиртного – это был бензин, на котором он жил и двигался, но зависимость от кофе ему претила. Кофе начали пить уже на его памяти.

Сначала «оттепель» родила «младотурок», а от «турок» может быть только кофе и резня. Потом они довели власть до «застоя», и пока она «стояла», они во власти укрепились, освоились и стали именоваться «младореформаторами», окончательно вытеснив чай, традиции и русскую культуру.

Все вдруг захотели ясно соображать и быть прагматиками, это в России – то.

Кофе он выпил «залпом», крякнул, ругнулся и сказал: «Пошли знакомиться». Они подошли к столу, за которым Валеркины знакомые пили чай и водку. Валера сразу начал разговор, обратившись к своему, не очень желанному, но теперь заинтересовавшему его, знакомому: «Доброе утро, никак не ожидал встретить вас здесь, да еще в окружении лучшего игрока этого казино». Странник ответил: «Вы же знаете, пути Господни неисповедимы, да и пустое это. Присаживайтесь к нам».

Странник был рад такому повороту событий, за одним столом оказались посредник, Шалопай, игрок. Все они могли повлиять на спасение Земли от окончательного разрушения.

Он продолжил свое обращение: «Мы вот сидим, чаек пьём, ведем мирную беседу. Моя знакомая недавно из – за границы приехала, рассказывает, как они там всерьез проблему обсуждают по вшиванию каждому человеку в тело датчика слежения, чтобы знать, кто, где, с кем, когда и зачем. А чтобы народы к этой мысли быть под неусыпным контролем попривыкли, они такие датчики уже всем собакам позашивали, а для людей конкурсы устроили под названием «на виду», «за стеклом». Суть конкурсов состоит в том, что заселяют несколько пар в дом, или высаживают на остров и транслируют их жизнь по телевизору на все страны мира. Или еще веселее, заселяют в дом толстяков и организуют за ними тотальное слежение от порога и до туалета.

– Зачем? – вставил Шалопай неосторожно.

– В этом вся хитрость, вся драма разворачивается возле кровати, если это пары, и возле холодильника, если толстяки. Но с кроватью уже вопрос решен, её перестали стесняться, столько кругом порнографии, секса и разных секс – символов.

Со жратвой сложнее. Все страны смотрят на мучения толстяков, чтобы эти толстяки лишнего не «откусили», и начинают сознавать всю пользу тотального слежения. Но чтобы усыпить бдительность обывателя, ему постоянно сообщают, что если толстячек похудеет на 500 граммов, то ему дадут приз – 500 граммов золота. «Вера» утверждает, что это «лучшее», что можно было придумать.

«Вера» с интересом рассматривала новых знакомых и начала всех подначивать: «Разумеется, всем в башку по чипу, кругом наставить видеокамер, «прослушек» и опять помчались в светлое будущее.

– Приспособятся, – вставил вяло посредник.

– Это вряд ли, – возразила «Вера», – есть показательный опыт, воспитание народов через телевизор без всяких ему, народу, подаяний. А тут предложен более глубокий замысел – телевизор – тело – весовой контроль, и если «молодец» – деньги или возможность продолжения самой жизни. Такая жизнь начнется, ахнешь.

Посредник насторожился, опять те же разговоры о тотальном контроле. Он чувствовал, как меняется среда вокруг него. Контроль был всегда, но не гласный. В нем было свое очарование, своя магия. А чего хотят эти «козлы»? Занять место Всевышнего и начать вести книгу судеб, как журнал бухгалтерского учета. А где в этой новой жизни его место? Встать между ними и «стадом овец», спрятаться за весы и поднимать пальцем тарелочку или давить на неё. Но контроль-то глобальный. Валера думал: «Нет, ребята, не нравитесь вы мне, ох, не нравитесь. Вы, по-моему, похлеще, чем даже мой секретный знакомый. Но вслух он произнёс: «И станут первые последними, а последние – первыми».

Странник и «Вера» легко читали мысли друг друга и землян и общались между собой беззвучно.

Странник: «Профессор, когда вы приняли женское обличье и по какому поводу».

«Вера»: «Женщиной я стал в России. Женщина в России больше, чем женщина.

Она здесь всё: и сила, и власть, и надежда. Словом, «Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, но об этом мы ещё поговорим».

Они с интересом следили за мыслями посредника и обсуждали их.

Странник: «Думает-то посредник правильно, своим нововведением этого контроля ты даже его лишаешь творческого маневра.

«Вера»: «Туповат он, этот авангард демона, этот деятель всех времён и народов, и надоел он мне уже до тошноты. Все его творчество сводится к одному, придать любой животворящей идее окаменелость законченной материи и при этом непременно поделить всех на «эти дают», а «этим надо», и обязательно в этом преуспеть. Я для таких, как он, сразу же, как только демон автомобиль придумал, правила дорожного движения ввел. Чтобы все они, эти посредники, личности и прочие, не поубивались, обгоняя друг друга. Только совсем глупые не могут не увидеть того, что есть два потока машин, причём встречных, и будь ты хоть самым – самым быстрым, если навстречу идут машины, а впереди маячит большой и грязный трактор с сеном, то и ты не торопись, ибо бесполезно. Но они ничего не понимают, гоняются друг за другом, самые шустрые мигалок понаставили. На людей, которых когда-то тут Господь поселил, эти их потомки совсем не похожи, разве когда напьются, чуть-чуть потеплеют».

Странник: «А как ты находишь Шалопая?»

«Вера»: «Кого-то он мне напоминает. Будто бы совсем недавно я одного такого же к вам отправлял. Видать обратно вернули».

Странник: «Мне перед отправкой на Землю этот секрет открыли, лучшие остаются в космосе, возвращаются только несовершенные или незавершенные».

«Вера»: «Ты их только увидел, хотя и жил с ними в разных прежних воплощениях, но ты наши законы знаешь. Я с ними живу уже не одну тысячу лет. И от воплощения к воплощению они лучше не становятся».

Странник: «А может быть, ты просто привык».

«Вера»: «Может быть, только вот лучшие давно ушли и там творят, несовершенных или незавершенных осталось здесь на всей Земле не больше пары сотен, и они уже замучились летать туда – обратно, остальные же стали навозом, но так вознеслись здесь, что туда уже и не хотят. Правда, они и здесь не хотят, они вообще ничего хотят.

Твой Шалапай, к его счастью, пока ещё незавершённый. Не скажу, что много хлопот с ним. Стезю он себе избрал писательскую, но уж больно осторожен. Творит в рамках дозволенного, а это почти что никак.»

Странник: «Может он по-другому не может?»

«Вера»: «Может, но не хочет. Он легко находит все установленные мной ловушки и «бьёт» не в бровь, а в глаз. Совсем недавно осенил его магическими для России словами, дающими ключ к русской ментальности: жалованье, снизойти, понравиться, годить, послабление, донос, слуга, опричник – и стал ждать, что же он натворит».

Произнеся ключевые слова о российской жизнедеятельности, «Вера» загрустила и вслух произнесла: «Однако, откроем коньяк, а то, не ровен час, прокиснет».

Серж оживился: «Однако, вы жили в Забайкалье?»

«Вера»: «Однако, я везде жила».

Серж: «Однако, насмотревшись на все красоты мира и убожества отдельных его уголков, обосновались на Арбате?»

«Вера»: «Убожество создаётся людьми, в последнее время постоянно и непрерывно».

Серж: «А красоты?»

«Вера»: «А красоты создаются любовью. Однако, наливай».

Странник мысленно продолжал разговор с профессором: «Он сотворил что-нибудь?»

«Вера»: «Я его осенила, и по моему замыслу он должен был выдать что-нибудь нетленное, «вспомнив» себя, к примеру, в Салтыкове – Щедрине, и развить прежний замысел: «Не понимаешь-благоденствуешь, а понял – удавился». Благо, что власть «россиянская» опять омолаживается: «городи», что хочешь, прецедент уже создан. «Подмораживаем – отогреваем». Тем более, что через «младотурок» я уже отогрел СССР до «оттепели», через «младореформаторов» до ядерного реактора – социального Чернобыля. Условия понимаешь – только твори сам или вторь народу: «Воруй или проиграешь», «Голосуй инфарктом», «Народу меньше – власти легче», а он что написал: «Зачем Герасим утопил МУ-МУ, понятно это русскому уму, мы эти вещи сразу понимаем…».

Странник: «По-моему, неплохо, и по-моему, он даже глубже понял твой замысел и сразу «вышел» на код народа».

Шалопай, почуяв внимание к себе, забеспокоился: «Что это, мы все молчим и молчим, выпьем, что ли?»

Посредник: «Наливай. Водочку пьём, водочку льём, водочкой только живём. А выпить я предлагаю за модернизацию традиций, в России даже собаки изменились. Ко мне собачка прибилась, маленькая, лохматенькая, сплошная жалость. Одним словом – кобель. Я его откормил. И что, вся мировая литература пишет о собачей преданности, мой же «бродяга» тяпает меня за ноги и к месту, и просто так из своей собачей вредности, выгнать давно обратно на улицу надо. Но кто меня за ноги будет кусать? Я его Кузей назвал, в честь Кузьмича – антиалкоголика. Тот еще кобель, под вывеской сухого закона приучил народ к «дихлофосу» и «наркоте». И народ это дело так полюбил, что Кузьмича с пенсии заслуженной отозвал и сделал его народным избранником и законотворцом.

Словом, угадал Кузьмич настроение народа и продвинул его вперёд к наркоте.

И мой Кузя угадал настроение Герасима, и теперь его не утопить. Нидзя не собака. Ни семьи, ни родины, абсолютный космополит.

Шалопай, обращаясь ко всем: «Валера Герасима не просто так вспомнил, я у него денег прошу на книгу и периодически прозу свою ему читаю. Она ему хоть и не нравится, но в мозгу оседает. Надеюсь, что достигнет критической массы. Поэтому, за модернизацию традиций и мою ещё не написанную об этом книгу».

– Ну, за Герасима, Му – Му и модернизацию традиций, – подвёл итог Странник.

Странник, беззвучно Вере: «Видишь, он думает над твоим замыслом, творит».

Вера, так же беззвучно: «Он уже все сказал в припеве: «Но я не смогу утопить Му-Му. Пацифист, е… твою мать. Я им Петра Первого, Л. Толстого, Ф. Достоевского, Сталина и Горбачёва и этого деятеля, чтобы народы осознали пик своего низа и пик своего верха и выбрали либо длинную дорогу в Рай, либо короткую в Ад, а этот деятель: «Понятно это русскому уму, но я не смогу…»

Странник: «А по-моему это понравится Отцу, пик творчества на грани выбора».

«Вера»: «Это вам там сверху так кажется, а я подобные ситуации уже создавал. Католики резали гугенотов, мусульмане-христиан, иудеи всех подряд и наоборот, нового ничего тут нет. Просто утомили меня эти люди, и я решил уморить их всех, начав с России. Пусть вымрут ударными темпами, в их, кстати, стиле «пятилетку досрочно». Пять лет – шесть миллионов. Даже министров им соответствующих назначил, под каждого министра фонд подвёл: мед, пен, соц. защиты, не считая традиционного бюджета с его гробовыми программами, – красота.

Воруйте и вымирайте.

Странник: «Мне кажется, ты перестал влиять на людей, как раньше. Мы уже пьём с ними за модернизацию традиций».

Вера: «Вся их модернизация сведётся в итоге к повторам. Другое дело, что повторы могут быть прекрасны, более глубоки и содержательны. Это меня и сдерживает. Жалко их, так иногда, наводнение, землетрясение для избранных, а для остальных – дураков на царство. Повторы меня сдерживают. Это дарование за нашим столом на заре своей прежней жизни и дикой юности, соприкоснувшись впервые с женщиной, сочинило: «Я не красив, я безобразен, Вам не приятно быть со мной, Мой разговор однообразен, Печален мой угрюмый взор. Но Вы сумейте полюбить такого, Какой я есть, без фальши и прекрас, Вы никогда не встретите другого, Кто полюбил бы также Вас». Какой прекрасный повтор замысла «Собора Парижской Богоматери», но через 100 лет. Как его после этого уничтожить? Он носитель состоявшейся гениальности. Душа светлая, хоть личность и дрянь порядочная, ибо так и не поймет, что же ему делать. Я точно помню, что отправил его только за это четверостишие к вам, но, видимо, этого оказалось мало, и его прислали обратно».

Странник: «Он мне нравится.»

«Вера»: «А я ко всему привык, живу в мире, созданном самим собой, сею замыслы, и жду их воплощения со знаком плюс или минус, но минусов больше».

Странник: «А там на небе ждут души и сортируют их».

«Вера»: «Ну и сортируйте, в чем проблема»?

Странник: «Души перестали поступать с Земли и представать перед «Страшным судом», будто бы никто не рождается и не умирает. Это насторожило и обеспокоило всех и послужило поводом для моей отправки к тебе».

«Вера»: «В этом-то всё и дело, по замыслу мужчине и в голову не может прийти, если женщина просит: «Топить ему МУ-МУ или не топить». Я его много раз с красивейшими женщинами сводил для вдохновения, и что? Ты думаешь, он на них набрасывался? Он на них скучал. Его давно пора стереть в атомы, он как инкубаторское яйцо, большое и бесплодное. Но он еще не худший из людей. Откуда тут возьмутся души, нужные там, наверху. Все здешние люди не более чем конструктор – робототехники».

Странник: «А может они подошли вплотную к эволюции и стали самодостаточны, может ты сам меняешься, ведь кто-то в этот конструктор играет».

«Вера»: «Вот и выясняй. И этим двум коньяка налей. Я ведь не вмешиваюсь конкретно в их жизнь, бывает подсказываю, бывает искушаю, но свой путь они проходят сами. Я просто жду результат, причем любой. Люди перестали до него доходить и даже стремиться к нему, но эти дойдут, и у вас будет прекрасное пополнение. Наливай им, они что-нибудь «споют» для небесной канцелярии».

С Верой Страннику было легко и просто, они были своими по духу. Значительно сложнее было с посредником. Посредник, хоть и имел сильное влияние на Земле, но всё-таки ограниченное влияние. Оно зависело от языка, на котором он говорил, государства, в котором жил, ума, здоровья. Посредников было много, только в России они исчислялись десятками и по количеству субъектов Федерации, и мест в Правительстве, и мест в Думе. Рядовые посредники, конкурируя между собой, часто менялись, это создавало некоторые трудности в общении с ними. Хотя Страннику и сказали ещё там, наверху, что на Земле он встретит посредника лучшего из возможных, и аргументы были достаточно серьёзны: Посредник, Валера, много раз отказывался от самых высоких должностей и в Правительстве, и в Думе, и вообще свою свободу он ценил больше всего на свете. Конечно, это были весьма существенные признаки и весьма веские основания считать его лучшим.

Но при близком знакомстве Странник понял, что посредник просто не мог отказаться от своего собственного куража, пить – пока есть, спать – пока не устанешь, куролесить – пока не надоест. А любая государственная должность явилась бы ограничением его свободы. Он однажды уже назначался ответственным за подпись на правительственных документах России. В пору его назначения Правительство России дошло до того, что никто ничего не хотел подписывать. Начались казусы. Приходит время «Ч», встречи с иностранным президентом, консулом, послом или каким-нибудь другим доверенным лицом дружелюбно настроенной к России страны, а с российской стороны никого нет. И киснет это дружелюбное лицо и понять ничего не может. Для решения этой проблемы и был привлечён Валерка. За ним срочно высылали правительственный картеж. Два здоровенных парня, бережно поднимали его за руки с кровати, так как он пришёл домой совсем недавно и ещё мирно посапывал, несли его в джакузю, там полоскали, пока не «замычит», растирали полотенцем, одевали, обували и несли прямо в машину и далее к доверенному лицу. В итоге его задача сводилась только к одному: крепко держать ручку, вот как раз против этого и восстало всё его нутро. Он еле – еле, но отбрыкался от этой «почётной» должности, и на все последующие предложения отвечал, что если и станет министром, то только «Малого Садового Кольца», но за эту должность «билось» насмерть столько народа, причём из всех стран мира одновременно, что постепенно от него отстали, чему он и был рад. К счастью, нашёлся один шустрый киндер, готовый сам бегать с ручкой и подписывать всё, что угодно и где угодно.

«Небесная канцелярия» хоть и назвала посредника самым лучшим, но предупредила, чтобы посланник был с ним поосторожней, многого из тайного задания ему не открывал.

Уж очень неустойчивая субстанция для откровения. Но Шалопая может не контролировать и напускать на посредника по полной программе. Беспечный Шалопай, вечное дитя Природы, всю жизнь в её колыбели, но тем и мил.

Другое дело «Иностранец», «Заграничный гость», «Неизвестный», «Профессор», «Больной», Воланд и, какое имя он носит на Земле сегодня, Страннику не сказали, уточнив, что, скорее всего, он сам его найдёт.

Так и вышло. Странника просто затащила в казино какая-то потусторонняя сила, и он и увидел Его. Он, Вера, на Земле был главным, ибо он её создал, по своему замыслу, хоть и по воле божьей. Вера ничем не уступал Страннику, а в земных делах был даже многоопытней. Просто Странник уже «перебесился» с одной стороны и переусердствовал в «праведности» с другой, и теперь двигался дальше к чему – то совершенно новому, но вот к чему, он сам никак не мог понять, поэтому его и отправили на Землю, как «душу с неопределённым положением». Направили с целью во всём разобраться, лучше вместе, но, может, и как получится. Профессор был рад вновь увидеть Странника, тем более, что теперь можно было говорить откровенно, как с равным. Он напоминал ему его самого. Иногда он был просто влюблён в него, и это останавливало время и делало их одинаково юными. Но Профессор помнил о том, что стал вызывать опасения у «небесной канцелярии», и Страннику поручено либо успокоить канцелярию, либо наоборот.

Создав мир, не имеющий аналогов, наполнив его по своему разумению гениями и дураками, Профессор сказочно обогатил космическую вселенную. Разные веры, разные учения, разные тайны были сутью огромного клубка знаний, распутываемых тысячелетиями.

Но в последние несколько сот лет Воланд пристрастился к спиртному, перебрался в Россию, забыв при этом обо всех остальных участках Земли и так «загудел», что Россия стала супердержавой, ничего не разгадывающей и мало что желающей, но вечно пьяной, а вся остальная земная территория, созданная им, продолжала развивать его прежние замыслы: копаться в египетском наследии, римском праве, греко-римской философии и еврейском ссудном проценте. Питать себя мыслями о важности лжи, орденов, церковных обрядов и т. п., словом, всем тем, что Он им оставил, перебравшись в Россию и забыв о них.

Причём на эти свои прежние земли, называемые палестинками, он перестал наведываться совсем. Профессор начал довольствоваться малым: банька с берёзовым веничком, русская водка (он не раз хвалил себя на манер Пушкина за эту своевременную подсказку человечеству), и ну, чудить. Приучил к чудачествам и всю Россию, а тех, кто чудил не от души, а от «материи»: дворцы себе строил, награды на грудь вешал его же имени, непременно норовил разорить.

Господь, конечно, был доволен. Всё материальное, от заборов до людских тел, в России лежало вповалку на последнем издохе, зато всё духовное упоительно стремилось вверх. Профессор в качестве презента отправил в небесную канцелярию даже песню об этом, в которой Россия так и пела:

Как упоительны в России вечера

Любовь, шампанское…..

Почти 300 лет всё шло хорошо. Россия материально хулиганила, отбирая или просто осваивая близлежащие земли, но духовно росла. Радовались все, но тут силы зла почувствовали подвох. Они становились неконкуренто – способными. Профессор лишил их в России альтернативы. Силы зла нажаловались Космическому Гению.

Гений указал на ошибки Воланду. Воланд начал выправлять ситуацию, окончательно отменил «крепостное право», разогнал колхозы, затеял обмен паспортов, породил «новых русских», отрезвил «старых евреев», которые выторговали у него «открытие российских границ», мол, только для того, чтобы все пьяные имели хоть какую-нибудь возможность протрезветь. Заключил массу договоров об интеграции России во все остальные страны мира. Но, даже сверху не видно, где Россия, а где остальные. Евреев, выехавших трезветь, вдруг затошнило без России и затошнило совсем по другому поводу. Одно дело нажраться до тошноты и оставить тело блевать в унитаз, а «богоизбранной» душе дать возможность летать, и совсем другое дело, когда тело в порядке, а душу где-нибудь в Израиле тошнит. В результате, многие стали возвращаться обратно в Россию. Хлебнув «заморской» жизни, они изо всех сил стали поддерживать Профессора во всех его начинаниях и пошли даже дальше. Так, в целях своей реабилитации начали отключать по всей России свет, тепло и газ, чтобы тело уморить окончательно, оставив в России одну душу. А одна ихняя бабёнка, так, вообще, запела: «Гуляй страна, ненаглядная моя Россия…». Силы зла терпели – терпели и вторично нажаловались Космическому гению на Воланда.

Гений, хоть и любил всех одинаково и не вмешивался в дела земные, но ради высшей справедливости решил сам во всём разобраться. В связи с чем и был отправлен на Землю Странник. Встречи Странника и Воланда стали носить всё более доверительный характер.

Вера по – прежнему обтрясала «новых русских» в казино, в налоговых полициях, на «стрелках», пила во всех кабаках сразу и обогащала земную и мировую культуру новыми творениями.

Москва пела: «Москва, звонят колокола, Москва, ночные купола…».

Москва утверждалась и материально крепла. Московские евреи в палестины выезжали только на экскурсии, поэтому упорно не желали отключать свет, тепло и газ в Москве. Поощряя такие действия во всей остальной России, они никак не могли понять, за что же на себя – то навлекать такое наказание.

Питер пел: «Лиговка, Лиговка родная, мы ещё с тобою попоём…».

Владимир хвалил свой централ, сибиряки пели все песни сразу, и на всех языках. Только один город, Нижний Новгород, в конец испаскудился и жалобно скулил: «Нижний Новгород – называется он…». Песенка эта обошлась городу недешево, поэтому ею и «тошнили» всех, деньги оправдывали.

Профессор не мог совершенно не прислушиваться к мнению Гения, и, чтобы доказать правильность своих действий, он отдал Нижний силам зла, чтобы продлить время разбирательства со Странником и создать прецедент в России для отчёта перед Гением. Мол, не всё тут моё, тут ещё и инославные порождения есть, которые успешно материализуются темными силами, и заметьте, это мой им подарок. Но Гений, разве этот скулёж сравним с «Но девушек краше, чем в Сормово нашем…» или «Привет тебе, мой город Горький, моя любовь, моя судьба…». Да и потом, посмотри сам, тут уже ни русских, ни татар, ни евреев не видно, одни жиды. Я им, правда, оставил самых красивых в земном мире женщин, но жиды, они и есть жиды. Сам смотри, я ничего не скрываю.

И всматривались небесные чиновники в земные дела.

Странник знал, что Земля была чуть ли не главным поставщиком как великих, так и низменных творений. Солнце светило и грело Вселенную только благодаря земным людям. Правда, сами они по своему недомыслию считали, что они тут не причём, они даже не замечали, что самые большие и кровавые события на Земле вызывали самые большие вспышки на Солнце.

Были, правда, на Земле учёные, которые истолковывали всё наоборот: солнечную активность связывали с влиянием на людей, на повышение их агрессивности.

Но факт оставался фактом, гении и дураки, наполняющие космический мир энергией и творчеством, могли погибнуть, и «небесная канцелярия» была вынуждена принимать срочные меры.

Посланник помнил задание наизусть: «Прекратить разрушение созданной на Земле цивилизации. Довести до профессора информацию о том, что «небесная канцелярия» в заданных им процессах ускорения, перестройки, реформирования не видит улучшения качества индивидуального творчества, а видит только попытку создания единого Творца – Себя на ограниченной территории, что окончательно остановит эволюцию и приведёт дураков и гениев к состоянию космической пыли. И если Профессор хочет продолжать свои опыты, то пусть не создаёт, а воссоздаёт».

Странник ходил от встречи с Верой с лёгким сердцем. Он уже уяснил, что Вера не делает из своих замыслов секрета, да и замыслы её на Земле были никому не доступны, то, что Силы зла что-то начали понимать в происходящем, означало лишь то, что она им это позволила.

Странник шёл по Арбату, по одной из самых известных магистралей Земли. Профессор однажды позволил одному мелкому представителю тёмных сил создать очаги своего влияния в этом мире. И этот представитель постарался на славу, создав улицы ярких реклам, шумных ресторанов, казино и немыслимой роскоши. Весь мир пересекался этими очагами-магистралями: Бродвей, Арбат, Невский проспект, Хрещатик, Пикадили. Это были вотчины Сил зла, но на этих улицах они и выдохлись, рекламируя свою, альтернативную жизнь.

Большинство народов земли оставалось привязанным к труду, к той жизни, которую в них вдохнул Творец. Силы зла, даже совершив с одним из земных племён «синайский турпоход», в котором это племя 40 лет отучали трудиться, так и не смогли сбить с пути истинного остальные народы. Но из этого племени произросли многочисленные банкиры, ростовщики, мошенники и прочее теневое украшение Земли. Именно они селились на таких улицах и помогали силам зла всасывать в себя, как в воронку, всех тех, кто старался врасти в эту земную жизнь «материей».

Профессор только однажды сказал им: «Помни о смерти». Но вместо того, чтобы задуматься над этим озарением, племя это взяло сей лозунг за основу своей жизни, решив урвать как можно больше при жизни. Профессор, видя эту жадность и неверие в его озарение, перестал их наставлять. Альтернатива так альтернатива. Но Профессор не обходил своим вниманием и эти улицы. Что может быть обиднее для сил зла, чем нищий художник, рисующий на такой улице совершенно бесплатно свои шедевры изобразительного искусства. Конечно, с представителями свободных профессий, пытающихся творить на таких улицах даром, силы зла боролись как могли, то рэкет, то полиция или милиция, то другая напасть, но круги некупленного и нетленного творчества всё равно расходились и из этих «гнилых мест» по всему миру.

Кроме того, Профессор делал на этих мировых магистралях замеры падения нравов землян, он наблюдал, на какие подлости готовы пойти люди, чтобы удержаться на них или, как они сами говорили, «на плаву».

Профессор искушал, а тех, кто искушение выдержал и не оподлился, что означало изгнание с улицы, не оставлял без своего внимания и чем-нибудь одаривал.

Странник шёл по ночному Арбату в уже знакомое ему казино «Метелица».

Профессор создал своё собственное казино прямо в логове тёмных сил, обозвав его символично «Метелица». Мол, всё может выдуть: и деньги, и мысли. И «Метелица» завьюжила так, что бюджеты не только средних и крупных городов России исчезали в дырках на игральных столах, как в чёрной дыре. Чиновники и бандиты сливались в экстазе проматывая народное добро.

Вера подумывала над тем, чтобы жертвовать часть этих средств врачам и учителям, как того требовали силы зла, но оздоровление и поумнение тел её никогда не интересовало. А тем, кто этим занимался, она никогда не доверяла.

Но вот к игре профессор пристрастился не на шутку, он так нагнетал страсти за игральным столом, что на мир стали обрушиваться ураганы и наводнения, падали самолёты и тонули корабли.

Пока крутился барабан рулетки, Вера думала о том, сколько творческих людей было уничтожено, сколько всю жизнь делали не то, что хотели, сколько могли сделать больше, но не сделали, упёршись в равнодушие бездарей и дураков. Иногда она вспоминала целые отрывки разговоров и страницы книг и думала, что многое могло бы быть иначе, но:

«Горький позвал меня в кабинет. Слова, сказанные им там, решили мою судьбу: «Гвозди бывают маленькие, – сказал он…, – бывают и большие-с мой палец. И он поднёс к моим глазам длинный, сильно и нежно вылепленный палец. – Писательский путь, уважаемый пистолет (с ударением на о), усеян гвоздями, преимущественно крупного формата. Ходить придётся босыми ногами, крови сойдёт довольно, и с каждым годом она будет течь всё обильнее… Слабый вы человек – вас купят и продадут, вас затормошат, усыпят, и вы увянете, притворившись деревом в цвету… Честному человеку, честному литератору и революционеру пройти по этой дороге – великая честь, на каковые нелёгкие действия я вас, сударь, и благословляю… Выйдя оттуда, я полностью потерял физическое ощущение моего существа.

В тридцатиградусный, синий, обжигающий мороз я бежал в бреду по громадным пышным коридорам столицы, открытым далёкому тёмному небу…».

Профессор вспомнил, как он искушал Горького, оставив его один на один с целым враждебным ему городом. Горький тоже не вписывался в рамки земной морали, бродяжничал, дрался и любил чужих жён. Город не любил Горького, он изгонял его. Когда Горький ушёл, профессор начал искушать город его именем. Он очень не любил этот город за его раболепие перед ним и не оставлял его в покое.

Он хорошо помнил напутствие Космического гения: «Кого люблю, того и испытываю», и действовал наоборот. Как только жители объединялись в нём какой-нибудь целью, он тут же разбавлял их потомками фарисеев распявших его брата.

И город никогда не мог устоять против более сладкой альтернативы. Город отделил Минина от Пожарского, забыл Горького и Балакирева, а Пушкина вспоминал только в периоды юбилеев, да и то с целью воровства денежных знаков, «списываемых» под его бакенбарды.

Ученик Горького Исаак Бабель почти повторил путь учителя, но он был искушаем людьми, а не целым городом, поэтому его мало кто знает, его легче убрать из людской памяти.

Зачем? Конечно, для торжества одного над другим. Но вот добра над злом или наоборот, выбор делали сами люди.

Каким был выбор странник решил разобраться сам. Он надолго засел возле киноэкрана, на котором стали проявляться фильмы – картины минувшей жизни…

Глава 21. Перестройка на острове

А на острове застой перешёл в новую фазу эволюционного развития. Фазу без названия. Насидевшись без управления, члены экспедиции начали ощущать потребность хоть какого-то руководства над собой и даже пытаться высказывать друг другу претензии по этому поводу. Начался самый настоящий застойный гвалт, гвалт радости от долгожданных, или наоборот неожиданных встреч. Отовсюду слышалось:

– Кто ты такой?

– Кто ты такой?

Вроде всем было хорошо, но хотелось ещё лучше.

Иван с Монахом сидели под башней и принимали сигналы:

Монаху послышалось: «Что они делят, если им ещё ничего не давали?»

Ивану послышалось: «Полистай книжку О. Бендера, он уже отвечал на этот вопрос».

Монаху послышалось: «Хватит дремать, пора копать».

Ивану: «Реконструкцией займись на острове».

Даже попугай ожил и оглашал весь остров каким-то новым, мудрёным словом: «Перестройка. Перестройка». Лучше бы не кричал, а то в стране опыта такое началось…

Собственно, для Бога нет ни бедных, ни богатых, ни глупых, ни умных, ни тёмных, ни светлых, ни застоев, ни подъёмов и вообще эти ребусы занимают только отдельных «овец», сбившихся с пути. Но там, на верху, за то, что сбился с пути истинного, тебя не казнят и даже не ругают. Сбился и сбился, походи там, где до тебя ещё никто не ходил, свобода выбора. Но это там, а в стране опыта: «шаг в право…., шаг влево…, прыжок на месте…», а это переходит в привычку. Поэтому, когда мы попадаем туда, то теряемся и скучаем. Парадокс, но если нам нечего бояться и некого пугать, тогда зачем вообще жить. Жизнь небесная нам очень непонятна, тем более, что покидаем мы «грешный» наш мир с мыслью о страшном суде. Но суда нет, а мысль есть, и эта мысль затаскивает нас обратно в наш грешный мир, где мы привычно продолжаем пугать друг друга, а значит, по нашему разумению жить.

Скульптору были известны все слабости своих скульптур. Он видел изъяны, но не спешил с созданием совершенства.

Хорошее быстро не делается, когда понимаешь, что это такое. Он мог бы добавить пару извилин в мозг, но тогда могли бы стать короче ноги или слабее руки. А в любом деле главное – гармония. Скульптор сразу создал совершенство, внутреннюю гармонию скульптуры, ну а когда внутренний гармоничный мир скульптур от соприкосновения с внешней средой нарушился, Скульптор начал создавать внешние трудности, через которые скульптуры опять начали познавать свой внутренний мир и искать гармонию.

Во время описываемых на острове событий на страну опыта упал прямо с неба здоровенный камень. Упал он на перекрёсток всех дорог сразу.

Никаких надписей на камне не было, но идти куда-то за камень и далее по кругу, ну в общем, за горизонт, стало невозможно. Обратно от камня шагать можно было во все стороны, но за камень никак. Народы в стране опыта собрались вокруг камня, при этом не видя друг друга в упор, и стали кричать всяко – разно: «Ускорение», «Перестройка», «Застой». Камень ни с места.

Конечно, в стране опыта было веселее, чем на острове. В стране опыта выясняли то, что ещё будет, веря в то, что ищут, ещё не было, а на острове искали то, что уже было, а кое-кто на этом острове начал догадываться, что было всё. Но камню было всё равно. Он лежал, слушал, ждал: на острове – куда придут, в стране опыта – куда пойдут.

Народ в стране опыта камень этот воспринял как напасть. Хотя нападать на эту страну было уже решительно некому.

Всем вокруг камня хватало своих проблем. Камень сильно потряс основы. Да и правительство страны опыта давно обитало на острове, где постигало, что первично.

В отсутствии правительства некая весьма шустрая часть народа страны опыта посуетилась больше других и «отхватила» весь божеский ресурс по все стороны камня. Иван, будучи в отпуске, о чём-то таком догадывался, вспоминая рацию, два выбитых зуба, а как ещё можно было оповестить всех своих по все стороны от камня, как не через эфир. Но не об этом. Как ты думаешь, для чего эта шустрая часть народа страны опыта «умыкнула» божеский ресурс? Не поверишь, для торговли и всё. Но Бог то торговлю не придумывал, коммерцией не занимался, это его расторопные слуги расстарались. Остальной народ в стране опыта сначала ничего не понял. Пока плакатами махали, кричали «ускорение», «перестройка», «застой», есть – пить не хотели.

Ну а когда желудки опустели, «жабры» высохли, сухой закон на нет сошёл, народ и «ломанулся» кто за чем. И тут выяснилось, что халявы больше нет. Народ за водой, ему говорят: «Плати». Он за землёй – плати.

Он воздухом хочет дышать, но и это удовольствие только за деньги. И денег требуют вроде такие же люди, с ушами, глазами, носами, а вроде и не такие вовсе.

Замечу, что народу в этой самой стране и раньше жилось не шибко хорошо. Когда-то у него была вольница, потом её ограничили оставив один день, который назвали Юрьевым.

Затем границы расширили до «окна в Европу», но по обе стороны стражу выставили. Затем, чтоб не шибко разбегались, народ тот подкосили серпом и придавили молотом, ну а в описываемый период на этот самый народ положили булаву, скипетр и ещё какую-то хреновину и вернули двуглавого сторожа, чтоб, значит, не сбёг, не удрал никуда. Но и страна была занятная, не такая, как другие, ухищрения с ограничениями мало помогали, все из неё разбегались, разлетались. Бог, правда, об этом ничего не знал и, скажу по секрету, даже не интересовался.

Но странное дело, жители этой страны жили везде, но в то же время нигде ничем не выделялись. Их почему-то никто не любил до тех пор, пока они жили в своей стране, но стоило им переехать в другое место, они становились одними из самых избранных жителей. А вот этот дар был дан этому народу Богом. Когда-то давно он населил планету, где была страна опыта, представителями только этого народа, откуда там появились другие, он не шибко интересовался… до поры. Раз прилетели, значит, чего-то надо, зачем мешать. Сами разберутся, тем более, что все вокруг дети Его.

И народы разбирались между собой. Но когда Его ресурс отобрали у Его народа, а народ выродился настолько, что этого даже не заметил, Он призадумался. А его мысль, это не наша с вами, мы с вами ещё кое-как реки можем вспять повернуть, а если это вспять обратно завернуть, и именно туда, куда надо, могут происходить удивительные вещи…. И Его путь правильный. Но это на острове. А в стране опыта избрали новое правительство, приложили к нему думающий орган. Орган думать отказывался, правительство думать просто не могло, и по конституции было не обязано, народ по такому случаю обложили рэкетом инословные, и тут кто-то крикнул: «Даёшь природную ренту», это с божеского – то ресурса. Словом одуреть…. А что делать? А кто виноват?

Итак, продолжим. Хоть я и не очень боюсь быть не понятым, привык уже, однако на Земле принято считать Счастьем состояние, когда тебя понимают. Будьте счастливы, жители страны опыта, я же пишу об островитянах. Конечно, они не столь развиты, но только по той причине, что давно копают, давно ищут, что первично: демократия или диктатура. Но они наши братья, отправленные в тяжёлую экспедицию, поэтому будьте снисходительны к ним.

Они то опережают нас, то опаздывают за нами. В стране опыта уже стесняются произносить слово «перестройка», а на острове только вступили в эту занятную фазу островного развития. Будьте снисходительны и ко мне, ибо бывая и там, и здесь нетрудно кое-что просмотреть, самое важное упустить. Я могу думать, что на острове перестройка, а в стране опыта застой, а на самом деле может быть верно и наоборот. Скульптор знает, но мы редко видимся, а если видимся, то совсем по другим поводам. К помощникам же его с такими вопросами лучше не приставать, они не обманут, но и ясности не внесут. Они не против того, чтобы давать людям образование, но против того, чтобы кто-то получал образование без труда. Другое дело – просвещение. Просвещать они готовы сколько угодно. Вот и меня просветили, вот и я просвещаю. Чуешь разницу? Но этот опус не обо мне. Этот опус…, словом, чего трепаться, трудиться надо.

XXI век. Перестройка в стране опыта победила повсеместно. Празднуя победу, люди в очередной раз меняли одни памятники на другие.

Самые продвинутые из них предлагали не трогать фундаменты и пьедесталы, а менять только декорации. Продвинутых, правда, было меньшинство, и опять… всё до основания. Но если бы всё было так плохо, я бы не писал, я бы рыдал.

Но помощники Скульптора устали за тысячи лет просветительского труда и решили перекинуться в картишки. До этого, напомню, они играли в шахматы. Демон – крат чёрными, Диктат – крат белыми. Но игра в шахматы – это серьёзная игра. Гоняя королей по полю, не расслабишься. Да и пешек жалко, а ржание коней, а доблесть офицеров? В общем, серьёзная игра – серьёзные последствия. Серьёзные последствия – серьёзные памятники. Устали помощники, но если устали они, тогда что можно сказать о людях? Вот они, помощники, и решили всем дать роздых и «забурили» в картишки. Что тут началось, вам, ныне живущим, рассказывать не надо. Потомкам только сообщу, что закончился процесс перестройки в стране опыта, как и положено, на созидательной ноте. Торжественно были установлены два памятника: «Чижику – пыжику» и «Собаке Му-МУ». На открытии памятников собрался весь бомонд страны опыта. Демон – крат взятки скидывал, Диктат – крат набирал. Скульптор даже порадовался. На его памяти, впервые жители страны опыта «увековечили» не «устроителей нового мира», а некоторые принципы:

– демократии в лице птички

– и диктатуры в лице утопленной собачки. Это был огромный шаг вперёд, может быть самый огромный со времён Начала поиска. Но пока бомонд страны опыта памятниками восхищался питерцы все высшие должности в государстве заняли.

Монах, видя, что два его непосредственных начальника «забурили» в картишки и, видимо, надолго, опять отправил Ивана в отпуск в страну опыта, ещё эту страну принято называть «Большой Землёй». Словом, очнулся Ваня на Большой Земле с большой головной болью, с тоской в душе и с непреходящим желанием выпить. Ивану повезло, был повод. Хотя в стране опыта с поводами полный порядок.

С некоторых пор на разных малых землях праздниками задавали ритм труду, а на Большой Земле праздниками задавали ритм пития. Это разное понимание ритма сбивало всех жителей планеты с толку и вносило дисгармонию. Но было и кое-что общее, например, Новый год, правда, опять только у христиан. Монах очень удивился, узнав об этом, и порадовался, так как во времена его жизни в стране опыта у каждого рода племени был свой отсчёт, а тут, надо же, наступила гармония. Остались некоторые неувязки с Рождеством, Пасхой и т. д. Но это всё мелочи на пути к главному. Монаха, конечно, разбирало любопытство, как же теперь празднуют Новый год всем христианским миром? По этой причине Иван и получил послабление по службе и отпуск. Иван смутно помнил, зачем был отправлен на Большую Землю. Смутно не потому, что болела голова, а потому, что он оказался в хаосе разных информационных шумов, ещё и усиленных перед Новым годом. Кто – то очень настойчиво проводил мысль о склерозе, в воздухе летала фраза: «У вас склероз, а это значит, всё у вас как в первый раз».

Монах, наблюдавший за игрой в картишки понял, что у Демон-крата и Диктат-крата случилось то, что в стране опыта называют «яйца», то есть оба набрали одинаковое количество очков.

А Ваню несло на одну из площадей страны опыта. Попасть на неё вроде было легко, но только неискушённому. А искушённый знал, что сначала надо пройти всю Старую площадь, затем всю Новую, потом вновь вернуться на Старую, затем опять прошагать всю Новую, и только если повезёт, окажешься на той, которая красна углами. Последняя площадь была якорем конкретным на пути к духовному росту. Редко кто мог позволить себе сказать: «Обойдусь», в основном засасывало.

Какой-то шалопай и шутник в период очередного развитого «изма» прикрепил в одном из красных углов площади табличку: «Во дворе злая собака с выпавшими зубами, но засасывает до смерти». С тех пор во «дворе» при неизменном содержании поменялась форма. Площадь не засасывала, а закусывала.

Ваня шёл по новой площади и вертел головой, рассматривая новогодние елки и лозунги. Он смутно помнил, что на месте ёлки раньше стоял монумент. Ваня не заметил открытого колодца и провалился в него. Было темно и тихо, сквозь темноту прорывался женский тонкий голосок: «Кто-то напьётся, ты или я. Я, Я, Я. Я могла бы служить в разведке, а всё время засыпаю у Светки…». Ваня кашлянул, голос взвизгнул, осторожно открылась дверь, и Ваню ослепил яркий свет. Лицо барышни расплылось в улыбке: «Сергей Анатольевич, с возвращением, я не заметила, как вы вошли». Щебетание было бесконечным и мучительным для ещё не пришедшего в себя Ивана. Но он понял, что его знают и что у него есть отчество.

Голос щебетал без умолку: «Я всё делала, как вы просили. Меняла лозунги на углах красной площади. Сегодня ночью прикрепила на лобное место: «Смерть – оставьте её себе». Я долго думала, что бы это значило, ведь вы говорили вывешивать лозунги по мере их понимания. И только вчера днём я додумалась, что это лозунг для свободных. Приезжал Бонд, мы с ним хорошо провели время.

Он опять привёз виски и тискал меня неделю, так как был очень недоволен своим правительством и вообще всем международным положением. Бонд уехал вчера, но уверил меня, что скоро вернётся. Он рассказывал мне о том, что мы все родня, что между нами всеми много общего, и что счастье в том, чтобы любить всех, любить до слёз. Заходил Серёжа. Он сказал, что в виду вашего длительного отсутствия сам поменял секретарш в детской организации, так как предыдущие сильно устали. Джентльмен хренов, сказал бы, что состарились и стали старыми дурами, а то устали. Они встречались с Бондом, я подслушивала. Какие секреты между своими. Говорили о Вас и о каком-то Иване Грозном. Всего не помню, но Серёжа всё время повторял: «Я есмь Царь Иван Грозный», а Бонд его подначивал: «Хоть ты, Серёжа и умён, но наш Иван Иваныч в твои годы был более откровенен, хотя после того, как Иван Васильевич сменил профессию, стал более скрытен». Серёжа отбивался: «Не скрытен, а осторожен, он увидел разницу между Господином царём того времени и царями – плебеями этого времени.

Сошлись они на том, что Бог ничего не придумал и не сотворил зря, и что особенно это заметно, когда они напиваются «вдрызг» и говорят о вечном. Конечно, они опять напились, как свиньи, я даже обиделась на Серёжу. Он лишил меня ещё недели счастья. Пьяные, они куда-то ходили, пришли недовольные. Ворчали о том, что на улицах одни мужики, и о том, как достают их бабы, если они вот так встают и уходят из-за стола на мокрую, дождливую, холодную улицу, чтобы зажечь бенгальский огонь, взорвать петарду и прикоснуться к своей радости, к своей мечте. В одиночестве, через огонь и взрыв к мечте, в которой женам нет места. А если ко всему привык, то может так статься, что в его мечтах бабам нет места вообще и, тогда мужик – бой, огонь – покой, а возвращение – опять застолье, баба и тоска. Представляете, Сергей Анатольевич, какого мне было все это слушать.

– Так ушла бы, – простонал Сергей.

– Так интересно ведь, – возразила барышня.

Сергей никак не мог вспомнить, как зовут эту не перестающую щебетать барышню, и попросил включить телевизор.

Комнату наполнил чудный голос: «Дай нам, Боже, быть добрее, научи любить». Следом за голосом появилось изображение. Сергей вспомнил всё.

– Кстати, Маринка, о мужчинах и женщинах. Знаю мужчину, который страстно любил эту женщину в то время, когда её ещё никто не знал. До взлёта и чуть-чуть на взлёте. Она взлетела – он помнит, а она вряд ли. Забавно. Если бы было наоборот, забавней бы не стало. Равенство».

– Да ну вас, Сергей Анатольевич, виски попробуете?

Сергей согласно кивнул, и Маринка пошла хлопотать.

На запах спиртного примчался Джеймс Бонд.

Он возмущался и капризничал.

Возмущался своим правительством, российским, американским, иракским и всеми остальными. Он жаловался Сергею на то, что раньше от одного его подвига до другого успевали фильм снять, а он мог отдохнуть. Теперь у него не жизнь, а сплошной подвиг. Но это у него. А у сценаристов сплошная головная боль. Ибо, выполняя задание, он вроде герой, а по выполнению – дурак, предатель. И снова в бой искупать вину, и опять подвиг, и опять дурак.

Капризничал, отказываясь шлёпнуть Маринку по заду и выпить с ней водки.

Сергей ещё не совсем отошёл от островной жизни и, слушая Бонда, странно думал, странно и говорил: «Джеймс – это закон кармы, вечно только движение, вчера мы так жили, сегодня вы. Значит, опыт ещё интересен, ещё не закончен».

– Какой опыт? – шумел Джеймс – Власти не стало. Был Рим, была Персия, Вавилон, Египет, Британия – царица морей, Россия – международный жандарм…

– Не перегибай – вставил своё веское слово Сергей.

– Что не перегибай? – горячился Бонд. – Да, жандарм, и это было правильно. Империя – это концентрация власти, богатства. Насаждение порядка, присущего, вернее отвечающего пониманию императора, диктатора, цезаря, царя. Менялись императоры, но на их опыте крепли умы советников, разведчиков. Что сегодня? Шпана выбирает себе предводителя…

Сергей улыбнулся. Он вспомнил Кису выбранного дворянством своим предводителем. Кто же знал, что процесс так усугубится? Хотя Сталин делал всё, что мог. Но сказал он другое: «У империй есть и другая особенность – объединять народы. Пока собранные ей народы не думают о разъединении, империя жива. Поэтому главной задачей Империй является поддержание веры у народов в её необходимости, хотя бы у 30 % процентов. Хотя наш опыт показал, что этого недостаточно, необходимо 50 %, а лучше 70 %. Это не кормление элиты через привилегии и льготы, не выделение её среди остального населения. Это буквально поддержание идеи единения, вот только через что? Раньше – через силу. Но сила оказалась не очень хорошим объединяющим началом. Сила может удерживать только до поры созревания другой силы. Поэтому империи рушатся. Народы распыляются. У каждого народа появляется свой правитель с имперскими замашками. А так как эти правители ничего в империи, кроме силы и страха, не видели и не чувствовали, то ничего другого и представить себе не могут. Как итог, мельчают и правители, и народы. Они друг друга стоят. Но с другой стороны, если большая сила распадается на малые силёнки, значит, кто-то устал. Расширение, сжатие.

На твоём острове и на моей большой земле это известно очень хорошо.

Чем сильнее гнёт в центре, тем больше желание не признающих чужую силу и власть над собой освободиться. Они уходят туда, где есть свободный ресурс. Их правители в центре считают, что завоёвывают себе новые колонии. Но колонизаторы – то сами ушли от гнёта, хотя часто колонистам принесли гнёт ещё более тяжкий. Просто они другого ничего не видели и не знали. До недавнего времени это была единственная возможность начать новую жизнь. Сегодня изменился, скажу так, стратегический ресурс. Он остался только в виде мыслей. Мыслящих стало много, и мыслей стало много. Если приходит мысль о могуществе над всеми, то она из прошлого. Этих мыслителей, как ни странно, но уже можно жалеть. Если мысль творит любовь, красоту и гармонию, то она из будущего – это вечность, это свобода».

Бонд смотрел на Сергея с удивлением.

Сергей продолжал: «Все планеты – живые существа. Вообще в нашем мире всё то, что мы видим живое: и воздух, и вода, и камни, и растения. Во всём есть жизнь, во всём есть энергия. Нам, людям, выпало счастье осознать это. Осознание началось с осмысления и описания себя и всего, что нас окружает. Сначала было Слово. Господь собирает в России всех дураков не для того, чтобы они мучили друг друга, а для того, чтобы посылаемые им святые Души могли себя проверить, закалиться в трудностях. Да, у нас дураки, но не идиоты, которые всё то, что не могут принять, сразу тащат и распинают на кресте. В России во всём живёт Дух, и его ничего не утяжеляет».

У Джеймса от изумления лицо вытянулось, и глаза стали круглы от любопытства и предвкушения. Словом, он стал похож на своего сценического двойника при столкновении с неведомым.

– Видимо трудная у вас была командировка, – произнёс Бонд.

– По площадям всегда тяжело ходить, – парировал Сергей и продолжил – что утяжеляет Дух? Привязанность к материальным ценностям. Чем больше имеешь, тем больше хочется. Но для чего? Чтобы иметь ещё больше. Разве богатство такого рода даёт свободу?

– Богатство сегодня – это бюджет. Свой, страны, сообщества, – защитился Бонд.

– Бюджет, бюджет, бюджет, – повторил Сергей несколько раз. Он хотел продолжить, но на острове не было бюджета, а что такое бюджет в стране опыта, он забыл.

Сергей задумался. Бонд почувствовал себя виноватым. Мудрые наставники его с детства учили не перебивать старших, особенно если они говорят о нетленных основах, ибо мысль можно спугнуть и потом долго ждать её прихода. А задача разведки не распылять, а собирать, но Бонду терпение всегда изменяло, особенно, если он чувствовал, что тоже знает. Чтобы сгладить свою вину и вернуть Сергея к прерванной мысли, Бонд позвал Маринку и, погладив её по заду, попросил принести водки. Что ко всеобщему удовольствию и было проделано.

Монах сразу почувствовал, что у Вани возникли трудности с объяснением, но не очень – то спешил на выручку. Он его отправлял встречать Новый год, а он чем занялся? Монах решил, пока Ваня внутрь не примет, свою вселенную не развеселит, ничего ему о бюджете не говорить.

Джеймс Бонд и Сергей выкушали водочки ровно столько, сколько было нужно для лёгкого и непринуждённого продолжения беседы. Маринка тоже не мешала.

Джеймс никак не мог понять Сергея. То ли он ворчит, то ли учит.

– Джеймс – говорил он. – Ты, пиранья, защищающая «акул капитализма» и их собственность, говоришь о государственном бюджете.

– Я говорю? – удивлялся Джеймс. – Это вы тут все с утра и до вечера только и говорите о бюджете и его социальной значимости.

– Разве? – изумлялся Сергей. – Это, наверное, пока меня не было сложили новую песню. И о чём поют?

– Да ни о чём, – устало отвечал Бонд, эта трудная тема вгоняла его в сон.

– У вас какие – то странные подданные, приближенные к телу «императора» и даже допускаемые к его инаугурации. Старые истины всё время трактуют на новый манер. Такое ощущение, что они толком ничего не знали, не знают и знать не хотят.

– Так и есть, – вносил ясность Сергей, – истину мы тщательно скрываем по причине наших необъятных просторов и для пользы тех, кто на них пасётся. Что такое бюджет, так скажем, в первобытнообщинном обществе или племени? Это все те средства, которые накапливались на «чёрный день», плюс те средства, на которые жили, вернее чем питались грудные дети и немощные старики, калеки, то есть те, кто не приносил никакой еды, а значит и ощутимой пользы. Бюджет – это запас, «НЗ», пополняемый за счёт кое-каких излишек и расходуемый исключительно на будущее – детей и прошлое – стариков, как моральный аспект. Весь бюджет был в руках Бога.

Есть бюджет – есть дети и старики, нет бюджета – всех «съели». Но главное не в этом. Наши первобытные предки понимали, что бюджет – это не панацея от всех бед, и надежда на него небольшая. То засуха, то наводнение, то ледниковый период. Это знание стимулировало мозги лучше любой науки и в конце концов привело человека к изготовлению орудия труда. Каменный топор – это первое серьёзное бюджетное вложение племени. Этого вложения хватило не на один миллион лет.

Другое дело, что человека привело к такому состоянию, что он забыл всё, включая и каменный топор? И прежде, чем додуматься до каменного топора, ещё несколько миллионов лет рвал руками плоды с деревьев и рылся в земле в поисках кореньев.

– Наверное, бюджет, – шутливо предположил Бонд.

– Верно, – на полном серьёзе и с похвалой в голосе произнёс Сергей. – А то, многие считают себя обязанными своим происхождением обезьянам. И не только считают, а так обезьянами и живут весь свой век. Бюджет дело нужное как защита от непредвиденных ситуаций. Хотя в гармоничном мире я даже затрудняюсь сказать каких, ну, например, инопланетяне заехали в гости. Выпить, закусить, подарки раздать – бюджет просто необходим. И если бы развитие бюджета шло этим гармоничным путём, возможно человечество на земле не отставало бы на миллионы лет от своих предков. Но когда – то и где – то произошёл сбой программы. Излишки превысили необходимый, а главное, допустимый уровень, а изобилие так же вредно, как нищета. Раз появились излишки, значит появились и претенденты на них, следом за ними хранители и распределители этого уже в нашем понимании, бюджета. Словом, куча посредников между теми, кто бюджет создаёт, и теми, кто его потребляет. Что мы имеем?

– Войну, – раздумчиво произнёс Бонд, всё больше проникаясь в суть беседы.

– Точно, – радостно от того, что его понял Бонд, произнёс Сергей и продолжил. – Замысел бюджета был каков? Голод, холод или гости – достал заначку – раздал, все согрелись, наелись и гостей приняли. А что наступило с изобилием? Держатель бюджета в лихую годину начал думать: дать горсть зерна голодному или покуражиться над ним, власть свою показать. Но голодный хочет жить, он не понимает, что такое бюджет, он понимает, что такое зерно. Для него это жизнь. А для делителя и хранителя – это власть. Те, кто своим трудом этот бюджет создаёт, ему совершенно не интересны. Он считает, что народу до хрена, всех не прокормишь. Бог даст, доживут до следующего урожая. Хотя история знает очень трогательные примеры заботы о народе.

В России, например, один очень известный политик защитил всех пьяниц, тунеядцев, которых хотели уволить со своих предприятий директора. Он просто сказал: «Вы своих уволите, а у меня их вся Россия, и куда их?». Эта эпоха и этот политик – интересный опыт на Земле. Народный бюджет сформированный ради народного хозяйства и тех кто на него работает. И этот бюджет рухнул, правда без пыли и шума, чего нельзя сказать о других видах бюджета. По мере его увеличения увеличивается и охрана. Так появляется войско, армия, блок – это второй отряд бюджетников после хранителя-держателя и его челяди. Впрочем, со временем произошло их сращивание в родственные кланы. Карауля бюджет, они приобретают навыки насилия, власти и все сопутствующие им пороки.

Рассказывают сказки о том, что возникшие излишки освободили народы от непосильного труда. В результате у народа появилось свободное время, и он занялся разными ремёслами и искусством. Это полный бред. Сегодня масса балбесов, которым заткнули рот поп – корном и чипсами, чтобы не переводить на них доброкачественную еду. У этих балбесов масса свободного времени и никакого желания творить.

А тогда, во времена, когда бюджета не было, рисовали на скалах, и так хорошо, что и через тысячи лет не проходит удивление от увиденного. Человек мыслит. Это его главная отличительная особенность. Наши службы ищут интеллект у зверюшек не ради праздного интереса, а исключительно с целью выявления скрытой опасности. Ибо мы, люди, привыкли жить во вражде друг другу, и того же ожидаем, например, от крыс, мышей или дельфинов. Вдруг они тоже думают, и до чего они могут додуматься?

Так вот, как только появились защитники бюджета, в бюджете сразу стали образовываться дыры. Ели они много, а работали мало.

Хранители бюджета решили направить этих защитников на завоевание других бюджетов. И легионы бюджетников стали рыскать по миру, увеличивая свои бюджеты трофеями или теряя их. В любом случае, повылазили недовольные, но имеющие право на бюджет: нищие, лентяи, тунеядцы и прочие, справедливо полагающие, что между ними, хранителями и защитниками особой разницы нет, а значит, надо делиться. Господь сделал так, что защитников и лентяев в мире примерно одинаково, процентов по пятнадцать, всего тридцать. Разницы между ними никакой. Первые, войско, хорошо живут и иногда рискуют головой, вторые живут плохо, но и ничем не рискуют. Но и те, и другие ничего не делают. На остальные семьдесят процентов где-то по двадцать приходится на детей и стариков. Остаётся совсем мало тех, кто думает и творит, то есть хоть как – то пытается оправдать человечество перед их начальником – Богом. Ведь он нам в раю всё дал. Он дал бюджет, вечный, неисчерпаемый. Твори, созидай. Раз не поняли, работайте, создавайте свой бюджет, раз бюджет Бога вас не устраивает. Но цель всё та же. Есть бюджет – твори, нет – работай. Но народ земной видит только твёрдое, жидкое, материальное.

И вот опять ватаги бюджетников стоят на бранном поле друг против друга, готовые преумножить бюджеты своих начальников. Это ещё полбеды, когда ватаги разных народов мутузят друг друга. Хуже, когда количество лентяев и защитников превышает критическую массу. Тут начинается делёж через гражданскую, «домашнюю» войну. Тут зарождается длительная обида. Страшный порок.

– Знакомо, – вставил Джеймс своё веское слово.

– Бонд, ты думаешь мне интересен бюджет и бюджетники? – произнёс Сергей и продолжил, не дожидаясь ответа – Вовсе нет. Я был бюджетником и в лике защитника, и в лике лентяя, и даже хранителя, ничего интересного.

Что мне действительно интересно, так это народное хозяйство. Как, где и когда люди – творцы так расслабились, что их так облапошили и продолжают обирать. Ведь в качестве наполнения бюджета Бог предложил только свой божеский ресурс – землю, недра, но кто-то, забрав его, забирает и всё остальное, саму способность мыслить. Для чего?

– Это деньги, – к чему-то произнёс Бонд.

Джеймс Бонд привёз в подарок Сергею очередную видеокассету со своим «подвигом». Сергея привлекли в фильме две шустрые бабёнки и две торопливо оброненные фразы: «Правительства меняются, но врут они одинаково» и «Преступное питерское сообщество – синдикат «Янус».

Глядя на красавца Джеймса, он сказал ему: «Джеймс, мужчина, а особенно разведчик, должен быть чуть-чуть симпатичнее чёрта и ещё более незаметен, чем он. А как показывают тебя. Что творят ваши сценаристы? А женщины? Такую красавицу в сибирскую глушь. Её же… надо».

Джеймс огрызался: «Будем считать, её сослали за особо тяжкие преступления в области хакерства, поставив на службу государству. Что касается «меня», то ваш Штирлиц мужик более, чем заметный. Если бы так было на самом деле, Мюллер бы его «загрыз» просто из ревности, но ты почему-то забыл сказать об этом вашим сценаристам».

– Наш фильм снимала женщина. Она снимала свою мечту, а не правду, – оправдывался Сергей.

– Вот и наши сценаристы снимают мечту, – защищая своих, произнёс Бонд.

– Особенно по части павших в невидимой борьбе, в постели, с тобой женщин, – комментировал фильм Сергей, наблюдая, как Бонд пристегнул очередную красавицу к тросу, привязанному к вертолёту, и та уже едва дрыгает ногами от удушения, болтаясь между двумя здоровенными сучьями. Впрочем, вертолёт тоже упал.

– Они со мной не консультируются, – защитился Бонд.

– А насчёт синдиката и бесконечного вранья правительства? – поправил его Сергей и продолжил – Наши не врут, наши ничего толком не знают. Мы их подробно не консультируем, мы их охраняем, условия создаём для счастливой жизни, пока не мешают и ни во что не лезут. Так вот, чтобы они ни во что не лезли, и не надо повода им давать. Ишь ты, «золотой глаз». И казаков наших вы тут зря упомянули. Они народ, конечно, тёмный, к частной собственности сильно привязанный, но с нужной стороны. Для них есть частная собственность – есть свобода, нет её – нет и свободы. Если собственность отбросим, остаются казаки, свобода и Бог. А вот за синдикат спасибо. Это образование, действительно, занятно и упомянуто вовремя. Но какова подача? Опять деньги.

– С вас пример берём, – прервал течение мысли Сергея Бонд и продолжал, – читал недавно вашу газету, ругающую религиозные секты. Главное, в чём их обвиняют – члены сект телевизор не смотрят и радио не слушают, значит, неуправляемы. А по сути – это первый камень в сторону демократии.

В шкафу покачнулся Ванька-Встанька, наполнив комнату звонким звучанием. «Странно, – подумал Сергей, – трамваев тут нет, хотя метро… Мелодия уж больно знакома…Демон – кратия. В голове у Сергея не осталось ни одной мысли.

– Джеймс, о чём мы говорили? – растерянно спросил Сергей.

– Об управлении, синдикате и деньгах, – чётко и кратко, по-военному, доложил Бонд.

Опять дрогнул Ванька-Встанька, но зазвучала другая мелодия. Были различимы даже слова: «Пиастры. Пиастры. Демократия. Демократия»

Странно, подумал Сергей, всё это вроде уже было.

На самом же деле это монах отправил своего попугая с заданием напомнить Ивану о Новом годе. Но попугай так увлёкся беседой, что овладевая поочередно мозгом Бонда, и Иван начал было говорить за них.

Пока не получил от Монаха взбучку и не переселился в Ваньку-Встаньку. Но и там он начал звенеть на всю комнату. Что возьмёшь с попугая? Надо заметить, что у него ещё оставалась обида на диктатуру и своё место в ней в качестве УЕ, и он желал прояснить суть вопроса. Конечно, как умел. Он звенел, создавая шум и мешая связи между Монахом и Иваном. Бонд высказал догадку, что в метро запустили тяжёлый грохочущий ремонтный поезд.

Иван стал говорить то, о чём никогда не думал: «Империя создала деньги, как инструмент, унифицирующий взаимоотношения между народами, входящими в неё. В империи много плюсов. Прежде всего, целостность управления, возможность претворения в жизнь глобальных идей. Но много и плохого. Прежде всего, в империи никто не может чувствовать себя в безопасности, особенно находясь во власти. Как ни странно, но именно с концентрации власти начинается её разрушение. Природа одними творит, на других отдыхает. Дети диктаторов часто оказываются добряками. Но диктатор успевает породить себе подобных в своём окружении. Пока к деньгам относились как к средству – империи стояли, как только деньги стали целью империи – рухнули. Там, где есть деньги как цель, там нет чувства.

Человечество бегает по кругу не потому, из века в век колошматя друг друга, вовсе не потому, что всего на всех не хватает. Просто длительное время сохраняются одни и те же чувства, сущности. Проще говоря, все привыкли к тому, что должны быть бедные, богатые, средние, злые и добрые. И никто ещё не задался целью открыть новое знание, новую сущность, объединяющую всех в одно творческое начало. Может быть, это число 3,14, может быть, голубь, может, дельфин, надо только присмотреться. Люди культивируют учение Иисуса Христа о единобожии, но там было и другое….

Новый год Иван просмотрел, но есть же и другие праздники для отчёта.

Страна опыта отмечала довольно любопытный, хоть и не очень древний праздник – Первомай. Надо заметить, что страна опыта к этому празднику не имела никакого отношения вообще. И начало, и продолжение, и завершение он получил совсем в другой стране. В стране же опыта он прижился лишь как повод для дел более серьёзных, например, выпить, закусить. Была правда, ещё одна причина. В той далёкой стране, которая дала этому празднику жизнь, именно в мае народ выступил против своих начальников. Тамошние начальники сильно надавали тогда народу по голове. И назло начальникам народ стал в этот день собираться каждый код. Кончилось тем, что к в XXI в этой стране, именуемой США, около 22 млн. безработных стали питаться по талонам в общественных столовых совершенно бесплатно. Сытые быстро забыли о «Первомае».

А в стране опыта все, что касается «против начальства», принималось и поддерживалось с огромным удовольствием. «Почему?» – слышу резонный вопрос. Отвечаю. С некоторых пор Господь выбрал именно две эти диаметрально противоположных страны для своего Божьего опыта. В далёкой стране на чиновничьи, начальственные и государственные должности по замыслу Божьему должны были назначаться люди умные, открою даже тайну своему читателю, очень умные. Эти люди написали конституцию для своего народа, которая не меняется веками, как и законы. Во как!!! Хотя, им там конституцию было писать просто. Местное население эти «джентльмены удачи» истребили, и писали конституцию исключительно для своих нужд.

В стране же опыта всё должно было быть с точностью донаоборот. Умных Господь отводил от этих должностей. В стране опыта чиновниками, начальниками и государственными служащими были сплошь люди глупые. Вся классическая литература страны опыта была построена на высмеивании управлявших ею людей. Но для Господа нет ни глупых, ни умных, поэтому и для его опыта эта часть его созданий была совсем не интересна. Интересным было поведение народов ведомых Его, Божьим, промыслом.

В другой далёкой стране, руководимой умными начальниками – чиновниками, общество сильно оглупело.

Умные начальники в этой стране, чтобы не потерять своего «лица» и не затеряться среди дураков, вынуждены были периодически открывать шлюзы для эмиграции из страны опыта. В стране же опыта глупые начальники сделали общество развитым необыкновенно. Терять народам этой страны было абсолютно нечего, ибо Господь в их период жизни обделил их даже «лицом», поэтому шибко сильно грамотные бежали из этой страны сами. По некоторым независимым оценкам количество сбежавших из страны опыта равнялось количеству оставшихся в ней. Сбежали бы все, кроме чиновников, но Бог не мог этого допустить для чистоты опыта.

Но вернёмся к Первомаю. В далёкой стране об этом празднике давно забыли, ну «побузили» и хватить.

Волны эмигрантов из страны опыта праздник этот тоже не вспоминали, ибо получив гарантированный молочный ручей с кисельными берегами, довольно быстро жирели и растворялись в среде жителей этой далёкой страны.

Другое дело страна опыта. Дурака на чиновничью должность ведь надо ещё вырастить. А вот к выращиванию дураков – чиновников Господь не имеет ни малейшего отношения. Он экспериментирует по факту, по наличию, так сказать. Да и то до поры, а если чувствует, что не справляется, то всё, хана всем тем, кто не спрятался – Содом и Гоморра, Всемирный Потоп или самое дружеское, Ледниковый период и Конец Света.

Литературные классики предупреждали дураков неоднократно. Посланцы Бога: Салтыков – Щедрин, Гоголь, Пушкин, Лев Толстой и другие -и мягко, и не очень пытались вразумить общество, открыть ему глаза на проводимый в их стране опыт и заставить их задуматься над тем, что всё надо начинать с детей. Увы, положение дел, при котором с одной стороны «дороги и дураки», а с другой «голь на выдумку хитра» устраивала всех. Но где суть Божьего опыта? Конечно, не в том, чтобы вот так просто, задав ритм двум разным странам, наблюдать, как они живут.

Суть, конечно, по Божьему замыслу и «по щучьему велению», должна была проявится в одном единственном слове «Забота». Разве не интересно, кто будет более заботиться о народе: умный или глупый?

Он потому и умный, что раз допустив ошибку и выведя народ на баррикады, сделал всё, чтобы народ об этом празднике забыл раз и навсегда.

Глупый, он потому и глупый, что его дорога усеяна граблями.

Об умных мне мало известно, так несколько слов: «гуд – бай», «хеллоу», «о, кей».

О дураках, наоборот, достаточно много, ибо видимые границы «между» ними и нами, хотя бы и писателями, в стране опыта знают все. Самая видимая граница – это дверь с табличкой «Начальник». А невидимых просто не пересчитать. Хотя всё не так плохо, так как с самого детства дети начинают учить заклинание от дурости: «Сам дурак». Что-то я сильно отвлёкся, но Родина накладывает свой неизгладимый след.

В стране опыта была совершенно определённая часть общества, для которой Первомай был сравним с Пасхой, Рождеством и даже Масленицей. Это часть общества называлась социальными работниками. Историю своего возникновения эта социальная армия знала плохо. Но из того, что ей было известно, выходило так, что, чем больше бедных, тем богаче делитель, то есть этот самый социальный работник. Как-то так незаметно получилось, что все чиновники в стране опыта стали именно социальными работниками, и такое понятие, как «социальная услуга», без приставки «себе» отказывались понимать, собственно, поэтому и дураки. Социальные услуги себе – это была их работа, а хобби – это получение максимальных льгот при переходе от работы к «заслуженной старости».

Жизнь чиновника в стране опыта целиком уходила на получение льгот. Это был пароль для дураков: есть льготы – свой, нет – чужой.

Другая часть истории о социальных работниках была более интересна для островных жителей. Они кое-что откопали на острове, что натолкнуло их на мысль о кармических узлах и кармических связях. А отрыли они в застойный, скучный период, буквально, атрибуты насилия над собой. Особенно у всех вызвал восторг хлыст с ручкой из кости, инструктированной бриллиантами. Отрыв его, все как один почувствовали, как этим хлыстом какой-то далёкий правитель хлыстал себя, именно себя, чтобы избежать в будущем бития со стороны других. Шотландец даже рассмотрел на хлысте кровь и прилипший кусочек мяса.

Видимо, правитель очень понятно и доступно утверждал свои мысли, делая их понятными для других. Это был правильный социальный работник. Это уже потом потомки того, кто хлыст потерял, заполнили в стране опыта вокзалы, помойки и грязные улицы.

Хотя народ страны опыта смутно помнил и понимал происходящее с ним, выражал всю свою жизнь одной фразой: «Хорошо никогда не жили, нечего и начинать». Можно лишь заметить, что, видимо, первоначальная мысль правильного социального работника вела не туда, куда должна была вести. А возможно, что и не было мысли, был остаток какого-то смутного чувства, застрявшего в душе и ставшего её памятью. Эта память сыграла с правильным социальным работником злую шутку. Он решил, что хлыст не для напоминания себе, а для бития себя. Но с другой стороны, он хоть сам страдал на виду у всех, но и всем было не так обидно. Работая руками, этот правильный социальный работник совсем не думал о голове, почему хлыст и потеряли.

Кое-где, иногда, опять же народ в стране опыта, которому просто дано было сохранять и охранять в себе всю память человечества, многозначительно произносил: «Кнут и пряник», но народ помнил, а социальный работник в стране опыта давно об этом забыл. И вся эта сволочь, в итоге, ничего уже не могла делать ни руками, потеряв хлыст, ни головой.

Любой труд головой, которым ей предписывал заняться сам СКУЛЬПТОР, вызывал у неё ужас и воспринимался как покушение на основы…. Ибо если трудишься головой, значит, свободен и независим, а как тогда прикажите жить социальному работнику, если на его глазах буквально исчезает бедность? Скульптор иногда устраивал им «ХА-РА-КИ-РИ», сгоняя их на разные прорывы и стройки в стране опыта, но и там, построив…БАМ…, они изо всех сил пытались прирасти льготами к этому… БАМу.

Если же степень разложения социальных работников доходила до крайних пределов, и заставить созидать что-либо их было невозможно, тогда применялся реанимационный приём – всех сгоняли на тракт. А разложение наступало всякий раз, как исчезали те, кого надо было «защищать». Погонял в стране опыта в среде социальных работников было полно, ибо бедность надо шевелить, чтобы она о себе заявляла. Если её не шевелить, она становится юродивой, и ей всё становится по «барабану» по случаю приобретения счастья. Какие же льготы счастливым? У них и так всё есть. Поэтому погонял в социальной сфере культивировали. И делал это самый главный социальный работник. А на тракте нет стульев, лавок. Сидеть можно только на корточках, ходить гуськом, держа руки за головой. Неудобно конечно, зато на выходе всё понятно – жертва. Раз жертва, надо защищать. И по мере уменьшения жертв их защита всё увеличивается вместе с ростом благосостояния защитников – социальных работников.

Итак, был праздник Первомай. Правительство страны опыта собралось на природе под стенами с зубцами. Было раннее утро. Часть правительства, чтобы не привыкать к хорошему, сидела на корточках по кругу, курила, иногда посматривая на красную стену с многочисленными памятными досками. Эта была та часть правительства, которая отвечала за социальное развитие страны.

Другая часть правительства больше была похожа на шпану. Эта часть ещё ничего не знала ни о сибирском тракте, ни о владимирском централе, поэтому разбрелась.

Одни ковыряли пальцами памятные доски, наконец-то дорвавшись до них и примеряясь, а некоторые, упираясь плечом в красную стену и даже в зданьице из красного мрамора, пытались выяснить, прочно ли стоит.

Те, которые сидели на корточках, обсуждали очень серьёзный вопрос, чтобы сидеть как-то иначе. В стране наметились тенденции к созиданию.

Созидание… – это была прямая угроза всем членам правительства, сплошь состоящего из работников социальной сферы. Надо заметить, пока, так называемые, трудоголики страны опыта восстанавливали храмы и церкви, правительство не шибко волновалось. В храмах верховодили те же делители. Но созидать новое, когда ещё полным-полно старого – это лишнее.

Члены правительства сидели и курили. В воздухе из колец серого дыма складывались слова: «Кто виноват?», «Что делать?». Многочисленные зеваки, которых и ранним утром много в тех местах, даже могли их прочесть. Бой часов каждые пятнадцать минут то поднимал дым выше, то наоборот прибивал его к земле. Правительство решало труднейшую задачу – как «Не пущать» к созиданию. Самый мудрый и почётный член правительства, на местном сленге вожак, «вор в законе», «неприкасаемый» рёк лозунг: «Наша цель – социально – ответственное созидание». Ему вторил второй по значимости вор: «И то верно, пусть восстанавливают народное хозяйство, и так вон сколько всего понастроили».

Его взгляд упёрся в недавно восстановленную церковь двум святым, носящих имена внуков первого вора, и не наоборот. Остальные молчали и не потому, что думали, просто вечером открывалось окно «раздатки», и место возле корыта было куда важнее всех висящих в воздухе вопросов. «Воры» задремали. Их дрёму прервал специально приглашённый по данному случаю представитель народа с соседней улицы. Это был истинный представитель народа. Народ его избирал из вредности, и чтобы нескучно было. Он оправдывал все ожидания. Не сумев сдвинуть здание из красного мрамора, он обежал всю площадь вокруг него в поисках виноватого. Он ещё ничего не знал о новом лозунге, поэтому тараторил не в тему: «Убрать здание, а то опять гуськом руки за голову от нар до нар постигать прелесть справедливого дележа». Воры вздохнули и посмотрели на вторую часть правительства…

Первомай был в разгаре…

Только Ванька Встанька в подвале Сергея звенел не переставая. Это попугай не давал ему покоя, живя ожиданием и предвкушением своего праздника Международного дня попугая, которым по какой-то странной причине венчался месяц май.

Попка справедливо полагал, что раз есть он попугай, значит, есть и праздник его появления на Свет. И это правильно, поэтому он и звенел. Рядом с этим звоном все остальные были неслышимы…

Глава 22. Стыки – видения

На острове жизнь шла своим чередом. Островитяне опять сбились с ритма и были очень далеки от поиска. А направляющая сила в лице Демон – крата и Диктат – крата рубилась в картишки. По этой части они оба были большие знатоки.

Диктат – крат предпочитал английские небольшие карты французского образца, делаемые Деларю и К для сбыта во Франции. Демон – крат – так называемые «танкервильскiя», братьев Бэнкс, но английского образца. Эти карты были тонки и малы, что позволяло проделывать игрокам разные фокусы. Кот же отважится заподозрить их в «мухлеже». В стране опыта, конечно, уже никто не помнил этих изготовителей, да и последние колоды давно превратились в пыль, ещё лет 100 тому назад, но чем – то они запомнились Скульптору, и он не возражал, если его помощники с своему удовольствию и всеобщей радости распишут «пульку». Трудиться им приходилось в агрессивных условиях. На военизированной планете только и отдохнешь, что за выпивкой или игрой. Если ты, дорогой читатель, думаешь, что везде играют в игры, пьют и курят, то спешу тебя расстроить или, наоборот, обрадовать, не везде. Только там, где жизнь невыносима без этих маленьких радостей. Но там, где есть большие, через маленькие уже перешагнули. Мы же пока на маленьких радостях тренируем свои, увы, ещё маленькие мозги. Но не буду отвлекаться. Карты эти ласкали и руки, и глаз, как хорошо сделанная вещь, завершившая мысль. Но самым интересным в этих картах была лицевая сторона. С такой стороной шельмовать было невозможно. Это была вечно изменяющаяся голограмма. Демон – крат с интересом рассматривал карты Диктат – крата, пытаясь угадать, что у того на руках. Вроде, все карты одинаковые: Амфитеатр, арена, изрубленные гладиаторы лежат на подкрашенном красной пылью песке, чтобы слабонервные не падали в обморок от кровяных луж.

Один гладиатор стоит, высоко подняв меч и щит. По всему видно, что убивать ему больше некого, и народ на трибунах выдыхает из себя последнюю жажду крови. Но это только, так сказать фасад, низенькая оградка, а за ней совсем другая жизнь. Демон – крат видит совершенно иную галокартину.

Демон – крат видит в этом гладиаторе Спартака. Видит стонущих от вожделения и похоти женщин, готовых бросится под его меч или под щит, как получится. Особенно беснуется одна у самой арены. От вида могучего тела, крови разум её затуманился окончательно. Такого экстаза она не получала даже слушая высокие голоса самых знаменитых певцов. Она просто превратилась в страсть. Философ и художник устремили на неё свои взоры. Не каждый день увидишь выражение такого сильного чувства, да ещё проявленного женой самого известного римского сенатора. Сенатор тоже видит, что происходит с его женой, но относится к её чувству, как впрочем и ко всему, что происходит в Риме, с лёгкой иронией. Он давно уже над Римом, хоть и в Риме. Он фактический диктатор. Демон – крат пытается понять, что за крапом. Его выигрыш или его проигрыш? С этими людьми вечно так: лицевая сторона вроде одна, но масти уже четыре, и как она ляжет, известно только Скульптору. Но он не подскажет, а сам не всегда додумаешься. Ему, Демон – крату, заняться бы текущими, островными делами, но игра затянула.

На острове Иван опять совсем забыл, что такое время. Устал – прилёг, отдохнул – привстал.

А в стране опыта его замучили вопросом: «Который час?», «Сколько времени?». Иван решил, что в его отсутствие произошёл какой-то сдвиг в мозгах у всего народа на его родине, стране опыта и появился новый культ – Культ времени. Монах был более осведомлён по этой части. Просто он жил дольше. Поэтому, провожая Ивана в отпуск, он его напутствовал о возможных подвохах. Например, услышав фразу «Время – деньги», произнёсший её меньше всего думает о времени, и так во всём. В этом хаосе и пренебрежение временем проявляются, как на ладони, все его земляки. Поэтому к ускорениям и перестройкам надо относится спокойно. Так как ничего общего с течением времени они не имеют. И вообще такого течения нет. Есть волны в бесконечном пространстве. И волны эти несут вас и выносят кого куда.

Валерке, суперпосреднику на Земле (этот факт отмечают все гороскопы имён), поступило предложение возглавить фирму киллеров. Он давно мечтал организовать кооператив смертная казнь, и вот, наконец, как и любая мечта, мечта Валерки осуществилась. Фирма называлась СМЕНа. Секретный Валеркин друг не был оригинален. От него требовали совсем другого. Он кое-что помнил о подобной организации, называемой СМЕРШ, и просто букву «Ш» поменял на «Н», а для прояснения ситуации добавил маленькую «а».

События развивались как обычно, не отклоняясь от общепринятого земного алгоритма. Кухня, водка, сигаретный дым. Картину не портил даже кот Васька. Хоть он прыгал на гостя и пытался его оцарапать. Шерсть на загривке у него стояла дыбом, зелёные глаза святились здоровым недобром. Была весна. Поэтому поведению кота особого внимания не придали. Секретный гость, конечно, знал, в чём дело. Эти «подлые» кошки чуют, понимаешь, нечистую силу, но говорил он о другом.

– Валера, члены твоей фирмы будут губить чиновников и начальников.

– Чё так? – спросил Валерка и продолжил, – губить цеховиков и бизнесменов веселее, можно хоть поживиться, и совесть потом не мучает.

– Это вчерашний день, – внёс ясность секретный гость. – Страну надо поднимать. Что такое чиновник? Разложу по полочкам: чиновник – виновник – иновник – инославный на теле молодого, вновь созданного перестройкой государства. В расход его паразита. Что такое начальник? На первый взгляд, начало чему-то. Вот как скрыли свою суть паразиты. Но убираем «на», и что остаётся.

– Что? – в тему спросил Валерка.

– Чальник, словом чалит – конец любому начинанию. Значит, тоже в расход паразита. Задача ясна?

– Легко, – согласился Валерка. Мысли секретного гостя были явно созвучны его собственным.

Но речь не о них, речь о коте Ваське. Как только секретный гость ушёл, Васька успокоился, замурлыкал и стал тереться о ноги хозяина. Васька был против секретного гостя, но вовсе не против того, чтобы его «начальник» стал киллером других начальников. Васька помнил кое-какие традиции мафиозного мира и надеялся на более счастливую житуху. И действительно, жизнь Васькина задалась уже на следующий день. На Ваську обрушился поток рыбьих голов и других её частей. Сначала он урчал и бегал с ними по всей квартире, соображая, куда спрятать такое богатство. Хозяйку такое Васькино поведение радовало безмерно. Периодически она делала вид, что готова отобрать у Васьки рыбью головёнку. Васька начинал фыркать и рычать, как собака.

Потом голов стало так много, что Васька перестал успевать их есть и прятать. Но он их все терпеливо высасывал. Потом голов стало ещё больше. Васька их только лизал. Он стал толстый и ленивый. Хозяйка тоже перестала радоваться и всё чаще лупила его веником, сметая разбросанные головы в совок для мусора. И вот однажды вместо голов Васька обнаружил в своей миске сухари. «Всё, – решил Васька, – сладкая жизнь у его хозяев закончилась». Васька был кот учёный. Он прочитал на коробке с сухарями «Кети – Кет». «Точно хана, – решил Васька, – замели хозяина». Затосковал Василий и помер. Вместе с ним исчезло из квартиры и различение чистого духа от нечистого.

А где-то в далёкой, глухой деревне по вязкому чернозёму деревенской улицы, весь пропахший мазутом и бензином брёл домой, ища опору в столбах и заборах, механизатор Василич. Он получил зарплату. Традиционно, получив деньги, Василич напивался «встельку».

Он знал, что увидев деньги, жена не будет ругаться. При виде денег в её голове происходило что-то неведомое для Василича. Неведомое и необъяснимое. Она при виде денег забывала о нём сразу, и пока деньги не заканчивались, она о нём не вспоминала. Это были лучшие дни жизни Василича. Спросите: «Зачем же они так мучились?», а я почём знаю, если чернозём кругом. Хотя иногда и над этой деревней пролетал попугай, напевая: «У любви, как у пташки, крылья, её никак нельзя поймать…».

Валерка взгрустнул по Ваське и развёлся с женой. С кем не бывает. Казалось бы кот. Но он рад тебе. Встречает, провожает, играет с тобой. Мешает, прыгнув на тебя спящего ночью и разбудив. И вот кота не стало. Домашний мир рухнул. Для кого спрашивается он старался, переводя чиновников и начальников на «мыло»? Исключительно для Васьки. А она ему сухарей.

Валерка взял отпуск. Внутреннее министерство сразу объявило о небывалом росте борьбы с коррупцией. Отпуск Валеркин протекал также традиционно для страны опыта, как и у его коллег по оружию. Только неопытные в этой стране ехали в другие страны отдыхать. Валерка же не был «перелётной птицей», он был свой в «доску». Он уехал в деревню и встал на постой у одинокой женщины. Она ему не мешала, он не мешал ей. Он отдыхал. Он пил и размышлял. Кого он переводит на «мыло»? Только дураков. Ему ни одного не жалко. Почему? Видимо, в той власти, которую все видят, дураки далеко не случайны.

В той власти, которая стоит над видимой, слишком сильно напряжение, чтобы позволить себе быть видимой властью «руководящей народами». Но, тогда зачем ему поручили этих глупых чиновников и начальников сокращать, если от них и так вред невелик?

Реальная власть знает своих представителей во всём мире, и хоть бьётся сама с собой, часто насмерть, давно уяснила одну простую вещь. Лучше себя не усиливать через какое-то одно направление, страну, орден, ложу. Лучше себя развивать в целом, в равных условиях. Кто может создать равные условия? Конечно, дураки. Вообще, слово «дураки» Господу едва ли знакомо. «Д» и «ки» добавили люди к слову «ура».

Маленькие добавки, и дурак отклонился от замысла, как вновь рождённый, неопытный. Неопытные и сразу к кормилу – вот где разгадка. Они, эти «дураки», от соприкосновения с иллюзией власти прямо дуреют окончательно, и это, наверное, хорошо. Ибо они начинают всем мешать. Что собственно и нужно для создания равных условий развития и роста реальной ВЛАСТИ. Эта ВЛАСТЬ, конечно, не сразу нашла этот метод своего эволюционного развития. Периодически «программа» давала сбой и у неё. Но все попытки ставить своих людей на высшие видимые должности в итоге приводили к хаосу. Сначала всё шло хорошо. Экономический подъём, рост благополучия, но в одном конкретном государстве. Из последних такой опыт проделала цивилизация, называемая СССР. Один из её умных и честных представителей решил навести порядок после «культа личности», «оттепели» и «застоя». Его очень быстро «угомонили». А на страну наслали таких дураков, что СССР рухнул с треском. А всё почему? Не надо нарушать устных договорённостей. Кесарю кесарево…

А если бы «застой» сменился «возрождением», за возрождением «расцвет», так бы и шло «хрущенко» – «брежненько» – «черненько»…, и не надо было бы так «горбатиться под елями» всему народу, исправляя чужие ошибки. Хотя Дух, Воля, желание оставить след в истории подвели под «монастырь» не одного Цезаря и пустили в распыл не одну империю. Просто земная история – это ещё не вся история. Возможно, что это вообще не история, а один из местных, земных способов заработка денег. Деньги. Деньги….

А в это время Демон – крат и Диктат – крат продолжали рубиться в картишки.

Лицевая сторона карт в руках Диктат – крата всё время меняется. С лица сенатора сходит ирония. Его взгляд устремлён на самые верхние трибуны амфитеатра. Там орёт и беснуется «чернь». Рабы и свободные граждане Рима восторгаются гладиаторами. Нравы Рима.

Согласитесь, что несмотря ни на что, отправка экспедиции на остров правительством страны опыта можно записать в его актив. Возможно, автору этой идеи из тамошнего правительства когда-нибудь поставят памятник. Но это будет нескоро. Вернётся экспедиция, подведёт итоги, озвучит результаты, сделает выводы, раздадут награды…членам правительства….

А пока члены экспедиции выясняют, что же первично: демократия или диктатура. Удивительное дело, но грани мироощущения археологами и могилокопателями по мере прохождения многотрудного пути стали стираться. Это стирание граней мироощущения вроде бы между разными людьми, разных профессий и даже национальностей есть прямой путь к глобализации. Но такого слова островитяне ещё не знали, а жителей страны опыта, уже просвещённых, интересовал всё тот же вопрос: «Глобализации на принципах диктатуры или демократии»? Это очень «высокая» политика.

В низах же островитяне подсматривали за тем, как складывается игра в карты между Демон – кратом и Диктат – кратом. По причине перестройки в карты игроков совали свои носы все кому не лень.

Кто их только научил такому поведению? Смотрели бы издалека на лицевую сторону, так нет же, они пытались разглядеть и масть, и даже крап. Это, прямо скажу, не удалось никому, а лицевая сторона всё время менялась, что наводило на мысль всех членов экспедиции, что колода меченая. Считали так они, конечно, в силу своей испорченности ещё в стране опыта, а не потому, что не верили в честность игроков. Они уже пожили при обоих властителях, чтобы сомневаться в их глубокой порядочности, принципиальности и бездонной любви к ним, островитянам. Но какова была лицевая сторона? Спартак, а сомнения в том, кто это там машет мечом, пропали у всех, махал мечом и вёл рабов к свободе. Это возбуждало островитян. Да и могло ли было быть иначе. Баб нет, Ивана нет, попугай куда-то запропастился, Монах всё время проводит в медитации, лягушки квакают, а этим двоим ничего кроме карт не надо. Одним словом, «перестройка». Полный разброд. А в это время спартаковское войско «крошило в капусту» дружные ряды легионеров, а самые продвинутые спартаковцы уже обчищали богатые римские виллы.

Островитяне видели, что Спартаку удавалось совмещать полезное с приятным. Островитяне даже начали перешёптываться по данному поводу, но только никак не могли определиться с тем, кого крушить и грабить. И тут еврей увидел в этом карточном иллюзионе своего родственника, который, судя по яростному оскалу зубов, рубил и легионеров, и сильно назойливых собратьев из своего же войска. Изрубив всех вокруг себя, он в полном одиночестве начал набивать захваченную по случаю пару сапожков золотыми монетами. Как заметил островной еврей, хозяйство для разорения спартаковскому войску попалось богатое.

Далёкий родственник еврея сыпал в сапожки монеты, отчеканенные в память об оккупации Египта, и монеты с изображением Мария, и монеты с профилем Суллы, но особенно много монет было с изображением Антония и Клавдия.

Островной итальянец принял гордый вид и произнёс что-то вроде того, что в будущем всех примирила нумизматика. Его никто не слушал, слишком свежи были в памяти «пиастры», вкус демократии и её следствия.

Но дурные мысли уже пришли в голову…

Масла в огонь добавил всё тот же еврей из спартаковского войска. Ограбив виллу, он решил, что всё, на этом его борьба за свободу закончилась. Пусть теперь другие корячатся.

Островной еврей с тоской понял, кому обязаны его собратья в стране опыта таким к себе отношением.

Не примирила их со всем остальным восставшим войском даже «нумизматика». Войско рабов верило в Спартака, а еврей только в деньги. Островному еврею стало совсем плохо. Он вдруг кожей ощутил всю глубину падения своего далёкого предка. Что он урвал, если деньги даже не ресурс, а так игрушки. Что он нашёл? А потерял ведь веру в богоизбранного властителя. Уж лучше бы он продолжал яростно махать мечом и встал рядом со Спартаком, тогда возможно падение бы замедлилось, и он не просмотрел бы Иисуса Христа. Выражение лица островного еврея чрезвычайно занимало островного египтянина. Это именно он в те далёкие времена, сидя у костра, просвещал еврея о принципах власти. Он говорил, подбрасывая хворост в костёр, что любая власть базируется на контроле за ресурсами: природными, людскими и т. д. Редко кому удаётся совместить их все и подчинить своей воле для решения определённой задачи. Это удаётся жрецам. Они додумались, как овладеть всеми видами ресурсов, а вместе с этим, как управлять всеми властными группами, контролирующими те или иные ресурсы, ибо всё в мире взаимосвязано.

По наименованию и количеству ресурса можно определить силу властной группы. Алмазы, золото, драгоценные камни и т. п. – вот будущее мира, который строят египетские жрецы. Риму в этом мире места не будет. Рим трудится. Труд сделал его народ богоизбранным. Что ему тут среди варваров делать? Поэтому он скоро уйдёт. Но знание о руде пришло в Рим с Востока. И жрецы пришли в Египет с… Египтянин сделал вид, что задремал. Еврей внимательно слушал и даже понимал. Египтянин не обманывал. Он говорил правду о ресурсах, о власти, о труде. Намекнул о взаимосвязи. А утром подбросил еврею деньги в виллу, и тот увидел в них связующие звено между всеми видами ресурсов и власти.

Египтянин улыбнулся, еврей возгордился. Так они и живут до сих пор. Жрецы просвещают, евреи тырят, но кто же тогда трудится, если римляне ушли?

Глава 23. Письмо Сергея к монаху

Сергей не то чтобы заскучал на Родине. Но что – то его мучило. Его мозг уже привык к приёму совсем других мыслей на острове. Перед отпуском он всё более и более задумывался, глядя на своих островных коллег, над творением Скульптора. Скульптор вроде всё сделал правильно, но зачем многонациональный состав в стране опыта? Ведь мог бы быть один народ, например, русский или еврейский, или английский. И шёл бы этот через все круги земного ада или рая сам по себе без обид на соседей. Всё одному народу: могущество, власть, деньги и т. п. Сколько придурков, желающих встать над своими собратьями, есть внутри каждого народ? Так нет, он разбил народ ещё и по национальностям. Для чего?

Может быть для того, чтобы у наиболее отъявленных придурков был хоть небольшой, но шанс выглядеть прилично, обирая не свой народ, а соседний. Тогда для своих он герой, а все другие… Так они ведь чужие, их можно. Они чужие друг для друга, но не для Скульптора же.

Попав на Родину, Сергей удивился, как за совсем короткое время всё изменилось. Свобода, о которой так долго говорили диссиденты и к которой так долго стремился народ, получила выражение на удивление примитивное: деньги – это отчеканенная свобода. Сергей догадывался, кто подсказал местным недоумкам этот лозунг. Но какая разница, кто подсказал, важно, что подхватили. А могли ли не подхватить, если на его Родине вся классическая литература была построена на высмеивании чиновников? Хочешь стать дураком в Вечности – стань чиновником. Когда-то он в сердцах обронил фразу «дороги и дураки», имея в виду дорогу из захолустного поместья в уездный городок и градоначальника этого уездного города. Фраза прижилась. Вообще Родина Сергея имела одну уникальную особенность. Она вмещала всё.

Поэтому она была огромна по территории и всё время увеличивалась, как и весь Космос. Это чрезвычайно злило соседей, но у них были хорошие дороги и совсем не было дураков в его родном, Сергея, понимании. Это когда свора чиновников собирается и едет перенимать передовой опыт у продвинутых зарубежных соседей. Соседи, впервые сталкивающиеся с властью страны опыта, видя, какие придурки к ним понаехали, сначала теряются. У них последнему дикарю «роги обломали» за излишнюю прожорливость очень давно, а тут, ну прямо первобытнообщинный строй. После растерянности наступало чувство радости, мол, сейчас мы их обучим экономическим теориям, и они там быстро всё порушат. И учат ведь. А потом наступает разочарование. Учили, кормили, заплатили вперёд и что? Стране опыта всё трынь – трава. А ведь как всё просто. У них всё решает власть, в стране опыта всё решает народ. Они, умные соседи, пытаются лишить его этого права уже не одну сотню лет. Пытаются упорядочить процесс, чтобы всё было как у них. Собрались «вожатые», наметили путь для народа и погнали его по этому пути. Только сена подкидывай. Страна же опыта признавала только Вождя, и никаких «вожатых». «Вожатых» – на кол, Вождя – на трон и терпеть, присматриваться, куда рулит… Но всё ли так просто, если жители страны опыта растворяются в других народах бесследно? А все остальные изо всех сил пытаются сохранить свою самобытность даже в стране опыта. А потом вдруг оказывается, что хранителем этой самобытности был ранее растворившийся в этом народе, например, русский морской офицер, или донской казак, или алтайский волхв.

Сергей стал догадываться о том, что кто-то на земле утаивает правду о многонациональном составе, и что, в итоге, он может оказаться евреем, а еврей пигмеем, а пигмей французом, а все вместе они могут быть «истинными арийцами» или марсианами, или залетевшими сюда с Венеры. Мало ли в Космосе мест, где могла зародиться их жизнь? А сколько таких мест было, есть и будет на Земле.

Эти мысли чрезвычайно стали занимать Сергея в стране опыта, на своей Родине. Он же не знал, что на острове Демон-крат и Диктат-крат «режутся» в картишки, а его коллеги по экспедиции подсматривают за ними.

Мысли одолевали Сергея. Даже, принимая разные лики и обличья, исполняя свои земные обязанности, он никак не мог отделаться от них. Зачем же эта многонациональность, на которую накладывается и многорелигиозность, а под ними ещё и классовые противоречия, а где – то рядом те, кто хочет всем этим управлять, а им мешают те, кто управлять ничем не хочет, но и власть ничью признавать не хочет, опираясь только на свою собственность, которую составляет, единственно, голова.

Замечу, что вопросы эти витали в воздухе давно. Ветер носил их в виде обрывков газет, шума листвы и волн. Сергей что-то смутно помнил, но что? Его когда – то учили сосредотачиваться. Но разные дела всё время уводили от главного.

Наконец Сергей, измотанный мыслями, выгнал всех, даже Бонда и Маринку, взял ручку и сел писать. Рядом стоял хрустальный графин в виде, как и положено, графини. Хрустальна юбка богемского стекла матово переливалась солнечными бликами, исходившими от заполнявшей её жидкости. Чудная головка графини лежала рядом с маленькой хрустальной стопочкой. Сергей был в раздумье: с чего начать? Сначала выпить, затем начать писать, или наоборот. Подвал наполнился чудесным пьянящим запахом коньяку. Но вопрос был задан для Музы, она и не шла.

Сергей решил писать, а уж потом, если охватит вдохновение, опрокинуть стопочку, чокнувшись с милой головкой графини.

Итак, он писал: «…чтобы не тяготить парней и барышень из Лэнгли, надо, пожалуй, ввести в наш лексикон не просто адекватные слова, а слова им понятные абсолютно, без вторых трактовок. Если уж просвещать, так просвещать. Вернуть такие понятия, как олигарх, деньги, коррупция в их первоначальный смысл. Деньги отдать олигархам, которые через сети нашей коррупции перевести их в «развитые» страны всё равно не смогут, а уж тем более распоряжаться ими. Олигархов не обижать, никаких ледорубов, зонтиков и прочих кардинальных мер. Они должны служить примером свободы. Других примеров пока у нас нет. «Деньги – это свобода» – вот лозунг текущего момента…»

Последнее предложение Сергею понравилось, и учитывая торжественность момента, а особенно то, что писал он сам для себя, никому не служа, кроме…, он никак не мог вспомнить, где был и что делал, он чокнулся с головкой графини и опрокинул стопочку. Коньяк согрел душу. Сергей в который раз удивился творческому дару людей. Просто жидкость золотистого, коричневого цвета, а что творит. А за всем стоит человек, соединивший дуб с виноградом, а главное, устранивший время, что такое для коньяка 30, 40, 100, 200 лет – пустяк. Отсюда и Муза. Коньяк для неё. А водка для тех, кто понимает. Стакан – и всем друг, ещё стакан – и готов всё крушить. Тут мера важна.

Сергей снова углубился в размышления. Звякнул Ванька – Встанька. В этом звоне Сергею послышалось: «Монах…Монах».

«…итак, что происходит? Возврат к началу, начало конца или конец начала… Мысли путались…». Сергей, уже не чокаясь, опрокинул ещё стопочку и сразу вспомнил «туристов», которые много веков назад бродили по пустыне, постигая науку, как из «песка» получать деньги и продолжил:

«… и не лень было 40 лет «пыль глотать», зашли бы в наше Министерство финансов, где буквально из воздуха получают всё, что угодно. Бродить по пустыне, значит суетиться, а сидеть в Минфине, значит, пребывать в нирване, размышлять. Вот в чём разница. Всем народам размышлять. Нет, пожалуй, рано. Пусть ещё побродят. У денег всего лишь один недостаток: они перекрывают путь эволюции, то есть буквально свободе. Но возможна ли свобода при тех мыслях, которые идут в головы земным народам. Деньги, по крайней мере, служат для них символом. Они хоть знают, чему кланяться. Символу пороков…». Какая красивая мысль. Коньяк опять заполнил стопочку. Голова графини заняла подобающее ей место над юбкой. Графин приобрёл образ элегантной женщины. Большой бант на груди, в скрещенных на животе руках – роза, длинная шея, тонкий нос и волосы, убранные в высокую причёску. Накатили новые мысли: «Коньяк – он мой, мужчина. Графиня – она моя, женщина. А каково сочетание… Деньги. Пустить эту военизированную планету в распыл. Обострить все пороки, пусть изыдут через злобные судороги. Не будет денег, не будет нынешних проблем. А каковы будут новые? До того, как стать символом, деньги были всего лишь средством. Общество было другое. Но оно всё было другое. Деньги породили новое общество, но это общество ещё не монолит, чтобы эволюционировать к чему – то новому. Пусть деньги захватят все народы. Власть. Могущество. Пусть все привяжутся к этому чуждому плоду и к тому, что он им дал, к тотальному рабству ему. Наследникам денег достаточно будет одного просвещения, и тогда им наступит конец, ибо образованные уйдут дальше. И тогда произойдёт не смена дураков – наследников, а смена миропредставления, мироощущения.

Глава 24. Отцы и дети

В стране опыта произошло неординарное событие. Скульптор видел, что все жители страны опыта, пережив застой, диктатуру и проживая в «перестройке», сильно хотят возвратиться обратно в диктатуру. Бывает же такое. Живут всё в тех же домах, на той же земле всё время по-разному, и хотят то туда, то обратно…

– Странные люди, – думал он. И эта его мысль эхом катилась по стране опыта: «Странные люди, странные люди…».

Как раз в это время в «небесной канцелярии» бился головой об облако недавно прибывший из страны опыта человек.

Его любили на небе, а он всё равно бился головой об облако. Поэтому Скульптор решил отправить его сначала на остров, а затем видно будет.

Краткая история жителя страны опыта выглядит так:

Неизвестный, поступивший с Земли, был зачислен в штат небесной канцелярии на должность чиновника миграционной службы. Он кое-что делал для общего блага всего человечества. Но его воспоминания о прожитой на Земле жизни, о больших деньгах, крутых машинах и красивых женщинах не давали ему на небе покоя.

Надо заметить, что в небесную канцелярию этот неизвестный попал в качестве исследуемого для проведения опыта по возможному перевоспитанию материалистов в другой, отличной от земной среды, раз уж наставить его на путь истинный на Земле было не под силу ни церкви, ни государству.

С дуру два эти учреждения задались вопросом, что первично «дух» или «материя», хотя для Бога приоритетов нет. Но местные его слуги, ставя этот многотрудный вопрос, решали совсем другой: «Кто главнее?»

Опыт затягивался, неизвестный рвался на Землю, совершенно изматывая своим нытьём небесных коллег. Его коллегами на небе были в основном земляне из среды честных и мелких чиновников с ярко выраженными талантами. Замечу, что труд чиновника на небе отличается от работы чиновника на Земле, примерно также, как Рай от Ада. На Земле крупный чиновник вынужден, иногда, ходить на работу, вести приём, брать взятки за свои «судьбоносные» решения, постоянно бояться быть пойманным до поры, пока не станет «вором в законе». Мелкий вынужден отсиживать на стуле рабочие часы, чтобы получать мизерную «зря – плату». Такое положение и тех, и других приводит просто к бредовым ситуациям, при которых Пушкин А.С. – мелкий чиновник или Балакирев М.А. – мелкий чиновник и т. д.

Это на Земле, на небо бесталанные чиновники не попадают. Зато с талантом путь открыт всем на любые небесные должности. Причём, чем выше талант, тем выше и должность. На своих местах небесные чиновники продолжают развивать свои таланты и оказывать покровительство и поддержку светлым душам на Земле.

У неизвестного тоже был кое-какой талант, но на Земле он про него быстро забыл и занялся обиранием граждан и дошёл до крайней низости, приложив руку к обиранию детей и стариков.

Где-то внутри он сопротивлялся, но против земной социальной защиты не попрёшь, он и не упирался, как впрочем в своё время и Понтий Пилат. Поэтому Неизвестному «свезло», как булгаковскому Шарику, он стал объектом опыта.

Но оказалось, что если на Земле у тебя не было никакого желания творить, даже развивая данные тебе Богом возможности, то и на Небе, тебе ничем помочь невозможно. Это было полезное знание для «Шарикова», приобретённое в результате опыта, хотя и не радующее.

Да и Неизвестный к тому времени так надоел, что его решено было отправить обратно на Землю, но не как чиновника, а наоборот, как «вечного» виноватого.

Поступили с ним по-человечески, не по-божески же с ним было поступать, надоевшую муху и ту газетой бьют, но с большим юмором и просто. Некий неизвестный человек где-то в конце XX века попал в автомобильную катастрофу. От сильного удара головой, конечно, обо что-то очень твёрдое, он впал в коматозное состояние. Машина, на которой он ехал, была очень дорогая, при нём было полно денег, и приехавшая скорая помощь числилась за приличной больницей. Словом, «свезло» человеку.

Его привезли в больницу, подключили к разным аппаратам и стали ждать, когда либо очухается, так как повреждений сильных не было, либо помрёт, мало ли чего. Но человек дышал и дышал, не подавая признаков сознания, и так почти двадцать лет. Сначала его не отключали, помня о дорогой машине и найденных при нём деньгах, потом просто привыкли, а затем человек стал предметом показа, наблюдения и изучения для студентов-медиков. Вот в этого человека и был перемещён Неизвестный.

Так случилось, что человек очнулся в XXI веке под утро, часа в четыре, когда все, даже самые стойкие медицинские сёстра и братья мирно дремлют. Он очнулся и, сильно шатаясь, вышел на улицу, никем не замеченный. На улице его сразу же «сцапала» милиция, как бомжа, кормящегося возле больницы и, следовательно, наносящего непоправимый ущерб всему здравоохранению россиян.

В милиции попытались составить протокол, но Неизвестный только мычал, хотя и смотрел с пониманием. Мычание его, конечно, никто не слушал, таких мычащих, ничего не помнящих, ежедневно через это отделение милиции проходило десятки, только детишек по России бегало более шести миллионов, а взрослых вообще никто не считал, как впрочем и в начале XX века.

Короче, дежурный милиционер, который в своё дежурство был честным «ментом», а во всё остальное время бандитом, видя, что у «пациента» нет никаких документов, и личность установлению не поддается, спросил: «Жить хочешь?». Неизвестный опять что-то замычал. Милиционер куда-то позвонил. Приехали двоё, очень похожих на Неизвестного мужчины, отличие было только в цвете лиц. Неизвестный был бледен и напуган, а приехавшие – розовощёки и наглы. Милиционер высказал догадку, что, наверное, в его сети попал «новый русский», неудачно решивший «откосить» от срока, либо укрыться от «братков», а может, юродивый, что с определённого момента одно и то же, поэтому можно его включить в схему. Неизвестного увезли…Больше их никто не видел…. То ли был отец с принципами, то ли нет….

Гуляли во дворе дома-интерната, битком набитого детьми-сиротами, при живых отцах, две собачки. Одна огромная овчарка – сука по кличке Аза, другая – маленький кобель по кличке Кузя. Мир между ними был полный. Кузя едва доставал Азе до колен и часто бывал сбит с ног Азиным хвостов, который был раза в два больше Кузи. Но Кузя был настойчив, и любовь продолжалась. Аза терпела Кузю во всех случаях, кроме одного. Того редкого случая, когда гуляла не одна, а с маленькой девочкой Машей. Машка с Азой была в полной безопасности. В эти редкие случаи Кузя искал своей смерти. Он приближался к Азе, а значит, и к Машке. И всякий раз бывал затоптан в песок, в грязь, в снег по самые уши. Именно затоптан, кусать Аза его не решалось, уж больно мелким он был. А Машка всякий раз визжала и кричала: «Аза, зараза, слезь сейчас же с Кузи». И Аза слушалась. Каждый раз Кузя вылезал из песка, грязи, снега со съехавшимися к переносице счастливыми глазами. Затем стоял минут по пять, пошатываясь, и только потом начинал отряхаться.

Любопытно в этой истории то, что только Машу Аза и слушалась. Над Кузей начальников не было, хотя пёс он был домашний, но сохранял при этом полную независимость. Его кормили и ему не мешали жить так, как ему хотелось. Но когда его, будучи сильно придавленным Азой, Машка брала на руки, Кузя затихал. Он тоже признавал в Машке авторитет.

Что – то было общего между этой троицей. Какое – то внутреннее понимание. Маша не была сиротой. У неё был отец – лесничий. Играть в лесу Маше было не с кем, и отец периодически привозил её в интернат для общения со сверстниками. Отец у Маши был прекрасно образованный лесничий. О том, как он стал лесником, история умалчивает. Время было перестроечное. Очередное смутное время в России. Кандидаты наук, бойцы плаща и кинжала, самые засекреченные учёные вдруг стали никому не нужны.

У государства сменилась ориентация по отношению к людям, ковавшим щит родины. О том, что щит можно больше не ковать, мало кто сожалел. Сожалели больше о том, что образовалась масса свободного времени, так как эти люди привыкли думать постоянно, и вдруг их этого лишили. Многие запили вглухую от полной своей невостребованности. Машкин отец был из их числа. С ним плохо обошлись. Он защитился, как сумел. Он не подставлял щёки для битья. Он сам вышиб мозги у обидчиков. Проснулась совесть. Падал он недолго, но резко. Оказавшись на дне, он с удивлением обнаружил очень интересный мир. В этом мире не было привязки к материальному. В нём жили одним днём, хотя и с надеждой на завтрашний день. Принцип был такой. Есть силы с утра, к обеду найдёшь себе и еду. Нет сил с утра, жди их прилива к вечеру, и будешь сыт. А если их нет ни утром, ни к обеду, то ночью преставишься. Раз выдохся, нечего на земле маяться, пора в землю. Он с удивлением узнал, что так живут многие, а через пару лет своего бомжевания он уяснил, что так живут все те, кто достоин уважения. Промысловики, рыбаки, геологи, военные и т. д. Либо трудись, либо уходи, не порти другим настроение.

По России он бродил года три, постигая на собственном опыте её устои. К его знаниям добавился огромный опыт. Знания и опыт привели его в монастырь. Но среди братьев – монахов он пробыл совсем не долго, почуяв в их жизни свою прежнюю доперестроечную жизнь с иерархией, работой на общее благо и светлым будущим. Но бродить по России он устал. Новое в его открытиях иссякло. Он решил углубиться в самого себя. Сказался предыдущий опыт системщика. Монастырь был в Муромских лесах. Леса в лихую годину вырубались нещадно, и он решил, что если уж кому и служить, так природе.

Конечно, за спасение всех муромских лесов, в отличие от министерства охраны природы, он не брался, но, наметив для себя участок леса в радиусе 10 км, оберегал исправно. Таким образом, он стал угоден и монахам, и жителям окрестных деревень, большинство которых кормилось с леса, и животным. Он для всех стал своим. Поставил дом. К нему пришла женщина, а скоро появилась Машка.

Машка стала его любимицей.

Глядя на её игры, на то, как её слушаются все приблудные зверюшки и птицы, он подолгу думал о себе самом, о женщине давшей жизнь этому ребёнку. Его ум наконец-то сделал очень интересное заключение, что без зачатия дети не родятся. Но в Машке было много такого, чего не было в родителях. И это позволили ему сделать ещё одно открытие, что родители это далеко не всё.

Маша играла с ребятишками из разных деревень, вроде такими же, как она, но одни были просты, как голые колени, другие с «деревенской хитрецой».

– Откуда в одних деревнях хитрость, если в них уже давно нечего делить, а в других всё просто «до слёз», – думал Машкин отец.

Он обратился к деревенским старожилам с просьбой рассказать ему историю окрестных деревень. Оказалось, что раньше в одной из деревень была и мельница, и хлебозавод, и довольно большой рынок. Словом, деревня «Хитрово» соответствовала своему названию полностью. В двух других: Коленово и Черепово люди жили лесом. От этого, вновь приобретённого знания, Машкин отец сделал довольно интересный вывод: хитрец воспитывает хитреца, охотник охотника, художник художника и т. д. Выходило так, что, действительно, с кем поведёшься, от того и наберёшься».

– Всё бы так и было – размышлял Машин отец, – но деревни опустели, в них не осталось тех, кого воспитывали. А те, кто воспитывал, спились от безделья, ибо для того, чтобы прокормить себя, в России можно и вовсе не работать. Теперь те, кого воспитывали, жили в городах и пытались воспитывать своих детей. Но город сыграл с жителями деревни злую – презлую шутку. Одно дело встать в деревне в четыре часа утра и лечь в десять вечера и быть весь день занятым делом. Другое дело, завод, фабрика. Не более восьми часов работы, а дальше? Дальше безделье. Застойные партия и правительство в стране опыта из последних сил пытались исправить огрехи предыдущего опыта, который носил разные названия: от индустриализации до коллективизации, и даже какого-то раскулачивания. Чего только не взбрёдёт в головы хорошо просвещённым руководителям. Но застойные они были. Вот в чём была их проблема. Они полагали, что для того, чтобы народ начал шевелиться, его надо держать впроголодь. Но народ быстро нашёл калории в водке и запил в свободное от работы время. Времени свободного, надо заметить, было много по всему трудовому фронту. Тогда застойные партия и правительство решило всем дать маленько «частной» собственности в виде садов и огородов, которые ранее были обложены налогом и «раскулачены». Весь народ радостно встал «раком» на грядках по всей стране опыта.

Пить стали меньше в течение дня, но больше вечером с устатку, ибо сначала работа на благо страны опыта за кульманом или станком, затем «раком» на грядке. Тут запьёшь. Воспитателям такая жизнь нравилась, они считали, что таким образом помогают народу вспомнить своих раскулаченных бабушек и дедушек и их ритм жизни. По всей стране опыта расцвели очаги «городов-деревень». Всегда сладко думать, что ты не хуже своих предков, и что у тебя на грядке растёт капуста. Однако детям всеобщее ползание по грядкам уже прививалось плохо.

Большинство из них привыкло к нездоровому образу жизни. И вот, наконец, тот кто-то Плохой, кто их к этому приучил, решил задать стране опыта ритм, в котором жили его наиболее продвинутые слуги какого-то «золотого миллиарда». Для этого он детям в один из дней популярно объяснил, что первую часть лозунга «Учиться, учиться и учиться» можно считать пройденной. Все уже достаточно просвещены, чтобы забыть, как «разлагается картофель на полях», и пора переходить ко второй его части: «Настоящим образом». Учиться – настоящим образом. С образами в стране опыта было хорошо, а вот с образами – плохо. Разницу между ними почти никто не знал. И поэтому Ему было легко внушить детям, что образ – это деньги. Детишки этот образ быстренько одобрили и встали «раком» под образами, так как кто-то другой Хороший объяснил им последовательность. После столь неясных объяснений началась полная вакханалия. Плохой внушал, что деньги – это образ самоцели, Хороший, что деньги это инструмент для создания образов и только в стране опыта, ибо ничего другого здесь пока не прижилось.

Всё это Машкин отец знал. Через всё это он прошёл. Он буквально пришёл через свои тернии к своим звёздам. В нём не убили душу ни партия с правительством, ни грядки, ни образа, ни деньги. Он молился природе и ещё тому, чтобы Бог дал ему возможность слушать и воспринимать.

Его информацию. Бог, видимо, такую возможность ему дал, раз он бросил пить, к нему пришла женщина, и теперь он воспитывал Машку. Откровение к нему пришло от анализа функции денег во время его бомжевания по шумным вокзалам. В то время деньгами для него были бутылки, которые его коллеги ласково называли «пушнина». Пустые бутылки довольно легко переводились в полные и без вмешательства денег. С закуской тоже проблем не было.

Друзья по ущербности рассказали ему, что чувство собственного достоинства распирает человеческий мозг. Поэтому за пару пирожков он может вымыть полы в каком-нибудь вокзальном помещении или подмети привокзальную площадь или…, да мало ли всякой работы, в результате которой дворники остаются с достоинством, а бомжи с пирожками. Вот чего он не мог делать, так это красть. И не потому, что не знал как, как раз это он знал очень хорошо. Его знания в этом плане были востребованы в стране опыта. Но он не хотел в этой стране красть ничего. Ибо ему открылась разница между образами и образами. Он смутно угадывал в лицах бомжевавших с ним мужчин и женщин черты бывших князей и графинь. Они слишком много хапнули в своё время, теперь кто-то отыгрывается на них. Справедливости ради надо заметить, что у тех, на ком отыгрывается судьба, плохо и с пирожками. Не надо было «тырить» сто – двести – тысячу лет тому назад.

Итак, Машкин отец, кое-что познавший, и Машу стал учить только одному: учить воспринимать информацию. Показывая ей приёмник и телевизор, он объяснял, как умел, что ручка регулирования и настройки программ – это то же самое, что её мозг. На что настроился, то и получил. Азбуке он её тоже обучал как-то странно: «Аз», «Буки», «Веди», «Глаголь» и т. д. Когда Маша стала складывать из букв слова, она долго не могла понять, почему от «Аз», остаётся только «А», от «Буки» только «Б».

Отец терпеливо объяснял, что «А» – это всего лишь выраженный знак, а «Аз» это самостоятельный символ.

Машка эту отцовскую грамоту сначала воспринимала с трудом, но постепенно многое стало до неё доходить. Однажды отец спросил её: «Велика ли гора, что видна из окна»?

– Да, очень, – ответила она.

– А велика ли твоя ладошка в сравнении с горой? – задал он новый вопрос.

Машка рассмеялась.

– Теперь подними ладошку к своим глазам. Ты видишь гору? – снова задал вопрос отец.

– Не вижу, – ответила Маша.

– Вот так, твоя маленькая ладошка закрыла от глаз огромную гору, – сказал отец.

Машка задумалась и сделала своё первое открытие: «Получается, что такая огромная книга как «Библия» дана всего лишь для того, чтобы люди узнали и поняли одно – единственное слово Бог, но многим эта книга Бога заслонила.

Отец был не в малой степени удивлён такой аналогии, но решил, что Машка получает нужную информацию. Машкино открытие помогло ему начать её обучение математике. Библия – книга древняя, но вечная. Он подумал, что в то время, наверное, и учебники были другие. Он нашёл один древний учебник математики и был поражён открывшимся ему фактом: условия задач часто занимали несколько страниц, а решения их были совсем короткими. Словом, учебник математики очень сильно походил на Библию. Избыток правильной, без обмана, хоть и альтернативной информации с предложением выбора. А чтобы сделать правильный выбор, надо учиться воспринимать информацию. Так Машка укрепила своего отца в его собственных открытиях.

К тем годам, когда детей в стране опыта их родители ведут в школу, Машка была уже образована.

Через неделю школьных уроков Машка впала в тоску. Отец несколько вечеров объяснял ей, что школьное просвещение – это альтернатива Его образованию. Но выбор остаётся, всё равно за ней. А чтобы не впадать в тоску, можно ведь начать изучать учебники старших классов.

Открыв первый же учебник по математике, Машка с удивлением отметила, что условия задачи в них совсем небольшие, часто в одно предложение.

Найти решение при отсутствии информации не мог даже отец. Зато в конце учебника был дан «правильный» ответ.

Машка задумчиво поделилась с отцом очередным своим открытием: «Видимо, просвещение – это когда всё решают за тебя. Ты не понял условия задачи, а значит, не понял и того, что от тебя хотят, но тебе уже показали, где находится ответ, а значит, и думать тебе совсем не надо. А промежуток между условием и ответом можешь заполнять чем угодно, он всё равно ни на что не влияет». Отец опять был удивлён, ибо и сам давно думал над тем, что просвещение это всего лишь следствие чего-то, но где скрыта причина?

Им повезло в одном. Повезло в том, что Машка училась в сельской школе. Волны образовательного модерна в виде «единого комплексного, для всей страны опыта, экзамена» туда ещё не докатились. В деревенской школе ещё оставались совсем не «образованные» учителя, которые знали, на чём основана мудрость бабы Мани или бабы Нюры, так и не научившихся хорошо читать. Они, эти деревенские учителя, менее всего хотели видеть своих учеников «модерново образованными», они им не мешали жить так, как они хотели, и познавать то, что они могли. Они ещё не поняли, что Машка – это уже другой для страны опыта ребёнок, но уже не мешали ему воспринимать мир по-другому…

Глава 25. Остров большой – с него видней

Итак, пройдя последовательно все стадии своего островного развития: демократию, диктатуру, застой, перестройку и даже центризм, надышавшись воздухом археологических раскопок, островитяне прошли что – то вроде курсов «Выстрел» в стране опыта. Правда, несколько по упрощённой программе, ибо других «зверей», кроме них самих, на острове больше не было.

Островитяне доказали, что способны принимать личность по условиям среды. Серьёзнейший экзамен был сдан. Они получили право возвратиться в страну опыта в своих прежних обличьях.

Вот только Скульптор так, на всякий случай, стёр у них всю прежнюю память о своих национальностях, должностях, заслугах и направил их всех в самую тоскливую часть мира, в страну опыта, конечно, в Россию, и конечно с тем, чтобы потом забрать их в Рай.

Россия была последним прибежищем островитян на Земле. Иван уже знал об этом. Но Сергей забыл…

ВОЗВРАЩЕНИЕ В…

Закончилась военная служба. Надоел и труд мирных буден. Творческий отпуск тоже закончился. Бывший офицер и бывший начальник мерил остров ногами и думал над тем, а стоит ли возвращаться.

Что он оставил в своей стране? До дыр прожитые библейские сюжеты. Родное народонаселение, которое в полном составе бегает от «мольбы во спасение» до «мести и бунта». Население, девяносто девять процентов которого являют собой жертв друг – друга и выясняет кто главнее в иерархии среди жертв. У кого жертв больше, тот герой, у кого меньше, тот изгой. И только, один процент, нет-нет, да и намекнёт на каких то лишних, бывших людей.

Наш герой чувствовал себя абсолютно лишним человеком там, где жили миллиарды людей. Почему? Просто, он рискнул осмотреться вокруг и задуматься над своей собственной жизнью.

Он хотел вырваться, но как можно вырваться из сетей состоящих из людей держащих друг – друга за руки и за ноги? Но он хотел.

На острове ему стало казаться, что ни он один хотел вырваться из затасканных сюжетов. Хотел и попугай. Попка хоть и дурак, но летать по кругу отказывался. Предпочитал полётам ром и пиратскую треуголку.

А что предпочесть ему, бывшему офицеру Советского Союза.

Он сложил руки рупором и заорал в безбрежный океан: «Что?».

Воздух был влажный и эхо не отозвалось. Тишина была оглушительная. В голову приходили сюжеты жизней прожитых другими офицерами и их прощальных «па». Кто-то застрелился, кого-то застрелили. Кто-то уехал «за бугорные» дали, кто-то, неплохо устроился и здесь.

Из далека это часто походило на жизнь по совести и чести у одних, и на прохиндейство у других, но вблизи всегда оказывалось, что они просто запутывались в своей жизни, в жизни страны, и Бог не мог им предложить другого исхода из этого жуткого лабиринта крушения надежд. Каждому своё и все в этом абсолютно равны.

Наш герой пережил всё. Он дошёл до черты за которой уже всё равно.

Но, что там за чертой? Может быть там новые сюжеты?

Он вернулся не возвращаясь.

Прощай СССР!

Виват, Россия!

Content

Сергей Минутин
Никто мне ничего не обещал. Дневниковые записи последнего офицера Советского Союза

Никто мне ничего не обещал

Часть первая. Последние годы Советского Союза

Глава 1. Дети

Глава 2. Курсанты

Глава 3. Господа офицеры

Часть вторая. Будни СССР

Глава 4. Армейские будни

Часть третья. Гражданские будни

Глава 5

Часть четвёртая. Скульптор и скульптуры или послесловия великих событий

Глава 6. Начало иль конец

Глава 7. Сказка действительности

Глава 8. Демократия на острове

Глава 9. Переходный период

Глава 10. Диктатура на острове

Глава 11. О самом смешном

Глава 12. Застой

Глава 13. Родина

Глава 14. Остров странности

Глава 15. В стране опыта

Глава 16. За чертой

Глава 17. Мысли странника

Глава 18. В небесной канцелярии

Глава 19. Земля

Глава 20. «Метелица»

Глава 21. Перестройка на острове

Глава 22. Стыки – видения

Глава 23. Письмо Сергея к монаху

Глава 24. Отцы и дети

Глава 25. Остров большой – с него видней